Сергей Нечаев

Жизнь и приключения русского Джеймса Бонда

Книга об отважном и удачливом разведчике А.И. Чернышеве, бросившем вызов самому Наполеону, добывавшем сверхсекретную информацию в стане врага, герое войн 1812–1814 гг., дослужившемся до чина генерал-лейтенанта, а потом ставшем сенатором, военным министром, председателем Государственного совета и Комитета министров.

Происхождение и первые годы жизни

Герой этой книги, Александр Иванович Чернышев, родился 30 декабря 1785 года (10 января 1786 года) в Москве.

Он был выходцем из древнего, известного с XVI века дворянского рода польского происхождения.

В «Российском родословном сборнике», издаваемом князем Петром Долгоруковым, сказано:

«Имя Чернышевых встречается, по писцовым книгам, в числе поместных владельцев 1628 года. Дом сей разделился на две ветви, и младшая возведена была императрицей Елизаветой в российско-графское достоинство. Один из членов старшей ветви, Иван Львович, служил при Екатерине генерал-поручиком (28 июня 1786 года) и сенатором; супруга его, из рода Ланских, была родною сестрою Екатерининского флигель-адьютанта Александра Дмитриевича Ланского».

Там же говорится:

«Однородство князя А.И. Чернышева с графами Чернышевыми XVIII века доказано бумагами Разряднаго архива и собственноручными письмами генерал-фельдмаршала графа Ивана Григорьевича Чернышева к сенатору Ивану Львовичу Чернышеву, хранящимися у сына сего последнего князя А.И. Чернышева».

Считается, что родоначальник Чернышевых — это сын польского шляхтича Михаила Черницкого (по другим данным — Чернецкого), Иван Михайлович, выехавший в 1493 году из Польши к великому князю Ивану Васильевичу и, по вступлении в русскую службу, начавший писаться Чернышевым. Он был думным дворянином и воеводой сторожевого полка во время набегов крымского царевича Калги.

Он получил вотчину село Конобеево и умер бездетным, и продолжателем рода Чернышевых стал его племянник Илья Владимирович.

Этот Илья Владимирович Чернецкий был взят в плен в 1534 году, поступил на русскую службу и тоже стал писаться Чернышевым. Его потомки служили в стольниках, стряпчих и воеводах.

В частности, Петр Захарович Чернышев, сын Захара Дмитриевича Чернышева, в правление Софьи Алексеевны был полковником и умер в 1689 году.

Его сын, генерал-аншеф Григорий Петрович Чернышев, в 1742 году был возведен в графское Российской империи достоинство и от брака с Евдокией Ивановной Ржевской имел сыновей Петра, Захара и Ивана.

Граф Петр Григорьевич Чернышев (1712–1773) был дипломатом, действительным тайным советником, камергером и сенатором.

Граф Захар Григорьевич Чернышев (1722–1784) был генерал-фельдмаршалом и прославился успешными действиями в годы Семилетней войны. В 1763–1774 гг. он возглавлял военное ведомство.

Граф Иван Григорьевич Чернышев (1726–1797) был генерал-фельдмаршалом по флоту, фактическим главой Адмиралтейств-коллегии.

Единственный сын Ивана Григорьевича, Григорий Иванович Чернышев (1762–1831), имел только дочерей, из которых старшая Софья была замужем за тайным советником Иваном Гавриловичем Кругликовым, унаследовавшим, на основании указа 1882 года, чернышевский майорат, с именем, гербом и титулом графа Чернышева, и сделавшимся родоначальником рода графов Чернышевых-Кругликовых.

Другой род Чернышевых, также польского происхождения, вел начало от Зота Григорьевича Чернышева, взятого в плен русскими в 1655 году.

Правнук его, Андрей Гаврилович Чернышев, родившийся в 1720-м или в 1721 году в Москве, был камер-лакеем великого князя Петра Федоровича, и ко времени прибытия в Россию великой княгини Екатерины Алексеевны он уже состоял любимцем великого князя: был близким к нему человеком и исполнял самые интимные его поручения. Он понравился и Екатерине. А потом его арестовали по приказу императрицы Елизаветы Петровны и сослали в Оренбургский гарнизон. В 1762 году Петр III возвратил его в Санкт-Петербург и произвел в генерал-адъютанты. При Екатерине II он был назначен обер-комендантом Санкт-Петербургской крепости, а Павел I произвел его в генерал-аншефы. Он умер в 1797 году.

Двоюродный брат Андрея Гавриловича, Петр Матвеевич Чернышев, с 1765 года был полковником, комендантом Симбирска. Во время Пугачевского бунта он двинулся с отрядом в 2000 человек при 12 орудиях на помощь осажденному Оренбургу. Возле Оренбурга он попал в засаду. Казаки и калмыки, составлявшие значительную часть его отряда, изменили, а солдаты, измученные холодом, голодом и ночными переходами, оказали слабое сопротивление, так что весь отряд был взят в плен. Емельян Пугачев повесил П.М. Чернышева 24 ноября 1773 года, а с ним 36 его офицеров.

Отцом героя этой книги был Иван Львович Чернышев (1736–1793), сын Льва Степановича Чернышева. О его происхождении и родственных связях имеются самые противоречивые сведения, но определенного ничего нет. Материальное его состояние было невелико (за ним числилось всего 99 душ). В 1749 году он поступил на военную службу и 16 марта 1750 года был сделан капралом. В 1755 году он уже был полковым адъютантом. Через два года его произвели в поручики, он принял участие в Прусском походе, был во всех генеральных сражениях и получил пулевые ранения в ногу, бок и шею.

Портрет Ивана Львовича Чернышева с супругой Авдотьей (Евдокией) Дмитриевной Ланской и детьми Александром, Маврой и Екатериной 1787 г.

И.Л. Чернышев отличился в Польской войне и 10 декабря 1764 года был произведен в подполковники. За участие в Турецком походе 1 января 1770 года его сделали полковником. В 1774 году, командуя Нотебургским пехотным полком, он был пожалован в бригадиры. В 1777 году его произвели в генерал-майоры и назначили командиром Белозерской дивизии.

28 июня 1783 года И.Л. Чернышев был произведен в генерал-поручики и 23 января 1784 года был сделан сенатором. С ноября 1786 года он поселился в Москве, владея поместьями в Калужской губернии. Он умер в Москве: в одних источниках говорится, что в 1791 году, в других — в 1793-м.

По смерти родителя своего малолетний Александр Иванович остался с двумя сестрами при матери, урожденной Ланской, бывшей некогда фрейлиной императрицы Екатерины.

Александр ВИСКОВАТОВ

«Военный энциклопедический лексикон»

Мать героя этой книги, Евдокия Дмитриевна Ланская (1757–1816), была сестрой Александра Дмитриевича Ланского, генерал-поручика, шефа Кавалергардского полка и фаворита императрицы Екатерины II.

Соответственно, старшими сестрами Александра Чернышева были Екатерина Ивановна (1782–1851), вышедшая замуж за князя Петра Сергеевича Мещерского, обер-прокурора Святейшего синода и сенатора, а также Мавра (Мария) Ивановна (1784–1806).

Не желая расстаться с единственным сыном, Евдокия Дмитриевна поручила его домашнее воспитание французскому эмигранту аббату Перрену, человеку умному и образованному.

Как отмечают многие историки, воспитатель-иностранец оказал на подростка большое влияние.

Надо сказать, что в то время достойнейшие люди оставляли Францию, чтобы удалиться из страны, разываемой на куски бессмысленной и кровожадной революцией, и аббат Перрен был из числа ее «самых ученых мужей». До вступления в духовное звание аббат готовился к поступлению на военную службу и превосходно знал военные науки. Так вот, заметив в своем русском питомце страсть к военному званию, он сам преподавал ему все науки, «входящие в круг военного образования».

Чернышев, благодаря своему быстрому развитию, на шестнадцатом году возраста вступил уже в свет и был отлично принимаем во всех домах высшего московского круга.

Александр ВИСКОВАТОВ

«Военный энциклопедический лексикон»

Друг детства Чернышева Апполинарий Петрович Бутенёв, будущий дипломат, посол в Константинополе и Ватикане, позднее вспоминал:

«Пора охоты проходила, и начинались приготовления к переезду многолюдной колонии в Москву. Обыкновенно мы приезжали туда уже зимним путем, за несколько времени до Рождества. В Москве тогда не было ни тротуаров, ни бульваров. По праздникам мы катались по городу в санях, а дома, в свободные часы, бегали и играли в довольно обширной зале. Мало-помалу нас знакомили с детьми нашего возраста, и мы поочередно съезжались для общих танцев. Это нас забавляло и подготовляло общественные связи для будущего. Тогда я свел знакомство с молодым Чернышевым, который был года на два на три старше меня. Он отличался между нами особенной ловкостью в обращении и лучше всех нас танцевал».

Знакомство с императором Александром I

В 1801 году, после коронации, император Александр I почтил своим присутствием бал, данный князем Александром Борисовичем Куракиным. На этом балу присутствовал и 15-летний Александр Чернышев. Необыкновенная ловкость и красота юноши обратили на него внимание монарха, который соблаговолил вступить с ним в разговор и остался доволен его умом и знанием приличий.

А получилось все так.

Во время одного из танцев (а это был экосез — танец, в котором мужчины становились с одной стороны, а дамы — с другой) Александр Чернышев оказался рядом с императором Александром. Веселая и приятная его физиономия приглянулась государю. Он стал расспрашивать юношу о разных дамах, присутствовавших на балу, о их свойствах, слабостях и т. п. Юноша отвечал умно, смело и забавно, и этим очень понравился государю.

За юного Александра ходатайствовал тогдашний президент Военной коллегии (военный министр) Иван Варфоломеевич Ламб, хорошо знакомый с отцом нашего героя. В результате ему предложили камер-юнкерство, чтобы он стал в будущем статским советником. Но молодой человек наотрез отказался быть гражданским чиновником. Он хотел непременно вступить в военную службу.

— Этого нельзя сделать, — возразил государь. — Жалую его в камер-пажи.

Камер-паж — так тогда называлась должность для несения специальной придворной службы при Высочайшем дворе, то есть во время балов, торжественных обедов, официальных церемоний и других мероприятий, где их присутствие было обязательным по протоколу. Количество камер-пажей варьировалось в зависимости от количества августейших особ и членов императорской семьи.

Камер-пажи по статусу приравнивались к фельдфебелям гвардии, а старшие камер-пажи — к подпрапорщикам гвардии.

Стать камер-пажом — это было средство скорее получить офицерский чин, и Александр с восхищением принял предложение императора.

Камер-пажом он стал 13 октября 1801 года.

А через год, 20 сентября 1802 года, Чернышев был «по высочайшему повелению» зачислен в офицеры в привилегированный лейб-гвардии Кавалергардский полк. Он стал корнетом (так назывался младший офицерский чин, существовавший в кавалерии).

Командиром полка с марта 1801 года был генерал-майор Павел Васильевич Голенищев-Кутузов. А шефом полка был Федор Петрович Уваров, пользовавшийся особенной милостью государя императора. Он довел полк до трехэскадронного состава и взял Александра к себе в адъютанты.

С этого момента военная карьера Александра Чернышева развивалась стремительно.

29 сентября 1804 года он был произведен в поручики.

Кампании 1805, 1806 и 1807 годов

Кампания 1805 года в Австрии, вызванная горделивыми замыслами честолюбивого Наполеона, предоставила Александру Чернышеву первый случай ознакомиться с военным поприщем. И вскоре Александр I смог самолично убедиться в правильности своего решения относительно этого молодого человека.

В первый раз 20-летний Александр попал под огонь 16 (28) ноября 1805 года в авангардном деле под Вишау. В этой «репетиции Аустерлицкой битвы» конные эскадроны русской армии, имея большое численное преимущество, быстро оттеснили французов, которые вынуждены были ретироваться. Кстати, стычка у Вишау стала первым боевым крещением и самого императора Александра I.

Участвовал Чернышев и в печально знаменитом для русской армии Аустерлицком сражении. С донесением о ходе боя он был послан генералом Ф.П. Уваровым к императору и застал государя на поле боя под ядрами и пулями. Император оставил Чернышева при себе, потому что при начавшемся всеобщем смятении, находившиеся при нем лица «рассеялись в различные стороны», и никого из адъютантов не осталось. Это удивительно, но из всей свиты государевой при нем в тот момент были только лейб-медик Яков Виллие, один берейтор и один фельдъегерь.

Александр I воспользовался присутствием знакомого ему Чернышева и стал посылать его с разными поручениями к сражавшимся войскам. И как же приятно было государю, когда расторопный юноша, выполнив задание, возвращался к нему и извещал о происходившем на поле битвы.

А под конец сражения император сказал:

— Сослужи мне сегодня последнюю службу, отыщи Кутузова.

И молодой адъютант генерала Уварова пустился в темную ночь между толпами отступавших солдат отыскивать Михаила Илларионовича.

Чернышеву сопутствовала удача. Он достаточно быстро отыскал главнокомандующего, который тоже ему обрадовался, так как сам разыскивал государя. Чернышев проводил его к императору и получил благодарность за расторопность при выполнении поручения.

Получается, Аустерлицкое сражение было проиграно русскими войсками, но не проиграно нашим героем. Во-первых, он остался невредим, несмотря на колоссальные людские потери. Во-вторых, его смелость в бою была замечена. В формулярном списке светлейшего князя А.И. Чернышева «о службе и достоинстве», составленном в 1849 году, записано: «За отличную храбрость, оказанную при местечке Аустерлиц, 20 ноября 1805 года, Всемилостивейше награжден орденом Святого Равноапостольного Князя Владимира 4-й степени с бантом».

Для информации: крест Святого Владимира давали только гвардейским полковникам, каковым тогда наш герой еще не являлся.

А императору Александру I так полюбился Чернышев, что он по возвращении в Санкт-Петербург лично представил его обеим императрицам — своей матери и жене.

И в дальнейшем при каждом удобном случае император удостаивал молодца «приветным словом, милостивым взглядом или улыбкой», что, безусловно, не всем пришлось по нутру.

1 ноября 1806 года Чернышев был произведен в штабс-ротмистры, и в этом чине и в том же звании адъютанта при генерале Ф.П. Уварове выступил в Прусскую кампанию.

В 1807 году, «исправляя должность адъютанта» при генерале Ф.П. Уварове, Чернышев находился с ним во всех главнейших битвах сей новой кампании. Например, 19 февраля сражался против маршала Нея при Лаунау, 24 мая (во время достопамятного сражения при Прейсиш-Эйлау) действовал при местечке Шарник, 25 мая — при Анкендорфе и Деппене, 26 мая — при Вольфсдорфе, 29 мая — при Гейльсберге.

Проявленное Чернышевым в этих боях отличие не осталось без должного вознаграждения: молодой офицер был награжден золотой шпагой с надписью «За храбрость». Плюс он получил прусский орден Pour le Merite, учрежденный в 1740 году королем Фридрихом Великим.

2 (14) июня 1807 года произошла Фридландская битва, и в ней Судьба снова дала Чернышеву возможность к блистательному отличию. Пока аръергард князя Горчакова отбивал яростные атаки французской конницы, русские колонны начали беспорядочно отступать и поспешили к Фридланду, уже занятому неприятелем. Отчаянно ворвались они в горевшее предместье и в объятый пламенем город. Но мостов на реке Алле уже не было: они сгорели дотла. Люди стали кидаться в реку, стараясь переплыть на другой берег.

Послали офицеров в разные стороны отыскивать броды, и первый из них был найден Александром Чернышевым. Таким образом он дал возможность переправиться и спастись значительной части армии.

Томас Лоуренс. Портрет А.И. Чернышева. 1818

Наградой за этот подвиг стал Георгиевский крест 4-й степени, который Александр Иванович получил 20 мая 1808 года.

Битва под Фридландом (примерно в 43 км к юго-востоку от Кёнигсберга) завершилась поражением русской армии и привела к скорому подписанию Тильзитского мира.

Тильзитский мир

За свои подвиги Чернышев был обласкан императором Александром, который поручил ему в начале Тильзитских переговоров почетную обязанность эскортировать с отрядом казаков королеву Прусскую во время приезда Ее Величества в Тильзит.

Как видим, отличные отзывы начальства вызвали еще большее внимание и доверие Александра I к Чернышеву, который, невзирая на небольшой чин и молодость нашего героя, начал употреблять его для весьма важных поручений, послуживших поводом к его быстрому возвышению.

Как известно, на реке Неман, напротив Тильзита, построили большой плот, а на нем — два павильона, обтянутых белым полотном: один, предназначенный для государей, был обширнее и красивее, а другой, для свиты — поменьше.

Около полудня 13 (25) июня 1807 года император Александр подъехал к условленному месту с королем Пруссии Фридрихом-Вильгельмом III в сопровождении многочисленной свиты и, войдя в корчму, сел у окна. Помещение наполнилось генералами, прибывшими вместе с государем. Все молчали. Через полчаса стоявший на берегу флигель-адъютант, торопливо отворив дверь корчмы, крикнул:

— Едет, Ваше Величество!

Государь тихо вышел из корчмы. На другой стороне реки Наполеон с сопровождавшим его конвоем быстро скакал верхом между рядами своих гвардейцев, сопровождаемый восторженными приветственными криками. Как только он достиг берега, Александр и Наполеон сели в лодки — каждый со своей стороны. При русском императоре находились его брат Константин Павлович, министр иностранных дел барон А.Я. Будберг, а также генералы Л.Л. Беннигсен, Х.А. Ливен, Ф.П. Уваров и Д.И. Лобанов-Ростовский. При Наполеоне — обер-гофмаршал Дюрок и обер-шталмейстер Коленкур, а также маршалы Мюрат, Бертье и Бессьер.

Наполеон, пристав к плоту, поспешил навстречу Александру. Когда они подали друг другу руки, с обоих берегов Немана раздались радостные крики войск и жителей, ставших свидетелями этого неординарного зрелища.

Не произнеся ни слова, Александр и Наполеон вошли в главный павильон, и там они беседовали вдвоем в течение почти двух часов.

На другой день император Александр, смягчив гнев Наполеона, представил ему короля Пруссии, а потом все три монарха для ведения переговоров расположились в Тильзите, объявленном нейтральным.

Во время Тильзитских переговоров Чернышев находился среди кавалергардов на русском берегу реки Неман. Привстав в стременах, он с волнением вглядывался вместе со всеми в направлении немногочисленной группы на плоту и в лодках, стараясь разглядеть и запечатлеть в памяти каждую деталь происходящего.

Кстати, именно там, в Тильзите, состоялась первая встреча Чернышева с императором французов. Наблюдая Наполеона почти ежедневно, молодой гвардеец привык смотреть на завоевателя без робости, которую тот внушал своим взором многим современникам. И этот опыт помог ему справляться с волнением при будущих личных беседах с Наполеоном.

Во время Тильзитского свидания молодой офицер нашей гвардии А.И. Чернышев, отличавшийся красотой, обратил на себя внимание Наполеона. Это обстоятельство послужило поводом к тому, что в 1809 году во время австро-французской войны, император Александр отправил его со своими письмами к Наполеону и австрийскому императору. Про быв довольно долго в Шёнбрунне во все время переговоров о мире между Францией и Австрией, Чернышев пользовался благосклонностью французского императора и близко познакомился с лицами, его окружавшими.

Александр ПОПОВ

«Отечественная война 1812 года»

В феврале 1808 года на одном из придворных балов император Александр, разговаривая с Чернышевым о присутствующих, вдруг спросил его:

— Не расстроит ли твои забавы, если я дам тебе поручение, которое удалит тебя на время из Петербурга?

Чернышев подумал сначала, что это шутка, но император, приняв важный вид, продолжал:

— Говорю, не шутя.

Разумеется, ответом было изъявление совершенной готовности исполнить высочайшую волю.

— Приходи ко мне завтра, — закончил разговор государь. Явившись на следующее утро во дворец, Чернышев

был позван в императорский кабинет. Его Величество сказал ему:

— Поезжай в Париж и отдай нашему послу графу Толстому это письмо, в котором заключается другое — к Наполеону.

Так наш герой оказался в самом логове врага и невольно стал любимцем хозяина французского трона.

Первые командировки во Францию

Когда граф Петр Александрович Толстой был назначен послом в Париж, Чернышев оказался в числе молодых офицеров, которые должны были составлять посольскую свиту, но государь замыслил совсем другое — он был избран для установления дружеских отношений с Наполеоном, выходивших за круг «официальной дипломатии».

Большей чести никто не мог достигнуть в чине и в летах Александра Чернышева!

Прибыв в Париж, молодой офицер Чернышев обязан был передать Наполеону письмо русского государя, а для этого он должен был быть официально представлен графом П.А. Толстым.

Можно себе представить, как учащенно забилось сердце молодого человека, когда ему сообщили, что на другой день его ждут во дворце Тюильри…

Император французов был чрезвычайно разговорчив, когда пребывал в хорошем расположении духа, и в тот день он заговорил о действиях корпуса маршала Нея в Прусскую кампанию. Потом он вдруг заметил Чернышева и, пораженный видом двух новеньких наград на мундире молодого человека, сказал:

— А, вы один из недавних моих врагов! Где вы заслужили эти кресты?

Чернышев, щелкнув каблуками, бодро ответил:

— При Аустерлице и Фридланде!

Тема, интересная обоим собеседникам, была найдена. Император продолжил расспрашивать русского офицера, а тот, ничуть не смущаясь, достойно отвечал на его вопросы, спорил и порой даже опровергал доводы великого полководца по поводу ведения упомянутых сражений.

Наполеону до такой степени понравились суждения и чистосердечие Чернышева, что он продлил разговор с ним более часа.

Граф П.А. Толстой был несказанно изумлен той непринужденностью, с которой присланный из Санкт-Петербурга юнец позволял себе говорить со знаменитым французом.

Юный поручик, забыв, что говорит с первым полководцем в мире, начал спорить и опровергать его показания. Стоявший за Наполеоном Толстой напрасно подавал ему знаки, чтобы он умерил свой жар. Чернышев, не замечая этого, продолжал отстаивать честь русской армии и принудил Наполеона с ним согласиться. Эти смелость и самоуверенность солдата понравились Наполеону, и он с тех пор видимо отличал Чернышева.

Николай ГРЕЧ

«Записки о моей жизни»

После аудиенции граф П.А. Толстой не удержался и задал Чернышеву не вполне деликатный вопрос:

— В полном ли ты находишься разуме?

Но юный Александр тогда не нашелся, что ответить. Он сам еще не совсем осознавал, что произошло…

А Наполеон с этой поры оказывал ему особенную благосклонность, и в ответе русскому императору на его письмо он упомянул о нем с похвалой.

Чернышев пробыл в шумном и прекрасном Париже одиннадцать дней. Он был одним из первых красавцев своего времени, отличался всегда необыкновенной ловкостью и любезностью в обхождении и, зная французский, как свой родной язык, произвел большое впечатление на тогдашнее высшее парижское общество. С этих пор князю Чернышеву в Париже не было другого имени, кроме как «le beau russe» (красавец-русский).

17 февраля 1808 года граф П.А. Толстой отправил Чернышева с письмом от Наполеона обратно в Россию.

Вернувшись 4 марта в Санкт-Петербург, он не долго там оставался, так как уже 25 марта вторично был отправлен императором Александром в Париж, чтобы лично вручить Наполеону письмо, сообщающее о занятии русскими войсками Финляндии.

Так 22-летний русский офицер невольно стал почтальоном двух императоров.

Прибыв в Париж, Чернышев не застал Наполеона, который в тот момент находился в Байонне по случаю волнений в Испании.

Исполняя данное ему поручение, Чернышев отправился в Байонну и нашел там Наполеона поблизости от города в замке Маррак.

Это удивительно, но Чернышев был принят Наполеоном так милостиво, словно он был его старый добрый знакомый. В ожидании ответных депеш молодой человек провел в Марракском замке четверо суток и однажды даже удостоился чести быть приглашенным к столу Наполеона. Это была великая честь, которую следует отнести к особенному личному уважению, оказываемому Наполеоном Чернышеву, потому что обычно к императорскому столу не приглашались даже иностранные послы.

Но при этом Чернышев, одаренный необыкновенным умом и проницательностью, не забывал и о делах. И по предпринимаемым предосторожностям относительно членов испанской королевской фамилии он «просчитал» их будущую судьбу.

Судьба эта была незавидна. Очень скоро в обстановке «дружественного нажима» со стороны Наполеона король Испании Карл IV подписал акт отречения в пользу Жозефа Бонапарта, старшего брата императора французов. Так вот Чернышев, вернувшись в Санкт-Петербург, сообщил свои догадки государю-императору и предсказал это падение Бурбонов по испанской линии. Плюс на обратном пути в Россию ему удалось собрать много секретных сведений о численности французских войск, находившихся в Испании, о подкреплениях, которые к ним посылались, о сильном «возбуждении умов» в Испании против французов и т. д. Со всем этим запасом самых секретнейших дел он предстал 11 мая перед Александром I и подробно изложил ему результаты своей поездки, чем доставил императору большое удовольствие.

Но однажды идиллия эта была прервана на продолжительное время без объяснения причин. Почти целый год Александр I не удостаивал вниманием прежде горячо любимого им Чернышева, а при встречах был холоден. Последний не сомневался: этим он обязан своим недоброжелателям и не переставал верить, что государь милостив и скоро призовет его к себе. Так и случилось.

Валентина КОЧЕТКОВА

«Светлейший князь А.И. Чернышев. Взгляд сквозь века»

Настал день, и император Александр сообщил Чернышеву:

«Ты любишь военное ремесло, и я доставляю тебе прекрасный случай усовершенствоваться в нем, потому что ты весь поход будешь состоять при Наполеоне; я отдаю тебя в полное его распоряжение».

Да за такую новость начавший уже было скучать Чернышев готов был отдать, не задумываясь, свою кровь, свою жизнь, всего себя…

Военный наблюдатель при великой армии

Всего с 1808 по 1812 год по «особенным назначениям» императора Александра I Чернышев шесть раз ездил в Париж с поручениями, касавшимися кабинета Тюильри, а однажды — во французскую армию. В последнем случае, находясь лично при Наполеоне в качестве военного наблюдателя от Российской империи, он присутствовал при взятии Вены, участвовал в сражениях при Аспер-не-Эслинге и Ваграме.

Как затруднительно иногда могло быть положение Чернышева, и сколько изворотливости и гибкости ума ему требовалось в отдельных случаях, можно видеть из следующего эпизода.

Во время переправы через Дунай, после Асперн-Эслингского сражения, имевшего место 21–22 мая 1809 года, он находился в одной лодке с Наполеоном, маршалом Бертье, Савари и Дюроком, и Наполеон поручил ему известить императора Александра о проигранной битве. При этом он сказал:

— Послушайте, Чернышев, австрийцы раструбят свою победу, и до вашего императора могут дойти разные ложные слухи. Сделайте одолжение, напишите ему как было, сущую правду. Ступайте к Маре, там вам удобно будет этим заняться.

Делать было нечего…

Чернышев отправился в избу статс-секретаря Маре (это было в деревне Энцерсдорф) и нашел, что его там уже ждали. Сначала думал он написать по-русски, но рассудил, что этим он огорчит Наполеона. С другой стороны, это поручение было весьма деликатным, потому что нельзя было не предвидеть вскрытия и прочтения письма. В конце концов, изобразив в истинном виде сражение, в котором урон австрийцев доходил до 24 000 человек, а французов — до 30 000 человек, Великая Армия была отброшена за Дунай, а сам Наполеон едва не попал в плен, Чернышев приписал в самом конце:

«Словом, государь, поражение французской армии было таково, что если бы австрийцами предводительствовал император Наполеон, то гибель французов была бы неизбежна!»

Письмо это, конечно же, вскрыли, и, судя по всему, оно понравилось Наполеону.

Письмо это по всем признакам заслужило одобрение Наполеона, который с этого времени стал оказывать особенное расположение к молодому офицеру.

Александр ВИСКОВАТОВ

«Военный энциклопедический лексикон»

Он <…> написал полную и совершенно справедливую реляцию <…> Запечатав пакет своею печатью, отдал он его статс-секретарю. Часа через два Наполеон пригласил его к обеду и был к нему отменно ласков: видно, он прочитал письмо, и лесть ему понравилась. Это слышал я из уст самого князя Чернышева в 1835 году.

Николай ГРЕЧ

«Записки о моей жизни»

6 июня 1809 года Чернышев был назначен флигель-адъютантом императора Александра, и в том же году, 9 октября, его произвели в ротмистры. С французской стороны, за неустрашимость в Ваграмском сражении Чернышев получил из рук Наполеона крест Почетного легиона.

После заключения мира он продолжил находиться при Наполеоне в качестве доверенного лица императора Александра.

Наполеону Чернышев сумел понравиться своей тончайшей лестью и умением подавать умно и кстати реплики в разговорах о военном деле, о чем так любил говорить французский император.

Евгений ТАРЛЕ

«1812 год»

Тайный агент в Париже

«Особенная канцелярия» Барклая — де-Толли

Безусловно, разведка в лице всевозможных лазутчиков и соглядатаев существовала задолго до наполеоновской эпохи, и на Руси ее первые зачатки появились в XVI веке, благодаря чему осведомленность руководства государства о замыслах и намерениях противника возросла. А потом, уже в 1654 году, по указу царя Алексея Михайловича, был основан Приказ тайных дел, в котором сосредоточилось управление разведкой. А первая правовая база под разведывательную работу была подведена Петром I в его воинском уставе 1716 года. Но все же решающим толчком к организации постоянно действующего центрального органа военной разведки послужили именно войны, которые Россия вела с наполеоновской Францией.

В частности, в начале 1812 года была сформирована так называемая «Особенная канцелярия» при военном министре. Не «особая», как иногда пишут, а именно «особенная». Она действовала в условиях строжайшей секретности и в министерских отчетах не фигурировала, а круг обязанностей ее сотрудников определялся «особо установленными правилами». Подчинялась эта структура напрямую М.Б. Барклаю-де-Толли.

Штат канцелярии был невелик, сотрудников подбирал лично Михаил Богданович, а ее первым директором стал полковник Андрей Васильевич Воейков. Потом его сменил полковник Арсений Андреевич Закревский.

До 19 марта 1812 г. пост директора «Особенной канцелярии» занимал флигель-адъютант А.В. Воейков, близкий Барклаю-де-Толли человек, начинавший много лет назад военную службу ординарцем у знаменитого А.В. Суворова. Именно полковник Воейков рекомендовал А. И. Чернышева на работу в Париж и не ошибся в своем выборе.

Евгений ПРИМАКОВ

«Очерки истории русской разведки»

Практически тут же вышли в свет «Уложения для управления Большой действующей армией». Одним из секретных дополнений этого важного законодательного акта было образование Высшей воинской полиции, на которую и была впервые возложена организация военной контрразведки.

Уже в марте 1812 года все инструкции были разосланы в войска, а в апреле они были дополнены «Кратким руководством для директора Высшей воинской полиции», составленным лично Барклаем.

Михаил Богданович был уверен в том, что «надобно вести против Наполеона такую войну, к которой он еще не привык».

Что же касается Высшей воинской полиции, на которую легли контрразведывательные функции, то у нее имелись представители при каждой из трех действовавших в начале войны русских армий, а в 1-й Западной армии, находившейся под непосредственным руководством Барклая, ее представлял сын французского эмигранта Яков Иванович де Санглен. Он прибыл в армию в марте 1812 года, как было сказано, «для выполнения миссий наисекретнейших». Этот человек родился в Москве и до этого был преподавателем Московского университета. В 1807 году он оставил преподавание и был причислен к штабу князя П.М. Волконского, занимавшегося изучением военной организации во Франции. В 1810 году он перешел на службу в Министерство полиции, под начальство генерала А.Д. Балашова. А с 17 апреля он стал директором Высшей воинской полиции при военном министре, то есть руководителем всей русской военной контрразведки.

Дуэль двух разведок

Перед войной люди де Санглена были заняты в основном выявлением наполеоновской шпионской агентуры в западных губерниях, после же начала боевых действий их главной задачей стал сбор сведений о передвижениях войск противника.

В городах, занятых Великой армией, из местных граждан были созданы законспирированные группы, связь с которыми поддерживали сотрудники Высшей воинской полиции. Специальная группа занималась добыванием языков.

Что же касается борьбы с вражеской агентурой в России, то в документах того времени фигурируют 98 лиц, разыскивавшихся по подозрению в шпионаже. В любом случае, бесспорным фактом остается следующее: контрразведывательная деятельность в России в те времена была организована гораздо лучше, чем во Франции.

В качестве примеров успешно проведенных акций можно привести аресты еще в 1811 году эльзасского купца Франсуа-Ксавье Гуртера (он во всем сознался и до 1816 года просидел в тюрьме), отставного ротмистра польской службы Друза (при нем был обнаружен план Динабургской крепости, но ему удалось бежать из-под стражи), жителя Белостока Хаима Цыгана (он оказался двойным агентом, и его показания о злоупотреблениях на границе неоднократно пересылались военному министру).

А еще перед войной была обнаружена разведгруппа, действовавшая в Бресте (из группы были арестованы Станислав Сокович и Кастан Езерский), отдан под суд ряд агентов на Украине (были осуждены за шпионаж таможенник Грознов, дворяне Игнатий Гаевский и Август Петри), взяты под стражу поручик Загурский, агент для связи Адам Стецкий, а также один из матерых асов польской «глубокой разведки» генерал Ян-Генрик Володкович. Последний, кстати, пользовался личным уважением Наполеона, и его имя ныне значится на Триумфальной арке в Париже. Он был арестован в марте 1812 года, отправлен в Тамбов и оставался там до конца апреля 1814 года.

Уже в ходе военных действий были выявлены: в Риге — купец Карл Цебе (он был послан в разведку под видом доктора и выполнял задание прусского генерала Людвига Йорка фон Вартенбурга), в Санкт-Петербурге — дворянин Иван Мобургень, посланный туда для сбора сведений генералом Сокольницким, возглавлявшим военно-оперативную разведку Великой армии, входившим в свиту Наполеона и именовавшимся шефом «специальной службы».

В Главной квартире русской армии был обезврежен шпион Иван Левкович, направленный туда в июле 1812 года, на Дону взяли руководителя особой разведгруппы полковника французской службы Александра Платера, имевшего фальшивый паспорт на имя некоего Збиевского.

Военные агенты Барклая

Но это все будет потом, а пока же до начала наполеоновского вторжения в Россию оставалось немногим более двух лет. Но в правительственных, и особенно военных, кругах Франции и России уже сознавали, что новый военный конфликт между двумя великими державами неизбежен.

В частности, военный министр Михаил Богданович Барклай-де-Толли уже в 1810 году доложил императору Александру I свои соображения о необходимости наращивания усилий по сбору сведений о французской армии. Для этих целей в составе военного министерства предлагалось создать отдел, который бы организовывал эту работу, руководил деятельностью русских офицеров, входивших в состав посольств, определял им задачи по сбору сведений о французской армии.

Предложения Барклая были одобрены, и при военном министерстве была создана «Секретная экспедиция». Ее сотрудники занимались рассылкой указаний военного министра командующим русскими армиями и главам дипломатических миссий.

Например, 26 августа (7 сентября) 1810 года Барклай направил посланнику России в Берлине графу Х.А. Ливену развернутый перечень разведывательных сведений, «подлежащих добыванию». Больше всего его интересовали данные «о числе войск, особенно в каждой державе, об устройстве, образовании и вооружении их и расположении по квартирам, о состоянии крепостей, способностях и достоинствах лучших генералов и расположении духа войск».

Для сбора такой информации в дальние зарубежные командировки были направлены полковник Тейль ван Сераскеркен (в Вену), полковник Роберт Ренни (в Берлин), майор Виктор Прендель (в Дрезден), поручик Павел Граббе (в Мюнхен) и т. д. Это были опытные офицеры, отлично знавшие военное дело и иностранные языки (например, Прендель владел пятью языками), любознательные и весьма наблюдательные.

В этой же системе оказался и Александр Иванович Чернышев.

Следует отметить, что в дипломатических миссиях эти офицеры официально состояли адъютантами послов, имевших генеральские чины (например, Харьковского драгунского полка майор В.А. Прендель был назначен адъютантом к посланнику в Саксонии генерал-лейтенанту В.В. Ханыкову).

Военный министр при этом настоятельно просил послов и агентов «закупать издаваемые в стране карты и сочинения в военной области» и обещал: «Сколько же на это потребно будет суммы, я не премину своевременно выслать».

М.Б. Барклай-де-Толли был заинтересован в получении и других сведений разведывательного характера. Так, он просил послов «не менее еще желательно достаточное иметь известие о числе, благосостоянии, характере и духе народа, о местоположениях и произведениях земли, о внутренних источниках сей империи или средствах к продолжению войны». Убеждая посланников в необходимости добывания военных сведений, Барклай писал: «Настоящее ваше пребывание открывает удобный случай доставать секретные сочинения и планы».

Подобные послания в конце 1810 года были направлены в Австрию графу П.А. Шувалову, в Саксонию — генерал-лейтенанту В.В. Ханыкову, в Баварию — князю И.И. Барятинскому, в Швецию — графу П.К. Сухтелену и во Францию — князю А.Б. Куракину.

Самый важный «невидимый фронт» — Париж

Возвращаясь к А.И. Чернышеву, отметим, что он был направлен в Париж в качестве постоянного личного представителя российского императора при императоре французов. Ниже мы увидим, что, на первый взгляд, Чернышев вел в Париже легкомысленную светскую жизнь, но на самом деле он выполнял там ответственное задание.

Он был одним из первых семи русских «военных агентов», направленных военным министром Барклаем-де-Толли в столицы европейских государств в качестве сотрудников «Особенной канцелярии».

Александр Иванович отправился в Париж в январе 1810 года с тайным поручением узнать подлинные намерения Наполеона относительно России и «для собрания сведений, какие силы может употребить он в войне», к которой явно готовилась Франция.

В Париже он нашел целое агентство по собиранию сведений о военных делах, устроенное с давних пор секретарями русского посольства при участии презренных, купленных за деньги, низших служащих французской администрации. Чернышев имел в виду взять на себя заведование этим делом и расширить его, но это было немного позднее. В настоящее же время главным его занятием было шпионство в обществе.

Альбер ВАНДАЛЬ

«Разрыв франко-русского союза»

Несмотря на заметное охлаждение отношений между Россией и Францией, Чернышев был очень любезно принят как самим Наполеоном, так и самыми близкими к императору лицами. Почему? Да потому, что Наполеон по-прежнему питал к Чернышеву глубокую симпатию, о чем он не раз говорил в своем окружении, сожалея при этом, что не имеет аналогичного французского офицера при русском императоре.

Главная проблема заключалась в том, что франко-русский союз, оформленный в 1807 году в Тильзите, примерно к 1810 году уже практически исчерпал свой потенциал.

Документы свидетельствуют, что Наполеон принял окончательное решение о системной подготовке к войне с Россией в начале октября 1810 года и сориентировал завершение этих приготовлений на март 1812 года. Со своей стороны, Россия также начала подготовку к войне с Францией, и в подобных условиях огромное значение приобретали усилия сторон по выяснению истинных намерений друг друга и практических мер, направленных на подготовку к войне.

Главным лицом в Париже официально был посол князь Александр Борисович Куракин.

Располагая обширными, а нередко очень давними, тесными и разнообразными (от политических до масонских и дружеских) связями в самых разных кругах Парижа и других городов Европы и даже США, русский посол являлся главным «агентом русского влияния» во Франции. При этом французские историки до сих пор считают, что А.Б. Куракин не догадывался о деятельности Чернышева. Его называют человеком ничтожным, и это мнение утвердилось во франкоязычной литературе. В частности, Альбер Вандаль называет его «престарелым князем» и утверждает, что «этого золоченого манекена с блаженно улыбающимся лицом, эту украшенную драгоценностями и отличиями куклу поставили перед французским правительством только для того, чтобы за нею с большим удобством скрывать свои замыслы и махинации».

Тем не менее к началу 1811 года князь А.Б. Куракин уже ясно видел активные усилия Франции, направленные на подготовку к войне с Россией, и последовательно информировал об этом канцлера Николая Петровича Румянцева и императора Александра.

В течение весны и лета 1811 года обеспокоенность А.Б. Куракина переросла в совершенную уверенность в том, что война очень скоро начнется.

В начале декабря месяца он писал Н.П. Румянцеву:

«Слухи о начале военных действий на Севере и всякого рода приготовления к оным не перестают умножаться. Повсюду при дворе и в городе явно говорят о скорой непременной войне против нас. С сожалением должен я повторить, что оное не подвержено уже ни малейшему сомнению».

Контрразведка Наполеона

Между тем, как уже говорилось, еще в 1810 году в качестве курьера при русском посольстве в Париже появился Александр Иванович Чернышев.

Этот русский офицер, по-светски обходительный, черноволосый, со слегка раскосыми глазами, быстро сумел завести обширные знакомства и связи в высших кругах парижской знати. Однако при всем своем почетном положении Чернышев не мог не привлекать к себе внимания французской тайной полиции.

Надо сказать, что у Наполеона было две полиции. Одна, официальная, возглавляемая Жозефом Фуше, занималась внутренними делами. Другая полиция — тайная, была призвана наблюдать за иностранцами, а также за деятельностью полиции Фуше. Тайной полицией руководил преданный Наполеону Рене Савари, герцог де Ровиго, бывший французский посол в России и «друг» Чернышева по Санкт-Петербургу.

Генерал Савари, родившийся в 1774 году, был отважным воином, и Наполеон ценил его, давая ему серьезные поручения, причем не только военного характера.

Например, одним из таких поручений было похищение и «показательное» убийство герцога Энгиенского (министр полиции Фуше тогда нашел способ самоустраниться). Работая в Санкт-Петербурге, Савари втерся в доверие к любовнице императора Александра Марии Нарышкиной и через нее доводил до императора «конфиденциальные советы», получаемые из инструкций Наполеона. В начале 1808 года Савари был отозван в Париж, и его тут же направили в Испанию, где ему было поручено выманить принца Астурийского, сына короля Карла VII, во Францию. В результате Фердинанд отказался от своих прав на испанскую корону, и на престол был возведен брат императора Жозеф Бонапарт.

Когда Наполеон отстранил от должности министра полиции Фуше, он назначил на эту должность Савари. И тогда произошла весьма странная история. Для приведения дел министерства в порядок Фуше попросил у Савари несколько дней, которые тот ему предоставил, и эта неосторожность дорого обошлась генералу. Дело в том, что Фуше в продолжение четырех дней и ночей сделал все, чтобы навести в делах министерства чудовищный беспорядок. Множество документов было изъято, спрятано и просто сожжено. Секретнейшая переписка исчезла, и многим документам были даны неверные номера.

Таким образом, министерство полиции было практически парализовано.

Савари понял, что совершил ошибку, и пришел в бешенство. Он доложил обо всем императору. Наполеон направил к Фуше курьера с требованием немедленной выдачи «пропавших» министерских документов, но Фуше в ответ намекнул, что ему известно слишком многое, и он не хотел бы, чтобы эти документы попали в чужие руки…

Фуше был отправлен в Рим, а Савари кое-как навел порядок в своем ведомстве. Он наладил систему шпионажа в высших слоях французского общества. Просматривая оставшиеся бумаги, он нашел список адресов, который Фуше не успел уничтожить. Он тщательно изучил его и скопировал. Ему стали известны имена людей, которых он никогда бы не заподозрил в том, что они являются тайными агентами полиции.

И вот этот-то человек и стал «опекать» Чернышева, подлинная роль которого в Париже не была для него секретом. Однако эта опека была небезопасной и для самого Савари, боявшегося нарушить строгое указание Наполеона о наибольшем благоприятствовании «красавцу-русскому». Кроме того, Савари было не с руки портить отношения с высокопоставленными людьми, которые принимали у себя Чернышева не столько по приказу Наполеона, сколько из своих личных симпатий к нему.

Пожар в особняке князя Шварценберга

А тем временем популярность Чернышева в Париже особенно возросла после пожара на балу у австрийского посла, где он смело бросался в огонь, спасая беспомощных гостей.

Этот знаменитый пожар имел место 1 июля 1810 года в особняке австрийского посланника князя Карла Шварценберга, вот тогда Чернышев и приобрел поистине «все-парижскую» славу и любовь.

В то время империя Наполеона была в апогее величия и славы. Австрийский посол князь Шварценберг дал праздник по случаю свадьбы Наполеона и Марии-Луизы, дочери императора Франца.

Пожар этот не раз описывался в литературе, в частности в мемуарах генерала Лежёна и камердинера Наполеона Констана Вери.

По их словам, в одну ночь был построен из дерева просторный танцевальный зал. Его осветили тысячами свечей, убрали гирляндами роз и расписными щитами с вензелями молодоженов.

Внезапно от плохо закрепленной свечи вспыхнул один из бумажных щитов, и тотчас пламя охватило весь танцевальный зал. Началась паника. Мужчины в расшитых золотом мундирах, женщины в тяжелых бархатных платьях, в бриллиантовых диадемах с криками метались в пламени. В бушующем огне гибли десятки людей, цвет парижского общества.

Надо сказать, что посольство Австрии (в те времена особняк Монтессон) находилось на улице Мон-Блан — ныне это улица Шоссе д’Антен, связывающая бульвар Итальянцев с улицей Сен-Лазар. За 48 часов до начала праздника был предупрежден начальник парижских пожарников полковник Леду. Тот прибыл на место, провел инспекцию и выделил «на всякий случай» двух унтер-офицеров, четырех пожарных и две ручные пожарные установки, которые должны были дежурить во время бала. После этого сам полковник уехал на выходные за город.

В астрийском посольстве в день праздника собралось от 1500 до 2000 гостей.

По одной из версий, пожар начался от осколка фейерверка.

В 23:30 на празднике уже присутствовали сам Наполеон и его австрийская супруга. Император ходил по залу и беседовал с гостями. Рядом с ним находились его сестры Каролина (королева Неаполитанская) и Полина (принцесса Боргезе), королева Вестфалии, принцесса Шварценберг (жена брата посла) и ее дочери.

Когда начался пожар, граф Дюмануар, камергер императора, бросился срывать горящую драпировку, но было уже поздно.

Наполеон успел вывести во двор свою супругу, а потом вернулся обратно, пытаясь бороться с огнем. Но пламя уже охватило большое пространство. Эжен де Богарне, пасынок Наполеона, вывел из огня свою беременную жену Августу Баварскую.

Через минуту жар стал невыносимым, и среди тех, кто еще не успел выйти, началась паника. Люди начали давить друг друга. От яркого пламени было светло как днем.

Принцесса Полина Шварценберг, не найдя рядом своих дочерей, снова бросилась в огонь. И тут горящий свод обрушился, и несчастная 36-летняя женщина погибла.

Погиб генерал Тузар, его жена и их дочь.

А что же пожарные полковника Леду?

Они показали себя совершенно неэффективными. Ими никто не командовал, и они растерялись.

Растерялись и поддались панике тогда очень многие. Но не Чернышев! Он вскочил на подоконник, и его громкий повелительный голос заставил людей опомниться и перестать давить друг друга. Он тут же на месте организовал группу смельчаков-спасателей, которые, бросаясь в огонь, вытаскивали беспомощных кричащих людей.

Пожар этот не раз описывался в литературе. Вот, например, что пишет о нем французская писательница Жюльетта Бенцони:

«Он вдруг издал нечеловеческий крик, заставивший вздрогнуть и остановиться танцевавших рядом, и так резко отпустил Марианну (вымышленную героиню Бенцони. — Авт.), что она лишь каким-то чудом смогла удержать равновесие и не упасть. Затем, не успев даже рассердиться, она увидела, что русский офицер бросился сквозь танцующие пары, расталкивая и сбивая всех с ног, к одной из стен зала, а там схватил обеими руками гирлянду из искусственных роз, загоревшуюся от огня прогнувшейся свечи. Не побоявшись обжечь себе руки, Чернышев сорвал эту гирлянду… но было слишком поздно. Пламя уже дошло до серебристого газа, драпировавшего стены, и начало стремительно распространяться. Одно мгновение, и вся стена уже была в огне.

Танцевавшие с криками бросились к другой стороне зала, где находился трон. Подхваченная этой волной Марианна вдруг оказалась совсем близко от Наполеона, которому старался проложить проход принц Эжен, до того разговаривавший с министром иностранных дел Шампаньи. Она видела, что молодой вице-король что-то зашептал на ухо императору, а тот повернулся и схватил руку Марии-Луизы.

— Идемте! — сказал он. — Пламя уже здесь. надо уезжать.

Но молодая императрица, словно зачарованная огнем, продолжала сидеть, уставившись на горящую стену.

— Идите же, Луиза! — приказал император, почти вырывая ее из кресла.

И он с усилием потащил ее к галерее. Марианна хотела броситься за ними вслед, но обезумевшая толпа повлекла ее к дверям, выходящим в парк. Возникшую панику уже ничто не могло остановить. А в этот момент загорелся вощеный потолок. Огонь со страшной скоростью побежал вдоль остальных стен. С полыхающего потолка начали одна за другой обрываться позолоченные люстры, перегруженные горящими свечами, и они стали падать прямо на людей, кого-то укладывая на месте, на ком-то воспламеняя одежду. Голубое тюлевое платье одной молодой женщины вспыхнуло, как факел. Несчастная с отчаянными криками бросилась в людской поток, но ей там не только не помогли, но и сделали все, чтобы держаться от нее подальше. Лишь один из офицеров, сбросив свой мундир, попытался сбить им огонь, и они оба исчезли под напором обезумевшей толпы.

Очень быстро вход в галерею, через которую вышел император, и прорезанные в полотне ложные окна — все оказалось охвачено огнем. К тому же, в свою очередь, загорелась и сама галерея, и к помещениям посольства понеслась настоящая огненная колесница. Единственным возможным выходом остались смотрящие на парк высокие стеклянные двери, и толпа бросилась туда с яростью прорвавшей плотину воды. Удушающий густой черный дым наполнил горящий зал, обжигая глаза и легкие.

Чтобы спастись от него, мужчины и женщины пробивались к единственному выходу, с дикой яростью работая локтями и кулаками, опрокидывая одних на других и спасая свою жизнь в каком-то первобытном отчаянии примитивного инстинкта самосохранения. Женщины падали и тотчас оказывались под ногами тех, кто, может быть, еще совсем недавно склонялся губами к их пальчикам, которые теперь безжалостно топтались в стремлении заполучить бесценный дар: свежий воздух, чтобы дышать».

Утверждается, что в тот страшный день Александр Иванович вынес из огня двух женщин — Каролину Мюрат и Полину Боргезе, двух сестер императора Наполеона. Плюс он спас жизнь супругам маршала Нея, Дюрока и сенатора де Богарне (двоюродного брата первого мужа бывшей на тот момент императрицы Жозефины).

Кто из танцующих мог предполагать, что этот праздничный вечер будет для многих из них последним? В толчее и панике в море бушующего огня погибли десятки людей. И было бы их намного больше, если бы не расторопность одного из гостей, молодого гвардейца, который тут же, на месте организовал группу смельчаков-спасателей. Они раз за разом бросались в огонь, выхватывая из ада пожара очередную беспомощную жертву. Звали героя Александр Иванович Чернышев.

Евгений ПРИМАКОВ

«Очерки истории русской разведки»

Наутро слава о герое разнеслась по всему потрясенному городу. Его даже прозвали «маленьким царем Парижа». Не было в обществе человека, который не мечтал бы познакомиться с умным, красивым, отважным «любимцем двух императоров».

Особо ценное знакомство

Итак, Чернышев спас из огня Аглаю-Луизу Огье, супругу маршала Нея, поэтому не приходится удивляться, что после этого случая отважный русский стал самым почетным гостем прославленного французского военачальника. И вот в доме Мишеля Нея, командира корпуса, ведущего боевые действия за Пиренеями, Чернышев познакомился с его начальником штаба полковником Антуаном-Анри Жомини, известным военным теоретиком и историком, гражданином Швейцарии, находившемся на французской службе.

Вскоре это знакомство переросло в дружбу. Жомини нашел в Чернышеве не только внимательного слушателя, но и компетентного оппонента. Александр Иванович сумел оценить блестящие анализы наполеоновских сражений, где Жомини обобщил принципы оперативного искусства великого полководца, а также показал его промахи, которые могли бы обернуться поражениями, если бы неприятель смог ими воспользоваться.

Из бесед с Жомини Чернышев сделал важные выводы: политическое решение о подготовке войны против России уже принято Наполеоном, что подтверждалось сведениями из двух авторитетных источников (секретный доклад французского министерства иностранных дел, полученный от Талейрана, анализы и прогноз Жомини), а война в Испании в ближайшее время завершится, и высвободившиеся войска будут использованы против России.

Получается, что Жомини делился с Чернышевым секретной информацией, дополняя ее своими комментариями и прогнозами.

И еще один важный вывод сделал Чернышев из бесед с Жомини: этот талантливый военный аналитик обязательно должен быть на службе России, тем более что сам Жомини сообщил своему новому другу, что собирается подать в отставку из-за неприязни к нему маршала Нея. Забегая вперед, скажем, что именно по представлению Чернышева в то время уже бригадный генерал Жомини в 1813 году был принят на русскую службу в чине генерал-лейтенанта. В дальнейшем он состоял в свите Александра I, был одним из основателей Николаевской академии Генерального штаба, участвовал в планировании операций в русско-турецкой войне 1828–1829 гг.

Он вел правильную осаду на одного генерала, швейцарца Жомини, большого знатока по отделу технических знаний, которого крайне неосторожно оскорбили целым рядом несправедливостей. Дело шло к тому, чтобы похитить его у Франции, привлечь на русскую службу и таким образом хитростью лишить императора одного из самых ученых специалистов.

Альбер ВАНДАЛЬ

«Разрыв франко-русского союза»

Придворный фат и дамский угодник

Первые донесения от Чернышева поступили уже в начале августа 1810 года, и, как ни удивительно, первым источником информации стал сам Наполеон. Свои плоды давали его долгие беседы с Чернышевым в неофициальной обстановке, когда император, ни о чем не подозревая, проговаривался о самых секретных вещах. Теплые отношения русского офицера с Наполеоном не были секретом для окружающих, и это придавало ему вес в свете и позволяло расширять круг полезных знакомств.

В сложившейся обстановке Александр Иванович полагал, что отличной маскировкой его тайной деятельности может быть репутация светского льва и дамского угодника.

В 1810 году он постоянно находился при дворе Наполеона, и образ легкомысленного повесы и прожигателя жизни стал прекрасной маской умного и расчетливого разведчика. Ему не только удалось «разговорить» самого Наполеона, но и, находясь беспрестанно в высшем парижском кругу, он был, как пишет в своих «Воспоминаниях» Ф.В. Булгарин, «покровительствуем всеми дамами двора и высшего общества, был, как говорится, в моде и умел пользоваться своим счастливым положением для исполнения поручений».

«Своим человеком» Чернышев стал у сестер Наполеона Каролины (королевы Неаполитанской) и Полины (принцессы Боргезе).

У Чернышева сложились дружеские отношения с маршалом Мюратом, женатым на сестре Наполеона Каролине. Во время пребывания Мюрата в Париже Чернышев неизменно получал от него приглашения на семейные обеды и вечера. В задушевных беседах Мюрат рассказывал Чернышеву немало такого, о чем русский разведчик, возвратясь к себе, немедленно составлял специальное донесение в Санкт-Петербург.

Что же касается Полины Боргезе, то в Париже даже ходили слухи о том, что у Чернышева был с ней роман. Так это или нет — утверждать невозможно, однако принцесса Полина точно была более чем неравнодушна к «донжуану» из России, а Чернышев, будучи рослым красавцем с густой вьющейся шевелюрой, неистощимым рассказчиком и острословом, прекрасным танцором и мастером утонченных комплиментов, умел соединять приятное с полезным и часто приобретал в дамских будуарах очень ценные сведения о будущем грозном противнике России.

Его любовным похождениям не было числа, и, если верить молве, одна из принцесс императорской фамилии, красавица Полина Боргезе, далеко не была равнодушна к его ухаживаниям. Обладая искусством разговаривать с женщинами, он умел заставлять их болтать и извлекал из их болтовни полезные сведения. Это было одним из главных его источников осведомления. Кроме того, он обладал замечательным чутьем и поразительно угадывал в свете и в высшей администрации людей с податливой совестью, у которых наша политическая неустойчивость извратила, а то и совсем уничтожила нравственное чувство — те элементы, которые сформировались из грязных отбросов революции и сумели выплыть на поверхность. Он вращался преимущественно среди них, затем посещал салоны иностранной колонии, куда сходилось порядочное число людей, служивших Франции или в силу необходимости, или из-за выгоды, но сердца которых не переменили родины. Члены дипломатического корпуса обходились с ним по-товарищески, и когда ему удавалось получить доступ в их рабочий кабинет, он с большим искусством «скашивал глаза» на лежавшие на столе бумаги и украдкой прочитывал некоторые отрывки из писем. Сверх того, во время его махинаций в парижском обществе, его нередко видели в компании молодых людей, только что выпущенных из военных школ в полки; он старался сойтись с нашими будущими офицерами, старался снискать их дружбу и, таким образом, иметь возможность следить за всеми частями армии. Одним словом, в Париже он сделался оком царя — оком бдительным, нескромным, с острым и пронизывающим взором. Помимо всего сказанного, это была правая рука русского государя, который пользовался им еще и для того, чтобы завязать более тесные отношения с людьми исключительного значения.

Альбер ВАНДАЛЬ

«Разрыв франко-русского союза»

Другой великосветской возлюбленной Чернышева стала Полина Фурес. Еще во время Египетской кампании она была любовницей Наполеона, а вернувшись во Францию, она завела светский салон, всегда полный умных и интересных гостей. Многие из них весьма пригодились Чернышеву…

В связи с этим историк Альбер Вандаль пишет:

«В Париже Чернышев действительно оказался полной противоположностью Куракину: он был столь же подвижен, как тот неповоротлив. Он бывал во всех слоях общества, в одинаковой степени увлекаясь и собиранием сведений, и желанием повеселиться. Обладая большим апломбом и удивительным умением сходиться с людьми, он втирался в те круги общества, знакомство с которыми имело для него особую важность, и потерял счет своим успехам в свете. Он пользовался большим успехом у женщин, был «большим сердцеедом», в женском обществе был неиссякаем в комплиментах и любезных фразах, и, хотя некоторые из дам, идя против всеобщего увлечения, считали его «самонадеянным, фатом, приторным и, следовательно, крайне пошлым», многие находили его неотразимо очаровательным. Таким образом, он нашел приятный способ наводить справки, и в будуарах парижанок производил полезные ему разведки, выжидая случая проникнуть дальше и добраться до военных канцелярий включительно».

До страшной трагической ночи в доме австрийского посла имя Чернышева встречалось только в разделах светской хроники и местных сплетен парижских газет. Рослый красавец с непокорной вьющейся шевелюрой, прекрасный рассказчик и острослов, он неизменно становился душою любого общества, особенно того, где были прекрасные дамы. В великосветских салонах неизменно бытовало представление о посланце российского царя как о жуире и удачливом покорителе женских сердец. Ему симпатизировала сестра Наполеона — королева Неаполитанская. А другая сестра императора — легкомысленная Полина Боргезе, согласно молве, была даже «в любовной связи» с кудрявым российским повесой… Но это была лишь театральная маска. Репутация легкомысленного повесы служила прекрасной ширмой для ловкого и умного царского посланца, которому почти всегда удавалось получать важную информацию о политических и военных планах Наполеона накануне франко-русского военного конфликта 1812 года.

Евгений ПРИМАКОВ

«Очерки истории русской разведки»

«Сотрудничество» с Талейраном

За короткий срок Чернышеву удалось создать целую сеть информаторов в правительственных и военных кругах Франции. И «друзья» у него были не только «платонические», многие из них были подкуплены, причем за немалые деньги, в том числе и личные деньги «светского льва» и «дамского угодника».

Например, Чернышев свел знакомство с высшими военными деятелями Франции — ее маршалами. Кстати, характеристики, которые он дал Даву, Удино, Лефевру и другим, можно назвать образцами аналитического мастерства и эпистолярного искусства.

Чернышеву было известно, что экс-министр иностранных дел князь Шарль-Морис де Талейран-Перигор, на которого совсем недавно Наполеон с кулаками напал на глазах у всех в Люксембургском дворце, обвиняя его в лицемерии и предательстве, является тайным агентом Александра I, которому он направлял свои секретные донесения. В них освещались важные вопросы внешней политики и экономики Франции, содержались прогнозы развития военно-политической обстановки в Европе, а также давались конкретные советы по противодействию амбициозным планам Наполеона. И все же информация Талейрана требовала перепроверки, что и было поручено Александру Ивановичу, имевшему обширные связи в соответствующих кругах.

Чернышев был довольно хорошо осведомлен о «талантах» князя Беневентского: о его коварстве, беспринципности и корыстолюбии. В общем, направляясь на первую встречу с высокопоставленным агентом «Анной Ивановной», Чернышев прекрасно знал, с кем ему предстоит иметь дело.

Почему с «Анной Ивановной»?

Да потому, что именно так именовался Талейран в конспиративной переписке Александра Ивановича с Санкт-Петербургом. Между прочим, эта «дама» обошлась русской казне в кругленькую сумму, но получаемая от «нее» информация того стоила.

— Я догадываюсь, месье Чернышев, что означает ваш статус в Париже, — сказал Талейран, когда они расположились в его кабинете. — Быть доверенным лицом, по сути, сразу двух императоров, своего и чужого, — такое вообще вряд ли когда-нибудь удавалось кому-либо другому из людей вашей профессии.

— Ваше сиятельство имеет в виду мои обязанности курьера, которому поручено осуществлять контакты между двумя государями? — переспросил гость, на самом деле сразу почувствовав в словах экс-министра потаенный смысл. Так оно и оказалось.

— Нет, молодой человек, под вашей профессией я имел в виду не курьерские поездки между Парижем и Петербургом, а нечто совсем иное.

Репутация Талейрана была уже вполне устоявшейся. Русские дипломаты в официальной переписке называли его «попом-расстригой», «письмоводителем тирана», профессиональным предателем и столь же профессиональным взяточником и казнокрадом, который обоими этими способами награбил несчетное число миллионов. Но никто не отрицал его выдающегося ума, проницательности и дальновидности, сочетавшихся с готовностью на любое преступление, если оно выгодно, и с абсолютным бесстыдством, которое он умело скрывал за величавой и ленивой надменностью прирожденного вельможи.

Ефим ЧЕРНЯК

«Пять столетий тайной войны»

С императором Александром Талейран впервые встретился на переговорах с Наполеоном в Эрфурте. В то время император французов уже отдавал себе отчет в «верности» князя, однако ему были нужны его уникальный ум и опыт. Он считал, что Талейран пока еще может быть ему полезен. Во всяком случае, гораздо полезнее, чем «действующий» министр Жан-Батист Номпер де Шампаньи, который безусловно одобрял все, что говорил и делал Наполеон.

Приглашение Талейрана в Эрфурт многие историки называют «удивительным ослеплением» Наполеона и «не случавшейся до сих пор ни разу потерей интуиции».

Завистники всегда говорили о Талейране, что он всю свою жизнь «продавал тех, кто его покупал». Но это не совсем верно. Талейран всегда думал о себе и о Франции. Каких-то идеалов Революции он не продавал (их просто не было), а Директорию он в свое время «продал» Наполеону лишь потому, что та изжила сама себя и стала вредной для страны. А потом он служил Наполеону верой и правдой, но лишь до того времени, как действия того не вошли в противоречие с интересами Франции. К концу 1808 года это противоречие стало слишком уж заметным, и в Эрфурте Талейран в конечном итоге сыграл весьма специфическую роль.

Впрочем, обо всем по порядку.

Историк Альбер Вандаль пишет:

«Талейран все более входил в роль сдерживающего элемента при Наполеоне. Это была роль, которую он пытался играть и которую, в особенности, любил выставлять напоказ. Оценивая события с присущей ему проницательностью скептического наблюдателя, он ясно понимал, что борьба между Наполеоном и Европой делалась все более опасной, уже не только потому, что слишком затягивалась, но и потому, что делалась все напряженнее и доходила до огромных размеров. Он сознавал, что ошибочные действия делали успех необеспеченным, и начинал сомневаться в конечном исходе».

В конечном итоге мудрый Талейран «начал отделять свою судьбу от судьбы Наполеона, который, по его мнению, слишком зарвался».

Он полагал, что император теперь упрямо шел по пути, который стал противоречить интересам Франции. Если говорить коротко, то Наполеон, по убеждению Талейрана (и не только Талейрана), превратился в необузданного честолюбца, ведущего страну к катастрофе.

В Эрфурт Талейран прибыл за три дня до приезда самого Наполеона. И поселился он буквально в двух шагах от того места, где должен был жить император Александр. Как допустил подобное всегда столь мнительный Наполеон — непонятно…

В императоре Александре Талейран видел единственную силу, которая могла бы покончить с властью Наполеона, а чтобы закрепить «новые отношения», князь при встрече сказал:

— Государь, для чего вы приехали сюда? Вам надлежит спасти Европу, и вы в этом преуспеете, если только будете противостоять Наполеону. Французы — цивилизованный народ, а их правитель — нет. Правитель России цивилизован, а народ — нет. Значит, русский государь должен быть союзником французского народа.

Следует заметить, что русскому императору Талейран был крайне несимпатичен. По этой причине подобные слова ближайшего советника Наполеона показались Александру удивительными и даже подозрительными. Конечно же, он не поверил ни одному его слову.

А Талейран тем временем продолжал, говоря о том, что естественные границы Франции проходят по Рейну, Альпам и Пиренеям. «Все остальное — завоевания императора. Франции нет до них никакого дела».

Он и в самом деле был не согласен с безудержными завоевательными планами Наполеона. Не согласна с этим, по его мнению, была и Франция.

Чтобы закрепить новые отношения с Александром, Талейран выразил готовность поступить на русскую службу, разумеется, тайно и, что тоже само собой понятно, с полагающимся в таких случаях жалованьем. Все это, конечно, было обговорено и согласовано не при первой встрече, а на нескольких последующих свиданиях. Более того, чтобы доказать серьезность своих намерений, Талейран тут же стал выдавать царю секреты Наполеона, указывать пределы, до которых можно доходить, когда случится противостоять требованиям и планам французского императора, не вызывая окончательного разрыва. А потом в беседах с Наполеоном Талейран горестно вздыхал, слушая его жалобы на неожиданное упорство, проявленное царем в ходе переговоров.

Ефим ЧЕРНЯК

«Пять столетий тайной войны»

В ходе переговоров Талейран усиленно старался делать вид, что он находится в тени, но при этом он планировал вести свою собственную игру — игру пока скрытого, но бесспорного противника Наполеона.

У Альбера Вандаля читаем:

«Его изменой руководили и другие, более возвышенные побуждения. Видя со справедливым ужасом, как Наполеон все более стремится к невозможному и идет к верной гибели <…> он считал, что существовало только одно средство остановить его и умерить его пыл, и что таким средством было — поддержать мужество других государей и убедить их стойко сопротивляться ему».

По свидетельству секретаря Наполеона Меневаля, «в Эрфурте император использовал князя Беневентского в своих конфиденциальных контактах с императором Александром».

По сути, как пишет историк Дэвид Лодей, «каждое утро Талейран обсуждал ход переговоров с Наполеоном, а каждый вечер — с Александром».

В конечном итоге Наполеон подписал провальную для себя конвенцию, которая не дала ему ничего нового по сравнению с тем, о чем было договорено еще в Тильзите.

А Талейран после этого заявил в кругу своих близких людей:

— Знаете, все спасают Францию. Это случается по три-четыре раза в год. В Эрфурте я спас Европу.

После этого он продолжил секретную переписку с советником русского посольства в Париже Карлом Васильевичем Нессельроде. В переписке же того с Санкт-Петербургом Талейран с той поры стал именоваться «Анной Ивановной».

В секретной русской дипломатической переписке герцог Беневентский, светлейший князь Талейран-Перигор, кавалер бесчисленных орденов, с той поры стал именоваться «юрисконсультом», «моим другом», «нашим книгопродавцем», «кузеном Анри», а то и просто «Анной Ивановной». Надо сказать, что «Анна Ивановна», подобно одной гоголевской героине, оказалась дамой, приятной отнюдь не во всех отношениях. За поставляемый ею товар она неукоснительно требовала значительной оплаты и проявляла столь неумеренное корыстолюбие, что переписка русского посольства в Париже с Петербургом все время сопровождалась настойчивыми просьбами о присылке дополнительных денежных сумм.

Ефим ЧЕРНЯК

«Пять столетий тайной войны»

Как известно, на торжественном приеме 23 января 1809 года Наполеон в ярости набросился на Талейрана:

— Почему я вас еще не повесил на решетке площади Карусель? Но есть, есть еще для этого достаточно времени! Вы — грязь в шелковых чулках! Грязь! Грязь!..

Покидая приемную, Талейран заметил ошеломленным свидетелям этой сцены:

— Как жаль, господа, что такой великий человек так плохо воспитан.

А уже в передней он прошептал одному из своих близких знакомых:

— Такие вещи не прощают.

И он не простил. И вот теперь состоялась встреча Талейрана с Чернышевым, и первый изложил второму политическую стратегию, которой, по его мнению, должна придерживаться Россия в ожидании войны с Францией, причем Талейран даже назвал примерное время ее начала — апрель 1812 года.

Основные положения этой стратегии сводились к необходимости срочного заключения мира с Турцией, союза с Австрией и Пруссией, нейтрализации Швеции, отказу от Тильзитского мира. И хотя предложенная Талейраном стратегия соответствовала российской внешнеполитической концепции, русский разведчик все же вступил в дискуссию со своим именитым собеседником.

В результате Чернышев твердо заявил, что подобная информация, требующая кардинальных решений от русского императора, нуждается в документальных доказательствах. И Талейран предоставил Александру Ивановичу в качестве доказательства копию секретного доклада французского министерства иностранных дел, специально подготовленного для Наполеона. Доклад назывался так: «Взгляд на дела континента и сближение России с Англией». В нем подробно излагался план создания антирусской коалиции с участием Швеции (наступление на Санкт-Петербург) и Турции (активизация боевых действий на юге России). Вспомогательная роль отводилась Австрии и Пруссии. Талейран предложил Чернышеву скопировать этот документ…

На следующий день в Санкт-Петербург был срочно направлен курьер.

Безусловно, Александр I с большим интересом читал подобные донесения. И, как утверждается, на одном из них царь якобы написал: «Почему я не имею побольше министров, подобных этому молодому человеку».

«Прикрытие» графа Нессельроде

Пока Чернышев изображал «гуляку праздного», которого просто невозможно заподозрить в какой-либо шпионской деятельности, ему содействовал один скромный советник русского посольства — граф Карл Васильевич Нессельроде. Его роль была исключительно незаметной — тихо обеспечивать прикрытие, подкупать нужных людей, приобретая у них секретные документы. Некоторые из них обходились в 3000–4000 франков, но граф не скупился. Спокойный, тактичный и благопристойный советник посольства незаметно делал свое дело, а Чернышев, казавшийся французам «душой нараспашку» под его прикрытием тоже не дремал.

Одним из самых важных документов, который удалось добыть К.В. Нессельроде, был тайный меморандум, касавшийся внешней политики Франции. В нем говорилось о том, что мир Франции с Россией — это фикция, что геополитические интересы делают Россию естественным союзником Великобритании, и что вскоре эти две державы объединятся против Наполеона. Плюс там утверждалось, что Турцию, воевавшую на тот момент с Россией, необходимо сохранять в качестве потенциального военного союзника. А после победы над Россией предполагается восстановить независимую Польшу, передвинуть российскую границу за Днепр, натравить Австрию на Россию, а Пруссию вообще убрать с карты Европы.

Через несколько недель этот план уже был на столе императора Александра, и он мог окончательно убедиться в том, что был прав, с самого начала не доверяя Наполеону.

До открытого столкновения двух великих империй оставалось еще целых два года…

Что же касается Чернышева, то он, ведя внешне весьма «развеселый» образ жизни, постоянно находится в контакте со своими «источниками». При этом формальные обязанности и различные развлечения, как уже говорилось, ни в коей мере не притупляли его бдительности.

Чернышев продолжал немедленно докладывать в Санкт-Петербург всю важную информацию о планах и намерениях Наполеона, а также все тщательно скрываемые известия о боевых действиях в Испании и Португалии, которые при содействии британцев явно пошли не по плану императора французов. И что самое главное, Чернышев был первым, кто уже в 1810 году предупредил Александра I о реально надвигающейся для России суровой опасности и необходимости серьезной подготовки к этому.

А К.В. Нессельроде (кстати, будущий министр иностранных дел и канцлер Российской империи) имел аналогичную миссию, но она была несколько шире. Он должен был информировать царя не столько о военных, сколько о дипломатических намерениях Наполеона. Плюс он стал лично «курировать» самого высокопоставленного агента по имени Талейран и ведал всеми финансовыми вопросами, связанными со сбором секретной информации.

По сути, Нессельроде стал резидентом русской разведки в Париже под видом советника посольства по финансовым вопросам, а «главный Казанова» той поры Чернышев был военным атташе. И они друг другу не мешали — «военный атташе» вербовал военных, а «советник по финансовым вопросам» — гражданских.

Что же касается такой «важной птицы», как Талейран, то через Чернышева и Нессельроде (об их совершенно особых связях с бывшим французским министром иностранных дел не знали даже посол России во Франции А.Б. Куракин и министр иностранных дел Н.П. Румянцев) уже в 1810 году этот человек довел до Александра I два важных постулата: первое — сближаться с Австрией, второе — Франция не хочет воевать с Россией пока полыхает война на Пиренейском полуострове. Но вместе с тем, учитывая огромные военные и материальные возможности Наполеона, Талейран не исключал и возможности боевых действий сразу на двух фронтах.

В Санкт-Петербурге к советам «Анны Ивановны» прислушались, но просьбу об оплате за оказанные услуги полтора миллиона франков проигнорировали под тем предлогом, что это может оказать Талейрану «медвежью услугу», ведь вряд ли удастся удержать подобного рода дела в секрете (а на самом деле это произошло потому, что до императора Александра дошли сведения об аналогичном «сотрудничестве» Талейрана с Веной).

К.В. Нессельроде состоял при Талейране в качестве посредника, а Чернышев в начале 1811 года доставил последнему письмо от императора Александра. Точное содержание этого письма не установлено, но зато известно, что Талейран был чрезвычайно польщен им. Александр Иванович, например, писал об этом так: «Его светлость беседовал со мной как истинный друг России, и в особенности подчеркнул свое желание, чтобы мы при теперешних обстоятельствах как можно скорее заключили мир с турками. Вопрос только в том, был ли он искренен».

Командировка в Швецию

Переписка двух императоров

В середине октября 1810 года, по просьбе Наполеона, Чернышев выехал в Санкт-Петербург с личным посланием императора французов, в котором тот требовал конфискации всех грузов британских торговых судов в русских портах Балтийского моря. Россия, естественно, имела по этому вопросу свое мнение.

Тотчас по прибытии в северную столицу Чернышев был принят Александром I.

Очень довольный деятельностью Чернышева во время пребывания его в Париже, государь произвел его 8 ноября 1810 года в полковники и приказал немедленно готовиться в дорогу, обратно в Париж, но по пути заехать в Стокгольм и разузнать на месте, каких планов в отношении России будет придерживаться наследный принц шведского престола, бывший наполеоновский маршал Жан-Батист Бернадот.

Император Александр написал Наполеону:

«Государь брат мой! Благодарю В[аше] И[мператорское] В[еличество] за письма, доставленные мне князем Куракиным и полковником Чернышевым. Все, изъявленное Вашим Величеством, как относительно ваших политических видов, так и насчет ваших личных чувств ко мне, принесло мне наибольшее удовольствие, убедив меня в том, что они совершенно одинаковы с моими неизменными чувствами к особе Вашего Величества. И я так же душевно желаю сохранить союз, соединяющий обе империи и служащий залогом спокойствия Европы. Ваше Величество могли убедиться в том, что с моей стороны не было упущено ничего, чтобы выказать, при всяком случае, решимость мою сохранить союз наш. Россия не станет домогаться ничего, тем паче, что мир с Турцией будет заключен. Вашему Величеству известны условия, на которых я готов заключить его; я никогда не домогался ничего иного. Распоряжения, принятые против английской торговли, исполняются со всею строгостью, и доказательством тому служит множество конфискаций в моих гаванях. С тех пор прибыло к нам не более тридцати судов. Сомневаюсь, чтобы пришли еще какие-либо другие, потому что многие из портов заперты льдом; во всяком случае, число их будет весьма ограниченно, и в их отношении примутся столь же строгие меры. Таким образом, сто судов, о которых упоминается в письме Вашего Величества, будут обращены назад в Англию. Немецкие публицисты тешатся, распуская зловещие слухи и поселяя беспокойство. Я не обращаю на то ни малейшего внимания, полагаясь на уверения Вашего Величества. Как полковник Чернышев по-видимому заслужил вашу благосклонность, то я посылаю это письмо через него. Он поедет через Стокгольм для сообщения шведскому правительству об изъявленном вами желании, чтобы я поддержал ваши требования насчет разрыва шведов с англичанами, хотя, сколько мне известно, это уже исполнено. Чернышев может дать отчет Вашему Величеству о положении дел в Швеции. Прошу Ваше Величество принять уверение, что чувства мои к вашей особе неизменны».

Жан-Батист Бернадот

Жан-Батист Бернадот был урожденным гасконцем. Когда 18 мая 1804 года Наполеон провозгласил себя императором, Бернадот выразил ему свою лояльность и получил звание маршала Империи. Как-то раз он взял в плен шведов и разместил их в городе Любеке, на берегу реки Траве. К пленным он приказал относиться гуманно, шведские офицеры у него свободно бродили по городу и больше походили не на пленных, а на гостей Бернадота. И это сделало его имя настолько популярным в Швеции, что Государственный совет, собранный бездетным шведским королем Карлом XIII для избрания ему преемника, единогласно решил предложить корону именно Бернадоту, при условии, конечно, что тот примет лютеранство, и несмотря на наличие другого претендента — принца Густава, сына предыдущего короля Густава IV Адольфа.

Понятно, что за подобным решением стояло стремление Госсовета угодить Наполеону. Бернадот согласился, и в 1810 году он был уволен Наполеоном со службы, а уже 21 августа 1810 года Риксдаг избрал Бернадота кронпринцем (наследником престола) Швеции. Соответственно, 20 октября он принял лютеранство, 31 октября был представлен собранию государственных чинов в Стокгольме, а 5 ноября усыновлен королем. С этого времени Бернадот стал регентом, а фактически — правителем Швеции, на престол которой официально он вступил только в 1818 году под именем Карла XIV Юхана.

Александр Иванович близко знал Бернадота. Поэтому, когда последний был избран шведским наследным принцем, император Александр I направил в Стокгольм именно Чернышева.

Миссия носила чрезвычайно деликатный характер: Чернышеву предстояло выяснить намерения Швеции в случае вполне вероятного начала новой войны России против Наполеона.

Тайный смысл командировки

Французский историк Альбер Вандаль пишет: «Благодаря давнему знакомству с принцем, Чернышев мог лучше всякого другого выполнить это щекотливое поручение. Ему было поручено доставить в Париж ответ Александра на императорское письмо от 23 октября, но при этом он получил приказание ехать через Стокгольм <…> Чернышеву поручено сказать, как страстно, как упорно желает Наполеон, чтобы Россия обратилась к Швеции с протестом и угрозой, только, согласно инструкции, Чернышев тотчас же должен прибавить, что Александр решил не обращать внимания на это желание, что он предоставляет Швеции вполне располагать своими решениями, что она может избрать относительно Англии то поведение, какое ей будет угодно, и может не принимать участия в морской войне. Одним словом, истинная цель поездки в Стокгольм состояла в том, чтобы дать понять, что показную ее задачу никоим образом не следует выполнять. Выдавая, под предлогом исполнения желаний императора его намерения относительно Швеции, Александр надеялся создать себе право на ее благодарность и положить начало примирению, а может, и прочной дружбе с нею».

Слова эти выглядят не очень понятно и нуждаются в комментариях.

Прежде всего, следует отметить, что Наполеон был слишком проницательным человеком, чтобы не почуять в поведении Чернышева тайного умысла. Тем не менее он принимал его не без удовольствия. Как пишет тот же Альбер Вандаль, «он считал его одним из тех умных, не имеющих предрассудков людей, с которыми всегда приятно побеседовать и иногда не трудно сговориться».

И вот 21 октября 1810 года дипломатический корпус и все заметные люди из иностранной колонии в Париже получили приглашение на бал в Фонтенбло. До бала, делая обычный обход приглашенных, Наполеон три раза подходил к Чернышеву и на ходу бросил ему несколько милостивых слов. А вечером, уже во время бала, он приказал позвать Чернышева. Потом он уединился с ним, и они долго дружески беседовали. В начале разговора, обращаясь к Чернышеву, как к военному, Наполеон заговорил о последней русско-турецкой кампании. Дело в том, что императора интересовала эта война, истощавшая русские силы, и ему очень хотелось узнать, когда и чем она закончится.

А затем Наполеон вдруг с издевкой спросил:

— Что, ваши генералы очень грабят?

На что, напустив на себя испуганный вид, Чернышев ответил, что подобные безобразия не известны в русских войсках.

— Hy! — усмехнулся император. — Напрасно вы не откровенны со мной. Я отлично знаю, что у вас далеко не так грабят, как у меня, но я не рискнул бы поручиться за ваших командиров авангарда и за казачьих полковников.

После этого Наполеон отпустил Чернышева, наговорив ему много лестного. А на следующий день он пригласил его к себе во дворец и принял в своем кабинете.

На этот раз, вместо того, чтобы морочить голову своему собеседнику, император, наоборот, счел необходимым играть открыто, решив, что в данном случае высшее искусство — это быть дерзко откровенным. И он заговорил об отношениях Франции и России. Он сказал, что между обоими дворами существует некоторая холодность, и это нет смысла скрывать. Он отметил, что, хотя его личные чувства к императору Александру нисколько не изменились, но между ними уже нет ни прежней дружбы, ни прежнего взаимного доверия. Потом Наполеон констатировал, что очень сожалеет о несостоявшемся семейном союзе между ним и юной Анной Павловной, сестрой императора Александра. А потом было заявлено, что «по своему географическому положению Россия рождена, чтобы быть другом Франции». И так далее. И тому подобное…

А кончилось все это тем, что Наполеон передал в руки Чернышева письмо императору Александру. То самое императорское письмо от 23 октября, о котором пишет Альбер Вандаль. В нем говорилось, что мир или продолжение войны в руках Александра, что для этого надо лишь поддержать Францию в экономической блокаде Англии и в конфискации британских товаров и судов.

Отпуская Чернышева, Наполеон, как бы между прочим, сказал:

— Император Александр первый меня понял и только один мог понять, и потому я надеюсь, что он обратит внимание на мое требование во всем его объеме. В таком случае необходимо решительно отказаться от всевозможных полумер, при которых отношения между двумя империями могут продолжаться кое-как год или два, но окончатся непременно ссорой. Но если бы Его Величество неуклонно следовал принятому направлению, не обращая внимания на крики и жалобы купцов, то можно было бы надеяться, судя по тем сведениям, которые я получаю из Англии, что в скором времени мы достигли бы общего мира. Необходимо, чтобы Россия принудила Швецию выполнить ее обязательства в этом отношении. До сих пор я был чрезвычайно недоволен, потому что англичане в Балтийском море запасались у шведов дровами и водой.

Соответственно, Чернышеву было поручено передать на словах просьбу Наполеона, которая заключалась в следующем: одно слово русского царя, в котором Швеция почувствовала бы возможность вооруженного вмешательства, сделало бы больше, чем все свирепые угрозы Франции. Короче говоря, Наполеон просил бы Александра, чтобы он обратился к правительству короля Карла XIII со строгим внушением. Со всеми вытекающими из этого последствиями.

Понятно, что поведение Швеции Наполеон приписывал господствовавшей там анархии и интригам, но он надеялся, что оно изменится, если Бернадот исполнит данное им при отъезде обещание. Но если его обещание было неискренно, и если Швеция к весне не закроет свои порты и не встретит британцев пушечными выстрелами, то Наполеон готов был снова занять Померанию и пригласить русских опять начать войну с Швецией.

— Без этого, — сказал он, — Швеция будет смеяться надо мной.

Следует отметить, что Наполеон не только поговорил с Чернышевым, он еще пригласил в Фонтенбло шведского посла Густава Лагербьелке и в весьма резких выражениях объявил ему, что Швеция должна или немедленно объявить войну Англии, прекратить всякие торговые отношения с ней и конфисковать ее товары, или воевать с Францией, и что он уже дал предписание своему поверенному в делах в Стокгольме потребовать от шведского правительства решительного ответа на это требование.

Приезд в Стокгольм

Чернышев поехал в Стокгольм в последних числах ноября.

Во время переправы через Ботнический залив ему пришлось пробираться между Аландскими островами местами пешком, по чрезвычайно тонкому льду, местами на лодке. Буря задержала его на три дня на одном пустынном островке, вследствие чего он смог приехать в Стокгольм только в ночь с 1 на 2 декабря 1810 года, страшно измученный и полузамерзший.

Приезд Чернышева в Стокгольм оказался неожиданным для Бернадота.

А в это время французский посланник в Стокгольме барон Шарль-Жан-Мари Алкье, «человек весьма дерзкий», согласно определению военного историка М.И. Богдановича, прямо заявил, что Россия, как союзная с Францией держава, готова поддержать Наполеона, хотя Санкт-Петербург еще не мог иметь времени ответить на предложение императора французов, привезенное Чернышевым.

На самом же деле, такого согласия не существовало даже и в дипломатических бумагах, поэтому Чернышеву поручили тайно сказать Бернадоту, что «никому из своих союзников Россия не обязывалась не только воевать с Швецией, но и участвовать в войне, которую кто-нибудь из них объявит ей».

В инструкции, данной Чернышеву, говорилось:

«Его Величество прямо заявляет, что он решительно намерен сохранять мир с Швецией; ему надоели войны, которые он вынужден был вести, и все его желание заключается в том, чтобы водворить мир как для своего государства, так и для всей Европы, залитой кровью и обедневшей от упадка торговли вследствие жестоких мер, которые грозят повергнуть ее к временам варварства в то время, которое гордится своим просвещением».

Понятно, что Россия совсем недавно воевала с Швецией и отобрала у нее территорию Финляндии, но после заключения Фридрихсгамского мира 1809 года, все якобы изменилось, и между двумя державами окончилась продолжительная вражда, которая часто поднимала одну из них против другой. А еще Россия якобы надеется, что наследный принц не откажет ей в доверии, которое и сама Россия постарается оправдать своими действиями, которые несомненно докажут, что император Александр желает Швеции исключительно благоденствия, которому он готов содействовать всеми способами.

Именно такой взгляд на отношения России и Швеции русский император предложил Чернышеву для передачи Бернадоту.

Посвятив утро 2 декабря 1810 года на официальные посещения шведских министров и посланников других держав, Александр Иванович особенно ласково был принят министром иностранных дел бароном Ларсом фон Энгстрёмом, который заявил ему, что Бернадот, узнав о его приезде, сказал, что он чрезвычайно этим обрадован и с величайшим нетерпением желает его видеть. Но он в отчаянии, что придворные обычаи препятствуют тому, чтобы встреча с ним состоялась до представления королю.

На следующий день утром Бернадот устроил представление Чернышева, и больной 62-летний король, несмотря на то, что с трудом уже мог говорить, ласково беседовал с представителем Александра I около получаса. Он говорил об искреннем желании быть в дружбе с Россией, а также отметил, что ему приятно было узнать, что Чернышев принадлежит к числу давних знакомых Бернадота, который говорил ему о нем очень много хорошего.

Первая встреча с Бернадотом

После представления королю Чернышев немедленно отправился к наследному принцу. Лишь только Бернадот увидел входящего Чернышева, как поспешил подойдти к нему, поцеловал его несколько раз и осыпал приветствиями.

При этом присутствовал чрезвычайный посол России в Стокгольме генерал Петр Корнилович Сухтелен.

Позднее Чернышев доносил Александру I:

«В присутствии Сухтелена и Энгстрёма я только сказал принцу, что Ваше Величество поручили мне выразить ему ваши чувства уважения к его заслугам и качествам. Его Высочество принял это заявление с живой радостью и отвечал мне, что после этого он считает себя совершенно счастливым, и все свои желания исполненными. Когда Сухтелен сообщил ему о Вашем к нему расположении, то он до такой степени был проникнут признательностью, что позволил себе выразить ее Вам в письме. Затем он сказал, что просит меня довести до Вашего сведения, что после всего того, что он слышал о Вашем характере, его единственное желание заключается в том, чтобы иметь счастье сойтись с Вами душой и доказать, что он не недостоин этого».

Отметим, что, говоря таким образом, Бернадот несколько отдалился от присутствовавших. Этим движением воспользовался Чернышев, чтобы неслышно для других сказать ему:

— Государь, мой повелитель, узнал, что прежде Ваше Королевское Высочество удостаивали меня благосклонности и доверия, и именно поэтому поручил мне ехать через Стокгольм, чтобы передать истинные его чувства к Вам и тем предупредить возможность всякого недоразумения, которое может быть вредно для обоих государств. Позвольте мне просить Вас до моего отъезда назначить мне особое свидание.

Назначив ему явиться в определенный час, Бернадот сказал, что надеется повидаться с Чернышевым и не один еще раз.

— Мне необходимо знать о расположении императора, чтобы согласовать с ними мой образ действий. При настоящем положении дел я понимаю, что Россия — это единственная держава, от благорасположения и покровительства которой зависит не только благосостояние Швеции, но и само ее существование. О нем-то я прошу императора и поручаю вам передать ему мою просьбу. Что касается до меня, то я даю решительное обещание, что шведское правительство готово все сделать, чтобы заслужить благорасположение России, и будет избегать всего, что могло бы навлечь самое малейшее против нее неудовольствие. Конечно, потеря Финляндии составляет еще свежую рану, но, смотря на вещи беспристрастно, я сам понимаю, что эта провинция была слишком удалена от Швеции, и она не могла долго удерживать ее за собою. В настоящее время Швеции нужен мир, она должна довольствоваться тем, что имеет и стараться отклонить те опасности, которыми угрожает настоящее положение дел в Европе. Россия, если захочет, то может обратить свое оружие против Востока, Юга и Запада и быть вполне уверенной, что Швеция не изменит своей политики и желанию оставаться с нею в мире, потому что она очень хорошо знает, что может обойтись без всех других государств, кроме России, от которой зависит ее спокойствие и мир.

Затем Бернадот изъявил Чернышеву свое сожаление по поводу того, что не имеет чести быть лично знаком с императором Александром, и выразил мысль, что ему было бы весьма приятно, если бы тот дозволил ему приехать в Санкт-Петербург нынешним летом, чтобы лично выразить чувства своего уважения.

Говоря таким образом, Бернадот приблизился к тем, кто находились в зале, и ловко перевел разговор на предметы, не имевшие особенного значения.

Уже на этой первой беседе Бернадот делает «тонкий намек на толстые обстоятельства» и недвусмысленно дает понять Чернышеву о своей кандидатуре на шведский трон и о том, что Россия могла бы на него рассчитывать.

Борис ГРИГОРЬЕВ

«Бернадот»

Вторая встреча с Бернадотом

Через день, 4 декабря, в назначенное Бернадотом время Чернышев вновь явился к нему после представления королеве Гедвиге, которая приняла его так же милостиво, как и король.

Около двух часов будущий король Швеции по титулу, но реально уже правивший в ней под иным именем, вел с Чернышевым разговор, весьма важный в политическом отношении. Осыпав Александра Ивановича любезностями, относившимися лично к нему, при начале встречи Бернадот заявил, что будет говорить с ним так же откровенно «как бы говорил с самим собой».

Действительно, в этом разговоре он выразил тот же взгляд, что и при первой встрече, но с такой ясностью и решительностью, что должно было быть устранено любое сомнение о его будущем образе действий. Он говорил, что приезд Чернышева в Стокгольм и то, что он ему сказал о расположении к нему императора Александра, тем более возбуждает в нем радость, что носились слухи, будто его поездка в Париж касается именно отношений Франции к Швеции и жалоб на нее. Говорили даже, что дела складываются так, что Швеции грозит разрыв с Россией, если она не согласится беспрекословно исполнять все требования Франции.

— Россия, — сказал Бернадот, — единственная держава, которой может бояться Швеция, и ее покровительство, безусловно, необходимо для существования и спокойствия нашей страны.

Он говорил, что Швеция никогда не решилась бы на такой гибельный для общего спокойствия шаг, как объявление войны Англии, если бы Наполеон не уверял, что Россия поддерживает его. При этом положение Швеции отлично от всех других государств, потому что она может существовать, только сохраняя мир и поддерживая торговлю. Между тем эта война лишает ее доходов и предметов первой необходимости (например, соли), без которых она обойтись не может.

Он говорил, что объявлением войны Англии Швеция сделала все, что только могла в угоду Франции, но все остальные ее требования не могут быть выполнены без нарушения основных законов страны. В частности, чтобы конфисковать товары, которые уже находятся внутри страны, в домах, которые прошли через таможни, необходимо разрешение Сейма, а собирать с этой целью Сейм было бы крайне опасно. Король не может прибегнуть к такой мере, которая способна повлечь за собой гибельные последствия.

— Вам я могу сказать прямо, — прибавил Бернадот, — что все эти меры только усиливают страдания и несчастья всей Европы, тогда как, по моему мнению, они могли бы принести пользу, если бы гордыня и чрезмерное самолюбие французского правительства не были тому помехой.

Поняв из последних слов подлинное отношение Бернадота к наполеоновской Франции, Чернышев воспользовался этим, чтобы заявить ему, что действительно император французов обращался к русскому государю с просьбой подкрепить своим участием его требования, предъявленные Швеции, но что после Фридрихсгамского мира политические выгоды России требуют поддержания дружеских отношений с ней. При этом в планы России вовсе не входит стеснять свободу действий шведского правительства, которое имеет право действовать сообразно своим собственным выгодам, не опасаясь никакого препятствия со стороны России.

— То, что вы мне говорите, — ответил на эти слова Бернадот, — возвращает мне душевное спокойствие. Швецию хотели всеми способами напугать и это действительно получилось.

Дело в том, что французские агенты не только уверяли, что Россия начнет войну с Швецией, если она не исполнит требований ее союзника Наполеона, но что между двумя дворами уже ходит мысль о том, что Франция готова уступить России всю Швецию в обмен на балтийские берега.

— Я готов был, — продолжал Бернадот, — пожертвовать собой и всем своим семейством ради блага Швеции, которая, впрочем, не лишена и возможностей постоять за себя, но я убежден, что для ее благоденствия необходимо сохранять мир.

Поясним, что в 1798 году Бернадот женился на своей марсельской знакомой, дочери торговца шелком Дезире Клари, и у них родился сын Оскар. При этом Дезире была бывшей невестой Наполеона, а ее старшая сестра Жюли вышла замуж за Жозефа Бонапарта, брата Наполеона.

Бернадот получил от императора все: маршальский жезл, титул князя Понтекорво, наконец, шведский престол. Наполеон не забывал, что и жена наследного шведского принца — будущая королева — это его бывшая возлюбленная Дезире Клари. Бернадот, полагал Наполеон, будет что-то выторговывать, будет набивать цену, но в главном он выполнит директивы императора.

Альберт МАНФРЕД

«Наполеон Бонапарт»

— Откровенно вам скажу, — говорил Бернадот Чернышеву, — что то ужасное положение, в которое поставила меня Франция в последнее время, повергает меня в невыразимую грусть. Я никак не ожидал подобного образа действий со стороны державы, которой я не без пользы и не без славы прослужил тридцать лет, а также со стороны Наполеона, которому прежде я оказывал услуги, избавляя его от многих неприятностей и затруднений.

Бернадот стал солдатом Беарнского пехотного полка в августе 1780 года, а через восемь лет его произвели в сержанты. После революции его карьера развивалась стремительно: в феврале 1790 года он получил чин младшего лейтенанта, а через четыре года, в битве при Флерюсе, он уже командовал дивизией. С Наполеоном судьба свела его в 1797 году, и их отношения почти сразу же испортились из-за взаимного непонимания и соперничества. При этом Бернадот по праву считался одним из самых выдающихся генералов Французской республики, и в июле 1799 года его назначили военным министром. В государственном перевороте 18 брюмера Бернадот не поддержал Наполеона, но и ничего не сделал для защиты Директории. Плюс еще эта история с Дезире Клари…

— Я полагал, — не скрывая обиды, сказал Бернадот, — что Наполеон будет моим защитником, будет покровительствовать мне, а не поставит меня в грустное положение с первых дней моего прибытия в Швецию. Я надеялся, что он не сделает меня жертвой своего случайного дурного расположения духа потому только, что я имел несчастье из его товарищей сделаться его подданным. Но и в качестве подданного я не стал бы выносить подобных выходок. Ничто не может изгладить во мне тяжелого сознания, отравляющего мою жизнь, что стране, которая призвала меня, чтобы царствовать в ней, я принес войну, которая ее разорит.

После таких откровенных заявлений, Чернышев позволил себе выразить мысль, составлявшую важнейшую часть его миссии, что цель императора Александра заключается именно в том, чтобы достигнуть мира, в котором одинаково нуждаются все европейские государства, и что поэтому он поручил ему заявить наследному принцу, в знак своего к нему уважения, намерение свое сохранить мирные отношения с Швецией при любых обстоятельствах. Император Александр вовсе не обещал никому из своих союзников принять участие в войне, которую кто-либо из них объявил бы Швеции.

— Но, — подчеркнул Александр Иванович, — делая это сообщение, император Александр надеется, что Ваше Королевское Высочество сохранит все в тайне, потому что любое разглашение может причинить вред обоим государствам.

Выслушав это заявление, Бернадот не смог скрыть своей радости и заверил, что теперь он может быть не только спокоен, но и счастлив, заслужив расположение императора Александра, и что с этого времени все его действия будут направлены на то, чтобы доказать, что как он сам, так и Швеция, достойны подобного покровительства.

— Император может обратить свое оружие, — повторил он Чернышеву, — на Константинополь, Вену или Варшаву. Швеция останется спокойной. Ее единственная цель будет состоять в том, чтобы находиться в союзе с Россией и довольствоваться тем, чем она владеет, не вмешиваясь в чужие споры. Никогда Его Величество не увидит, чтобы Швеция решилась пролить кровь хотя бы одного из своих подданных или истратить хоть один талер в таком деле, которое могло бы быть неприятно России, и никогда она не начнет войны ни с кем, если не нападут на нее, а это невозможно. Пока Швеция находится в союзе с Россией, целый мир не может ей ничего сделать.

О себе лично Бернадот сказал следующее:

— Скажите Его Величеству, что с прибытием в Швецию я сделался совершенно человеком севера, и уверьте его, что он может смотреть на Швецию как на свой верный форпост. Я хорошо понимаю все, чем я обязан моей родной Франции, и употреблю все старания, чтобы сохранить с ней дружеские отношения, но это никогда не заставит меня потерять из виду свои выгоды, то есть, выгоды Швеции, сделавшиеся моими.

Можно ли было верить тому, что говорил Бернадот? Искренни ли были его заявления как о чувствах к русскому императору, которого он не знал лично, так и об отношении к России, только в 1809 году отобравшей у Швеции Финляндию?

Эти вопросы представлялись бы излишними, если бы сообщения своему правительству французского посланника из Стокгольма не бросали на происходившие события изрядную тень подозрения.

Интриги барона Алкье

Дело в том, что уже в начале 1811 года французский посланник в Стокгольме барон Шарль-Жан-Мари Алкье доложил своему правительству, что однажды, указывая на развернутую карту на своем столе, Бернадот сказал ему: «Нам нужно что-нибудь, чтобы вознаградить нас за потерю Финляндии». Французский посланник уточнил: «Не подразумеваете ли вы Норвегию?» «Конечно, — ответил Бернадот, — Норвегию, которая сама желает присоединиться к Швеции, и которую мы можем получить и без Франции, при помощи Англии. Но что касается меня, то я желал бы получить ее от императора. Пусть он ее отдаст нам, и тогда я буду силен. Я обещаю ему сорок тысяч войска к маю месяцу и еще десять тысяч к началу июля. Данию можно вознаградить, отдав ей Мекленбург и Померанию. И тогда я обещаю, что крепко запру Швецию для торговли с Англией».

А еще барон Алкье уведомлял свое правительство, что министр иностранных дел Ларс фон Энгстрём постоянно выражал ему желание сблизиться с Францией. «Мы не русские, и мы не англичане, — говорил он ему, — мы желаем быть французами, если только император этого захочет. Мы хотели бы возвращения тех времен, когда мы были союзниками Франции, Польши и Турции».

Нельзя не обратить внимания на последние слова, в которых действительно выражалась традиционная политика Швеции, и не признать их весьма естественными в устах ее министра иностранных дел. Он выражал общее мнение шведов, враждебно настроенных против России, и едва ли много можно было найти среди них людей, которые разделяли бы взгляд, выраженный Бернадотом Чернышеву на отношение Швеции к России, особенно в то время, когда потеря Финляндии представляла собой незаживающую рану.

Весьма вероятно, что лично Ларс фон Энгстрём и не сочувствовал ему поначалу и только потом, увлекаемый с одной стороны Бернадотом, а с другой — раздражаемый оскорбительными действиями Наполеона, встал на его точку зрения, как встало и общественное мнение Швеции. Но что касается разговора наследного принца с бароном Алкье о Норвегии, то здесь обнаруживается весьма важное обстоятельство, что и видно из депеши последнего.

Если этот разговор происходил до встреч Бернадота с Чернышевым, то он вовсе не обличает двоедушие бывшего наполеоновского маршала и коварство его политики, в чем его упрекают поклонники императора французов.

Только эти встречи могли убедить Бернадота в желании России находиться в мирных отношениях с Швецией. А до тех пор она пребывала в его глазах союзницей Франции.

Вера Чернышева в искренность заявления Бернадота совершенно оправдалась последовавшими за этим событиями.

Просто Бернадот был человек новый, и он желал упрочить шведский престол как для себя лично, так и для своего потомства. А сочувствие к Франции не основывалось ни на каких важных политических выгодах для Швеции, и оно непроизвольно возбуждалось в то время раздражением против России за недавний захват Финляндии, в течение нескольких веков бывшей под властью Швеции и с 1595 года имевшей наименование Великого герцогства Финляндского. Но это не могло служить Бернадоту основанием для прочных политических соображений. Он понимал политику Наполеона и прекрасно знал личные его качества. Для него было очевидно, что создание сильных государств вовсе не входило в планы императора французов, и если он желал, чтобы образовалось Скандинавское государство из Швеции, Дании и Норвегии, то этой маской прикрывалось иное намерение, а именно — присоединить собственно Швецию к союзной Наполеону Дании, уже владевшей Норвегией.

При этом Бернадот, естественно, понимал, что Швеция нуждается в помощи такой великой державы, как Россия, и что Дания находится в полной зависимости от властолюбивого Наполеона. А вот желать Швеции потери государственной самостоятельности он никак не мог.

Наполеон, полагая, что Швеция у него уже в кармане, и что как только он начнет войну с Россией, шведская 45-тысячная армия высадится на восточном берегу Финского залива и займет Петербург, со спокойной совестью «отпустил» Бернадота в Швецию. Перед отъездом кандидат в короли попросил императора в счет компенсации за потерянную Финляндию отдать Швеции Норвегию. Наполеон, не подозревая никакого подвоха, великодушно пообещал поддержать эту просьбу. Вышеизложенное, несомненно, свидетельствует о том, что князь Понтекорво (Бернадот владел этим титулом с 1806 по 1810 гг. — Авт.) отнесся к своей миссии с присущей ему основательностью, и что в голове его уже созрела вполне определенная программа действий, одним из пунктов которой, в частности, была компенсация территориальных потерь Швеции за счет Дании, то есть присоединение Норвегии.

Борис ГРИГОРЬЕВ

«Бернадот»

С другой стороны, «покровительство» Наполеона всегда было связано с унижениями со стороны Франции, и это давало Бернадоту возможность окончательно увлечь за собой общественное мнение страны. Если бы на престоле Швеции он оставался простым подручным Наполеона и послушно исполнял бы все его желания, то довел бы страну до разорения и гибели, вызвав возмущение, жертвой которого сам первый и сделался бы.

Едва ли можно сомневаться в искренности политических убеждений, выраженных Бернадотом Чернышеву. Но в то время он еще считал возможным, при угрожавшем разрыве между Россией и Францией, сохранить нейтралитет Швеции. Поэтому он постоянно повторял Чернышеву, что для Швеции необходимы мир и спокойствие. И если он не заводил с ним речи о Норвегии, то лишь потому, что хорошо знал, что Петербургскому кабинету известно это условие, которое могло заставить шведов забыть о потери Финляндии, укрепить союз с Россией и упрочить его будущую династию на шведском престоле [кстати, нынешний король Швеции Карл XVI Густав, правящий с 1973 года, — это тоже Бернадот, и эта династия восседает на троне дольше всех прочих королевских родов Швеции, и конца-краю их правлению не предвидится. — Авт.].

Также стоит отметить, что барон Алкье был человеком заносчивым и легкомысленным, и Наполеон сам постоянно был вынужден сдерживать его неумеренность (в конце концов, в октябре 1811 года Наполеон даже заменил этого своего неугомонного агента).

Историк Альбер Вандаль пишет о бароне Алкье так:

«К несчастью, как бывший член Конвента, где он подавал голос за самые гнусные меры, он сохранил от своего якобинского прошлого оттенок резкости и нетерпимости. Он был груб в обращении, обладал полным отсутствием такта и в придачу ко всему этому сохранил замашки члена народного Конвента. Вместе с тем дурно сложившаяся семейная жизнь и незаконная семья, которую он привез из Неаполя в Стокгольм, не позволили ему бывать в свете, где по своему положению он должен был играть выдающуюся роль. Это ложное положение, причинявшее ему немало страданий, делало его еще более желчным и раздражительным. Из-под вышитого мундира дипломата в нем проглядывал характерный, своенравный революционер, и, что еще хуже — революционер ожесточенный. Его слова дышали надменностью, язвительностью и задором; он только тем и занимался, что бранил правительство и страну, при которых состоял представителем».

Поясним сказанное. Шарль-Жан-Мари Алкье в марте 1789 года был избран депутатом Генеральных штатов, а потом был председателем уголовного суда департамента Сены-и-Уазы. В июле 1790 года он стал секретарем Учредительного собрания, а в сентябре 1792 года — членом Конвента от департамента Сены-и-Уазы. В процессе над королем Людовиком XVI он голосовал за смертную казнь. Что же касается его личной жизни, то он был женат на Франсуазе Жильбер и имел от нее несколько детей, но в 1802 году он познакомился в Неаполе, где находился в служебной командировке, со вдовой Антуанеттой Дювосэ, которая стала его «спутницей жизни» и родила ему сына Шарля.

Отметим, что во время пребывания в Стокгольме Чернышев (так как Россия находилась еще в союзе с Францией) просто обязан был посетить французского посланника. В первый день своего приезда он поехал к нему вместе с генералом Сухтеленом, но не застал барона Алкье дома. Отплачивая за посещение посещением, барон также не застал Чернышева дома. И только через несколько дней, на обеде, который генерал Сухтелен давал дипломатическим чинам, они познакомились друг с другом.

Наговорив Чернышеву множество любезностей, барон Алкье отвел его в сторону и объяснил, что его приезд в Стокгольм будет весьма приятен французскому правительству, потому что служит новым доказательством со стороны императора Александра дружеского расположения к Франции и желания, которое он всегда выражал, действовать заодно с ней. В виду этого представители обеих держав должны быть проникнуты взаимным доверием в своих действиях, и потому он считает нужным сообщить, что Швеция ведет себя чрезвычайно дурно в отношении как к внутреннему управлению, так и к внешним сношениям. Якобы Бернадот принял совершенно ложное направление и ведет себя неприлично, позволяя себе такие выходки против Наполеона, которые могут его оскорбить. В этом отношении он доходит даже до смешного, угрожая, что должен будет предаться совершенно в руки России, как будто ее политика не одна и та же с французской.

— Конечно, — сказал барон Алкье, — император Наполеон не придает большого значения личности так называемого «наследного принца», но необходимо, чтобы как Россия, так и Франция действовали с ним решительно.

После этого Александр Иванович написал императору Александру:

«Барон Алкье выражается насчет наследного принца в высшей степени неприлично, говоря, что в сущности он, однако же, добрый малый, который не лишен даже некоторых способностей, но что это — южная голова, исполненная слишком вулканических мыслей, что он имеет привычку слишком много болтать и слушаться таких советов, которые приводят его на ложный путь. Император Наполеон, который не вмешивался в его избрание шведами, конечно, не имеет никаких причин его поддерживать и тем более изменять для него свои великие соображения».

А барону Алкье Чернышев ответил, что все, что он слышит от него о Бернадоте, объясняется, по его мнению, страхом, чтобы новая война, которая совпала с его приездом в Швецию, не повредила ему в общественном мнении, но, в сущности, ему кажется, что как наследный принц, так и шведское правительство, решившись немедленно объявить войну Англии, доказали бы готовность исполнять желания Наполеона.

— Несмотря на это, — возразил ему французский посланник в Стокгольме, — происходит, однако же, очень много плутовства. Бернадот легко поддается самым разнородным внушениям, у него семь пятниц на неделе и никакой последовательности в мыслях. В Швеции не существует королевской власти, а Бернадот никогда не сумеет восстановить порядок, и вы не можете себе представить, до какой степени шведы заслуживают того, чтобы их называли «северными гасконцами».

Подобные речи не могли не поразить Чернышева. Он даже пришел к заключению, что, вероятно, французское правительство предписало барону Алкье говорить подобным образом: или для того чтобы окончательно устранить подозрение, что оно принимало участие в избрании Бернадота, или чтобы поссорить Россию с Швецией.

Как бы то ни было, прощаясь с Чернышевым, барон Алкье просил его заявить императору Наполеону, что он объяснил ему положение дел в Швеции с совершенной откровенностью. Но французский дипломат не только выразил Чернышеву свои взгляды, но и распустил по Стокгольму слух, что русское правительство совершенно разделяет их, что Чернышев именно для того и прислан, чтобы влиянием России подкрепить все те требования, которыя он, Алкье, предлагает от лица императора Наполеона, и что в этом смысле русский агент имел уже переговоры с наследным принцем.

Третья встреча с Бернадотом

5 декабря 1810 года Бернадот пригласил Чернышева к себе позавтракать наедине, и он начал с того, что попросил объяснить значение слухов, распускаемых французским посланником.

Соблюдая необходимую сдержанность, потому что Россия еще находилась в союзе с Францией, Александр Иванович ответил:

— Император, как я говорил уже Вашему Высочеству, желает по мере сил сохранить мир между Россией и ее союзниками. И особенно — с Францией. Получив известие, что Швеция выполнила требования Наполеона, он послал меня объявить ее правительству, что ему приятно видеть, что в отношении к континентальной системе Швеция действует согласно с Францией. Но вместе с тем он желал воспользоваться этим обстоятельством, чтобы выразить вам свое уважение и заявить через меня настоящие его чувства, уверить вас, что он не имеет никакого намерения стеснять свободу действий Швеции и желает ей благоденствия, а вовсе не несчастья.

Бернадот, поняв значение такого ответа, остался им очень доволен и сказал, что дает священный обет, что Швеция останется спокойной, в каких бы Россия ни находилась обстоятельствах, и «ничего не сделает, что могло бы ей быть неприятно». Он заявил, что готов выразить это обещание даже в письменном виде.

Позднее Александр Иванович так писал императору Александру:

«Потом он распространился в жалобах на Францию, говоря, что император Наполеон выразил свое желание властвовать над целым миром, и [на] недоброжелательство в отношении к нему лично, доведенное до последней степени <…> Затем он снова прибавил, что всему причиной то, что угрожали ему Россией. Сверх того, как он мне сказал, особенно его возмущало то, что требования императора Наполеона заявлялись таким грубым и дерзким образом, и он не вынес бы такого обращения, даже будучи его подданным, а тем более теперь он не допустит этого до себя в другой раз. Лучше погибнуть с оружием в руках, нежели допустить унижать народ, который избрал его управлять им. Император Наполеон ничего ему не может сделать, если только не вмешается Россия; но если бы даже и мог, то неизвестно еще на чью сторону стали бы французские солдаты, раз вступив на шведскую почву. Он очень им известен, любим ими и уважаем, часто начальствовал над ними и в некоторой степени может рассчитывать на них».

А еще Бернадот заверил Чернышева, что вполне можно достигнуть того, что Наполеон найдет в Швеции вторую Испанию, между тем Франции следовало бы избегать подобных бедствий, потому что он хоть и свояк короля Жозефа Бонапарта, но, к прискорбию, совершенно убежден, что Наполеону не дожить до окончания этой злополучной войны.

— Но вы можете оказать величайшую услугу Швеции, — сказал Бернадот, — если скажете императору Наполеону, в каком бедственном положении она находится, и что ей грозит разорение. В таком случае, быть может, он и отступит от своих жестких требований.

Чернышев понимающе кивнул головой.

— Неужели, — продолжал Бернадот, — шведский народ и я не можем рассчитывать на то, чтобы он не вмешивался в дела маленького уголка земли, находящегося на краю света, который желает исключительно спокойно заниматься своими проблемами.

А в конце разговора с Чернышевым Бернадот начал в очередной раз укорять Наполеона в неблагодарности за те важные заслуги, которые он ему оказал во многих случаях его жизни.

— Да, — сказал он, — судьбе угодно было, чтобы я сделался его подданным. Но хоть я и простой маршал, но я покраснел бы от стыда, если бы мне пришлось по-рабски подчиняться всем причудам деспотического характера.

Отметим, что на самом деле Бернадот мог вполне искренне так думать, тем более что общественное мнение Швеции к тому времени уже совершенно отвернулось от Франции.

Дело в том, что после приезда Бернадота шведы надеялись, что Наполеон поможет им деньгами и войсками вернуть себе Финляндию, но вместо этого последовали беспрерывные требования, выражаемые повелительно и грубо наполеоновским представителем в Стокгольме. В результате неудовольствие против Франции сделалось в Швеции всеобщим, и Бернадоту с трудом удавалось при свободе шведской печати удерживать появление сочинений, направленных против Наполеона.

Приезд в Париж и встреча с Наполеоном

Из Стокгольма с немалыми затруднениями Чернышев добрался до Дании и через две недели был уже в Париже. Он вез с собой письма к Наполеону от русского императора и от наследного принца Швеции. Сверх того и барон Алкье поручил ему доставить его донесение министру иностранных дел графу Шампаньи, в котором он сообщал, что Бернадот якобы желает привлечь Данию к тайному покровительству британской торговли.

Чернышеву предстояло показать, что Россия в отношении Швеции действует в соответствии с планами Франции, хотя она уже изменила свою политику. Также он должен был постараться убедить Наполеона в том, что Швеция покоряется его воле, насколько это возможно, но в то же самое время было бы желательно, чтобы император французов смягчил свои требования.

Вернувшись в Париж, Чернышев был по-прежнему милостиво принят Наполеоном, который долго с ним разговаривал, прочтя врученное им письмо от императора Александра.

Какое бы ни придавал Наполеон значение отношениям с Россией в то время, однако же при встрече с Чернышевым, после обычных приветствий, он прежде всего заговорил с ним о состоянии дел в Швеции и персонально о Бернадоте. Он долго и непрерывно говорил, но вся его речь состояла из многочисленных вопросов, на которые он, однако, не давал Чернышеву времени отвечать.

Представив затем письмо Бернадота, Чернышев попытался сказать, что бывший наполеоновский маршал поручил ему «заявить его скорбь» по случаю того ужасного положения, в какое поставлена Швеция после объявления торговой войны, которую она не имеет средств поддерживать. Чернышев объяснил, что, несмотря на искреннее желание короля и самого наследного принца заслужить благосклонность Наполеона, они не могут исполнить его требования в отношении колониальных товаров, которые уже ввезены и находятся в пределах Швеции. Проблема заключалась в том, что конституция страны запрещала наложить на них руку, а прибегнуть к государственному перевороту Бернадот опасался, потому что это погубило бы его самого. При этом, подтвердил Чернышев, наследный принц готов дать положительные уверения в том, что шведское правительство исполнит все принятые обязательства в отношении британцев, не будет продолжать с ними никаких отношений, прекратит торговлю с ними и даже «вооруженною рукою готово противиться ввозу их товаров».

— Я предсказал Бернадоту, — ответил Наполеон, — в какое затруднительное положение он сам себя поставит, и какие будут последствия, если он не уничтожит эту конституцию. Не стоило и начинать править, не имея возможности действовать свободно и будучи рабом народа, да еще такого своевольного. Одна уже свобода печати — это чудовищное явление, противное королевской власти, особенно у народа беспокойного и не отдающего себе отчета в том, чего он хочет. Надеется ли он, когда достигнет престола, действовать лучше, нежели его предшественник король?

Вопрос, заданный Наполеоном, безусловно, поставил Чернышева в затруднительное положение, но он должен был отвечать на него.

— В продолжение немногих дней, которые я провел в Стокгольме, — сказал он, — я заметил, что наследный принц успел заслужить доверие короля и преданность народа, который весьма расположен к нему, как мне известно из верных источников.

Заметив, что своим влиянием Бернадоту даже удалось достигнуть того, что в печати не появляется больше материалов, которые могли бы оскорблять какое-нибудь из европейских государств, Чернышев поспешил повернуть разговор в другую сторону.

А Наполеон в заключение сказал:

— Действительно, положение Швеции весьма печально, но и все другие государства вынуждены переносить немалые лишения. Поэтому и Швеции следует страдать, раз все страдают.

Вслед за тем, к изумлению Чернышева, Наполеон весьма быстро и почти шепотом проговорил:

— Если англичане еще продержатся какое-то время, то я не знаю, что из этого выйдет, и что я буду делать.

И потом, как бы желая изменить впечатление, произведенное невольно вырвавшимися словами, он начал распрашивать Чернышева о подробностях образа жизни Бернадота, кем он окружен, хорош ли его дворец и т. п.

Невольно вырвавшиеся слова Наполеона явно показывали, что он сознавал всю неисполнимость той задачи по континентальной блокаде Англии, которую он так упорно преследовал. Но при этом его гениальный ум был создан не для того, чтобы ограничивать его волю пределами возможного, а для того, чтобы толкнуть его на новые невозможные действия. Чтобы заставить Англию покориться, он счел необходимым подчинить себе Россию, в которой он видел последнюю и единственную помеху для исполнения своих замыслов, единственную преграду его безграничному деспотизму. Одна эта мысль поглотила его полностью, и он, никогда не упускавший ничего из виду, вдруг упустил Швецию, понадеявшись на то, что во главе ее стоит француз, его бывший подчиненный, которому он считал возможным, не церемонясь, приказывать.

Итоги командировки в Швецию

Чернышев близко знал Бернадота, будущего шведского короля, и находился с ним в самых дружеских отношениях, и в беседах с ним он получил твердые заверения в том, что Швеция ни при каких обстоятельствах не будет воевать с Россией.

Во время краткого пребывания в Стокгольме Александр Иванович сделал так, что между Бернадотом и русским царем завязалась дружеская переписка. И Бернадот свое обещание сдержал.

Дело в том, что он крайне скептически относился к мысли воздействовать на Англию применением строгих мер. По его мнению, главное препятствие в установлении всеобщего мира заключалось не в Англии, а (он не произносил пока имени Наполеона) «в честолюбии и эгоизме французского правительства».

Бернадот говорил, что французские требования ставят его в неприятное и тяжелое положение, что он не желает принимать участие в чьих-либо распрях, никогда не будет действовать заодно ни с Польшей, ни с Турцией, что Россия должна смотреть на Швецию «как на свой верный сторожевой пост» и т. п.

Из подобных заявлений Бернадота Чернышев сделал следующий вывод, который он потом сформулировал в своем донесении Александру I так:

«Подметив истинные чувства принца к Франции и видя, что он по-прежнему откровенен со мной, я сказал ему, что император Наполеон действительно обращался к Вашему Величеству с просьбой поддержать предъявленные им к Швеции требования, но, ввиду того, что со времени Фридрихсгамского мира требования и интересы политики Вашего Величества вынуждают вас желать внутреннего процветания Швеции и сохранения существующих между Россией и Швецией дружественных отношений, вы никоим образом не желаете оказывать давление на волю и решения Швеции, что в этом случае, как и во всех других, она может руководствоваться только своими собственными интересами, без всякой помехи с вашей стороны».

Чуть позднее Бернадот стал говорить уже и о Наполеоне. Стал говорить о том, что считает себя жертвой Наполеона, что тот завидует ему и так сурово относится к Швеции исключительно из-за того, что желает напакостить и сделать неприятное ему, Бернадоту. А между тем сколько услуг оказал маршал своему бывшему начальнику… И в ответ — такая черная неблагодарность.

В ходе своего короткого пребывания в шведской столице Чернышев трижды встречается наедине с Бернадотом, и результаты этих встреч были превосходными. По сути, именно Александр Иванович во многом способствовал процессу полной нормализации и упрочения двусторонних российско-шведских отношений, которые в годы начавшейся вскоре войны принесли России «неисчислимые выгоды». Давая оценку деятельности своего посланника, император Александр назвал его «самым смелым офицером, какие только известны в военной истории». А Наполеон, к которому после посещения Стокгольма направлялся Чернышев, и не подозревал, что молодой адъютант русского государя уже лишил его при вторжении в Россию возможности рассчитывать на содействие Швеции.

Хитрый гасконец, Бернадот в новой шведской столице очень быстро сориентировался. Конечно, он по-прежнему клялся Наполеону в преданности и верности. Но в то же время, как сообщал Чернышев из Стокгольма, уже в декабре 1810 года Бернадот заявил, что он ничего иного не желает, как заслужить доверие царя.

Альберт МАНФРЕД

«Наполеон Бонапарт»

Более того, Александр Иванович участвовал в подготовке секретного соглашения между Россией и Швецией, подписанного 24 марта (5 апреля) 1812 года и обеспечившего России «благожелательный нейтралитет Швеции». По этому договору стороны взаимно гарантировали целостность своих владений, а Россия согласилась на присоединение Норвегии к Швеции.

Вместо Финляндии Александр обещал нечто еще более весомое — Норвегию. На этой реалистической основе дружба расцвела пышным цветом. Конечно, ей было придано должное идеологическое оперение. «…Задача заключается в том, чтобы возродить в Европе либеральные идеи и предотвратить ее от варварства…» — писал Александр своему новому шведскому другу и союзнику.

Альберт МАНФРЕД

«Наполеон Бонапарт»

Встреча Чернышева с будущим королем Швеции великолепно вписывалась в общий план Александра I, направленный на нейтрализацию в будущей войне возможных союзников Наполеона (Австрии, Пруссии, Швеции и Турции) и привлечению их в свой лагерь.

Борис ГРИГОРЬЕВ

«Бернадот»

Новый приезд в Париж и разрыв франко-русского союза

Война неотвратима

4 января 1811 года Чернышев снова явился в Париж под предлогом передачи Наполеону очередного письма русского императора, в действительности же — чтобы навести справки и понаблюдать.

Он горячо отдался этому делу, хотя местная полиция, догадываясь о его роли, не спускала с него глаз.

Чернышев поселился в самом центре многолюдного и шумного Парижа <…> Жил он скромно, на холостую ногу; прислуживал ему лакей немец и крепостной (moujik), который ходил за ним как тень. Чернышев много выезжал, поддерживал обширное знакомство, сумел втереться во все слои общества и всюду занял прочное положение. Так как Париж всегда был падок до азиатов, всегда увлекался блестящими погремушками, то мода приглашать блестящего иностранца, чем тот с таким искусством пользовался во время своих предыдущих поездок, возросла еще более. Конечно, его манера держать себя была не высокой пробы. В этом чересчур нарядно одетом, завитом, прикрашенном и страшно надушенном молодом человеке было что-то неестественное, слащавое, что не допускало известной близости, тем не менее его томные взгляды, его то заискивающее, то слишком вольное обращение по-прежнему доставляли ему успех у женщин.

Альбер ВАНДАЛЬ

«Разрыв франко-русского союза»

Безусловно, Альбер Вандаль может писать все что угодно: и про Париж, падкий до азиатов, и про не самой высокой пробы чернышевскую манеру держаться… Но мы знаем, что накануне войны 1812 года шла ожесточенная борьба французской и русской разведок, и очень важной составной частью этой борьбы был прибывший в Париж представитель императора Александра I, полковник Александр Иванович Чернышев.

Он, как уже неоднократно говорилось, быстро вошел в доверие к Наполеону и установил добрые отношения со многими его приближенными. За короткий срок красавцу-полковнику удалось приобрести информаторов в правительственной и военной сферах французской столицы, наладить и расширить сеть ценной агентуры. Считается, что в число его невольных осведомителей входили даже сестры Наполеона Полина и Каролина. На эти цели Чернышев широко использовал как свое неотразимое обаяние, так и личные средства.

Чернышев практически постоянно находился в Париже с тех пор, как привез Наполеону письмо императора Александра. Пользуясь благосклонным вниманием императора французов, он, например, еженедельно присутствовал на вечерах у герцога де Бассано. Чтобы было понятно: этого человека звали Юг-Бернар Маре, и он, благодаря своему дипломатическому дару, умел сглаживать многие острые углы в отношениях Наполеона с другими странами. В 1809 году император сделал его герцогом, а потом и министром иностранных дел.

Успехи в обществе давали Чернышеву возможность узнавать все, что делалось в Париже и во Франции. И не только во Франции. Когда он освобождался от своих операций во Франции, он, как пишет историк Альбер Ван-даль, «переносил свои взоры на Германию, через которую неоднократно проезжал и которую изучил до тонкостей».

Александр Иванович мечтал использовать там недовольство отдельных лиц и задумал план, который намерен был представить на рассмотрение императора Александра. Основная идея этого плана заключалась в том, чтобы пригласить в Россию как можно больше находившихся не у дел немецких офицеров, страстно желавших сразиться с Наполеоном и жаждавших реванша. По его мнению, их можно было бы набрать в тех странах, где они «томились от безделья». По мнению Чернышева, из них можно было бы составить легион иностранцев — отряд эмигрантов разного происхождения, в некотором роде армию принца Конде — военное формирование французских эмигрантов эпохи революционных войн.

Силами этого легиона Чернышев предлагал поднять восстание в Германии. Он даже вступил по этому делу в переписку с графом Людвигом фон Вальмоден-Гимборном, родившимся в Вене, а потом служившим в ганноверской и прусской армиях. По его мнению, это был человек «с головой и шпагой», готовый сражаться «где угодно, с кем угодно, только бы против Франции». Вальмоден сохранил в Германии многочисленные связи еще с 1809 года, когда он по поручению австрийцев занимался там подготовкой восстания. Теперь он предлагал предоставить в распоряжение России эти вполне приспособленные к решительным действиям элементы. Его посредником в переговорах с Чернышевым был барон Фридрих-Карл фон Теттенборн, который под влиянием Чернышева в 1811 году перешел на русскую службу. Эти немецкие имена мы еще встретим при описании войны 1813 года…

Повсюду были пущены в ход всевозможные интриги. Нити их переплетались во многих центрах и тянулись по всей Европе, поддерживаемые перепиской и поездками тайных агентов, с подпольной работой которых можно ознакомиться по некоторым выплывшим наружу данным. И сколько еще можно было бы раскрыть тайных сообществ и секретных соглашений, если бы в настоящее время было разрешено приподнять завесу и заглянуть в чужую душу! Словом, агенты всякого рода: и состоящие на службе, и добровольцы, лица, надлежащим порядком уполномоченные, и получившие молчаливое одобрение, по приказаниям из Петербурга и упреждая таковые, не покладая рук возбуждают и поддерживают в народах раздражение против императора. Они подвергают искушению верность его генералов и министров, выведывают тайны его канцелярии, эксплуатируют ему во вред и чувства законного гнева, и преступные слабости людей, чувства священной ненависти и стремления, в которых стыдно сознаться. Все они, предвидя момент, когда императору придется стать лицом к лицу с выступившими за пределы своих границ русскими войсками, изо всех сил стараются подготовить в тылу у него мятежи и всякого рода затруднения, стремятся опутать его интригами и окружить изменниками.

Альбер ВАНДАЛЬ

«Разрыв франко-русского союза»

В результате уже в начале апреля полковник Чернышев направил Александру I сообщение, в котором сделал вывод о том, что «Наполеон уже принял решение о войне против России, но пока выигрывает время из-за неудовлетворительного положения его дел в Испании и Португалии».

Главный вывод, сделанный Чернышевым на основании его бесед с Наполеоном и его ближайшим окружением, был сформулирован так: «Война неотвратима».

В самом логове врага

По мере приближения войны с Россией положение Чернышева в Париже просто обязано было обратить на него подозрительное внимание французской полиции.

Руководимая министром Савари, герцогом де Ровиго, особенно не любившим Чернышева, она следила за каждым шагом «этого русского». Александр Иванович, конечно же, это заметил и в заключении одного из своих писем к министру иностранных дел графу Николаю Петровичу Румянцеву писал:

«Продолжение моего пребывания в Париже зависит исключительно от императора Наполеона. Между тем я не только имею повод думать, но вследствие некоторых сведений совершенно уверен, что он не намерен меня отправить в Россию. Я позволю себе даже заявить, что слишком много придают мне чести и значения, опасаясь моего возвращения, а потому намереваются задержать здесь. Поэтому, очень может случиться, что внезапный отъезд императора Наполеона к войскам поставит нас, по крайней мере на некоторое время, в положение, похожее на то, в котором находился в 1809 году граф Меттерних со своим посольством».

Чтобы было понятно, уже в 1808 году Меттерних, бывший тогда посланником австрийского императора в Париже, доносил, что Наполеон намеревается вскоре напасть на Австрию, и что рано или поздно Австрия должна будет прибегнуть к самообороне. Находясь в Париже, австрийский посланник внимательно наблюдал за изменениями французской политики. А в 1809 году, когда начались военные действия, Меттерних, который уже не мог повлиять на решения Наполеона, еле успел покинуть Париж.

Приведенные выше строки показывают, в каком тревожном состоянии духа находился тогда Чернышев. Эту тревогу, впрочем, разделяли и все члены русского посольства.

Приглашение к Наполеону

А через некоторое время после того как Чернышев отправил вышепроцитированное письмо, 25 февраля 1812 года, он услышал от герцога де Бассано, что Наполеон приглашает его на встречу.

— Может быть, Его Величеству угодно отправить меня в Петербург? — спросил Чернышев министра иностранных дел Наполеона, не скрывая тайного своего желания.

— Мне еще неизвестны намерения моего императора, — ответил герцог де Бассано и, оставив Чернышева между страхом и надеждой, повез его с собой во дворец.

Сомнения Александра Ивановича рассеялись, однако с первых же слов, сказанных ему Наполеоном, когда он явился к нему в сопровождении герцога де Бассано. Император объявил, что намерен отправить его к императору Александру с письмом, которое доставит ему герцог.

— Это письмо будет коротко, — заявил Наполеон, — потому что государи не должны писать обширных писем в обстоятельствах, когда они не могут сказать ничего приятного один другому.

А потом он добавил, что его словесные объяснения с Чернышевым должны послужить дополнением к его письму.

После этого Наполеон рассказал, что содержание депеш, только что полученных от генерала Лористона, его посланника в Санкт-Петербурге, вынуждает его прямо обратиться к русскому императору с целью еще раз попытаться рассеять те ложные представления, которые господствуют в России о его намерениях относительно Польши.

Ему было весьма неприятно, что канцлер империи еще недавно говорил маркизу де Лористону, что намерение восстановить Польшу и «варшавские происки» он считает существенными причинами того тревожного состояния, в котором в продолжение пятнадцати месяцев находится вся Европа.

— Поэтому, — сказал Наполеон, — я спешу снова и положительно объявить, что предположение о восстановлении Польского королевства вовсе не входит в мои политические виды, и что вопросы, которые, к несчастью, подали повод к несогласиям, касаются исключительно Франции, а вовсе не иностранцев.

После этого Наполеон заявил, что его посланник маркиз де Лористон не перестает утверждать, что в России вовсе не хотят войны, а напротив — как правительство, так и общество — желают поддерживать союз с Францией, следовательно он сам, со своей стороны, считает долгом выразить императору Александру, что есть еще возможность достигнуть мирных соглашений, несмотря на то, что войска обеих сторон уже почти стоят друг перед другом.

Наполеон сказал:

— Французские войска придвинулись уже почти к вашим границам потому только, что русское правительство отказывается войти в объяснения по вопросам, по их сущности весьма незначительным. Если бы захотели только откровенно и прямо отнестись к этим вопросам, то сами собою и давным-давно рассеялись бы все недоразумения, возникшие между нашими державами.

Таково было начало речей Наполеона, обращенных к Чернышеву, из которых он узнал, что по свидетельству Лористона русское правительство выставляло вопрос о Польше, не придавая значения никаким другим, как существенную причину своего разрыва с Францией, то есть основывало всю свою политику на одном подозрении, что император Наполеон предполагает восстановить Польское королевство в прежнем его составе, несмотря на то, что он постоянно заявлял о несоответствии подобного намерения с видами его политики.

Александр ПОПОВ

«Сношения России с европейскими державами перед Отечественной войной 1812 года»

Но проблема заключалась, конечно же, не в Польше. Очевидно, Наполеону нужно было выиграть еще несколько месяцев, которые он считал необходимыми, до открытия военных действий.

И, между прочим, дальнейший ход его речей, обращенных к Чернышеву, может служить тому доказательством. Поговорив еще немного о польском вопросе, император вдруг сказал:

— Единственное, чего я требовал от императора Александра в Тильзите, — это того, чтобы он объявил себя противником Англии. Лишь только он согласился на это, я отвечал немедленно: наш мир заключен, а во всем остальном мы легко достигнем согласия.

В результате Россия присоединилась к Континентальной блокаде, задуманной Наполеоном для экономического удушения Англии. А в 1810 году специальная комиссия под руководством М.М. Сперанского выработала запретительный таможенный тариф. Предельно, кстати, запретительный таможенный тариф.

Другое дело, что условия Континентальной блокады постоянно нарушались, а про этот тариф Наполеон сказал, что увидел в нем перемену направления в императоре Александре, потому что, по мнению Наполеона, тариф этот был составлен с явным намерением повредить Франции и оскорбить его лично.

Воспользовавшись небольшим промежутком в непрерывно продолжавшейся речи императора французов, Чернышев позволил себе заметить, что после всех объяснений значения этой меры, как чисто административной, и особенно после того, что он сам ему говорил о ней впоследствии, он считал этот вопрос совершенно снятым с повестки переговоров.

— Я говорю не о сути этой меры, — прервал его Наполеон. — Формы, в каких она была изложена, не могли не поразить меня. Тех же последствий можно было достигнуть, не оскорбляя меня так чувствительно. Можно было предварительно условиться и согласовать выгоды своего государства с выгодами союзников. Я не знаю хорошо внутреннее устройство вашего правительства, чтобы назвать лицо, которому поручено было составить изложение этого постановления, но я совершенно уверен в том, что это лицо принадлежит к числу тех, кто ненавидит меня и весьма расположен к Англии.

Получается, и это очевидно, главная проблема заключалась в Англии и в несоблюдении Россией, как считал Наполеон, условий установленной им торговой блокады. Для него это было личным оскорблением, и с чувством сильно оскорбленного достоинства Наполеон продолжил говорить:

— Разве император Александр меня разбил, что мог позволить себе обходиться со мной так унизительно? Неужели мы кажемся ему такими презренными, что он не удостаивает нас ответом и не хочет входить в объяснения? Если гордость препятствует избрать местом переговоров Париж, то пусть он выберет какой угодно город в Германии и пошлет туда своих уполномоченных. Я уже более пятнадцати месяцев настаиваю на том, чтобы снабдили необходимыми наставлениями князя Куракина, но, кажется, к нему не имеют доверия. Почему император Александр не дал вам полномочий? Конечно, ваша обязанность заключается в сообщении военных сведений, но вы довольно знакомы с ходом дел, показали, что их понимаете… Впрочем, моя политика ясна, и я не скрываю своих действий. Что же касается военных приготовлений, которые делаются теперь во Франции, то они составляют необходимое последствие принятой мной системы действий, а вовсе не враждебных намерений против России, как это предполагают. Вы часто посещали Париж и проживали в нем подолгу, и вы можете лучше других судить, какое различие представляет в этом отношении настоящее время в сравнении с тем, что было даже год тому назад. В то время даже не думали о войне, теперь же обстоятельства изменились.

Чернышев слушал речь Наполеона, даже не пытаясь возражать. А когда тот закончил, русский полковник позволил себе заметить:

— Это служит поводом к беспокойству с нашей стороны и вынудило нас собрать значительные силы, чтобы быть готовыми при всяких неожиданных обстоятельствах. Лучшим доказательством, что сосредоточение наших войск было только предохранительной мерой, может служить то обстоятельство, что русский император не объявлял войны Франции полтора года, год и даже шесть месяцев тому назад, когда военные приготовления Франции еще далеко не достигли тех размеров, как в настоящее время. Я не могу скрыть от Вашего Величества, что вступление ваших войск в Пруссию подтвердит то недоверие, которое уже питает к Франции наше правительство, и произведет сильное впечатлене в Петербурге.

— Но кто же виноват в этом? — прервал его Наполеон. — Вы говорите, что не желаете войны, зачем же вы отказываетесь от переговоров и продолжаете вооружаться?

Перейдя затем к испанским делам, Наполеон выразил мысль, что в Санкт-Петербурге не имеют о них должного понятия, и, вероятно, потому не сговорчивы, что полагают, будто бы Пиренейская война отвлекает большую часть его сил, и что он не может иметь достаточного количества войск для войны с Россией.

— Поверьте мне, — сказал он Чернышеву, — что независимо от тех военных сил, которые я назначаю против вас, у меня еще остается достаточно, чтобы разом завершить дела в Испании. Там нужно только придать единство действиям. Командующий каждой из армий, которые там находятся, считает себя в праве иметь свой взгляд, несогласный с другими. В этом отношении только мое личное присутствие могло бы помочь делу, но меня остановили действия вашего правительства, которые, я уверен, зависят только от того, что оно заблуждается в отношении численности войск, которыми я могу располагать. Вот вы… Вы должны иметь более точные сведения о числе моих войск, нежели другие. Скажите мне ваше мнение, мне любопытно его знать, чтобы не предполагать, что, может быть, это вы вводили в заблуждение ваше правительство в этом отношении?

Напомним, что в это время французский министр полиции Савари, герцог де Ровиго, лично не любивший Чернышева, подозревая, что он имеет контакты с Военным министерством и тайно получает оттуда сведения о составе и движениях войск, деятельно вел расследование с целью разоблачения русского агента. И, конечно же, это делалось с ведома Наполеона.

Вероятно, предлагая подобный вопрос, Наполеон думал, что в ответ на него Чернышев войдет в такие подробности, которые смогут подать ему повод предложить другой вопрос: а откуда русский полковник мог получить такие сведения?

Но ответ Чернышева не подал к тому повода. Он ответил, что русское правительство вовсе не заблуждается относительно тех войск, которые Наполеон может употребить против России.

Тогда Наполеон сказал:

— Если действия вашего правительства не рассчитаны на то, чтобы непременно возгорелась война с Францией, а, напротив, вы желаете избежать войны, то мы можем достигнуть мирных соглашений на следующих основаниях: прежде всего, строгое соблюдение условий Тильзитского договора и всех мер, принятых Францией против английской торговли. Год тому назад легче было достигнуть соглашения, но и теперь это все-таки более возможно, чем через три месяца. Поэтому если вы хотите предотвратить разрыв, то надо немедленно прислать уполномоченного для переговоров.

Из сказанного проницательный Чернышев сделал вывод, что Наполеону нужны три месяца, чтобы удержать Россию от наступательных действий, втянув ее в новые переговоры. А через три месяца, по сделанным уже им распоряжениям, все его войска должны будут достигнуть мест своего назначения и быть в готовности вторгнуться на территорию России. Через три месяца можно будет избежать грязных дорог, топей и болот Восточной Пруссии, герцогства Варшавского и прилегающих к нему губерний Российской империи, с успехом передвигать огромные массы войск и найти достаточный подножный корм для громадного количества лошадей.

Заблуждения князя Куракина

Слова Наполеона, немедленно переданные Чернышевым русскому послу князю А.Б. Куракину, произвели на него такое впечатление, что будто бы император французов еще не решился окончательно воевать с Россией, и что остается надежда предотвратить войну, вступив в переговоры, которые он предлагает.

И он написал министру иностранных дел графу Николаю Петровичу Румянцеву:

«Объяснения, в которые вошел сегодня император Наполеон в разговоре с Чернышевым, состоят в том, что он не расположен прибегать к крайним мерам, во всяком случае пока не будет вынужден нами, и что, в общих видах своей политики, настоящее время он не считает еще благоприятным для себя, чтобы начать войну против нас <…> Хотя он и постоянно вызывает нас на соглашения, но не должно отводить внимания от тех огромных средств, которыми он может располагать против нас, и должно сознаться, что если и теперь еще он желает избежать войны, то не потому, чтобы не надеялся на успех, а, конечно, потому, что всякая война представляет неизвестность, а он не хочет подвернуться случайностям. Зачем мы отклоним то, что предписывает нам благоразумие еще в гораздо большей мере, нежели ему? Новыми отказами вступить в переговоры мы вызовем нападение на нас огромных сил, к которым надо присоединить и Пруссию, потому что император Наполеон ясно выразил, и это весьма вероятно, что эта держава будет действовать заодно с ним, что он считает ее своей союзницей и нападение наше примет за начало военных действий против Франции. Поистине, на продолжение нашего молчания я смотрю как на способ все потерять и ничего не выиграть. Я не вижу, какой вред могли бы причинить нам переговоры, если бы даже они дали нам возможность только выиграть время. Напротив того, уже этим самым они принесли бы действительную пользу, потому что приготовления императора Наполеона совершенно окончены, между тем как, выигрывая время, мы имели бы возможность окончить нашу войну с турками и еще увеличить наши силы на границах герцогства Варшавского».

Увлекаясь такими мыслями, князь Куракин немедленно имел встречу с министром иностранных дел Франции герцогом де Бассано, чтобы выслушать от него более подробные объяснения по поводу намерений Наполеона.

Герцог де Бассано охотно вступил в объяснения с русским послом, начав их, как обычно, обвинениями против России, спровоцировавшей будто бы своими действиями Францию к вооружению. Он говорил, что Наполеон, его повелитель, хотел бы прийти к соглашению с Россией и т. д. и т. п.

— Слова императора Наполеона, конечно, будет весьма приятно получить моему государю, — заметил князь Куракин, — но можно ли надеяться, что ваши войска не начнут боевых действий прежде, нежели будет получен ответ на них?

— О, без всякого сомнения, — ответил тогдашний французский министр иностранных дел, — император охотно подождет ответа и не предпишет никаких новых движений войскам до его получения, тем более что он уверен, что ответ будет соответствовать его пожеланиям.

Ответы герцога де Бассано успокоили русского посла, которому уже представлялось немедленное нашествие на Россию грозных войск повелителя Франции и почти всей Европы.

Интересно, какие же причины заставили Князя Куракина предполагать, что именно в то время, когда Наполеон уже приготовил громадные военные средства, когда его войска приближались к Одеру, а их аванпосты уже достигли берегов Вислы, он не желал начинать войны с Россией?

В разговоре с Чернышевым Наполеон прямо выразил мысль о том, что после Эрфуртской встречи он не имел намерения воевать с Россией, постоянно желал и желает до сей поры сохранить с ней мир и положительно уверяет, что не начнет войны в этом году.

В конце февраля 1812 года тон Куракина меняется. Ему начинает казаться, что Наполеон еще не решился на войну, еще колеблется, и что следует с русской стороны сделать все зависящее, чтобы избежать грозного столкновения, которого русский посол явно страшился.

Евгений ТАРЛЕ

«1812 год»

Но такому опытному дипломату, как князь А.Б. Куракин, должно было быть прекрасно известно, что не только те уверения, которые император французов выражал словесно, но и условия международных договоров, самым торжественным образом заключенных, он не считал для себя обязательными при малейшей перемене обстоятельств.

Тучи сгущаются

Отметим, что российские дипломаты, находившиеся при дворах, союзных с Наполеоном, тоже доносили о военных приготовлениях, равно как и Чернышев, которому долгое время удавалось получать самые подробные сведения о местах расположения французских войск. «Наполеон ежедневно все более и более ожесточается против нас», — доносил Чернышев. А еще он писал, что нет никакого сомнения в вероятности скорого разрыва, что нельзя ручаться «за два или за три месяца мира», что можно даже «ожидать, что Наполеон сегодня или завтра вдруг отправится к армии».

При этом над самим Чернышевым уже давно начали сгущаться тучи. Он чувствовал это и выражал желание быть отозванным в Россию.

12 января 1812 года он писал министру иностранных дел графу Николаю Петровичу Румянцеву:

«Я не только желаю избежать того, чтобы схватили мои бумаги, и может быть, самого меня лишили свободы, но если действительно меня задержат в Париже, то я смотрю на это, как на величайшее несчастье, потому что буду лишен возможности служить моему государю на том поприще деятельности, которому я посвятил себя. Хотя это случилось бы и независимо от моей воли, но я глубоко был бы оскорблен, лишившись возможности занять свое место по первому призыву к войне. Удостойте, граф, повергнуть мои чувства к стопам Его Императорского Величества и подкрепите вашим заступничеством мою просьбу, чтобы под каким-нибудь предлогом вызвали меня в Петербург теперь же, когда император Наполеон еще не имеет никаких поводов меня удержать. Участием в этом случае вы окажете мне благорасположение и приобретете вечную мою благодарность».

Отношения между Францией и Россией ухудшились до такой степени, что это невозможно было не почувствовать. Наполеон стал избегать встреч с Чернышевым. В письме к графу Н.П. Румянцеву наш герой просил под каким-либо предлогом вызвать его в Санкт-Петербург. Оказалось, однако, что такого предлога искать не нужно, так как сам Наполеон решил отправить туда Чернышева.

Получилось так, что желание письменно выразить свое неудовольствие действиями России заставило императора французов вновь пригласить русского полковника и передать ему письмо для Александра I — последнее в переписке двух императоров перед началом военных действий.

В феврале 1812 года полковник Чернышев покинул Париж.

В большинстве источников утверждается, что это произошло 14 февраля по старому стилю (или 26 февраля по новому стилю). К этому мы еще вернемся, а пока отметим, что главный вывод, сделанный на основании своих бесед с Наполеоном и его окружением, Александр Иванович сформулировал в одном из своих февральских донесений. Если в двух словах, то он звучал так: «Война не замедлит разразиться».

Во время прощальной аудиенции Наполеон не сказал ничего нового, а ограничился лишь упреками, обвинениями в недоброжелательстве и уверениями в своих добрых намерениях по отношению к России, но ясно было, что он раздражен, и разрыв неизбежен.

Письмо, отправленное Наполеоном императору Александру, было кратко до неприличия:

«Государь, брат мой! По прибытии курьера, присланного графом Лористоном 6-го числа сего месяца, я счел нужным переговорить с полковником Чернышевым о неприятных событиях, произошедших в течение последних пятнадцати месяцев. От Вашего Величества вполне зависит все кончить. Прошу Ваше Величество не сомневаться в моем желании доказать чувства искреннего уважения, которые я к вам питаю».

Поручение, возложенное Наполеоном на Чернышева, заключалось не только в том, чтобы вручить его письмо своему государю, но и передать ему все то, что император французов говорил ему.

Чернышев не знал содержания письма, которое привез, и не ожидал предстать перед своим государем в качестве уполномоченного со стороны Наполеона. Такой поступок императора французов, конечно, не оставлял уже никакого сомнения в его намерении начать войну.

Тем не менее в Санкт-Петербурге Чернышев доложил императору Александру все, что сказал ему Наполеон перед отъездом. Император Александр ответил столь же лаконичным письмом:

«Государь, брат мой! С большим вниманием я выслушал отчет полковника Чернышева о разговоре с ним Вашего Величества при отправлении его в Петербург. Те сообщения, которые я поручаю князю Куракину передать вашему министерству иностранных дел, а равно и те, которые были передаваемы прежде, могут служить перед целым светом доказательством моего постоянного желания миролюбиво окончить все возникшие пререкания. Таковыми и на будущее время остаются мои чувства, и все зависит единственно от Вашего Величества. Прошу принять уверение в моем особенном к вам уважении».

Это письмо было доставлено А.Н. Сердобиным (старшим), побочным сыном князя А.Б. Куракина, состоявшим при русском посольстве.

В то время, когда полковник Чернышев прибыл в Санкт-Петербург с посланием от Наполеона, приготовления французского правительства к нашествию на Россию были уже парктически окончены, и сам император французов намеревался вскоре выехать из Парижа.

Предпринимая это гигантское предприятие, он собрал поистине огромные средства. Кроме Франции, Италии и Рейнского Союза, непосредственно повиновавшихся его воле, он старался ополчить против России всех ее соседей, что ему отчасти удалось. Лишь Швеция, оскорбленная вторжением французов в принадлежавшую ей часть Померании, и Турция, с некоторых пор предпочитавшая мир сомнительным успехам войны, отклонили предложения Наполеона. Напротив, Пруссия и Австрия, недавние союзники России, были вынуждены принять его сторону.

Наполеон колебался… И все же он решился. С 1811 года Наполеон стал готовиться к войне против России, и, как это он делал обычно, он вел эту подготовку самым тщательным образом, вникая во все детали грандиозного плана. По его замыслу надо было перевернуть идею коалиций наизнанку: против России нужно было двинуть всю Европу, все вассальные государства. Ему удалось заключить союзные договоры с Пруссией и Австрией, в соответствии с которыми оба этих государства должны были поставить войска. Он обязал монархов, входящих в Рейнский союз, саксонского, баварского, вестфальского королей и более мелких монархов дать войска для «великой армии». Он многого достиг. И все-таки в дипломатической подготовке войны против России в крупном он просчитался. По замыслу Наполеона надо было прежде всего связать России руки на юге и на севере. Задача казалась ему даже простой. На юге нужно было только активизировать действия Турции, заставить турок вести военные операции энергичнее. На севере надо было втянуть Швецию в войну против ее восточного соседа, прельщая ее возвращением недавно потерянной Финляндии.

Альберт МАНФРЕД

«Наполеон Бонапарт»

Что же касается письма Александра I, то хотя оно и было так же кратко, как и то, на которое служило ответом, но в нем, однако же, русский император объявлял, что князю А.Б. Куракину поручено сделать новые сообщения французскому правительству — следовательно, вступить в переговоры.

Итак, русское правительство вроде бы уступило, согласилось исполнить постоянно повторяемое Наполеоном требование о новых переговорах и новых для того полномочиях русскому послу.

Нота канцлера графа Румянцева к князю Куракину, помеченная тем же числом, что и приведенное выше письмо императора, им самим исправленная и дополненная, поручала нашему послу сделать следующие сообщения Югу-Бернару Маре, герцогу Бассано, министру иностранных дел Франции с 17 апреля 1811 года: русские войска не перейдут русские границы, пока наполеоновские останутся за Одером. Переход же последних за эту реку будет принят с российской стороны за объявление войны.

При таком положении, в каком находились вооруженные силы обеих держав, российское правительство позволяло князю Куракину вступить в переговоры с французским правительством, но с непременным условием, чтобы то дало торжественное обещание, что первым следствием новых соглашений будет оставление французскими войсками прусских владений. Как видим, Александр всегда отстаивал самостоятельность Пруссии и не желал покидать своего «союзника».

И получается, что Россия не только не уступила ни по одному из требований Наполеона, но и начала предъявлять свои, причем от их принятия ставила в зависимость мирные и союзные отношения между двумя империями. Это было последнее слово российской дипломатии, последствием которого могло быть одно из двух: или уступка со стороны Франции, или полный разрыв, то есть война.

Получается также, что Наполеон, поручая Чернышеву выразить русскому императору свои притязания, много раз отвергнутые, не думал о поддержании мира, а лишь желал выиграть несколько месяцев для более удобного начала задуманной им войны. Он знал, что Россия не согласится на уступки.

Так что невозможно согласиться с историком В.И. Пичета, который в прекрасном юбилейном издании «Отечественная война и Русское общество» утверждал, что «миссия Чернышева должна была разрешить «неразрешимые» недоразумения между Наполеоном и Александром». Ничего Чернышев разрешить уже не мог, так что несправедливым представляется и вывод историка о том, что «миссия его потерпела полное крушение».

Да и как она могла потерпеть крушение, если она (эта миссия) заключалась совсем в другом, а именно — в создании разведывательной сети и в сборе крайне важной перед неизбежной войной информации.

«Светский лев» Чернышев быстро вошел в доверие к императору Франции, был в добрых отношениях со многими приближенными Наполеона. За короткий срок русскому полковнику удалось создать сеть информаторов в правительственной и военной сферах Парижа, наладить и расширить деятельность лиц, подкупленных за большие, в том числе и личные, деньги.

Евгений ПРИМАКОВ

«Очерки истории русской разведки»

«Дело Мишеля»

Ценнейший агент из военной администрации

Как уже говорилось, французский министр полиции Савари, герцог де Ровиго, лично не любивший Чернышева, давно подозревал, что он имеет контакты с военным ведомством и тайно получает оттуда сведения о составе и движениях наполеоновских войск. И француз вел активное расследование с целью разоблачить Чернышева.

И надо сказать, что Савари был абсолютно прав: во время своего пребывания в Париже Чернышев сумел не только завязать многочисленные полезные знакомства, но и создать сеть информаторов и агентов в правительственных и военных учреждениях.

Чернышев внимательно присматривался ко всему, что касалось французской армии, но особенно его интересовали доклады (аналитические справки) о состоянии вооруженных сил наполеоновской империи, которые регулярно представляло военное министерство. Имея эти материалы, можно было точно определить численность, дислокацию, вооружение французских войск — вплоть до батальона, даже до роты. Естественно, эти доклады, ложившиеся на стол Наполеону, являлись строжайшим государственным секретом.

На первых порах Чернышев мог лишь увидеть красивые папки, в которые переплетались упомянутые доклады. Но и это было немало. Доклады переплетаются — значит, кто-то делает это. А нельзя ли поближе познакомиться с этим переплетчиком?

Вскоре Чернышеву не только удалось встретиться с переплетчиком Мишелем Мишелем, но и получить в его лице самого ценного агента. С помощью этого Мишеля (разумеется, щедро вознаграждавшейся) он просматривал секретные доклады, и их копии потом успешно передавались в Санкт-Петербург.

Мишель входил в группу, которая составляла лично для Наполеона один раз в две недели в единственном экземпляре сводку о численности и дислокации французских вооруженных сил. «Человек полковника Чернышева» тайно снимал копию с документа, аккуратно переписывая его от руки, и передавал материал русскому разведчику. Тот спешно отправлял курьера с секретным донесением в Петербург. «Зачем не имею я побольше министров, подобных этому молодому человеку», — написал на полях одного из сообщений из Парижа Александр I.

Полковнику А.И. Чернышеву шел в то время только двадцать шестой год.

Евгений ПРИМАКОВ

«Очерки истории русской разведки»

Каждое 1-е и 15-е число месяца французский военный министр представлял императору так называемый «Отчет о состоянии» всей французской армии со всеми изменениями в численности ее отдельных частей, со всеми переменами в ее расквартировании, с учетом всех последовавших за полмесяца новых назначений на командные посты и т. д. Эти отчеты попадали в руки Мишеля на несколько коротких часов. Мишель наскоро снимал копии и доставлял их Чернышеву за соответствующее вознаграждение. Так у них и шло дело вполне благополучно и организованно больше года, с января 1811 по февраль 1812 гг.

ЕВГЕНИЙ ТАРЛЕ

«1812 год»

В.И. Пичета может сколько угодно утверждать, что миссия Чернышева «потерпела полное крушение». Но факт остается фактом: благодаря Александру Ивановичу, русские знали буквально все «о каждом чихе Наполеона». Случалось даже, что копия донесения ложилась на стол русского агента раньше, чем оригинал попадал к вечно занятому императору французов.

Кстати, о передвижениях наполеоновских войск Чернышев узнавал не только из сводок Мишеля. Эти сведения он извлекал и из светских бесед, которые вел на балах с женами французских генералов и маршалов. Прекрасные дамы сетовали на свое одиночество и поругивали высшее начальство, заславшее их мужей в Пруссию, Польшу и еще бог знает куда…

Исходя из этого, Чернышеву не так трудно было выяснить, куда направлялись дивизии Наполеона.

После приезда из Стокгольма Чернышев сразу понял, что во французской столице произошли значительные изменения. Он заметил, что изменился режим работы государственных и военных учреждений, что куда-то исчезли многие его знакомые, особенно военные, в том числе его информаторы, что уже реже устраивались балы и торжественные приемы. Но самое главное и опасное для российского военного представителя заключалось в усилении к нему внимания со стороны тайной полиции, возглавляемой неугомонным Савари.

Тот вообще считал Чернышева самым опасным для Франции шпионом. И если раньше герцог де Ровиго еще сдерживался, следуя строгим указаниям императора о соблюдении для Чернышева режима наибольшего благоприятствования, то теперь он решил, что настала пора «опекать» его, как говорится, по полной программе.

И все же Чернышев продолжал добывать необходимую информацию. В конце 1811 года он уже сообщал в Санкт-Петербург о перебросках новых французских дивизий в восточном направлении, формировании польских частей в Великом герцогстве Варшавском, присоединении ганзейских городов к Французской империи, мобилизации новых призывных контингентов, строительстве крепостей на рубежах рек Одер и Висла. Теперь главная задача Чернышева заключалась в том, чтобы своевременно предупредить свое руководство о завершении сосредоточения наполеоновских войск и их готовности к вторжению. Это можно было выполнить только на основе достоверной информации такого ценного источника, как Мишель.

Записка с инициалом «М»

На самом деле, эта история с Мишелем стоит того, чтобы разобраться в ней во всех деталях.

Быть русским разведчиком в Париже в то время было очень непросто. Люди министра полиции Савари следили за всеми русскими, подозревали чиновников русского посольства, и носились даже слухи, что хотят захватить все бумаги дипломатов. Но более всех подозревали именно Чернышева. Почему? Некоторые историки уверяют, что антипатия герцога де Ровиго к Чернышеву «подогревалась слухами о близости полковника с его женой».

В самый день отъезда Чернышева из Парижа полиция схватила его слугу — саксонца Кундта. Допрашивали привратника дома, в котором он жил, о приметах тех лиц, которые его посещали, произвели обыск в его квартире, якобы нашли клочки каких-то изорванных бумаг. Вслед за этим полиция схватила привратника посольского дома, австрийского подданного Вустингера, не предупредив предварительно даже князя А.Б. Куракина.

На все требования последнего, чтобы возвратили привратника и объяснили причины его задержания, герцог де Бассано сначала ему отвечал, что это дело его не касается, что он ничего о нем не знает, и производство его находится в руках министра полиции. Потом сам Савари обещал навести справки и только месяц спустя ответил уклончивым письмом, говоря, что не может сообщить сведения прежде, нежели суд постановит решение по этому делу, так как, к великому прискорбию его, пришлось бы говорить об участии в нем таких лиц, как флигель-адъютант русского императора Чернышев, что кажется ему, министру, совершенно невероятным. Поэтому к делу было применено «особое следствие», и носились слухи, что множество лиц оказались к этому причастными. Но обнародованный, наконец-то, обвинительный акт говорил против одного лишь чиновника военного ведомства Мишеля, который и был приговорен потом судом к смертной казни.

Мишель прямо обвинялся в том, что тайно сообщал России сведения о военных распоряжениях французского правительства и «доставлял этой державе способы предпринять войну против Франции».

Князь А.Б. Куракин составил объяснение, обратив особенное внимание на эти слова, и, прочитав его, герцог де Бассано изъявил желание, чтобы оно было обнародовано в правительственной газете. Уклоняясь от подробных объяснений, не сообщая точных сведений, герцог говорил, что слова обвинительного акта не относятся к настоящему времени. Якобы они относятся к тому времени, когда во главе русского посольства стоял Петр Яковлевич Убри, и когда готовилась коалиция европейских держав против Франции, и что обнародовать объяснение князя Куракина он считает неудобным, потому что в этом деле замешаны Убри, Нессельроде и Чернышев.

Герцог де Бассано говорил:

— Я готов испросить дозволение у императора напечатать ваше объяснение, но тогда бы пришлось напечатать и все документы, относящиеся к этому делу, чего именно не хотел император. И они не были обнародованы в официальном «Мониторе» потому, что могли быть неприятны как для вашего государя, так и для вашего посольства. Но обнародование этих документов повело бы еще к большим для вас неприятностям, потому что я должен бы был тогда заявить вам протест на действия некоторых членов вашего посольства и потребовать его удовлетворения.

— Но в чем же вы нас обвиняете? — ответил ему князь Куракин. — Не употребляете ли вы точно таких же средств, чтобы узнать то, что вам нужно знать? На что, например, употребляются те суммы, что стоят в ваших бюджетах под рубрикой тайных расходов министерства иностранных дел?

И все же А.Б. Куракин решил не настаивать на своем требовании, потому что действительно это было не «comme il faut» в условиях, когда он ждал разрешения российского кабинета на начало новых переговоров.

Со своей стороны министр полиции Савари потом в своих «Мемуарах» подробно рассказал, как под его руководством подведомственные ему агенты следили за действиями Чернышева. Они проникли в его квартиру в особняке д’Анвер, что на улице Тэбу, обшарили там все углы и якобы отыскали не уничтоженную записку, помеченную инициалом «М», в которой кто-то назначал кому-то встречу в саду на улице Варенн, рядом с одним из зданий русского посольства. В записке также говорилось, что ее автор готов продать что-то, если это окажется интересным.

В журнале «Мировое обозрение» (La Revue mondiale), вышедшем в год 100-летия описываемых событий, Жан Фино рассказывает об этом так:

«Министр полиции Савари, герцог де Ровиго, один бросал вызов Чернышеву. Этот молодой человек, которого он считал непоседливым, любопытным, нескромным, настоящей ищейкой, этот русский, которого он обвинял в том, что тот повсюду совал свой нос, стал его врагом номер один».

А у современного историка Жеральда Арбуа читаем:

«Сеть посольства в Париже была ликвидирована в феврале 1812 года из-за неловкости Чернышева. Перед возвращением в Санкт-Петербург адъютант, как обычно, сжег все компрометирующие документы, которые он не мог забрать с собой. Однако, когда парижская полиция произвела обыск у него дома, выяснилось, что сожжение уничтожило не все доказательства его причастности к шпионажу».

Из содержимого записки был сделан вывод, что некто, служивший в военном министерстве, готов доставить Чернышеву какие-то сведения.

Кстати, оригинала этой записки не существует. И складывается впечатление, что не только историки, но и современники тех событий излишне много внимания уделяли и уделяют истории с ее обнаружением в особняке д’Анвер. Но делается это, понятное дело, не случайно. Скорее всего, эту «детективную деталь» запустил в дипломатические круги Юг-Бернар Маре, герцог де Бассано, дабы не раскрывать факт не совсем законного длительного наблюдения французских агентов за Чернышевым и русским посольством.

Провал «группы Мишеля»

В исторической литературе широко бытует мнение о том, что Чернышев покинул Париж уже 26 февраля, и вечером того же дня, либо утром 27-го, агенты Пакье устроили в его комнатах в особняке д’Анвер тщательный обыск, в ходе которого была обнаружена злополучная записка.

То есть речь идет о 14 февраля по старому стилю или 26 февраля по новому стилю. Однако Чернышев не мог покинуть Париж ни 26-го, ни 27 февраля хотя бы потому, что 28-го у него была аудиенция у Наполеона. В течение трех с половиной часов Наполеон снова говорил о возможности урегулирования спорных вопросов между двумя державами, стараясь закрепить и усилить то впечатление, которое пытался произвести на Чернышева (а через него и на Александра I) двумя днями ранее.

Судя по тому, что арест камердинера Чернышева Жана Кундта, по прозвищу Саксонец, произошел 28 февраля, отъезд русского офицера мог состояться вечером того же дня, сразу после чего и был произведен обыск, в ходе которого якобы и была обнаружена записка, помеченная инициалом «М».

1 марта полиция установила, что единственным чиновником из числа персонала обоих военных ведомств, чья фамилия начинается с инициала «М», и который мог быть так или иначе связан с утечкой документов, являлся Мишель, состоявший в бюро обмундирования и имевший «двусмысленную репутацию». А еще он на свою беду имел лучший, поистине уникальный почерк среди чиновников обоих министерств, поэтому не составило большого труда определить, что именно он и есть автор злополучной записки.

Историк Жеральд Арбуа констатирует:

«Расшифровка инициала “М” легко указала на Мишеля. После этого раскрыть оставшуюся часть сети не составило труда».

Маршал Бертье взглянул на клочок бумаги и вызвал начальника отдела, ведающего писцами.

— Это почерк писца из отдела экипировки войск, некоего Мишеля, — без ошибки определил глава отдела. — Смею заметить, такою каллиграфией вряд ли обладает кто-либо другой, наверное, во всем Париже!

— Недоставало еще восторгов по поводу изменника! — оборвал чиновника Савари и обратился к Бертье: — Надеюсь, Луи, вы не станете возражать, если я велю немедленно арестовать этого негодяя?

Цепочка раскрутилась мгновенно. Мишель, признав записку своею, тут же сознался в том, что чуть ли не целых два года снабжал русского графа самыми секретными сведениями.

Юрий КОГИНОВ

«Александр Чернышев: тайный агент императора»

Естественно, Мишель был немедленно арестован. И, естественно, Савари потребовал, не мешкая, выявить всех, кто, работая в военных ведомствах, мог бы поставлять секретные данные о Великой армии.

В тот же день, 1 марта, был арестован и Жан Вюстингер, служивший швейцаром при русском посольстве. К вечеру герцог де Ровиго, имея на руках уже достаточно сведений о деятельности Чернышева, поспешил составить доклад для императора. Не преминул министр полиции уведомить и герцога де Бассано.

В его докладе говорилось о том, что по его, Савари, приказу был арестован Жан Вюстингер, связанный с Мишелем Мишелем, чиновником из министерства военной администрации, которым руководил Жан-Жерар Лакюэ, граф де Сессак. И этот самый Мишель, как совершенно точно установлено, передавал Чернышеву секретные документы; причем встречи Мишеля и Чернышева происходили не где-нибудь, а рядом или в самом здании русского посольства.

Русский посол князь А.Б. Куракин давно наблюдал за бешеной активностью Чернышева, и делал он это с явным неодобрением. Слухи о шпионаже, центром которого было русское посольство, стали циркулировать по Парижу уже в феврале месяце. Сразу после исчезновения Вюстингера, зная или догадываясь, что именно с ним произошло, князь Куракин, как уже говорилось, обратился к герцогу де Бассано с настоятельной просьбой дать разъяснения.

Французский министр иностранных дел подготовил на это обращение чрезвычайно резкий ответ, который должен был задеть не только А.Б. Куракина, но и самого русского императора, позволяющего близким к его престолу лицам заниматься шпионажем. Но Наполеон этот текст не одобрил, и герцогу де Бассано пришлось подготовить и отправить князю Куракину другой ответ, значительно более краткий и сдержанный.

2 марта Наполеон распорядился, чтобы министр иностранных дел Франции в тот же день отправил курьера к французскому послу в России генералу Лористону с указанием, чтобы тот не вступал в обсуждения по поводу «дела Чернышева». Император прямо указывал, что он не заинтересован в скандале, пока его войска не разместятся на Одере и Висле.

Между тем французская полиция продолжила работу по выявлению русской разведывательной сети в Париже. После допросов арестованных (Мишеля и его жены, Луи Саже и его сожительницы, Кундта, Вюстингера), после сличения почерков были произведены аресты Луи-Франсуа-Александра Сальмона, Жана-Николя Мозеса по прозвищу Мирабо, а также, как в дальнейшем было установлено, не причастных к делу Жана-Анри Конза и работника министерства военной администрации Мореля. При этом последний, арестованный 5 марта и препровожденный в тюрьму, тут же пустился в бесконечные упоминания своей матери и маленьких детей.

Все они, за исключением Вюстингера, были французами.

Секретаря посольства Крафта, который был напрямую связан с «группой Мишеля», князь А.Б. Куракин поспешил отправить в Вену.

Но французская полиция не успокоилась и установила, что в последние дни в русское посольство несколько раз заходил некий грек Зафиров, который, по словам французских полицейских агентов, «пользовался репутацией интригана». В отношении его сообщалось, что он говорит на нескольких языках и много ездит по миру. Во время нахождения русского флота в Средиземном море, этот самый Зафиров сел на судно и сошел на берег в Мессине. Выполнив секретную миссию по поручению русского консула, он получил возможность натурализоваться в России. А теперь, находясь в Париже, Зафиров занимался «отнюдь не коммерцией, кашемировыми шалями и товарами из Леванта, но беспрестанно сновал и сносился чаще всего с русским посольством», выполняя секретные миссии.

Сообщалось и еще об одном человеке, постоянно входившем и выходившем из посольства — Д.М. Кологривове, жившем на улице Прованс, дом 16. Кологривов все время совещался с князем А.Б. Куракиным или с кем-нибудь из его секретарей, и вместе с ними что-то писал. Агенты герцога де Бассано обратили также особое внимание на некоего барона Перпуше, который был близок к прусскому послу в Париже генералу Фридриху-Вильгельму-Людвигу Круземарку и в то же время постоянно общался с сотрудниками русского посольства. В свое время этот барон состоял адъютантом при фельдмаршале Блюхере, а в сражении при Йене участвовал в качестве офицера Генерального штаба.

Позже всех, скорее всего 16 марта, был арестован некто Луи-Огюст Кавёлье, который проживал в том же особняке д’Анвер и был связан с русским полковником. Полиция подозревала, что в июне 1811 года Кавёлье посетил ряд европейских городов (в том числе Мец) с разведывательными целями. Этот самый Кавёлье сообщил, что познакомился с Чернышевым около пяти лет назад в «Комеди Франсез».

Обсуждался также вопрос об аресте барона Пауля-Людвига фон Крюденера, секретаря русского посольства родом из остзейских дворян, в отношении которого также имелись некие «серьезные улики». Он, кстати, и был арестован по приказу Наполеона в Страсбурге, помещен в крепость Оксон, но бежал оттуда 5 декабря 1813 года.

Короче говоря, следствие шло полным ходом, и герцог де Бассано постоянно в самых резких выражениях порицал действия Чернышева. Но Наполеон раз за разом тормозил его активность.

Почему же он делал это?

Без сомнения, Наполеон мог бы остановить Чернышева на пути в Россию, но император не воспользовался этой возможностью и не сделал его деятельность предметом официальных заявлений и переговоров. С другой стороны, он решил воспользоваться разоблачением «группы Мишеля» в пропагандистских целях, чтобы обвинить русских в действиях против Франции, прикрыв тем самым собственные приготовления к нападению на Россию.

Блокада русского посольства

7 марта на стол Рене Савари, герцога де Ровиго, лег отчет, составленный на основе сообщений его агентов, прикрепленных к русскому посольству. В отчете сообщалось, что в течение последних дней в посольстве было намного меньше посетителей, чем это бывало ранее. Составители отчета полагали, что причина этого заключалась в арестах, произведенных в последнее время, и хотя масштабы этих арестов в ведущихся в Париже разговорах были значительно преувеличены, злословие публики дало свои результаты. Что, собственно, и требовалось…

Но дело было не только в так называемом «общественном мнении». Провал «группы Мишеля» резко ухудшил возможности функционирования русского посольства в Париже, прежде всего в плане сбора данных.

На этом фоне в кабинете князя А.Б. Куракина, несмотря ни на что, шла интенсивная работа.

Еще 3 марта герцог де Бассано сообщил Савари, что на запрос Куракина о Вюстингере он «ответил неосведомленностью». Что касается князя Куракина, то, получив подобный ответ от герцога де Бассано, он сразу сообщил об этом в Санкт-Петербург. Тот факт, что в бумагах французского министерства иностранных дел оказалась копия письма Куракина Румянцеву, ясно свидетельствует, что французы, выявляя русских агентов, сами активно занимались шпионажем.

4 марта в ответ на ранее отправленную князем Куракиным просьбу, Савари отказал майору русской службы Парравичини, желавшему прибыть в Париж. Отказ был аргументирован тем, что этот офицер уже имел «не очень хорошую репутацию», проявив себя как разведчик в Венеции, Швейцарии, германских землях и в Польше.

18 марта шпионы, внедренные в русское посольство, доложили, что некто Шульте, доверенное лицо А.Б. Куракина, возвратился из Вены. Официально служивший при князе кучером, он являлся его «личным конфидентом». В Вене он выяснял возможности получения австрийских паспортов и провоза багажа русского посольства в Россию.

Сообщалось также, что князь А.К. Разумовский уже отбыл из Парижа в Вену (этот человек, как потом выяснится, имел поручение вести переговоры с Австрией о союзе против Наполеона), а Н.Н. Демидов должен отправиться на следующий день.

В русском посольстве многие тогда паковали чемоданы в ожидании выезда за пределы Франции. И на следующий день, 19 марта, герцог де Ровиго написал рапорт императору, в котором изложил сведения о подготовке, шедшей в русском посольстве, к выезду как через австрийские владения, так и через Страсбург. Савари просил Наполеона отдать по телеграфу приказы навести на этот счет справки.

Наполеон, как уже говорилось, решил воспользоваться разоблачением «группы Мишеля» в пропагандистских целях. В связи с чем было решено организовать публичное разоблачение в открытом суде. И это отвечало общим планам Наполеона еще и в том смысле, что судебный процесс мог состояться только через месяц, а это давало возможность «выдержать паузу» и позволить его войскам перейти Одер и достигнуть берегов Вислы.

Только 23 марта «по очевидности улик» генеральный прокурор внес в имперский суд Парижа обвинительное заключение по поводу Мишеля, Саже, Сальмона и Мозеса. Никто никуда не торопился, и лишь в начале апреля подготовка к судебному процессу над четырьмя французами из военных ведомств вступила в решающую стадию.

3 апреля герцог де Бассано уведомил Лористона о сути истории с Чернышевым, отметив, вместе с тем, что сам князь Куракин в этом деле участия не принимал.

14 апреля из свежего номера Gazette de France А.Б. Куракин узнал, что днем ранее состоялось первое заседание суда по делу «группы Мишеля». Посол был возмущен и одновременно испуган. Он не предполагал, что дело о шпионаже, связанное с деятельностью Чернышева, будет все же предано огласке. Куракин немедленно подготовил ноту и отправил ее герцогу де Бассано. Куракин напомнил, что на его запрос по поводу исчезновения посольского швейцара Вюстингера, министр иностранных дел заявил, будто не в состоянии ничего ответить, дав при этом понять, что при обнародовании подобного дела может открыться (а это абсолютно недопустимо) компромат государственного уровня. И теперь князь Куракин выражал удивление по поводу того, что во французских газетах вдруг заявили о фактах, «в высшей степени странных».

Русский посол заявил, что действие, происходящее на заседании суда, направлено «против чести и достоинства» его государя. Он выразил свое возмущение тем, что французское правительство и министр иностранных дел относятся к тому, что говорится на заседании суда, как к правде, и что, по сути, это они санкционировали публикацию материалов в прессе. Свою ноту князь Куракин закончил требованием опровержения, но никакого опровержения не последовало.

Суд над участниками «дела Мишеля»

Заседание в парижском суде присяжных по «делу Мишеля» открылось 13 апреля 1812 года.

Четверо обвиняемых должны были ответить по обвинительному заключению, предусмотренному статьей 76 Уголовного кодекса: «Совершение махинаций или поддержание разведывательных контактов с иностранной державой, которая может начать войну против Франции».

Подсудимых было четверо: Мишель Мишель, Луи Саже, Луи-Франсуа-Александр Сальмон и Жан-Николя Мозес по прозвищу Мирабо. Эти люди обвинялись в передаче разведывательных данных агентам из России.

Мишелю Мишелю было 36 лет, он родился в городке Пюттеланж (департамент Мозель), работал в Министерстве военной администрации в дирекции экипировки войск, а проживал на улице де ля Планш в доме № 14.

Соответственно, Луи Саже было 35 лет, он родился в городке Суаньоль (департамент Сена и Марна), работал в Военном министерстве в управлении передвижения войск, а проживал на улице дю Жандр в доме № 7.

Луи-Франсуа-Александру Сальмону было 32 года, он родился в Вертю (департамент Марна), работал в военном ведомстве в управлении смотров, а проживал на улице Сент-Андре-дез-Арк в доме № 52.

Жану-Николя Мозесу было 35 лет, он родился в Париже, работал в военном ведомстве посыльным, а проживал он непосредственно в особняке министерства.

Чтобы легче было разобраться во всем этом, отметим, что в 1802 году Наполеон произвел раздвоение военного ведомства: в ведении военного министра, которым с 1807 года был генерал Анри-Жак-Гийом Кларк, остались военное производство и военные операции, а Министерство военной администрации стало заведовать набором рекрутов и интендантством. Министром военной администрации у Наполеона в 1810 году стал Жан-Жерар Лакюэ, граф де Сессак. А в 1806 году было образовано особое управление смотров и набора рекрутов, и его возглавил граф Матьё Дюма.

Подробности судебного процесса стали известны, благодаря публикации Жана-Батиста-Жозефа Бретона де ля Мартиньера, работавшего тогда судебным стенографистом. По его данным, процесс проходил под председательством судьи Ле Пуатевена перед присяжными заседателями, а в роли адвоката выступил мэтр Дюпен.

Судебное разбирательство проходило так.

Сначала заслушали подсудимых, потом пошел опрос свидетелей, в котором, сменяя друг друга, выступило десять человек.

Заседание началось с заслушивания Мишеля.

Его прошлое раскрыло его мотивацию и указало на наличие весьма длительного разведывательного опыта. Председатель суда изложил Мишелю выводы следствия:

— Мишель, согласно обвинительному заключению, вы продавали за денежное вознаграждение государственные тайны. Вы сделали заявления, в которых подробно изложили развитие ваших связей с агентами из России. Вы, так сказать, уточнили детали. Сегодня перед господами присяжными заседателями, перед судом, вы должны объясниться и откровенно ответить на вопросы, которые я вам задам.

Далее последовал рассказ Мишеля. Сначала он служил в военно-морском флоте, потом, в 1792 году, поступил в управление Морского флота, а в 1794 году перешел в военное ведомство, служа в управлении ветеранов, призыва и передвижения войск. Будучи уволенным из управления за драку, он перешел в Министерство военной администрации.

Председатель суда спросил:

— В управлении передвижения войск вы могли знать, и вы знали тайны военных операций. Вы могли дать любую информацию, которую у вас просили. Вы могли почерпнуть ее из работы, которую вам поручили, или из работы других сотрудников того же бюро. Пользуясь своим служебным положением, вы сумели склонить на свою сторону еще двух сотрудников и одного подчиненного. Именно тогда, когда вы были в управлении передвижения войск, начались ваши контакты с русскими агентами. По вашему признанию, они охватывают от восьми до девяти лет. Они начались до войны 1807 года, а затем продолжались во время войны и закончились только в момент вашего ареста. Четверо агентов из России, господа Убри, Нессельроде, Крафт и Чернышев, рассчитывая на вас, и, к сожалению, не без оснований, передавали вас друг другу. Вы начали с господина Убри, который был тогда секретарем российской дипмиссии. Я спрашиваю вас, получил ли он от вас секреты нашего военного положения? Он просил вас передавать информацию за деньги? Вы сообщали ему, в частности, о положении военных округов Франции и количестве войск, находившихся внутри?

Получается, Мишель был завербован не полковником Чернышевым в 1812 году, как утверждают некоторые историки, а российским секретарем дипмиссии Убри.

Чтобы было понятно, Петр Яковлевич Убри работал секретарем русского посольства в Париже, и он завербовал Мишеля еще в 1804 году.

Этот человек происходил из католического дворянского рода голландского происхождения. Приехав в Россию, его отец служил советником у Н.И. Панина. Сам Петр Убри родился в Москве, а службу начал, поступив в 1795 году в коллегию иностранных дел актуариусом (писцом). Через четыре года он был зачислен в канцелярию вице-канцлера князя А.Б. Куракина, а в 1800 году его назначили секретарем русской миссии в Берлине. С 1801 года он работал секретарем посольства в Париже, а в ноябре 1803 — августе 1804 гг. был поверенным в делах там же. Из Парижа он уехал 20 сентября 1804 года. Потом, со 2 мая по 9 июня 1806 года он находился в Париже с особой миссией для ведения переговоров о мирном договоре. Он подписал мирный договор с Францией, который не был ратифицирован императором Александром I. За это П.Я. Убри получил выговор, был выслан в деревню, а затем вышел в отставку.

По словам самого Мишеля, Убри говорил, что ему нужен копировальщик бумаг, и он якобы сначала дал Мишелю, обладавшему уникальным почерком, для копирования ряд каких-то незначительных документов, а уже на третий или четвертый раз он заплатил ему за работу вполне приличную сумму. И лишь потом, когда Мишель потратил эти деньги, Убри предложил ему скопировать что-то из французских служебных документов. Понятно, что Мишелю очень нужны были деньги, но сначала он принес копии совсем малозначительных бумаг.

А потом Убри вдруг спешно покинул Францию, но перед отъездом передал Мишелю 1000 франков. А в мае 1806 года Убри вновь появился в Париже, и их «сотрудничество» возобновилось. Затем Убри был отозван, и его место посла в Париже занял граф Петр Александрович Толстой.

Граф Толстой привез с собой в качестве советника Карла Васильевича Нессельроде. Соответственно, Мишель был «передан» К.В. Нессельроде, а у того «принял контакт» А.Л. Крафт, еще один сотрудник русского посольства, который настоятельно порекомендовал Мишелю найти дополнительные возможности для сбора ценных для Санкт-Петербурга сведений.

В результате плодом усилий Мишеля в этом направлении стало формирование целой группы из числа работников обоих военных ведомств, которые добывали для него ценные материалы.

На суде Мишель признался:

— Господин председатель, эта работа делалась мной самим. Я не копировал работы контор. Господин Убри попросил у меня данные в субботу. В воскресенье вечером я все сделал приблизительно. Я оценил силы империи в некоем количестве в людях и лошадях. Франция — это 27 военных округов. Я взял число 27 в качестве делителя. Каждый округ получил у меня одинаковое количество людей в кавалерии и пехоте, но, зная регионы, где больше фуража, и те, где больше казарм, я убрал это равенство, уменьшив или добавив в каждый округ либо больше пехоты, либо больше кавалерии. Эта информация шла только от меня.

Такова была линия защиты Мишеля. Якобы он сообщал военные сведения, но при этом он давал лишь свои оценочные данные.

— Я сказал себе, что Франция имеет 350 000 или 500 000 человек войск. Я разделил эту сумму на количество военных округов. Потом я произвел распределение по каждому из военных округов, добавив больше кавалерии в фуражные регионы и больше пехоты в те, где было больше казарм.

Такая линия защиты, однако, не убедила председателя суда. Он заявил:

— На предварительном допросе вы заявили, что господин Убри попросил вас предоставить некоторые необходимые ему сведения. Вы сказали, что у вас возникли проблемы с получением доступа к этой информации, но господин Убри настаивал, и вы пообещали ему, что примерно через пятнадцать дней передадите ему то, о чем он вас просил.

— Да, я передал ему кое-какие сведения весьма невысокого значения. Я пятнадцать дней составлял так называемое положение дел с военными округами Франции и подготовил приблизительные данные о количестве войск, находившихся там. Это можно было сделать только приблизительно.

Рассказывая о своей деятельности, Мишель постоянно противоречил сам себе в суммах, которые он получил от господина Убри:

— Я сказал, что мне нужны две тысячи франков, но я помню, что получил только сто экю серебром, а также банкноту в тысячу франков.

— В 1807 году была объявлена война. Господин Убри уехал с информацией, которую вы ему передали. Каковы были последствия?

— Я просидел четыре года, не передавая никому никаких сведений. Я не доставлял господину Убри ни одного отчета, ни одной записки. Я не имел никаких контактов с господином Убри после его отъезда.

Затем Мишель признался, что передал информацию господину Нессельроде, при этом снова преуменьшив ее важность. Он сказал, что после перехода на другую работу, ему стал нужен информатор.

— Я передал информацию, я не отрицаю этого. В бюро передвижения войск имелся буклет, но он не был секретным. Буклет содержал все названия полков. Мы все знаем, сколько батальонов составляет полк, сколько рот, офицеров, сержантов и так далее. Я не дал господину Нессельроде ни одной официальной копии, которая могла бы считаться секретной. Эта работа была сделана мной и только мной. Не стану отрицать, что в последнее время я запрашивал сведения у Саже. Он дал мне номера полков, но без их численности.

— Как долго вы были в отношениях с господином Нессельроде?

— Все время его пребывания в Париже.

— Сколько времени?

— Примерно два с половиной или три года.

— Каждые четыре-пять месяцев он вам передавал от четырехсот до пятисот франков?

— Я не заключал никаких соглашений с этими господами, я действовал добровольно.

— Однако на предварительном допросе вы признали, что господин Нессельроде давал вам за ваши услуги около пятисот франков каждые четыре-пять месяцев.

— Признаю это, но я никогда ни о чем его не просил. Я виделся с ним только через длинные промежутки времени. То, что я передавал господину Нессельроде, не было официальной информацией.

— Вы получали четыреста или пяться франков каждые четыре или пять месяцев, то есть вы получали платежи из России?

— У меня не было такого намерения, я не действовал преступно.

— Но, к сожалению, все это против вас. Когда вы верны своей родине, вы не выдаете ее государственные тайны.

Затем последовал вопрос о сотрудничестве с господином Крафтом, секретарем российского посольства:

— Он попросил вас продолжать с ним те же отношения, что были у вас с господином Нессельроде?

Мишель ответил утвердительно и признал, что именно вместе с господином Крафтом он использовал Луи Сальмона, служащего управления смотров, для получения информации. При этом Мишель признал, что работал и на полковника Чернышева. На вопрос председателя суда о сумме, которую он получил от обоих, подсудимый ответил:

— В сумме не более двадцати тысяч франков.

Он также признал, что познакомился с полковником Чернышевым через господина Вюстингера, служившего швейцаром при русском посольстве и бывшего «почтовым ящиком» для связи с русскими агентами.

— Господин Чернышев давал вам поручение попытаться подкупить кого-нибудь из служащих управления передвижения войск, чтобы узнать состав войск, стоявших в Германии?

— Да, господин председатель.

— И вы получили право предложить сорок тысяч франков за подкуп начальника этой конторы?

— Да, господин председатель.

— Почему вы не попытались сделать это?

— Это исключительно на моей совести. Вот тогда бы я перестал быть французом.

— Такая сумма, которую вам предлагали, предполагает, что вам очень доверяли.

— Любой другой принял бы ее.

Мишель признал, что использовал Луи Саже, служащего управления передвижения войск Военного министерства. Также он признал, что передал господину Крафту данные по состоянию артиллерии, предоставленные Луи Сальмоном, служащим управления смотров. Он также признал, что в октябре 1811 года передал сделанную Салмоном копию ведомости всех военных корпусов с разделением по родам войск. А в декабре 1811 года, как признал Мишель, он предоставил русским агентам общее состояние армии в Германии с разделением на два корпуса. А 15 февраля он передал господину Крафту записную книжку, содержавшую состав первых трех армейских корпусов, составленных в преддверии Русской кампании. И каждый раз Мишель подчеркивал в свою защиту, что данные там были вымышленными.

Также Мишель признал, что Мозес раз в две недели давал ему данные, которые ему поручали носить к переплетчику Жане, на улицу Сен-Жак, чтобы переплетать данные для передачи императору. Это была так называемая «Краткая ведомость» — сводка о численности и дислокации французских вооруженных сил, которая составлялась в одном экземпляре и предназначалась лично Наполеону. Ее-то и ходил переплетать Мозес. Сам он сказал суду следующее:

— Я передал информацию господину Мишелю, потому что он говорил, что у него родственник служит в армии, и ему необходимо знать, жив он или мертв.

Председатель суда переспросил его:

— Вы присутствовали при операциях Мишеля?

— Нет.

— Как долго он держал у себя эти данные?

— Примерно полчаса, три четверти часа. Я умолял его поторопиться, потому что он мог скомпрометировать меня.

— И каждый раз и при каждом сообщении Мишель давал вам пять-шесть франков?

— В те времена это были шестифранковые экю, которые стоили сто шестнадцать су. Но я ему сразу сказал, что передаю ему данные не ради того, чтобы вытягивать из него деньги, а потому, что понимаю, что он переживает за своего близкого человека. Я в этом не видел ничего плохого.

На допросе свидетелей были заслушаны Жерар (начальник отдела Военного министерства) и Мурье (служащий в Военном министерстве), а также Пьер-Этьенн Жане (книготорговец и переплетчик с улицы Сен-Жак).

Как выяснилось, Мозес даже толком не умел читать, и он действительно думал, что дает Мишелю возможность получить информацию о служившем в армии родственнике, который якобы мог оставить ему большое наследство.

Луи-Франсуа-Александр Сальмон, работавший в управлении смотров, показал, что сотрудничал с Мишелем три года.

Председатель суда спросил у него:

— Что вы получили от Мишеля?

На это Сальмон ответил:

— Он давал мне иногда сорок франков, иногда — шестьдесят, а один раз дал сто франков.

Луи Саже из управления передвижения войск рассказал, что Мишель просил у него данные, чтобы информировать некоего поставщика обмундирования Дельпона, с которым он якобы сотрудничал. Но выяснилось, что никакого Дельпона не существовало, то есть его Мишель просто выдумал.

Мишель был немедленно арестован <…> Суд над ним и еще тремя обвиняемыми был нарочно сделан гласным: Наполеон хотел представить народу дело так, что именно Россия стремится напасть на Францию и подсылает шпионов.

Евгений ТАРЛЕ

«1812 год»

Приговор суда по «делу Мишеля»

По итогам этого судебного процесса был осужден только Мишель. И хотя генеральный прокурор был убежден в виновности Саже и Сальмона, присяжные их оправдали, поверив в манипуляции со стороны Мишеля.

Начальник отдела в Военном министерстве Жерар, когда его спросили, рекомендовал ли он своим сотрудникам сохранять тайну во всем, что связано с их работой, ответил:

— Да, я лично делал им внушения, особенно в первый день нового года, когда собирал всех. Я говорил им, что работа, которая на них возложена, требует величайшей осмотрительности. Я говорил, что молчание — первая и самая священная их обязанность.

Довольно шумный судебный процесс, совершенно очевидно, был необходим Наполеону в качестве одного из доказательств «черных замыслов» России и оправдания своего окончательного разрыва с ней.

Приговоренный к смертной казни Мишель был казнен 1 мая 1812 года.

Удивительно, но среди материалов, относящихся к этому делу, хранящихся в Национальном архиве, не найдено ничего, что указывало бы на то, каким образом он был казнен. В результате одни говорят, что его гильотинировали, другие — что расстреляли. Ни тому, ни другому нет доказательств.

Освобожденные Луи Саже и Луи-Франсуа-Александр Сальмон 5 мая вновь были заключены в тюрьму в качестве «государственных преступников», а эта формула позволяла в годы Первой империи содержать человека в заключении без суда неограниченное время. То есть, получается, что они добились оправдательного приговора от присяжных заседателей, но ни в чем не убедили наполеоновский режим. И они содержались под стражей аж до 1814 года, и сделало их свободными только вступление союзных войск в Париж. Уже при Реставрации они оба обращались в Военное министерство с просьбой о финансовой помощи.

А вот следов Жана-Николя Мозеса по прозвищу Мирабо архивы вообще не сохранили.

Австрийца Жана Вюстингера, швейцара при русском посольстве, как известно, отпустили, но также ненадолго. На суде он выступал в качестве свидетеля. По одним данным, отправить его в Вену князь А.Б. Куракин не успел — в день казни Мишеля Вюстингера арестовали. Куракину пришлось заявить герцогу де Бассано решительный протест, но тот переадресовал его к министру полиции. Савари же, в свою очередь, ответил, что причина ареста Вюстингера — это государственная тайна.

Что с ним стало, неизвестно, но есть предположение, что иностранца Вюстингера в конечном итоге выдворили из Франции.

На суде также прозвучало имя Карла Васильевича Нессельроде, принявшего в свое время активное участие в создании разведывательной сети в Париже. В дальнейшем этот человек станет весьма влиятельным (он будет министром иностранных дел и канцлером Российской империи), а тогда, в 1812 году, это обстоятельство фактически перечеркнуло возможность каких-либо переговоров между Францией и Россией, поскольку их начало долгое время связывали с приездом К.В. Нессельроде в Париж с соответствующими полномочиями от русского императора.

Между тем князь А.Б. Куракин и сотрудники русского посольства продолжали действовать достаточно активно. В специальном бюллетене, подготовленном французскими агентами для герцога де Бассано, отмечалось, что в последнее время заметно активизировались контакты между посольствами России и Соединенных Штатов Америки, что Куракин и Джоэл Барлоу, американский посол во Франции, часто беседуют наедине, и что русский посол передал американскому коллеге письмо, адресованное Андрею Яковлевичу Дашкову, русскому послу при Конгрессе США.

Продолжали часто видеть в посольстве и «русского грека» Зафирова, а также князя Николая Никитича Демидова.

В специальном бюллетене также сообщалось, что А.Б. Куракин «ускорил свои приготовления к отъезду», и что «уже упаковано столовое серебро», для чего специально даже приглашался ювелир Жан-Батист Одио.

Что это было на самом деле

Все, что было изложено выше касательно «дела Мишеля», — это французская версия.

Отметим, что полковнику Чернышеву шел в то время только 26-й год. Добавим также, что ему удалось войти в доверие еще и к директору топографической канцелярии Наполеона, готовившей для императорской армии военные карты. Конечно же, столь активная деятельность русского офицера (по сути, осторожного резидента) не могла оставаться незамеченной французской контрразведкой и полицией. За Чернышевым установили постоянное наблюдение, которое он, конечно же, заметил. Арестовать его не смели — он считался дипломатом. Но могли устроить любую провокацию, например, просто взять и убить где-то на улице. Говорят даже о том, что надо бежать, Чернышеву якобы сообщила влюбленная в него Полина Фурес, бывшая любовница Наполеона…

Как бы то ни было, всю ночь перед отъездом из Парижа Александр Иванович жег в камине бумаги, способные хоть как-то скомпрометировать его, а поутру он поспешно отбыл в Санкт-Петербург.

И вот тут произошло самое странное. Бегство якобы было столь стремительным, что Чернышев не успел проверить, не завалилась ли куда какая-нибудь случайная бумажка. А она завалилась: во время обыска в квартире русского разведчика французская полиция нашла под ковром ту самую записку от Мишеля.

Якобы в надежде обнаружить что-нибудь компрометирующее, полицейские агенты пересмотрели весь пепел, а затем подняли лежавший у камина ковер. И вот там-то и была найдена собственноручно написанная записка Мишеля, которая, очевидно, попала туда совершенно случайно во время спешного уничтожения Чернышевым своих служебных документов.

Чернышев после этого тайного, деликатного, но все же очень зловещего по своему значению и по своим результатам домашнего обыска предпочел не очень засиживаться на берегах Сены <…> Перед отъездом из Парижа он сжег все бумаги, которые могли бы дать императорской тайной полиции ответ на вопрос, неотступно стоявший перед нею со времени этого февральского ловко завуалированного обыска: измена доказана, Чернышев имел доступ к секретнейшим документам, но кто предатель? Случай дал разгадку тайны. Торопясь с отъездом, Чернышев забыл приказать поднять ковры в своих комнатах. Как толь ко он уехал, французская полиция явилась в дом. Под одним из ковров около камина было найдено письмо, писанное рукой Мишеля, каким-то образом туда завалившееся. Мишель был немедленно арестован.

Евгений ТАРЛЕ

«1812 год»

И тут же посыпались упреки типа: это грубейшая и непоправимая ошибка русского разведчика, скандальная ситуация, непростительная для разведчика такого уровня и т. д. и т. п. А некоторые историки пошли дальше: Чернышев и не принадлежал вовсе к числу серьезных разведчиков. Ну как, в самом деле, можно было так «подставить» своего самого ценного агента?

А у Жеральда Арбуа читаем: «Сеть посольства в Париже была ликвидирована в феврале 1812 года из-за неловкости Чернышева».

А вот авторы книги «Элита русской разведки» уверены, что Чернышев, проживая в Париже и налаживая шпионскую сеть, использовал «старых» информаторов, и примерно с весны 1811 года у Наполеона «не было сомнений в характере деятельности Чернышева». Но время открытого международного скандала тогда еще не пришло, и русского шпиона в феврале 1812 года не только не арестовали, но и под благовидным предлогом удалили из Франции. А потом сделали все, чтобы представить мировой общественности очевидные доказательства его вины, и тем самым иметь еще один предлог к разрыву с «нечестной союзницей».

Это выглядит невероятно, но, согласно французской версии, при обыске на квартире Чернышева под ковром рядом с камином обнаружили абсолютно целую записку, в которой содержалось всё необходимое для разоблачения русского шпиона, в том числе и подпись в виде буквы «М». Эта буква плюс еще каллиграфический почерк автора! Не хватало только его фотографии и паспорта… Врочем, их в те времена еще не существовало. Но вот почерк Мишеля якобы был лучшим во всем его ведомстве, и найти его обладателя оказалось несложно.

Потрясающий успех французской контрразведки!

На следствии и суде Мишель во всем сознался, но при этом он старался представить себя невинной жертвой искусителей и в первую очередь Чернышева, который «ловко его завлекал всевозможными средствами» и не только принимал его в любое время у себя, но и посещал его, не брезгуя его скромным жилищем.

Процесс над Мишелем и его подручными сделали, конечно же, открытым. Предатель поплатился за измену головой.

Авторы книги «Элита русской разведки» пишут: «Большой резонанс скандал, по мнению его организаторов, получал, когда у позорного столба оказывался личный посланник императора России, на которого тем самым также бросалась тень». По словам прокурора, за спиной соблазненного чиновника постоянно стоял Чернышев, которого он назвал «самым нескромным, самым предприимчивым из дипломатов».

Из французской версии следует, что гибель Мишеля находилась исключительно на совести Чернышева.

Но так ли это было на самом деле?

На наш взгляд, найденная записка была явной фальшивкой, провокацией французской тайной полиции. И никакой оплошности опытного русского резидента не было и в помине. А до наполеоновского вторжения в пределы России оставались считанные месяцы…

Кстати, оригинал этой пресловутой записки, на которую все ссылаются, обнаружить не удалось. И складывается впечатление, что не только историки, но и современники тех событий излишне много внимания уделяли и уделяют истории с ее обнаружением в особняке д’Анвер.

Скорее всего, эту поистине детективную деталь запустил в дипломатические круги Юг-Бернар Маре, герцог де Бассано, дабы не раскрывать факт длительного наблюдения французских агентов за Чернышевым и русским посольством.

Доказательств этому нет и быть не может. Но вот как тогда быть с такой нестыковкой? В исторической литературе широко бытует мнение о том, что Чернышев покинул Париж 14 февраля по старому стилю (26 февраля по новому стилю). И якобы вечером того же дня, либо утром следующего дня, агенты Пакье устроили в особняке д’Анвер тщательный обыск, в ходе которого и была обнаружена злополучная записка. Однако Чернышев не мог покинуть Париж ни 14 (26), ни 15 (27) февраля хотя бы потому, что 17 (28) февраля у него была аудиенция у Наполеона, на которой император французов в течение трех с половиной часов снова говорил о возможности урегулирования спорных вопросов между двумя державами, стараясь закрепить и усилить то впечатление, которое пытался произвести на Чернышева (а через него и на Александра I) двумя днями ранее.

Несерьезный разведчик?

В официальной ноте, продиктованной самим Наполеоном своему министру иностранных дел герцогу де Бассано для передачи русскому послу в Париже князю А.Б. Куракину, в связи с «делом Мишеля» говорилось:

«Его Величество чрезвычайно огорчен поведением графа Чернышева; он с изумлением узнал, что человек, с которым он всегда хорошо обращался и который был в Париже не в качестве политического агента, а как адъютант русского императора, аккредитованный при Его Величестве собственноручным письмом русского государя, а потому пользовавшийся большим доверием, чем посол, воспользовался своим высоким положением и во зло употребил то, что считается наиболее святым в глазах всех людей. Его Величество льстит себя надеждою, что император Александр будет также огорчен поведением Чернышева и признает, что последний играл роль агента подкупа, одинаково осуждаемого международным правом и правилами чести. Его Величество жалуется, что под титулом, вызывавшим особое доверие, приставили к нему шпиона и при том во время мира, а это дозволительно только относительно врага и во время войны. Он жалуется, что шпионом был выбран не человек, принадлежащий к низшему сословию общества, а лицо, близко стоящее к своему государю».

Наполеон был весьма раздражен раскрывшимся фактом шпионажа. Министр иностранных дел герцог Бассано написал 3 марта 1812 года очень ядовитое письмо русскому послу князю Куракину:

«Я слишком хорошо знаю, господин посол, чувство чести, которое вас отличало в течение всей вашей долгой карьеры <…> Его Величество только что дал графу Чернышеву доказательство своего доверия, имея с ним долгую и непосредственную беседу; император был тогда далек от мысли, что он разговаривает с шпионом и с агентом по подкупу».

Моральное негодование Наполеона против шпионажа не мешало ему в это самое время содержать массу шпионов в России. Не помешало также уже с апреля-мая озаботиться изготовлением фальшивых русских ассигнаций для потребностей будущего похода.

Евгений ТАРЛЕ

«1812 год»

Из приведенного выше текста видно, что Наполеон, конечно, сильно лицемерил, ибо было общеизвестно, что он хорошо знал цену разведке, сам охотно пользовался ее услугами, лично организовывал и направлял ее деятельность, в том числе и против России.

Совершенно очевидно, что такая гневная реакция Наполеона по «делу Мишеля» объяснялась главным образом тем, что у него не хватило прозорливости раскрыть в лице молодого русского полковника ловкого разведчика, который своевременно предупредил Россию о его истинных намерениях.

После отъезда Чернышева Наполеон вызвал к себе в Сен-Клу А.Б. Куракина, и тот возвратился в посольство, как передавал один французский информатор, «очень грустный» и очень недовольный. Князь Куракин сразу же потребовал к себе Д.М. Кологривова и приказал ему быть готовым к отбытию, а сам, запершись вместе с секретарями, начал писать.

Вскоре он составил депешу министру иностранных дел графу Н.П. Румянцеву, в которой доложил ему о состоявшемся разговоре с Наполеоном. Сразу затем А.Б. Куракин бросился к герцогу де Бассано, чтобы переговорить с ним о настроениях Наполеона относительно возможности остановить на некоторое время неминуемое столкновение двух государств и лучше подготовить соглашение, «которого основания почти определены как с той, так и с другой стороны».

Французские шпионы сообщили, что в тот же день в русском посольстве побывало несколько человек, и Наполеон предложил князю Куракину повременить несколько дней с отправкой курьеров в Санкт-Петербург.

Как видим, сразу же по окончании «процесса Мишеля» французские власти стали последовательно создавать вокруг русского посольства настоящую информационную блокаду.

По команде из Петербурга посол Куракин попытался было провести «операцию прикрытия» — направил 14 апреля 1812 года официальную ноту протеста о якобы непричастности графа А.И. Чернышева к махинациям арестованного Мишеля, требуя опубликовать эту ноту в парижских газетах — успеха эта акция не имела: Наполеон санкцию на публикацию не дал.

Владлен СИРОТКИН

«Александр Первый и Наполеон. Дуэль накануне войны»

С одной стороны, Наполеон и герцог де Бассано неизменно повторяли о своей готовности обсуждать проблемы, возникшие в отношениях между Россией и Францией, но, с другой стороны, на деле они уклонялись от этого и даже не отвечали на ноты русского посла, которые он вынужден был отправлять по этому поводу. В результате князь Куракин даже был вынужден сделать вид, что он готов потребовать свои верительные грамоты и покинуть французскую столицу.

Однако французские агенты, следившие за посольством, сделали вывод, что русский князь (по крайней мере, в ближайшее время) Францию покидать не собирается. Это мнение было основано на том, что князь Куракин нанял много новых слуг, а также продолжал работы по отделке и меблировке загородного дома в Севре, явно собираясь жить там.

Между тем князь Куракин, похоже, все-таки готовился к отъезду из Франции. Во всяком случае, он часть своей одежды подарил слугам, а своему камердинеру он «с большой печалью» сказал, что если вскоре они расстанутся, то ему бы хотелось, чтобы о нем вспоминали с любовью.

Рано утром 27 апреля (9 мая) 1812 года Наполеон с частью своей свиты выехал из Сен-Клу и отправился в Дрезден. 29 апреля (11 мая) вслед за императором Париж покинул и герцог де Бассано. В тот же день князь А.Б. Куракин составил послание для императора Александра. Он сообщил, что считает себя «уже частным человеком, окончившим свои служебные отношения», и что он в Париже находится «в некоторого рода плену».

До начала войны оставалось всего полтора месяца…

Что же касается Чернышева, то, как уже говорилось, это не он завербовал Мишеля. Он просто получил этот контакт вместе с «инструкциями по употреблению» от Петра Яковлевича Убри, который осуществил первоначальную вербовку Мишеля задолго до первого приезда Чернышева в Париж. Но Чернышев, и в этом ему нужно отдать должное, сразу же оценил огромные перспективы работы с этим источником. Войдя в непосредственный контакт с Мишелем, он резко активизировал его деятельность.

В свою очередь, Мишель организовал все так, что передавал практически одно и то же Крафту и Чернышеву, получая за одну и ту же работу двойную оплату.

В любом случае, это была ценная информация. Ведь неумолимо приближалось время вооруженного столкновения России с Францией, и разведки всех заинтересованных сторон работали с максимальным напряжением. Отметим, что в силу особой государственной важности добываемых Чернышевым через различные каналы сведений, они докладывались только трем лицам: императору Александру I, канцлеру империи Н.П. Румянцеву и военному министру М.Б. Барклаю-де-Толли.

«Вы удивитесь завтра тому, что я вам передам. Будьте у себя в семь утра. Я бросаю перо, чтобы достать сведения о дислокации Великой армии в Германии на сегодняшний день. Формируется четвертый корпус, состав которого совершенно известен. Императорская гвардия войдет в состав Великой армии. До завтра, М.»

Таким было одно из сообщений Мишеля полковнику Чернышеву. Разве это не важнейшая информация?

Всего же этот «несерьезный разведчик» с августа 1810 года по февраль 1812 года только в адрес военного министра направил 11 донесений общим объемом 370 листов. Это были не только копии карт целого ряда западноевропейских городов и их окрестностей с имеющимися укреплениями, которые поступали от секретаря топографической канцелярии, но и чертежи новых транспортных повозок, появившихся во французской армии.

Да, Александр Чернышев обладал красивой, благородной внешностью, имел успех у дам парижского светского общества и получил прозвище «северный ловелас». Французская полиция ходила у него по пятам, а он ухитрялся почти ежедневно встречаться со своими агентами — чиновниками французских военных ведомств.

А.И.Чернышев вошел в доверие к самому Наполеону и в короткое время создал в Париже разветвленную сеть информаторов в правительственной и военной сфере страны.

Борис ГРИГОРЬЕВ

«Бернадот»

Несмотря на то, что в ряде французских источников сказано, что «операции, проводимые Чернышевым, относятся, если можно так сказать, к категории вульгарного шпионажа, то есть к покупке документов у служащих низкого уровня» (термин «espionnage vulgaire», кстати, пошел от генерала Коленкура, который говорил о «вульгарном шпионаже, который легко выслеживать»), полковник Чернышев проводил огромную аналитическую работу. Он внимательно слушал Наполеона, с которым имел беседы в связи с исполнением своих обязанностей адъютанта Александра I. Он был вхож в кабинеты многих сановников и видных государственных деятелей. Его обожали сестры Наполеона Каролина (королева Неаполитанская и жена маршала Мюрата) и принцесса Полина Боргезе, любовником которой, как утверждается, он был. Всю информацию молодой полковник обдумывал и на многих десятках листов пересылал императору Александру.

И именно он еще 8 (20) февраля 1812 года доложил в Санкт-Петербург: «Война неотвратима и не замедлит разразиться».

Ему удалось раздобыть подробную сводку о составе и расположении французских войск к середине февраля 1812 года (на 44 листах). Он предположил, что первый эшелон армии вторжения может составлять 350–400 тысяч человек, и это было существенно больше имеющихся у России войск, что делало оправданным стратегическое отступление. На самом деле, к моменту вторжения в Россию наполеоновских войск оказалось еще больше.

Служебная командировка полковника А.И. Чернышева в Париже закончилась довольно неожиданно. Французская полиция установила за ним плотное наблюдение, не упуская из виду ни одной его подозрительной встречи или поездки. Полицейские поняли, что «беспечный повеса и ловелас» их долго водил за нос, и решили «обезвредить опасного русского полковника». Но для доклада Наполеону нужны были веские доказательства недозволенной деятельности Чернышева. И такие улики, увы, нашлись. Французским полицейским по случайно затерявшейся записке Мишеля, найденной при негласном обыске в доме Чернышева во время его отъезда в Петербург, удалось установить имя ее автора, а далее все было очень просто. В парижских газетах появились инспирированные полицией материалы, из которых явствовало, что полковник Чернышев занимается шпионажем. Александр Иванович из Петербурга не вернулся, он увидел Париж уже после победы над Наполеоном, находясь в качестве флигель-адъютанта в свите царя-победителя. Император Франции, естественно, выразил «праведный гнев» в связи с «делом полковника Чернышева», хотя сам всячески поощрял шпионскую деятельность французских спецслужб, справедливо полагая, что, отказываясь от такого образа действий, его правительство «будет иметь одним шансом меньше на успех во время войны или же купит этот успех ценою больших усилий и потерь».

Евгений ПРИМАКОВ

«Очерки истории русской разведки»

Именно это Чернышев в беседах с маршалом Бернадотом, который вскоре стал шведским королем Карлом XIV Юханом, получил твердые заверения в том, что Швеция ни при каких обстоятельствах не будет воевать против России. И Бернадот свое обещание сдержал. И как тут не вспомнить о том, что в 1941 году советский разведчик Рихард Зорге сообщил важную информацию о том, что Япония не нападет на Советский Союз, что позволило перебросить значительное количество дивизий под Москву и выиграть Московскую битву.

Со времени отъезда Чернышева из Парижа с письмом императора Наполеона и до того времени, пока барон А.Н. Сердобин (побочный сын князя Куракина, состоявший при русском посольстве) привез туда ответ императора Александра и ноту графа Румянцева, прошло довольно много времени, и все это время наш посланник в Париже не находил себе места. Каждый день до него доходили слухи про враждебные отзывы Наполеона и его министра иностранных дел о России, про новые военные распоряжения и про постоянное движение французских войск к границам Российской империи.

В апреле 1812 года А.Б. Куракин написал канцлеру графу Румянцеву из Парижа частное письмо следующего содержания:

«Никогда во всю жизнь я не испытывал столько тревог. Мои желания и мои опасения не изменяются. Я желаю мира и ежедневно вижу, что война приближается все более и более. Самый слабый луч надежды остается еще для меня в том ответе, который последует со стороны нашего государя на письмо и словесные предложения Наполеона, посланные с Чернышевым. Мне повторяют постоянно одно и то же, что, несмотря на огромные военные приготовления и сосредоточения войск почти у самых наших границ, они не перейдут Вислы, пока еще остается надежда, что могут начаться мирные переговоры. Но предполагая даже, что наш император согласится вступить в переговоры, которые, быть может, могли бы окончиться благоприятно год и даже шесть месяцев тому назад, не можем ли мы опасаться, что в настоящее время Франция не заявит таких условий, на кои мы не можем согласиться? Во всяком случае, последствием будет война, на которую, как видно по всему, давно уже решился император Наполеон <…> Как бы я был рад, если бы мой взгляд на дело был в этом случае одинаков с вашим. Между тем тайно я делаю приготовления к моему отъезду, хотя и не знаю, когда и как мне придется оставить Париж.»

Война 1812 года

Докладная записка императору

Буквально накануне вторжения Наполеона в Россию Чернышев представил императору Александру I докладную записку «О средствах к предупреждению вторжения неприятеля в 1812 году», где он обратил внимание на необходимость объединения военных сил и создание резервной армии. Особо Александр Иванович подчеркнул важность соединения двух русских армий, а также указал на опасность, которой подвергнутся русские войска, если врагу будет отдана важная дорога, ведущая из Минска в Смоленск и Москву. Чернышев вновь напоминал о необходимости затягивания военных действий и подготовки подкреплений внутри страны.

Чернышев писал:

«Затягивать на продолжительное время войну, умножать затруднения, иметь всегда достаточные армии в резерве <…> Этим можно совершенно спутать ту систему войны, которой держится Наполеон, заставить отказаться от первоначальных своих планов и привести к разрушению его войска вследствие недостатка продовольствия или невозможности получать подкрепления, или вынудить к ложным операциям, которые будут для него гибельны <…> Это единственно возможный образ действия, которому должно следовать наше правительство в таких затруднительных и важных обстоятельствах».

Как свидетельствуют очевидцы, «прочитав записку, император Александр обнял и поцеловал Чернышева».

Передать «Записку» было несложно: флигель-адъютант полковник Чернышев безотлучно находился при императоре Александре, начиная от появления того при армии в Вильне.

В армии идея «скифской» войны разрабатывалась самой образованной в военно-ученом отношении частью штабного офицерства и военной разведки <…> Подобные рекомендации не раз высказывал перед войной полковник А.И. Чернышев, один из самых удачливых русских военных разведчиков, добывший чуть ли не под носом у Наполеона ценнейшие для России данные о его армии и его намерениях. В сентябре 1811 года он советовал, дабы «спутать ту систему войны, которой держится Наполеон, затягивать на продолжительное время» боевые действия, имея «всегда достаточные армии в резерве».

Андрей ТАРТАКОВСКИЙ

«Неразгаданный Барклай»

На поиски Кутузова и Чичагова

В сентябре месяце, уже после Бородинского сражения и занятия Наполеоном Москвы, Чернышев был отправлен государем к фельдмаршалу князю М.И. Кутузову и адмиралу П.В. Чичагову для объявления им операционного плана общего движения войск к реке Березине.

Чернышев выехал из Санкт-Петербурга 2 сентября 1812 года. После Бородинского сражения император Александр получил донесение от Кутузова, в котором было сказано, что Наполеон отбит, и наш герой, не зная об отступлении русской армии от Бородино, был уверен, что найдет главную квартиру впереди Москвы, и потому поехал прямо на столицу. В Твери он нашел все «в величайшей тревоге» из-за близости театра военных действий, но не мог узнать, где именно находится князь Кутузов. Тогда он продолжил путь столбовой дорогой, но ехал уже с большой осторожностью, избегая встречи с неприятельскими отрядами. Миновав Клин, Александр Иванович увидел страшное зарево московского пожара, а бегущие жители оповестили его о плачевной участи древней столицы и приближении французских разъездов к Клину.

В результате добираться до Кутузова флигель-адъютанту пришлось окружными путями через Дмитров, Троицу, Покров, Коломну, Каширу и Серпухов.

В Серпухове Чернышев узнал, что армия стоит на старой Калужской дороге, у Красной Пахры, куда он и прибыл 8 сентября — «с великим трудом, не находя нигде почтовых лошадей, с опасностями от шатавшихся повсюду шаек французских мародеров».

Найдя М.И. Кутузова, согласно повелению императора Александра, Чернышев прочитал ему привезенные им из Санкт-Петербурга бумаги. Выслушав его, фельдмаршал сказал, что совершенно разделяет мнение Его Величества, сознается в пользе и выгодах, «могущих воспоследовать от операционного плана», но что, к сожалению, за два дня перед тем, то есть 6-го числа, им было послано адмиралу П.В. Чичагову повеление, не во всем сходное с предполагаемыми в плане действиями.

В повелении этом М.И. Кутузов приказывал Чичагову, оставя генерала Тормасова с армией для прикрытия Волыни, следовать с Дунайской армией через Мозырь и Рогачев на Могилев — для сближения с главными силами и «угрожения неприятелю в тыл».

Чернышев ответил князю М.И. Кутузову, что так не получится отрезать корпуса князя Шварценберга и генерала Ренье от главной армии Наполеона и Минской губернии, нельзя предупредить их в занятии важных пунктов (Минска, Несвижа и Борисова) и вообще большой Смоленской дороги — практически единственной линии сообщений противника.

— Армия Тормасова, — добавил Чернышев, — оставаясь совершенно отдельной, не только не может нанести решительного удара князю Шварценбергу и Ренье и принудить их к бездействию, но даже по нынешнему ее расположению не будет в состоянии воспрепятствовать им в движении на Минск и далее, где, соединясь с Макдональдом, Удино и Виктором, они могут сосредоточить значительные силы между Вильно, Минском и Борисовым. И у наших армий уже не будет возможности ни отрезать, ни совершенно лишить главную неприятельскую армию всех ее сообщений и подкреплений. Дунайская армия принесет гораздо больше пользы, если двинется в тыл неприятеля по местам, назначенным государем.

С должным уважением представляя фельдмаршалу свое мнение, Чернышев повторил, что император Александр совершенно оставляет всё «на произвол его».

На это Михаил Илларионович ответил:

— Вижу неоспоримую пользу плана, однако же предварительно надобно мне переговорить с Беннигсеном.

После этого он велел Чернышеву перевести для своего начальника штаба ганноверца Беннигсена (тот писал свои записки и вел переписку на французском языке, а по-русски понимал плохо) привезенные бумаги, что ночью и было исполнено.

На следующее утро фельдмаршал, призвав Л.Л. Беннигсена и П.П. Коновницына, приказал Чернышеву прочитать сделанный им перевод. Беннигсен был совершенно согласен с планом, и Кутузов решил тотчас привести его в исполнение, без малейшей перемены. Он приказал Чернышеву быть готовым ехать к Чичагову и Тормасову, и выразил надежду, что «по важности поручения» Чернышев ускорит езду и доберется до Дунайской армии через три или четыре дня после курьера, отправленного к адмиралу 6-го числа, и что до тех пор, вероятно, Чичагов еще не успеет произвести никакого большого движения, противоречащего новому плану.

Что касается выставления чисел на повелениях, то Кутузов прибавил к каждому из них по пять суток, желая тем заменить время, невольно утраченное Чернышевым дорогой из Санкт-Петербурга до Красной Пахры. При этом фельдмаршал словесно приказал Чернышеву объявить Чичагову «не очень стесняться выставленными числами».

Отправляя Чернышева на Волынь, М.И. Кутузов написал императору Александру:

«Я оставил план сей, объясненный мне подробно Чернышевым, в полной его силе. Сказать должно, что отдаленные диверсии от главного действия войны не могут иметь над нею такого влияния, как ближние; для того, если бы случились препятствия в подробном исполнении плана, данного адмиралу Чичагову, то в таком случае все, однако же, не должен он потерять из вида перейти на неприятельскую операционную линию, или соображаясь с армией графа Витгенштейна, или сколь можно скорее приблизиться к окрестностям Могилева; сим заботливее сделается положение главных неприятельских сил, и тем скорее вынужденным он будет оставить сердце России. Так как Чернышев на пути своем встречал частые остановки и должен был делать большие объезды, то все числа месяца, назначенные в плане для движений и действий войск поставлены пятью днями вперед, о истолковании чего поручил я особенно полковнику Чернышеву».

Как видим, Александр Иванович «исполнил совершенно» возложенные на него императором поручения, и он немедленно отправился к адмиралу П.В. Чичагову — «для сообщения ему тех нужных предписаний, исполнение коих с его стороны наивяще долженствовало способствовать достижению предположенной цели».

Тут необходимо сделать кое-какие пояснения.

Дело в том, что после оставления Наполеоном Москвы М.И. Кутузов с упорством, достойным лучшего применения, придерживал свои основные силы и старался не втягивать их в бой с остатками Великой армии.

Позднее, у реки Березины, Кутузов явно имел возможность преградить путь отступавшему Наполеону. И все! Конец войне, конец Бонапарту! Полное окружение армии Наполеона на реке Березине было неминуемо…

Но при одном условии — если бы деморализованной Великой армии путь преградила армия Чичагова, а с тыла ударили основные силы русских (армия Кутузова).

Карл фон Клаузевиц по этому поводу авторитетно заявляет: «Никогда не встречалось столь благоприятного случая, как этот, чтобы заставить капитулировать целую армию в открытом поле».

К сожалению, ничего подобного не произошло. И, конечно же, очень быстро был найден виновник этого серьезного стратегического просчета. В частности, адмиралу П.В. Чичагову вменяли в вину несколько ошибок, которые якобы позволили Наполеону и его армии избежать гибели. Однако при внимательном рассмотрении можно заметить, что это, мягко говоря, не совсем так.

Что же произошло на самом деле?

Считается, что П.В. Чичагов со своей армией должен был отрезать Наполеону пути отступления при переправе через Березину. При этом в армии Чичагова было только 32 000 (по другим известиям, 27 000) человек.

Одновременно с этим планировалось ударить по остаткам армии Наполеона с севера войсками П.Х. Витгенштейна, ранее прикрывавшими направление на Санкт-Петербург, а с востока — главной армией под командованием М.И. Кутузова. И в связи с этим очень важно отметить тот факт, что у Кутузова в тот момент имелось до 50 000 человек, а у Витгенштейна — около 40 000 человек.

Нетрудно подсчитать, что под общим командованием Кутузова находилось примерно 122 000 человек. Наполеон же, даже присоединив к себе корпуса маршалов Удино и Виктора, имел лишь 40 000 боеспособных солдат и офицеров, а также примерно 35–40 тысяч безоружных отставших и больных, которые уже давно не помогали армии, а только мешали ей.

К сожалению, даже имея такое огромное превосходство в силе, Михаил Илларионович не имел никакого желания вступать в открытый бой с Наполеоном. Действия основной русской армии ограничивались лишь преследованием французов. Преследованием на почтительном расстоянии. Кутузов решил, что пусть теперь «попотеет» адмирал Чичагов, тот самый, как он считал, наглец, что уличил его, Кутузова, в запущенном состоянии Дунайской армии в 1811 году.

Безусловно, это не тема данной книги, но факт остается фактом: Кутузов ненавидел Чичагова за то, что адмирал обнаружил злоупотребления князя во время командования Дунайской армией, и он сделал все, чтобы «подставить» его. Во всяком случае, когда П.В. Чичагов занял Минск, а потом Борисов, никаких главных сил русской армии он так и не дождался. Более того, как потом выяснилось, Кутузов остановил марш и в течение нескольких дней не двигался с места, и он практически перестал даже координировать действия групп охвата!

В результате корпус маршала Удино выбил авангард Чичагова из Борисова, и для Наполеона вновь открылся путь к спасению.

При этом сам Кутузов находился на большом удалении от Березины и активных действий не предпринимал. Более того, мягко скажем, «странные» приказы Михаила Илларионовича вынудили и генерала Витгенштейна прекратить всякую активность.

К сожалению, имея всего около 30 000 человек под ружьем, адмирал Чичагов просто физически не мог ни остановить Наполеона на всех пунктах по течению Березины, ни противостоять ему в каком-то одном пункте.

Пассивность главнокомандующего русскими войсками М.И. Кутузова послужила почвой для многих вопросов и нареканий уже в то время, вызывая возмущение россиян и удивление французов. Например, генерал Арман де Коленкур потом так выражал свое изумление алогичными действиями русских: «Мы никак не могли понять маневра Кутузова. Мы знали, что он находится в трех-четырех переходах от нас…»

Чем же руководствовался при этом М.И. Кутузов?

Карл фон Клаузевиц оценивает его мотивацию следующим образом: «Мы не станем отрицать, что личное опасение понести вновь сильное поражение от Наполеона являлось одним из главных мотивов его деятельности».

Пока П.В. Чичагов сражался на Березине с превосходящими силами Наполеона, Кутузов с главной армией находился далеко позади, простояв несколько суток в Копысе (в 150–160 км от места переправы). А в это время Чичагов, дезорганизованный ложными сведениями, по сути, оказался брошенным на произвол судьбы.

Кутузов, со своей стороны, избегая встречи с Наполеоном и его гвардией, не только не преследовал настойчиво неприятеля, но, оставаясь почти на месте, находился все время значительно позади. Это не помешало ему, однако, извещать Чичагова о появлении своем на хвосте неприятельских войск. Предписания его, означенные задними числами, были потому поздно доставляемы адмиралу.

Денис ДАВЫДОВ

«Военные записки»

Итак, мы видим, что мстительный Кутузов доходил до того, что помечал свои приказы Чичагову задним числом, так что адмирал, получая противоречивые приказы, помеченные разными датами, вообще ничего не мог понять.

Умышленно введенный в заблуждение Чичагов мог сколько угодно ругаться на курьеров, доставлявших ему приказы, которые уже невозможно было выполнить. Курьеры ни в чем не были виноваты. Виноват был Кутузов, чьи неправильно датированные приказы «выбивали из-под ног Чичагова всякую почву».

И все это, к сожалению, делалось исключительно ради того, чтобы переложить всю полноту ответственности за неожиданное спасение Наполеона на адмирала Чичагова.

А уж в этом Михаил Илларионович был известным мастером. И он, конечно же, написал императору Александру, что граф Чичагов совершил массу ошибок, что он «зачем-то» переправил часть своих войск на левый берег Березины и расположил главную свою квартиру в Борисове, что, пока неприятель строил мосты, он не атаковал его «большими массами, а довольствовался действием во весь день 16 ноября двумя пушками и стрелками, через что не только не удержал ретираду неприятеля, но еще и сам имел весьма чувствительный урон».

Михаил Илларионович писал так, словно перед Чичаговым никого нет: иди куда хочешь, а он почему-то не идет. Словно Наполеон вообще не предпринимал никаких усилий обмануть русских с переправой, словно и не оборонялся никто у наведенных через Березину мостов.

Трудно понять медлительность Кутузова вплоть до 26 ноября, если не видеть в этом намеренного желания дать Наполеону уйти за Березину. Его противоречивые приказания своим подчиненным, особенно Чичагову, были основной причиной потери, казалось бы, неизбежного и полного успеха.

Дэвид ЧАНДЛЕР

«Военные кампании Наполеона»

Как бы то ни было, Наполеон ушел, а «козлом отпущения» был сделан адмирал П.В. Чичагов. М.И. Кутузов припомнил Чичагову его разоблачения в Дунайской армии и прямо обвинил адмирала в неудаче.

И вот теперь, когда нам более понятны «трюки» Кутузова с выставлением неправильных чисел на приказах, мы можем лучше разобраться в том, что испытывал невольно оказавшийся в этой «игре» Чернышев. На самом деле, Кутузов посылал к Чичагову не только его, и всем посыльным он советовал «не очень стесняться выставленными числами».

10 сентября 1812 года Чернышев составил донесение императору Александру о своей поездке в главную квартиру М.И. Кутузова в Красной Пахре. Вот оно:

«Всемилостивейший государь!

На дороге узнал я, что армии под начальством князя Кутузова отступили от Можайска к Москве. Предполагая однако же, что непременно еще воспоследует большое сражение впереди сей столицы, поспешал я как можно скорее к главной квартире. По приезду моему в Тверь рано поутру 4-го числа сего месяца, совершенная безызвестность в сем городе о движениях армий принудила меня следовать по дороге к Москве с весьма большою осторожностию. Когда я проехал Клин, сильное зарево и испуганные бегущие жители известили меня о плачевной участи древней столицы и о приближении французских партий. Тогда принял я влево по проселочным дорогам (по собственным своим соображениям, поелику никто нигде не знал ничего положительного о армии нашей) и направился на Дмитров, Троицу, Киржач, Покров, Хотеичи, Коломну, Каширу и Серпухов. В сем последнем городе узнал я, наконец, что армия находится в Красной Пахре, селе в 16 верстах от Подольска по Калужской дороге, куда я с великим трудом и большими опасностями от повсюду бродящих партий и мародеров французской армии прибыл благополучно 8-го числа.

Тут вручил я исправно светлейшему князю все пакеты, мне порученные, и вследствие повеления Вашего Императорского Величества испросил у господина фельдмаршала дозволение прочесть ему бумаги, мною привезенные. Князь, выслушав все оное со вниманием, сказал мне, что он совершенно признается в пользе и в выгоде, могущих воспоследовать от исполнения сего важного и общего операционного плана, но что, к сожалению, 6-го числа сего месяца было от него послано предписание генералу Чичагову, немного не сходственное с предполагаемым действием».

Далее Чернышев доложил императору о том, что ему приказали сделать «подробный и полный экстракт на французском языке содержанию всех бумаг» для генерала Беннигсена, а также о том, что Кутузов в своих повелениях прибавил к каждой дате пять суток.

Далее он сообщил, что теперь направляется искать Чичагова и Тормасова, надеясь найти их вместе близ Луцка.

В завершение своего донесения Чернышев писал:

«Движение нашей армии к Можайской дороге, обходя правый фланг неприятеля и угрожая тылу его, могло бы иметь счастливейшие последствия, ежели бы его производили решительнее.

Непристойно мне доводить до сведения Вашего Величества все рассуждения о прошедшем и при оных собственные мои мысли о состоянии нашей армии и неприятельской, и потому ограничусь сказать только то, что хотя взятие Москвы и произвело везде и во всех большое впечатление, однако же оно взятыми предварительно мерами о вывозе почти всего из города не столь улучшило бедственное положение неприятеля, чтобы он мог здесь держаться долго, и отнять у нас надежду его уничтожить, ежели не сделают еще здесь важных ошибок до соединения сил наших в его тылу. Большая армия наша хотя и претерпела важную потерю в людях, но она еще остается, ежели не превосходнее, то верно в ровных регулярных силах с неприятелем: при всей храбрости и духа в подчиненных, ежели в ней чего недостает, так это деятельности, отважности и порядка!

Все благомыслящие люди всякого состояния, даже поселяне, с коими я встречался, страшатся теперь, чтобы нынешнее положение дел не произвело наклонности к миру, который, несомненно, основан бы был на бесчестии России. Зная совершенно мнение Вашего Императорского Величества на сей счет, я старался успокаивать их, утверждая, что образ мыслей, твердое намерение и характер вашего величества должны служить залогом всем верным сынам отечества о употреблении еще больших усилий к уничтожению теперь коварного врага, уже ослабевшего и столь далеко зашедшего».

Рейд в герцогство Варшавское

Еще в начале июля 1812 года в письме к своей сестре Чернышев писал:

«Я полагаю, что у меня будет собственное подразделение, в начале оно не будет значительным по размеру, так как наши казаки находятся до сих пор в глубоком тылу, но впоследствии оно увеличится, я постараюсь восполнить недостаток численности активностью и рвением. Я очень бы хотел служить на передовой».

Все-таки Чернышев был офицером, и ему очень хотелось принять участие в боевых действиях против французов. И вот удобный случай предоставился ему. Он предложил, что может возглавить небольшой отряд для проведения рекогносцировки, а затем поддержать наступление армии Чичагова в тылу противника. Командование не возражало.

Для осуществления этого плана требовались мобильные, способные на молниеносный маневр подразделения. Казаки подходили для этого как нельзя лучше.

И вот, вскоре после прибытия в Дунайскую армию, Чернышев получил приказ от адмирала П.В. Чичагова: перейти вброд через Буг, затем по сигналу из пушек овладеть городом Тересполем (Тирасполем), сжечь плотины, в случае отступления противника — преследовать его.

Отряд Чернышева состоял из четырех батальонов, четырех эскадронов и двух полков казаков с 8 орудиями. Как и было условлено, Чернышев со своими людьми остановился в пяти верстах от города и стал ждать сигнальных выстрелов. Но вскоре разведчики донесли ему, что в Тересполе никого нет — австрийцы ушли.

В результате Чернышев занял Тересполь, вошел в Брест, а потом опять соединился с Чичаговым.

Позже выяснилось, что князь Шварценберг (тот самый, кстати, на пожаре у которого в Париже отличился в 1810 году наш герой), сбитый с толку отрядом Чернышева, решил, что перед ним значительные части русских, и предпочел отступить.

Не успели перевести дух — новый приказ от адмирала П.В. Чичагова: идти с легким конным отрядом в герцогство Варшавское, созданное Наполеоном, для действий в тылу австрийского корпуса князя Шварценберга. Плюс Чернышев должен был «открыть сообщение между Дунайской армией и графом Витгенштейном».

Уточнение цели рейда: надо было пройти по занятой врагом территории Польши и Литвы с целью «распространить страх в самой Варшаве, вразумить поляков о настоящем положении дел, объяснить им благотворительные на их счет виды императора Александра, уничтожить заготовленные там неприятелями запасы».

В этой операции участвовали: полк казаков, три эскадрона Чугуевских уланов и четыре конных орудия. Чернышеву было велено не подвергать своих людей лишней опасности.

2 октября 1812 года отряд Чернышева вступил в губернский город воеводства Седлец, а затем, уходя от войск князя Шварценберга, повернул к Люблину. Обнаружив в населенном пункте Лукове неприятельские хлебные склады, Чернышев отправил в расположение русских войск под Брестом 4000 четвертей хлеба. Сами склады, по закону военного времени, были сожжены.

Князь Шварценберг, крайне встревоженный появлением у себя в тылу русского отряда, вынужден был послать часть своих войск для противодействия «партизанам».

Поляки и литовцы тоже встревожились не на шутку: еще не прошло и месяца после падения Москвы, вроде бы была одержана победа, а русские уже вовсю разгуливают по герцогству Варшавскому…

Французский посол в Варшаве Доминик Дюфур де Прадт потом вспоминал:

«Когда мы узнали о приближении Чернышева к Висле, произошло чрезвычайное смятение в Варшаве. Все готовились к отъезду. Комендант принял меры к защите города и насильно отбирал лошадей у жителей. Он издавал печатные объявления, называя отряд Чернышева шайкой татар и призывая к общему вооружению».

А тем временем «чернышевские молодцы» уничтожили три моста в Зельве и Ивашковичах. В результате этого действия соединение австрийской бригады генерала Иоганна-Фридриха фон Мора с войсками князя Шварценберга оказалось крайне затруднено, чем и воспользовался адмирал Чичагов для марша со своей армией к Минску.

Отряд Чернышева несколько раз вплавь переходил реку Неман и быстро прошел всю Литву, занятую неприятелем. Особенное затруднение представляли дремучие, непроходимые леса, которыми покрыта эта территория: порой приходилось прокладывать себе дорогу вручную через непроходимые дебри.

На пути Чернышев и его люди захватили четырех вражеских курьеров с важными бумагами, а всего за четверо с небольшим суток они прошли около 400 верст.

Контакт с отдельным корпусом П.Х. Витгенштейна был найден. Чернышев явился в Чашниково, в лагерь Витгенштейна, и таким образом впервые с начала войны граф получил сведения о действиях и дальнейших планах адмирала Чичагова.

Император Александр I тогда собственноручно написал Бернадоту: «Чернышев сделал один из самых смелых маршей, о каких повествует военная история».

Несколько слов о «партизанах» и «партизанской» деятельности

На «партизанской» деятельности Чернышева стоит остановиться подробнее.

Слово «партизанская» поставлено в кавычки, и это сделано совсем не случайно. Дело в том, что у историков до сих пор нет четкого определения, что такое «партизанская война» и что такое «народная война».

Раньше военные специалисты четко отличали партизанскую войну от народной и относили ее к «малой войне». Например, в XVIII–XIX вв. это понятие имело расширенное толкование — так назывались все действия войск малыми отрядами, в противоположность действиям крупных соединений и армий. В частности, к «малой войне» относили действия отрядами (простые и усиленные рекогносцировки, засады, нападения на фланги, колонны, обозы, фуражиров, магазины, депо).

Позднее взгляды на этот вопрос изменились, но до сих пор не очень понятно, кого же, собственно, следует называть партизанами 1812 года: отдельные части регулярных войск или же представителей народа, действовавших по своей инициативе, на свой страх и риск?

К сожалению, неразбериха в терминологии привела к тому, что понятия «партизанская война» и «народная война» стали отождествляться. В результате армейские партизаны оказались в числе героев «народной войны».

То, чем командовал Чернышев или тот же Денис Давыдов, — это были мобильные армейские отряды, безусловно, отличавшиеся от привычных нам партизан времен Великой Отечественной войны.

Мобильный отряд Чернышева служил для связи и координации действий Третьей и Дунайской армий с отдельным корпусом генерала Витгенштейна.

Об изначальном предназначении таких «летучих корпусов» в «Записках» А.Х. Бенкендорфа сказано так: назначение подобных отрядов (а их было немало) заключалось в том, чтобы «служить для связи между большой армией и армией под командой графа Витгенштейна, охранять внутренность страны от неприятельских отрядов и фуражиров и действовать в зависимости от обстоятельств на сообщения французской армии».

Придумал это не М.И. Кутузов, а задолго до него М.Б. Барклай-де-Толли, и сходство с партизанами тут ощутимо только в тактике, основной для партизан и второстепенной для «летучего корпуса». Малые партии (отряды) «летучего корпуса», как правило, не совершали самостоятельных нападений на крупные посты противника, даже когда они были им по силам. Их «партизанщина» носила характер попутной, вспомогательной работы, а основная функция отряда в целом состояла в исполнении задач, связанных с движениями «главной армии».

Прозорливый М.Б. Барклай-де-Толли с самого начала определил основное назначение «летучего корпуса» как стратегически важное для всей армии. Такие мобильные армейские отряды были призваны охранять фланги русских армий. Вторая задача заключалась в том, чтобы создавать благоприятную для армии ситуацию путем отвлечения на себя части сил противника, не подвергая себя при этом большой опасности при встрече с крупными вражескими соединениями.

На наш взгляд, партизаны и партизанская война (партизанство) — это, как говорится, две большие разницы. Партизанская война — это удары по тылам противника, мелкие неожиданные нападения, засады и т. д. Такую войну может вести как гражданское население, так и армия.

Так, например, воевали против русских войск в русско-шведской войне 1808–1809 гг., но тогда против русских так воевала армия, а армия — это не партизаны в классическом современном понимании этого слова.

Партизанами же (партизанами-повстанцами) уже давно принято называть вооруженные отряды гражданского населения, которые действуют против врага.

В связи с этим армейские отряды, воевавшие в тылу Великой армии Наполеона, вели партизанскую войну, но не были партизанами. Это были отряды регулярной армии, выполнявшие специальные диверсионные и разведывательные задания.

Соответственно, самый знаменитый ныне русский герой-партизан 1812 года подполковник Ахтырского гусарского полка Денис Давыдов, строго говоря, не был партизаном. Не был партизаном и Александр Чернышев.

Одна лишь разница: подполковник Д.В. Давыдов командовал отрядом, в котором было лишь 50 гусар и 150 казаков, а вот отряд полковника А.И. Чернышева насчитывал два эскадрона Александрийских гусар под начальством князя Мадатова, два эскадрона Татарского уланского полка, три эскадрона Чугуевского уланского полка, а также казачьи полки Чикилева, Власова и Луковкина. Итого: 1800 человек и четыре конных орудия.

А вот, например, «летучий корпус» генерала Ф.Ф. Винцингероде был и того больше.

К сожалению, известный историк войны 1812 года полковник Н.П. Поликарпов ввел неверное «типологическое» определение этого и ему подобных отрядов, а потом это повторил историк Н.А. Троицкий. Они оба называли отряд Винцингероде «партизанским», хотя Троицкий и добавлял определение «армейский».

Проблема тут заключается вот в чем. Назначение отрядов Винцингероде и Чернышева с самого начала было иное, чем, например, у отрядов хорошо известных Д.В. Давыдова, А.Н. Сеславина и А.С. Фигнера. И первое существенное различие между «партизанскими отрядами» и «летучими корпусами» заключалось в том, что все командиры «партизанских» армейских отрядов были волонтерами, а все командиры «летучих корпусов» были назначены высшим командованием. Плюс «летучие корпуса» имели иное главное назначение: они не просто участвовали в операциях, проводимых всей русской армией, но им еще и отводилась в этих операциях особая ответственная роль.

Вот, например, что писал М.Б. Барклай-де-Толли о назначении первого «летучего корпуса» — отряда генерала Винцингероде: «Он обязан был прикрывать <…> дорогу к Духовщине и Белой, освободить Велижский уезд от набегов неприятеля и наблюдать за ним в Поречье, Сураже и Витебске».

Барклай с самого начала войны определял основное назначение «летучего корпуса» Винцингероде как стратегически важное для всей армии. Таким образом, «летучий корпус» Винцингероде уже при его формировании получил фактическое значение «армейского отряда стратегического назначения».

Примерно то же самое можно сказать и про отряд А.И. Чернышева.

Освобождение из плена генерала Винцингероде

Эпизод освобождения из плена упомянутого выше генерала русской армии Фердинанда Федоровича Винцингероде ярко описан в «Записках» С.Г. Волконского. По мнению князя Волконского, Чернышев, возглавлявший следственную комиссию о декабрьских волнениях 1825 года, был умышленно представлен «незаслуженным баловнем судьбы, собиравшим все ее блага и прикладывая при этом минимум усилий».

На самом деле, это не так, и история с бароном Винцингероде — тому свидетельство.

Этот генерал (Ferdinand von Wintzingerode) родился в 1770 году и был представителем гессенского дворянского рода, служил в гессенской и австрийской армиях, а в 1797 году поступил на русскую службу.

Война 1812 года застала барона в Смоленске. После сражения под Смоленском он был вызван к М.Б. Барклаю-де-Толли, и ему было поручено возглавить «летучий» отряд для действий на коммуникациях противника и прикрытия петербургского направления. Отметим, что именно тогда, под Смоленском, возникла идея создать первый армейский отряд, который потомки назовут «партизанским».

Винцингероде возглавил самостоятельный отряд в 2000 человек. Он стремительно действовал на фланге русских войск, прерывая сообщение противника, нападая на французских мародеров. За успехи в предприятиях Винцингероде был 16 сентября произведен в генерал-лейтенанты. Его отряд пополнился ратниками Тверского ополчения и был переименован в обсервационный корпус, который надежно прикрыл петербургское направление.

10 октября 1812 года, желая предотвратить взрыв Кремля покидавшими Москву французами, барон Винцингероде явился для переговоров с маршалом Мортье.

Барон знал от жителей, что Наполеон выступил со своей армией, и в городе осталось очень мало войск. Схваченные пленные подтвердили, что оставленному с малочисленным отрядом маршалу Мортье было приказано, взорвав кремлевские башни, оставить Москву и следовать за армией. С малым конвоем и немногими из своей свиты генерал Винцингероде подъехал к городской заставе, конечно не для обозрения, но с намерением, устрашив неприятеля готовностью к бою, склонить его к сдаче. Но он сам был захвачен на французских аванпостах.

Попав в плен, Винцингероде вынужден был отступать из Москвы во французском обозе. Возле города Верея он был представлен Наполеону, и тот сказал:

— Если вы саксонец или баварец, то вы мой подданный. Судьба ваша решена.

И тогда барон, взглянув с презрением на Наполеона, ответил на это так:

— Уже двадцать лет я жду французской пули. Жена и дети мои в безопасности. Я готов умереть!

Узнав, что пленный родом из Гессена и сражается против протектора Рейнского Союза, Наполеон приказал расстрелять барона. Но при этом он отложил исполнение своего повеления и распорядился отослать барона во Францию, чтобы его там судили как изменника. И пленник действительно был отправлен туда под конвоем. Вместе с ним были отправлены еще два пленника: генерал-майор Михаил Михайлович Свечин 3-й и майор Лев Александрович Нарышкин, сын фаворитки императора Александра I Марии Антоновны Нарышкиной.

Французы довезли пленников до Минска под усиленным конвоем и оттуда отправили дальше под охраной всего трех жандармов, так как русские были еще очень далеко на востоке. Пленные ехали в двух повозках. До Минска они еще тешили себя надеждой на спасение, но за этим городом исчезла и тень ее.

И вот однажды утром барон Винцингероде увидел вдалеке казака и тотчас сообщил об этом Нарышкину, но тот никак не хотел этому верить. Но, подъехав ближе, они удостоверились, что это в самом деле донской воин. Барон Винцингероде привстал, показал ему свои ордена и закричал:

— Я — русский генерал!

Казак в то же мгновение исчез, но вскоре явилось их двенадцать человек. Они бросились на жандармов, обезоружили их и, посадив пленных на своих лошадей, ускакали с ними к главному посту.

Произошло это спасение у Радошковичей, что в Минской губернии, 28 октября (9 ноября) 1812 года, и казаки эти оказались из отряда полковника Чернышева, который был отправлен в глубокий рейд для поисков корпуса графа Витгенштейна.

Чернышев был изумлен появлением перед ним барона Винцингероде, ибо он ничего не знал о прозошедшем с ним.

Так два генерала и старший офицер русской армии были возвращены из плена, когда они на то уже совершенно не надеялись.

5 (17) ноября 1812 года в своем рапорте генералу П.Х. Витгенштейну А.И. Чернышев написал об этом так:

«Честь имею донести Вашему Сиятельству, что по счастливом возвращении из Герцогства Варшавского с отрядом, мне вверенным тогда, когда [3-я] Западная армия следовала из Бреста к Минску, господин главнокомандующий адмирал Чичагов, быв долгое уже время в совершенной неизвестности о блистательных движениях войск, Вашему Сиятельству вверенных, равно и о расположении главных сил французской армии, а особливо корпуса маршала Виктора, счел нужным употребить всевозможное старание для скорейшего открытия прямого сообщения с корпусом Вашего Сиятельства; по чему господину главнокомандующему угодно было в Слониме 25 числа прошедшего октября поручить мне для сего предмета казачий Пантелеева полк.

В ночи с 25 на 26 число [октября] господин адмирал Чичагов, отправя уже почти все колонны к Несвижу, получил известие, что князь Шварценберг (против коего был оставлен с корпусом генерал-лейтенант [Остен-]Сакен, в окружностях Бреста) отрядил довольно значительное число войск к Волковиску и Зельвы и угрожал через оное прервать коммуникацию между генералом [Остен-] Сакеном и армией, почему г[осподин] главнокомандующий приказал мне с вышеозначенным Пантелеева полком, находившимся тогда в Слониме, следовать к Деречину и Зельвы для занятия обоих сих постов и наблюдения за неприятельскими движениями. 27 числа [октября] прибыл я в Деречину и узнал, что неприятельский корпус генерала Моора следовал из Гродны к м. Мосты и начал уже наводить в оном местечке мост; я тотчас (хотя Неман и был от меня в 6 милях) отправил туда партию, которая, найдя прикрытие работников на правом берегу реки, истребила все приготовления на левом берегу находящиеся. В то же самое время партии мои, посланные к Волковиску, уведомили меня, что неприятельские войска заняли уже оное местечко и показывались по дороге к Зельвы, что меня вынудило без потери времени соединить отряды Пантелеева казачьего полка и идти с ним навстречу неприятеля, дабы через оное иметь время истребить три моста, находящиеся на реке Зельве у самого местечка, равно и уничтожить мост, находящийся в Ивашкевичах. Неприятельская передовая конница, состоящая из нескольких эскадронов, встречена была мною за 14 верст от м. Зельвы и сильно напала на моих казаков, в чаянии захватить мосты еще в целости; но тогда, как находилась она только в версте от реки, все уже было истреблено. Ночью получил я сведение, что в Ивашкевичах мост равномерно уничтожен моею партиею, и что через два часа по сожжении оного пришел из Изабелина к селению Ивашкевичи сильный отряд неприятельской конницы. Переночевав в самом м. Зельвы, в весьма близком расстоянии от неприятеля, по утру рано 28 числа [октября] увидел я, что не только он ничего против меня не предпринимает, но даже и подается назад к Волковиску, что произошло, как полагать можно, от наступательных действий генерала [Остен-]Сакена против главных сил австрийской армии.

В то время как я сбирался следовать за неприятелем, получил предписание г[осподина] главнокомандующего из Полянки следовать мне из Деречина в Денцол на Новогродск для наблюдения по Неману за неприятелем и потом далее в следствие прежнего моего назначения. Из Новогродска, куда я прибыл форсированными маршами, делая в сутки до 10 миль и более, предпринял я отважную мою экспедицию в то самое время, когда в Белицах, Николаеве, Лидаве и Воложине, Ракове и Радошковичах находились сильные неприятельские отряды, а вправо в Столицах и Кайданове весь корпус генерала Домбровского; переправясь через Неман вплавь у Колодезной, взял направление через Налибоки, Камень, в Ивенец. Я нашел в последних сих двух местечках неприятельский госпиталь, состоящий из 800 больных и до 100 человек прикрытия. Важность моего назначения и отдаленность от армии не позволили мне доставить оных пленных в армию, или отягощать свой отряд приводом оных; почему ограничился истреблением их оружий, припасов и отобранием лошадей, что и производил также во все продолжение экспедиции, в которой внезапное и совершенно неожиданное появление казаков подавало способ захватить их до несколько сотен в плен. Подходя к большой дороге за две мили к селению Дуброве, схватил я конный французский пикет, состоящий из 20 человек кирасир и драгун, коих, по отобрании лошадей и истреблении оружия, отпустил. Через них узнал я об отступлении большой французской армии к Смоленску и о следовании всей неприятельской силы к Минску или Могилеву, что умножило еще опасность в перерезании большой дороги от Минска до Вильны. Хотя я с полком шел день и ночь и сделал в сии сутки уже более десяти миль; но желая воспользоваться ночною порою и переехать через дорогу безопаснее, потому что днем следовали по оной неприятельские колонны, переправился не теряя ни минуты через оную благополучно и остановился в 3 верстах от оной в скрытном месте, дабы наблюдать ее и захватывать курьеров. К великому моему счастью удалось мне отбить Его Императорского Величества генерал-адъютанта барона Винцингероде, взятого в плен в Москве против всех прав народных; с ним вместе выручил я также генерал-майора Свечина 3-го, Изюмского гусарского полка майора Нарышкина, находящегося при бароне Винцингероде; посланного графом Штейнгелем для отыскания армии адмирала Чичагова, есаула Князева и 12-го класса комиссионера Полутова, при коих находились 3 французских жандарма; да сверх оного взял три кабинет-курьера французского императора, следующих один из Парижа в армию, а два из армии в Париж; бумаги, найденные у них, особенной важности. Я словесно буду иметь честь донести Вашему Сиятельству о их содержании».

Кроме того, Чернышев доложил, что в течение четырех с половиной суток он «сделал более 350 верст, быв беспрестанно окружен со всех сторон многочисленными неприятельскими войсками», истребил большое количество обозов, захватил до 50 человек пленных. При этом его потери составили: 4 казака убиты, 5 ранены и 6 пропали без вести; лошадей 4 убиты и 4 ранены.

Со своей стороны, 6 (18) ноября 1812 года в своем донесении императору генерал П.Х. Витгенштейн написал так:

«Долгом поставляю всеподданнейше представить Вашему Императорскому Величеству в копии рапорт, поданный мне от флигель-адъютанта Вашего Величества полковника Чернышева, из которого усмотреть изволите, что он, бывши послан от адмирала Чичагова с казачьим полком для открытия моего корпуса, преодолев все затруднения и опасности, исполнил в точности важное сие поручение с таким отличным успехом. Проходя денно и нощно сквозь неприятельские войска, переехав вплавь четыре реки, и на пути истребя множество обозов разного рода запасов, заготовленных неприятелем, доставил первое известие о действиях армии адмирала Чичагова и о внутреннем положении французских войск; при том захватил трех кабинет-курьеров с важными бумагами, выручил взятого в плен генерал-лейтенанта барона Винцингероде и с ним вместе генерал-майора Свечина 3-го, Изюмского гусарского полка ротмистра Нарышкина, есаула Князева и 12-го класса комиссионера Полутова, которые сего же дня от меня отправятся в Санкт-Петербург <…>

Благоразумное и успешное исполнение столь отважной, примерной и для нас полезной экспедиции, наипаче через доставление сведений о действии армии адмирала Чичагова и о состоянии неприятельской, заслуживает по всей справедливости особенного Всемилостивейшего Вашего Императорского Величества внимания, в каковое и осмеливаюсь я полковника Чернышева всеподданнейше повергнуть».

В результате вместе с освобожденным бароном Винцингероде А.И. Чернышев предстал перед императором и был награжден генеральским чином с формулировкой «за успешные действия по возлагаемым на него поручениям и благоразумное исполнение отважной экспедиции».

Производство в генералы

Высочайшим приказом от 22 ноября 1812 года Чернышев был пожалован производством в генерал-майоры, с назначением генерал-адъютантом Его Императорского Величества.

Точнее — так. Он был, как сказано в «Российском родословном сборнике», «пожалован из флигель-адъютантов прямо в генерал-адъютанты». Чтобы было понятно: флигель-адъютантами изначально были адъютанты в офицерском чине при императоре, фельдмаршале или генералиссимусе, и их задачей была передача команд начальника на фланги. В России с конца XVIII века это было младшее свитское звание, которое присваивалось штаб- и обер-офицерам армии и флота, состоявшим в свите императора. Указом от 1797 года было разъяснено, что звание флигель-адъютанта могло сохраняться лишь за теми, чей чин был не выше IV класса, то есть не выше генерал-майора, контр-адмирала или подполковника гвардии.

Что же касается свитского звания генерал-адъютанта, то этот чин был введен еще Петром I для лиц, состоявших старшими адъютантами при императоре, генерал-фельдмаршале или «полном генерале». А с 1808 года чин генерал-адъютанта стал применяться как почетное отличие для высших военных чинов, обозначающее близость к монарху, поскольку оно давало право непосредственного доклада императору. Оно могло присваиваться лицам, имеющим чин не ниже IV класса.

Александр Иванович, напомним, с 6 ноября 1810 года был полковником, а это — VI класс, старший из штаб-офицерских чинов. Таким образом, новое производство означало, что он стал, по сути, генерал-майором, получив право носить золотые генеральские эполеты и золотые аксельбанты.

Разгром войск Эжена де Богарне при Мариенвердере

Переход через Березину и удары, нанесенные противнику под Вильно, были, по сути, окончанием кампании 1812 года. Остатки наполеоновской армии поспешно оставляли российские пределы. Командовавшему казаками генералу М.И. Платову было поручено дальнейшее преследование войск маршала Мюрата, и новоиспеченный генерал Чернышев получил приказ отправиться к его войскам, уже находившимся в Восточной Пруссии.

Прибыв на место, Чернышев, командуя авангардом Платова, состоявшем из 12 донских полков по 600 сабель в каждом, напал 31 декабря 1812 года (12 января 1813 года) на войска Эжена де Богарне, расположенные в городе Мариенвердере. Чернышев вытеснил противника из города и захватил 15 орудий с полным боекомплектом. Также были захвачены бригадный генерал Франсуа Пиерр де Вианте и множество пленных.

Медаль «На освобождение Берлина от французов». На аверсе медали изображен А.И. Чернышев, на реверсе — летящая Виктория с венком в левой руке и мечом в правой. Отчеканена в Берлине.

Главнокомандующий князь М.И. Кутузов доложил об этом императору так:

«Первый день года увенчан двойным успехом: генерал-адъютант Вашего Императорского Величества Чернышев, прибыв 30 декабря в окресности Мариенвердера, атаковал на другой день на рассвете находившегося там неприятеля и успел его вытеснить столь удачно, что захватил в плен одного генерала, несколько офицеров и до 200 нижних чинов, также и 15 орудий, бывших на укреплениях тет-де-пона. Неприятель принужден был оставить в Мариенвердере значащие провиантские магазины и госпитали. После сего успеха генерал-адъютант Чернышев переправился за Вислу и продолжал свое преследование к Нейнбургу, где неприятель имел весьма выгодную позицию».

Самому пасынку Наполеона Эжену де Богарне чудом удалось спастись, переправившись по льду на другой берег Вислы.

Этим делом закончились действия Чернышева в кампании 1812 года.

Кампании 1813 и 1814 годов

Занятие Берлина

В начале 1813 года Чернышев был послан графом Витгенштейном к императору в Калиш с предположениями о дальнейших военных действиях. Возвратясь, Александр Иванович отправился к своему отряду и нашел его у Магдебурга. Недалеко от него стоял только что сформированный из русских и пруссаков отряд недавно поступившего на русскую службу генерала Вильгельма фон Дернберга.

Отряд Чернышева состоял из 6 казачьих полков, 4 эскадронов Изюмского гусарского полка, 2 эскадронов Казанского драгунского полка и 2 конных орудий, и он 31 января (12 февраля) 1813 года разбил польско-литовский отряд кавалерии при Цирке.

Чернышев, увидев, что подъемный мост через Варту поднят, направил часть казаков во главе с полковником Ефремовым в обход по льду. Казаки, обойдя противника с тыла, атаковали его. Застигнутые врасплох поляки и литовцы, не зная численности русских, бросились к подъемному мосту, чтобы переправится через Варту. Как только они опустили мост, Чернышев с оставшимися казаками атаковал их. Два орудия дали залп по скопившемуся у моста врагу, усилив панику и смятение. Разгром противника был полный: были взяты в плен дивизионный генерал князь Ромуальд Тадеуш Гедройц и полковник (его сын Юзеф), более 20 офицеров и 400 человек нижних чинов.

1(13) февраля Чернышев занял Бирнбаум.

«Летучий отряд» Чернышева, состоявший из 6 эскадронов регулярной кавалерии, 6 казачьих полков (Василия Быхалова, Максима Власова 3-го, Тимофея Грекова 18-го, Ивана Жирова, Тимофея Иловайского 11-го и Василия Сысоева 3-го) и двух конных орудий, в очередной раз доказал огромную эффективность использования кавалерии для «партизанских» действий.

8 (20) февраля, соединясь с полковником Фридрихом-Карлом фон Теттенборном (у него было 6 эскадронов и 4 казачьих полка) и перейдя реку Одер, Чернышев направился на Берлин, занятый войсками маршала Ожеро.

Всего в распоряжении маршала Ожеро было около 20 000 человек, но свои войска он довольно сильно растянул, так что непосредственно в Берлине находилась лишь одна бригада 35-й пехотной дивизии.

Еще 7 февраля в отряд к Фридриху-Карлу фон Теттенборну прибыла делегация от жителей Берлина, которые обратились к полковнику с просьбой идти на Берлин. В ночь на 8 (20) февраля оба отряда объединись в Альтландсберге и утром выступили на Берлин. При подходе к городу Теттенборн атаковал высланный на разведку эскадрон Вюрцбургского шеволежерского полка, обратил его в бегство и, преследуя, ворвался в Берлин через Шенгаузенские ворота. Однако на Александр-плац казаки наткнулись на пехотное каре, которое открыло по ним огонь. Параллельно французы попытались применить обходной маневр и отрезать Теттенборну дорогу к отступлению, направив отряд через Пренцлауские ворота вдоль городской стены, однако они были атакованы Чернышевым и были вынуждены укрыться в городе.

Постепенно русская группировка на Александр-плац усиливалась: через Гамбургские ворота прорвалась двухполковая бригада Ивана Ефремова, через Королевские ворота — полк Грекова 18-го. Всего русские войска оставались в Берлине два часа, после чего ввиду абсолютного превосходства противника в живой силе, начали отход.

Против находившихся вне города войск Чернышева был отправлен отряд бригадного генерала Барде (4 батальона при двух орудиях). Гусары и драгуны Чернышева вступили в перестрелку с противником, обеспечив прикрытие для казаков Теттенборна.

Свой отряд Чернышев отвел к Ораниенбургу (в 30 км от Берлина), при этом у Берлина (в 4 км от города) до 20 февраля (4 марта) был оставлен наблюдательный отряд графа А.А. Мусина-Пушкина (донские полки Грекова 18-го и Сысоева 3-го). Со своей стороны, Теттенборн отошел назад к Вернойхену, где имел несколько стычек с противником.

За время этого рейда на Берлин русскими войсками было взято более 600 пленных.

Вскоре к действовавшим за Одером отрядам Чернышева и Теттенборна присоединились летучие отряды А.Х. Бенкендорфа и М.И. Родионова. Два последних отряда «оседлали» дорогу Берлин — Франкфурт-на-Одере. В результате активизации деятельности летучих отрядов положение французов в Центральной Германии сильно осложнилось, поскольку казаки теперь контролировали все основные дороги вокруг Берлина.

Фактически Берлин был блокирован, и французское командование, опасавшееся, что если затягивать время, то Берлин превратится в ловушку, приняло решение об оставлении города. Утром 20 февраля (4 марта) французские войска выступили на запад.

Получив известия об уходе французов, в город стали входить русские войска. Первым в Берлин вступил располагавшийся ближе всего к городу полк Сысоева 3-го во главе с графом А.А. Мусиным-Пушкиным, ставшим временным комендантом города.

Вскоре в город вошли и остальные летучие отряды, а также регулярные части авангарда князя Н.Г. Репнина.

Чернышев после этого доложил П.Х. Витгенштейну:

«Радостное изумление жителей выше описания. Все сословия, все лета, сами женщины приветствовали входящее войско, вознося до небес драгоценное имя милостивого монарха <…> Каждый воин был облобызан толпящимися тысячами народа».

Радость берлинцев подтверждает в своем рапорте и генерал П.Х. Витгенштейн:

«Третьего дня со вверенными мне войсками прибыл я в Берлин. Дружеский прием оных от жителей сей столицы был чрезвычайный <…> Обе стороны дороги были покрыты неисчисленным множеством всякого звания людей, а вступая в город по улицам, во всех домах крыши, заборы и окна были наполнены зрителями, и во все это время из ста тысяч уст раздавались безумолчно восклицания: «Да здравствует Александр, наш избавитель!» — на лице каждого было видно чувство живейшей радости и приязни, всякая кисть будет слаба к выражению сей восхитительной картины».

22 февраля (6 марта), преследуя корпус Эжена де Богарне, Чернышев имел с ним жаркое дело у местечка Белиц. Там был атакован арьергард дивизии генерала Гренье, и противник потерял 147 человек, а также было взято около 160 пленных.

23 февраля (7 марта) отряд Чернышева получил новое назначение, свернул на Гольцов и 26 февраля (10 марта) прибыл к Магдебургу.

17 (29) марта Чернышев прибыл в Хафельберг, переправился на левый берег у Зандкруга, занял Зеехаузен и выслал передовые отряды к Шенебергу, Остербургу и Лихтерфельде, где отряд майора А.А. Мусина-Пушкина атаковал три батальона противника, взял в плен 2 офицеров и 60 нижних чинов и прогнал противника до Вербена.

Сражение у Люнебурга

18 (30) марта для координации действий трех легких отрядов А.И. Чернышева, Вильгельма фон Дернберга и Фридриха-Карла фон Теттенборна был назначен генерал Людвиг фон Вальмоден-Гимборн, командовавший Русско-немецким легионом и другими союзными войсками в Северной Германии.

А 21 марта Александр Иванович пригласил Дернберга сделать совместное нападение на Люнебург, где стояли войска дивизионного генерала Морана.

Чернышев и Дернберг разместились скрытно возле города, в кустах, и стали думать, как атаковать Люнебург, но генерал Моран, обманутый появлением казаков на левом берегу, сам выступил против них, послав в то же время батальон и две пушки за ту заставу, где русские находились в засаде. Едва этот батальон вышел из города, Чернышев приказал его атаковать. И противник был опрокинут с потерей 200 пленных и обоих орудий.

Время для общей аттаки было весьма благоприятным, и отряды вышли из засады. Чернышев напал на одни ворота, Дернберг — на другие, но те и другие были завалены, а городская стена и ближние дома заняты французскими стрелками. Услышав сильную пальбу позади себя, Моран оставил небольшую часть войск против барона М.И. Палена, а с прочими поспешил к Люнебургу.

Два часа русские не могли одолеть французов. Картечь и огонь спешенных казаков не испугали неприятеля. Но русским все же удалось ворваться на улицы города.

Суматоха на улицах продолжалась недолго, а потом Чернышев выдвинул против Морана всю артиллерию обоих отрядов и приказал казакам, по данному знаку, броситься с разных сторон на французов. Едва приказание было отдано, как граф Моран был тяжело ранен, и в его колоннах началось замешательство. Казаки и регулярная конница атаковали отовсюду, и французы, лишившись начальника, побросали оружие.

Трофеями были город, 12 орудий, 4 знамени и весь обоз. В плен были взяты истекающий кровью генерал Моран, три полковника, более 80 офицеров и 2500 (по другим данным — 3200) нижних чинов. Остальные были убиты — из всего отряда ни души не спаслось.

Русские в этом деле потеряли от 300 до 400 человек. К сожалению, был смертельно ранен храбрый майор Александр Алексеевич Мусин-Пушкин (сын знаменитого собирателя рукописей и русских древностей графа А.И. Мусина-Пушкина), которому было всего 24 года.

Затем Чернышев перевел часть своего отряда на левый берег у Демица и занял Данненберг.

После этого он выдвинул свой авангард к Грос-Эзингену и Ханкенсбюттелю. Между тем маршал Даву получил в подкрепление кавалерийский корпус из резерва (2000 человек), оттеснил аванпосты «партизан» и занял Грос-Эзинген, Шпракензель и Хермансбюттель. Таким образом, два «партизанских» отряда (3000 человек) в течение 22 дней удерживали против себя гораздо более сильный корпус противника.

12 (24) апреля Чернышев под давлением превосходящих сил вынужден был отступить на правый берег у Демица, а Вильгельм фон Дернберг отошел туда же через Люнебург. Затем, по приказу генерала Людвига фон Вальмоден-Гимборна, они до 10 (22) мая наблюдали за противником у Демица.

Безусловно, как и любой человек, Александр Иванович имел недостатки. И у него было немало недоброжелателей, и его многие критиковали. Но «жить под прицелом лорнетов» Александру Ивановичу было не привыкать.

Это был человек удивительной храбрости и решительности, но при этом на войне он был дальновидным, и его отвага никогда не граничила с безрассудством. Поэтому и потери в подразделениях Чернышева всегда оказывались минимальными.

Да, за свои действия на войне он был неоднократно награжден, но награды не были для него самоцелью. Тут наш герой придерживался твердой позиции, не раз озвученной в письмах к сестре. Поощрения, считал он, должны быть исключительно заслуженными. А сестре он однажды написал так: «Государь отнюдь не тот человек, чтобы раздавать награды исходя из собственной прихоти».

А порой Александр Иванович даже сам отказывался от наград. В частности, после взятия Люнебурга он написал Александру I большое письмо, в котором рассказывал о пленении генерала Морана и «испрашивал монарших милостей» своим подчиненным, а в конце этого письма он попросил:

«Позвольте возобновить Вашему Величеству просьбу, которой я уже несколько раз утруждал Вас: не награждать меня ничем. Я осыпан вашими благодеяниями и слишком счастливым почитаю себя, что могу посвятить жизнь мою тому, кого Провидение назначило быть благодетелем и спасителем вселенной».

После этого, по воле императора, М.И. Кутузов написал Чернышеву:

«Вы себя покрыли новою славой. Мы чувствуем в полной мере всю важность сей победы <…> Прошу от меня принять чистосердечное поздравление. Пехоты, мы знаем, у вас было немного, а неприятель в довольных силах и в улицах заставлял вас покупать всякий шаг кровью».

Рейд на Хальберштадт

10 (22) мая отряд Чернышева вернулся в подчинение генерала П.Х. Витгенштейна, и тут же Александр Иванович, как пишет военный историк генерал М.И. Богданович, «испросил у своего корпусного командира разрешение сделать поиск к Ганноверу».

Для чего? Все очень просто: он узнал от высланных им разведывательных партий о движении значительного неприятельского парка по направлению через Хальберштадт к Магдебургу.

Из перехваченной казаками депеши оказалось, что сей парк, состоявший из четырнадцати орудий и восьмидесяти зарядных ящиков, и большой обоз с оружием и аммуницией, под прикрытием двух тысяч человек пехоты и конницы, должен был с 17 (29) на 18 (30) мая ночевать в Хальберштадте. Генерал Чернышев со своим отрядом, в числе 2350 человек регулярной кавалерии и казаков, с двумя конными орудиями, переправился немедленно через Эльбу, у Феркланда, ввечеру 16 (28) мая, и пройдя в тридцать шесть часов более ста верст, прибыл 18 (30) к рассвету в окрестности Хальберштадта. В семи верстах от города перехвачено было донесение, из которого узнали, что в селении Гессен, около двадцати верст от Хальберштадта, ночевал другой парк из шестнадцати орудий, с прикрытием в четыре тысячи пятьсот человек, долженствовавший в то же утро соединиться с парком, стоявшим в Хальберштадте, и вместе с ним продолжать движение к Магдебургу. Получив эти сведения, Чернышев решился, не обращая внимания на усталость людей, тотчас атаковать неприятеля.

Николай НОВИЦКИЙ

«Лекции малой войны»

Разрешение было дано, и Чернышев совершил рейд на Хальберштадт, однако надежда застичь врасплох прикрытие парка не оправдалась. Дело в том, что еще накануне вестфальские жандармы дали знать о наступлении русских, что заставило начальника неприятельских войск генерала Адама-Людвига фон Окса принять меры для обороны.

Казачий полк Сысоева 3-го был выслан на брауншвейгскую дорогу, а полковник Греков 18-й со своим полком и с Рижскими драгунами получил приказ ворваться в город и захватить остановившихся там вестфальцев. Полковник Власов 3-й должен был атаковать противника на пространстве между рекой и дорогой, а сам Чернышев с остальными войсками отряда расположился фронтом к дороге.

Т.Д. Греков ворвался в город и захватил несколько пленных, но М.Г. Власов, встреченный картечью и сильным ружейным огнем, был вынужден отступить. Полковник В.А. Сысоев донес, что прикрытие большого парка, услышав канонаду, ускорило шаг. В это самое время два русских конных орудия, весьма выгодно расположенные, открыли огонь, да так удачно, что с первых же выстрелов взорвали пять зарядных ящиков.

Генерал Чернышев, пользуясь происшедшим от взрывов смятением, повел решительную атаку всеми своими войсками. По данному им сигналу, казаки, гусары и драгуны кинулись на орудия, промчались под картечными выстрелами и, ворвавшись в вагенбург (полевое укрепление из повозок), частью изрубили, частью забрали в плен его защитников.

Трофеями победы стали все 14 орудий, 12 зарядных ящиков и более тысячи пленных, в числе которых оказался сам генерал Окс, один полковник и 15 офицеров. Добычей русских также стали значительный обоз с провиантом, оружием и амуницией, а также 800 лошадей. Со стороны русских потери не превышали 40 человек. В числе раненых был Финляндского драгунского полка полковник Ф.И. Древич. Отметим, что за отличие в этом деле он был произведен в генерал-майоры, но потом самовольно покинул полк и отправился в Берлин на лечение, которое затянулось на целый год. В результате «за долговременную отлучку» и «за упущения и недостатки по полку», обнаруженные инспекторской проверкой, он был предан суду и до самой своей кончины в 1816 году находился под следствием.

Атака на Лейпциг

После возвращения из рейда на Хальберштадт Чернышев принял участие в совместной с графом М.С. Воронцовым экспедиции к Лейпцигу. До этого генерал Воронцов блокировал Магдебург, а когда он приблизился к стенам Лейпцига, утром 26 мая (7 июня), оба начальника условились между собой, что граф Воронцов будет наступать прямо, а Чернышев выйдет на дорогу, идущую из Торгау. Приблизясь к условленному месту, Чернышев стремительно атаковал два полка кавалерийской дивизии генерала Пире.

Противник, застигнутый врасплох, был опрокинут, а прочие полки этой дивизии бросились на отряд Чернышева, но также были рассеяны им — с потерей захваченных в плен 1 полковника, 1 подполковника, 12 офицеров и 400 нижних чинов.

В то время, когда Чернышев, преследуя разбитую неприятельскую конницу, подошел к самой заставе, из города выехал генерал Пире с трубачом. Испросив позволение объясниться с начальником русских войск, генерал Пире объявил, что в Лейпциге было получено повеление прекратить военные действия по случаю заключения перемирия на два месяца.

Чернышев, оставив генерала Пире заложником, послал к графу Воронцову за решением, что делать дальше. Между тем кавалерия отряда М.С. Воронцова под начальством графа И.К. Орурка опрокинула у селения Эйтрич несколько вражеских эскадронов и захватила в плен 4 офицеров и 150 нижних чинов. Граф Воронцов, пройдя по Дессауской дороге к городу, построил свою пехоту в колонны к атаке и готовился штурмовать город, но в это самое время выехавший ему навстречу в качестве парламентера от губернатора Лейпцига генерала Арриги де Казанова начальник штаба 3-го кавалерийского корпуса бригадный генерал Лямотт объявил о заключении перемирия и показал графу Воронцову письмо герцога де Бассано, содержавшее в себе официальное уведомление о прекращении военных действий.

Не имея возможности сомневаться в истинности этого известия, граф Воронцов согласился прекратить боевые действия, но с тем условием, чтобы ему был прислан заложником один из французских генералов. В результате при отряде графа Воронцова остался генерал Лямотт.

Вслед за этим русские генералы двинулись обратно к Эльбе и по прибытии в Дессау, получив повеление прекратить военные действия, отпустили заложника. Таким образом, известие о заключении перемирия между воюющими армиями прервало экспедицию, которая, по словам военного историка генерала М.И. Богдановича, «без всякого сомнения, имела бы весьма важные последствия».

К 28 мая (9 июня) М.С. Воронцов вернулся под Магдебург, а Чернышев направился к Ратенову.

Военный историк генерал М.И. Богданович отмечает, что отряд Чернышева в то время состоял из «2350 человек регулярной кавалерии и казаков, с двуми конными орудиями».

По данным «Ведомости о состоянии войск» за подписью М.Б. Барклая-де-Толли, состав отряда А.И. Чернышева в мае 1813 года был следующим: Финляндского драгунского полка — 222 человека, Рижского драгунского полка — 181 человек, Изюмского гусарского полка - 227 человек, в пяти казачьих полках — 1696 человек, артиллеристов — 25 человек. Всего — 2351 человек.

Сражение у Хагельберга

После окончания перемирия генерал Чернышев, поступив с отрядом, ему вверенным, под начальство бывшего наполеоновского маршала Бернадота, наследного принца Швеции, был послан из Саармюнда к Бельцигу.

9 (21) августа возле Босдорфа он «имел сильное дело с польским отрядом» (800 пехотинцев, 3 эскадрона, 3 пушки), прогнав его до Виттенберга. Противник потерял в этом деле до 150 человек, Чернышев — до 120 человек.

11 (23) августа Чернышев перешел из Бельцига в Требин, разослал партии и выслал к Даме полковника А.А. Крузе с донским казачьим полком Сысоева 3-го, который 12 (24) августа захватил обоз, 6 офицеров и 200 солдат.

Чернышев получил приказ идти к Бельцигу для действий против корпуса дивизионного генерала Жана-Батиста Жирара. В стычках с его авангардом 14 (26) августа казаки захватили 2 офицеров и 60 польских улан.

15 (27) августа отряд Чернышева вместе с прусским корпусом генерала Карла-Фридриха фон Хиршфельда разгромил Жирара у Хагельберга.

Чернышев был откомандирован с пятью казачьими полками для наблюдения корпуса генерала Жирара, шедшего из Магдебурга на Берлин. Французы оказались между отрядами Чернышева и Хиршфельда. При этом Жирар ничего не знал о появлении у него в тылу прусского отряда, а Хиршфельд, имея точные сведения о противнике, не был извещен о прибытии союзного отряда Чернышева.

Примерно в 13 часов пруссаки начали выходить из леса. А Жирар, между тем, успел построить свой левый фланг фронтом к лесу. Бой завязала прусская кавалерия полковника Бисмарка, неожиданно атаковавшая французскую конницу, которая была опрокинута за свою пехоту. Вслед за тем русская батарея открыла огонь по деревне Любниц и вскоре подожгла ее. Тогда пять батальонов пруссаков пошли в атаку и овладели Любницем.

Жирар отошел к Хагельбергу и занял там новую позицию. Для прикрытия своего правого фланга и с целью угрожать тылу пруссаков, французский генерал занял Бельцигскую рощу войсками, наблюдавшими за Чернышевым.

Заняв Любниц, пруссаки продолжали наступление и атаковали французов, занимавших высоты у Хагельберга.

Огонь французской артиллерии и проливной дождь, мешавший пехоте стрелять, вынудили пруссаков отступить. На левом фланге их действия также приняли неблагоприятный оборот, несмотря на то что там Хиршфельд располагал двойным превосходством сил.

В это время в тылу французов появился отряд Чернышева. Жирар стал сосредоточиваться к Хагельбергу, чем и облегчил левому флангу пруссаков занятие Бельцигской рощи. Пройдя эту рощу, пруссаки оказались в тылу противника.

Французы картечью заставили их очистить Хагельберг. Отступавших пруссаков преследовали два батальона, которые вскоре переменили направление вправо на Грюцдорф, куда Жирар послал еще три эскадрона и несколько орудий с целью задержать наступление русских казаков. В то же самое время один прусский батальон, выйдя из Бельцигской рощи, двинулся к Хагельбергу. Французские батальоны, направлявшиеся к Грюцдорфу, оказались окруженными прусской пехотой и сложили оружие (в плен попали 33 офицера и 1320 нижних чинов).

Гибель правого фланга французов внесла смятение и в остальные части отряда. Пруссаки перешли в общее наступление. Французы встретили атаку ружейным огнем, но после проливного дождя ружья быстро замолкли, и в дело пошли штыки и приклады. Весь боевой порядок пруссаков двинулся к Хагельбергу. Французы защищались упорно, потеряв в рукопашном бою свыше 4000 человек. Отступая к Магдебургу и Виттенбергу, они пытались остановить преследование, задерживаясь у Клейн-Глина и у Гросс-Глина, но безуспешно. Казаки Чернышева преследовали их до ночи и захватили несколько сот пленных.

Потери отряда генерала Жирара составили свыше 4000 убитыми и 5000 пленными. Были захвачены 7 орудий, 20 зарядных ящиков и весь обоз. Пруссаки взяли в плен 70 офицеров, 3000 нижних чинов, 6 орудий и 17 зарядных ящиков, а казаки Чернышова — 60 офицеров, около 2000 рядовых, 1 орудие и 3 зарядных ящика.

Экспедиция в Вестфалию

Затем состоялась экспедиция Чернышева в королевство Вестфалия. Но прежде чем рассказать о ней, нельзя не заметить, что силы генерала Чернышева, числом до 2350 человек, явно не соответствовали важности предприятия, тем более что в Касселе и его окрестностях находилось до 6000 неприятельских войск. Но успех действий в этом случае зависел не столько от численности, сколько от внезапности появления и от искусства пользоваться благоприятными обстоятельствами. И Чернышев, получив разрешение Бернадота, немедленно выступил в поход с отрядом, состоявшим из 4 эскадронов Рижского драгунского полка, 4 эскадронов Изюмского гусарского полка, 5 казачьих полков и 6 конных орудий. Он переправился через Эльбу по мосту, устроенному союзниками у Акена, и вскоре достиг Росслы.

Там он узнал о расположении неприятельского отряда генерала Карла-Готлиба Бастинеллера силой в 2000 человек на прямом пути от Росслы к Касселю — в Гейлиген-штадте. И Александр Иванович решил двинуться в обход — на Зондерсхаузен и Мюльхаузен.

Сделав последний переход в 60 верст, Чернышев появился в виду вестфальской столицы 16 (28) сентября, в пять утра.

А уже 19 сентября он занял Кассель, тем самым уничтожив Вестфальское королевство, созданное Наполеоном в 1807 году специально для своего младшего брата Жерома.

Французский генерал Алликс де Во, командир дивизии в Вестфальском корпусе Наполеона, не мог надеяться продолжать с успехом оборону города и потому, подписав предложенную ему капитуляцию, отступил со своими войсками в числе 2700 человек по дороге к Франкфурту. Остальные вестфальские части разбежались.

В городе было найдено три десятка орудий и множество зарядных ящиков. В плен было взято более 200 штаб- и обер-офицеров. Также была захвачена значительная военная казна. Потери отряда Чернышева составили примерно 70 человек.

19 сентября (1 октября) 1813 года Чернышев написал следующий рапорт генералу Ф.Ф. Винцингероде:

«Честь имею Вашему Превосходительству представить при сем ключи города Касселя, который я занял после трех довольно сильных дел, и в коем взято всего 27 орудий и более 1000 пленных.

При вступлении в Росслу узнал я, что неприятельский генерал Бастинеллер с довольно сильным корпусом находится в Гейлигенштадте. Я сделав демонстрацию на Нордхаузен, привлек на сию сторону его внимание, а сам пошел через Мюльхаузен к Касселю, разделив отряд мой на три части, из коих одна под командою полковника Бедряги ударив на неприятеля, взяла 500 человек] в плен и отбила 6 орудий. В сей атаке убит храбрый полковник Бедряга. Кавалерия наша вскакала в город и взяла одну пушку; но заваленные улицы воспрепятствовали воспользоваться приобретенными выгодами. Выступив из города, я бросил в оный несколько бомб и отрядил полк Сысоева против генерала Бастинеллера, угрожавшего напасть с тылу на мой отряд. В сие время Вестфальский король поспешно удалился из Касселя; а полковник Бенкендорф, последовавший за ним, напал на 4 эскадрона провожавшей его конницы, взял 250 ч[еловек] в плен, в числе коих 10 офицеров. Ночью сделал я движение на отряд генерала Бастинеллера, коего солдаты, предполагая, что Кассель взят, разбежались, и при преследовании оных взято нами 2 пушки.

Между тем почти все войска, провожавшие короля, оставя его, перешли к нам.

Я снова приблизился к Касселю; два часа сряду продолжал пушечную пальбу по оному, и, желая сохранить город, предложил я коменданту оного дивизионному генералу Алликсу капитуляцию, в следствие коей он и находившиеся в городе войска вышли из оного под конвоем казаков, оставя нам всю артиллерию.

Не могу довольно изъяснить Вашему Превосходительству, сколь велика была радость жителей Касселя, при виде победоносных войск российских.

Множество молодых людей просят позволения вступить в нашу службу, и я занимаюсь теперь формированием легионов. По сих пор я не имел еще времени узнать подробно о трофеях, доставшихся нам в сей столице Вестфалии. В непродолжительном времени представлю Вашему Превосходительству подробный рапорт; а ныне заключаю тем, что Вестфальское королевство, занятием столицы оного, пришло в большое расстройство».

По вступлении в Кассель, Чернышев объявил в воззвании к жителям Вестфалии об уничтожении этого королевства, учредил временное правление и, пробыв в завоеванной им столице трое суток, отправил отбитую им артиллерию через Брауншвейг в Берлин, а сам последовал на соединение с главными силами Бернадота, наследного принца Шведского.

В прокламации Чернышева к жителям Вестфалии от 19 сентября (1 октября) 1813 года говорилось:

«Успехи оружия нашего отверзли нам врата в столицу вашу. Вступив в оную, объявляю вам, именем Его Величества всемилостивейшего государя моего, и по приказанию Его Королевского Высочества наследного принца Шведского, главнокомандующего Северной армией в Германии, что существование Королевства Вестфальского, составленного из провинций, отторгнутых насилием у прежнего законного их государя, с сего самого дня прекращается; однако же не для того, чтобы поступать с Вестфалией, как с завоеванной землей, но для освобождения оной от французского владычества. Великодушные намерения Августейшего Монарха Всероссийского всему свету известны. Он призвал народ свой к оружию единственно для того, чтобы освободить Германию от чуждого ига и даровать мир вселенной. Он не прежде вложит в ножны меч свой, как по совершенном достижении сей достославной цели.

Всевышний явным образом благословляет сие великое предприятие. Неприятель в течение нескольких недель потерял уже более 300 пушек и 100 000 чел[овек] пленными. Бавария и Вюртемберг от него отклонились, и уже большая часть Германии ополчилась против нарушителя общего спокойствия.

Кто из вас пожелает присоединиться к сему великому союзу и тем доказать, что он не недостоин имени германца, того примем мы с радостью; он будет нам собратом и сподвижником. Император, всемилостивейший государь мой, защитит его во всяком случае.

Я не думаю, чтобы кто-нибудь из вас возмог остаться приверженным к такому правительству, которое при наступлении опасности вас совсем и столь малодушным образом оставило. Но ежели, паче чаяния, кто-либо из вас предпримет что-нибудь в пользу того правительства и во вред общему делу, то я с таковым принужден буду поступить со всею строгостью».

В дальнейшем Чернышев продолжил службу и принял участие в ряде боев с войсками противника. В частности, он участвовал в сражении при Ханау, находясь на левом фланге баварской армии. Все это время его отряд уничтожал магазины, ломал мосты, делал засеки и взял, включая и сражение при Ханау, до 4000 пленных.

Ф. Вендрамини с оригинала Луи де Сент-Обена. Портрет А.И. Чернышева. Бумага, гравюра пунктиром. 1813

За отличие при взятии Берлина Александр Иванович получил орден Святого Георгия 3-й степени.

За сражение при Люнебурге он получил алмазные знаки к ордену Святой Анны 1-й степени. Подчеркнем, что это орден 1-й степени представлял собой золотой крест, с обеих сторон покрытый красной финифтью, с золотой каймой по краям. А с 1796 года золотой ажурный орнамент креста ордена Святой Анны украшали алмазами, и пожалование такими знаками ордена считалось более высоким отличием.

От прусского короля он получил орден Красного орла 1-й степени.

А 20 октября, «в знак особенной монаршей признательности к отличному мужеству и воинским подвигам, оказанным в сражении при взятии города Касселя», он был награжден орденом Святого Владимира 2-й степени.

Также за славную кампанию 1813 года А.И. Чернышев получил золотую шпагу «За храбрость» с алмазами, шведский орден Меча 1-й степени и Большой крест, баварский Военный орден Максимилиана Иосифа 2-й степени, нидерландский Военный орден Вильгельма, гессен-кассельский орден Золотого льва и Большой крест, а также орден «За военное достоинство».

Взятие Суассона

В 1814 году А.И. Чернышев присоединился к регулярной армии, и его отряд был поставлен в авангард корпуса генерала Ф.Ф. Винцингероде. Ему приходилось постоянно выдерживать первый натиск неприятеля, и это (конечно, при удачных действиях) выделяло его среди многих равных.

20 февраля (4 марта) Александр Иванович был произведен в генерал-лейтенанты за отличие при взятии штурмом города Суассона.

Военный историк генерал А.И. Михайловский-Данилевский описывает это дело так. Якобы по вступлении в Лаон барон Винцингероде «недоумевал: куда обратить корпус для поспешнейшего соединения с действующими армиями? Его положение становилось особенно затруднительным от того, что между жителями начали распространяться слухи о претерпенных Силезской армией поражениях, о чем он еще не имел официальных известий».

Силезской армией союзников командовал прусский фельдмаршал Гебхард Леберехт фон Блюхер. А Чернышев, по свидетельству А.И. Михайловского-Данилевского, советовал Винцингероде «не колебаться в выборе дальнейших действий, и не теряя ни минуты, идти на Суассон и взять его приступом». Овладение этой крепостью, занимавшей стратегически важное положение, поскольку в Суассоне находилась единственная удобная для армии переправа через реку Эна, было самым выгодным средством помочь Блюхеру, давая русским возможность «ударить во фланг Наполеону и встревожить Париж, потому что Суассон, средоточие многих столбовых дорог, отстоя от Парижа 80-тъ верст, почитался оплотом столицы с северной стороны, и сверх того в нем, как в укрепленном лагере, назначено было формировать новые войска».

По словам А.И. Михайловского-Данилевского, сначала предложение Чернышева показалось барону Винцингероде «слишком отважным». Он знал, что Наполеон доверил защиту Суассона опытному генералу Жану-Батисту-Доминику Рюска, имевшему 7000 человек гарнизона, и это не позволяло сомневаться в том, что противник окажет упорнейшее сопротивление.

1 (13) февраля 1814 года отряд Чернышева численностью в 4200 человек выступил к Суассону. Вперед им был послан отряд полковника Константина Бенкендорфа (родного брата А.Х. Бенкендорфа), казаки которого захватили в предместье в плен 28 офицеров и 500 человек нижних чинов.

Укрепления Суассона были в плохом состоянии, а гарнизон состоял из 6 батальонов, 200 человек итальянской конницы и 100 жандармов.

Чернышев с намерением не вводил в дело регулярные войска, желая на другой день нечаянно подступить с ними к городу и не дать коменданту времени принять нужных мер обороны. Суассон лежит на левом берегу реки Эна; на правом находится мостовое укрепление, обнесенное глубоким рвом <…> Следственно, для нападения представлялись два различных способа: навесть мост выше или ниже города и действовать с левого берега реки, или овладеть предмостным укреплением и оттуда ворваться в город. Чернышев избрал последний способ, более затруднительный, но коим поспешнее достигалась цель, ибо навести мост нельзя было скоро, а временем надлежало дорожить, потому что Наполеон, одержав верх над Главной и Силезской армиями, мог вскоре подкрепить гарнизон Суассона и сделать наше покушение бесполезным.

Александр МИХАЙЛОВСКИЙ-ДАНИЛЕВСКИЙ

«Описание похода во Францию в 1814 году»

Утро 2 (14) февраля прошло в осмотре окрестностей и в избрании выгоднейшей точки для атаки. Для этого назначили городские ворота, которые наллежало пробить. Диспозиция заключалась в слелующем: пехоте идти большой дорогой, имея по сторонам казачьи полки, примыкавшие флангами к реке Эна. Перед казачьими полками шло по шесть орудий, а за пехотой следовала регулярная конница. Две роты егерей были отряжены занять постоялый двор, стоявший неподалеку от городских ворот, немного вправо от большой дороги.

Во время приготовлений к штурму Чернышев послал к Суассонскому коменданту своего адъютанта О.Д. Шеппинга с требованием о сдаче, но генерал Рюска категорически отказался, прибавив, что не поведется на обман, зная о малочисленности русского отряда.

Одновременно с этим барон Винцингероде, услышав шум выстрелов, приехал к Суассону и обнаружил, что Чернышев без его приказа штурмует город.

По одной версии, он был очень раздражен и поручил полковнику С.Г. Волконскому находиться при Чернышеве, чтобы тот в случае неудачи бил отбой, а сам уехал и никакой поддержки Чернышеву не прислал.

По другой версии, барон Винцингероде все же решился на атаку, но при этом он, как утверждает А.И. Михайловский-Данилевский, согласился с Чернышевым лишь при условии, чтобы он «принял на себя ответственность при неудаче приступа». И он добавил, что предоставляет Чернышеву «исполнить предприятие исключительно с войсками, составлявшими его отряд». На подкрепление Чернышеву он назначил только роту артиллерии.

Когда началась атака, одна из егерских рот вскарабкалась на вал, где тут же возникла большая суматоха, и бить отбой Волконский не стал.

Те егеря, что овладели постоялым двором, начали вести стрельбу с его кровли и из окон. Предмостное укрепление вскоре оказалось в руках штурмующих, и там были поставлены два орудия конной артиллерии капитана Мазараки. Служивший на его батарее поручик Осип Грабигорский, взяв пороховой заряд с запалом, пробежал под огнем к воротам крепости, прицепил заряд и поджег фитиль, после чего вернулся на батарею. Взрыв разворотил ворота (за этот подвиг Грабигорский получил потом орден Святого Георгия 4-й степени), огонь орудий капитана Мазараки разломал их совсем, после чего егеря 19-го и 44-го полков ворвались в предместье и кинулись к мосту. За ними последовала кавалерия: Волынский уланский полк полковника П.П. Сухтелена и казаки К.Х. Бенкендорфа.

Как пишет А.И. Михайловский-Данилевский, «натиск был столь быстр, что русские, вломившись в город, успели захватить 3600 пленных, в том числе трех генералов». Были захвачены 14 орудий. Потери русских состояли «из двухсот человек убитых и раненых».

Удивительно эффективное и быстрое взятие Суассона во многом стало возможно потому, что генерал Жан-Батист-Доминик Рюска был смертельно ранен в начале боя, на валу, куда поднялась егерская рота под началом капитана Кучкина. После него не нашлось надежного офицера, способного заменить падшего начальника и продолжить оборону, и оставшийся без командира гарнизон впал в растерянность.

Этого обстоятельства, во многом облегчившего атаку, ничему другому приписать нельзя, как счастью, постоянному спутнику Чернышева во всех воинских предприятиях, чем он искусно умел пользоваться.

Александр МИХАЙЛОВСКИЙ-ДАНИЛЕВСКИЙ

«Описание похода во Францию в 1814 году»

Французский генерал Луи Лоншан, собрав некоторое количество войск, пытался отстоять переправу, но безуспешно, он был окружен уланами и взят в плен.

Генералам Данлу-Вердэну и Беррюйе с несколькими жандармами удалось пробиться и уйти по компьеньской дороге.

Достойно примечания то, что победители не предали Суассон грабежу и, покорив его, немедленно восстановили в нем порядок.

Генерал А.И. Михайловский-Данилевский констатирует:

«Так совершилось предприятие, само по себе блистательное, и особенно важное влиянием на поход. Оно вновь озаботило Наполеона об участи Парижа, где только что праздновали его победы над Блюхером <…> и уменьшило невыгодное впечатление недавними успехами Наполеона, произведенное на союзников. Если строгие ценители найдут слишком отважным приступ, совершенный среди дня войском малочисленнейшим в сравнении с гарнизоном — ответ не затруднителен. Надобно только мысленно перенестись в ту эпоху славы, когда русские генералы до такой степени привыкли побеждать, что поражения не входили в их расчет. Осчастливленные личным всесильным вниманием Александра, они устремляли все помыслы, стараясь новыми подвигами соделаться еще более достойными Его Августейшего благоволения. Какими же чувствованиями долженствовал быть исполнен тот из них, кого, как Чернышева, государь называл своим воспитанником!»

И, конечно же, такие «строгие ценители» нашлись.

Одним из них стал Иван Петрович Липранди, участник тех событий и деятель тайной полиции. Он принялся активно критиковать Михайловского-Данилевского. И от него досталось и А.И. Чернышеву.

И.П. Липранди писал:

«При всех дарованиях Чернышева, род службы его был причиной, что лишал его возможности, в продолжение этих трех лет классической войны, быть в каком-либо генеральном сражении. Из помянутой трехлетней войны он был только свидетелем битвы под Ханау, когда Наполеон опрокинул Вреде; но и тут Чернышев не принимал никакого участия, оставаясь отдельно со своим конным отрядом на некотором расстоянии слева от баварцев. Под Лаоном, где только приготовлялась генеральная битва, Чернышев не имел случая проявить те дарования, которыми он обладал. Следовательно, по этому самому, он не мог в то время опытностью и взглядом стоять выше Винцингероде, который всегда и везде оправдывал ожидания государя, разделявшего славу своей армии на полях битв; притом и наука не была Винцингероде чуждой для применения оной к практике, где того требовалось».

И.П. Липранди уверяет нас, что барон Винцингероде не мог «вступать в торг с подчиненным и слагать с себя ответственность в случае неудачи». Сомневается он и в том, что Чернышев «мог взять (и с какого права?) на себя столь тяжелую ответственность — штурмовать укрепленный город со своим малочисленным отрядом, в котором было только два егерских полка (19-й и 40-й), числительностью в обоих в тысячу с небольшим человек».

Допустим, но как же тогда взятие Суассона вошло в историю?

И.П. Липранди пишет, что военный историограф А.И. Михайловский-Данилевский умышленно изображает барона Винцингероде «везде колеблющимся и действующим по одним только указаниям и настоянию генерал-адъютанта Чернышева».

И.П. Липранди утверждает, что Винцингероде «везде выставляется человеком самым ничтожным». Но на самом деле Липранди якобы наблюдал разговор Чернышева с Винцингероде. Правда, он не мог расслышать, о чем они говорили, но он заметил, что «корпусный командир говорил горячо».

И что с того?

Потом он рассказывает о том, что прискакал князь Волконский и, не слезая с лошади, доложил по-французски: «Mon general! La ville est a vous». То есть: «Мой генерал! Город — ваш». А потом Липранди был послан начальником штаба в город, чтобы привести кого-либо из мэрии «для получения необходимых сведений».

Когда Липранди прибыл в Суассон, там еще продолжалась перестрелка (но очень слабая), и «неприятель везде стремглав бежал».

И чем это все противоречит тому, что написал авторитетный историк генерал А.И. Михайловский-Данилевский?

Более того, он сам указывает на то, что встретил в Суассоне Чернышева, а потом, вернувшись, доложил корпусному командиру о встрече с Чернышевым.

Позднее на площади, напротив мэрии, барон Винцингероде нашел Чернышева.

И что из этого следует?

И.П. Липранди пишет: «Все, здесь мною сказанное о действиях барона Винцингероде при взятии Суассона, может быть подтверждено еще многими свидетелями».

И что дальше?

А дальше И.П. Липранди делает вывод о том, что А.И. Михайловский-Данилевский «отнимает у Винцингероде и у всего его штаба участие в этом деле, относя все к одному начальнику авангарда».

И.П. Липранди делает вывод, что, «не придвинь Винцингероде всего корпуса на пушечный выстрел, Чернышев со своим авангардом, состоявшим только из тысячи человек пехоты, не внушал бы опасения семи тысячам французов, находившимся за стенами».

И.П. Липранди пишет, что «два штурма, сделанные Чернышевым, были отбиты, а штурмы эти происходили до прибытия Винцингероде с корпусом».

Ну и прекрасно! Только А.И. Михайловский-Данилевский и не думал утверждать, что барон Винцингероде вообще устранился от участия в этом деле. Просто французы поняли бесполезность обороны и начали стягиваться на путь к Парижу. Особенно — после смерти их начальника, генерала Жана-Батиста-Доминика Рюска.

И.П. Липранди уверен, что А.И. Михайловский-Данилевский основывает свои утверждения на безымянной журнальной статье под заглавием «Действие отряда генерал-адъютанта Чернышева в 1814 году», напечатанной в «Отечественных записках» за 1822 год, где также нет речи о Винцингероде при взятии Суассона. «Но, — пишет И.П. Липранди, — безымянный сочинитель статьи, видимо, хотел подшутить или имел какую-либо другую, сокровенную мысль».

Какую же? Выставить вперед Чернышева и принизить Винцингероде?

Но зачем?

И.П. Липранди уверен, что «не нужно быть практическим военным человеком, чтобы усмотреть всю нелепость описания», связанного с Чернышевым. Он уверен, но при этом не приводит никаких доказательств, подтверждающих эту свою уверенность. Он называет изложение событий под Суассоном «вздором» или «шуткой, которая может увлечь неопытных». При этом он заявляет, что «много и очень много подобного рассеяно в наших военных повествованиях, что требовало бы строжайшего критического разбора со стороны людей опытных».

Себя И.П. Липранди, безусловно, относит к числу «людей опытных». Только вот в войну 1812 года он служил обер-квартирмейстером в корпусе генерала Дохтурова, а также был широко известен как бретер, масон, а потом и сотрудник тайной полиции, сыгравший ключевую роль в раскрытии кружка петрашевцев.

Ф.Ф. Вигель в своих знаменитых «Записках» характеризовал Липранди так:

«Он всегда был мрачен, и в мутных глазах его никогда радость не блистала <…> Ко всем распрям между военными он был примешан: являясь будто примирителем, более возбуждал ссорящихся и потом предлагал себя секундантом. Многим оттого казался он страшен; но были другие, которые уверяли, что когда дело дойдет собственно до него, то ни в ратоборстве, ни в единоборстве он большой твердости духа не покажет».

Такой вот это был человек, провозгласивший себя ревнителем «исторической правды». Такой вот человек написал, что Чернышев «был известен своими действиями с летучими отрядами», а «натягивать в его пользу небывалое, значит ослаблять действительные его достоинства и заслуги». И такой человек обвиняет генерала А.И. Михайловского-Данилевского, одного из лучших историков войны 1812–1814 гг., в следовании «односторонним материалам».

И что же он предлагает взамен?

Оправдания барона Винцингероде, под руководством которого он служил.

Некоторое историки считают, что Липранди возмутило желание отдельных авторов «отнять всю славу взятия французской крепости у храбрейшего, но уже покойного генерала Винцингероде и угодливо приписать ее тогдашнему генерал-адъютанту, а позднее военному министру, председателю Госсовета и Кабинета министров светлейшему князю Александру Чернышеву».

Или все-таки ему захотелось поподробнее рассказать о собственном скромном участии в этом деле…

Да, генерал Винцингероде умер в 1818 году в Висбадене, куда поехал на лечение. Но вот нуждался ли он в оправданиях? Наверное, нет. В 1812 году он был награжден орденом Святого Александра Невского, в 1813 году — орденами Святого Георгия 2-й степени и Святого Владимира 2-й степени. С момента вступления Наполеона в Москву и до окончания военных действий его отряд взял в плен более 12 000 человек. За храбрость он был произведен в генералы от кавалерии. А за взятие Суассона он получил орден Святого Владимира 1-й степени и золотую шпагу.

Да, некоторые военные историки (в частности, генерал М.И. Богданович) считали Винцингероде «вялым» и «нерешительным». Но И.П. Липранди уверен, что и Богданович тоже описывает все «неправильно», вводя «без должных цитат такие обстоятельства, которых вовсе не было». Только вот какие «должные цитаты» приводит он сам? По сути, никаких, кроме утверждения, что он стоял рядом, наблюдал разговор Чернышева с Винцингероде, правда, «не мог расслышать, о чем они говорили».

Ну, а если вернуться к герою этой книги, то Александр Иванович за все подвиги 1814 года получил следующие ордена: австрийский военный орден Марии Терезии 3-й степени и два французских — Святого Людовика 2-й степени (командорский крест) и Почетного легиона (золотой крест).

Вот таков был человек, лишенный, как утверждают некоторые, возможности в продолжение трех лет войны быть в каком-либо генеральном сражении, «незаслуженный баловень судьбы», который собирал все ее блага, «прикладывая при этом минимум усилий».

1815 год

Когда было получено известие о взятии союзными войсками Парижа, Чернышев сдал командование старшему после себя по чину и отправился в столицу Франции.

Первоначально император Александр имел намерение назначить Чернышева сопровождать Наполеона в ссылку на остров Эльба, но он от этого вскоре отказался, решив, что поверженному императору тяжело будет видеть того, кто был при нем в годы его величия.

В результате в июле 1814 года Чернышев сопровождал императора в поездке в Англию, а затем на Венский конгресс, решавший судьбы послевоенного мира.

Но потом Наполеон вдруг вернулся…

Среди забав и роскошных увеселений <…> прибыл курьер с донесением, что Наполеон высадился во Франции. Казалось, средь бела дня на безоблачном небе сверкнула молния и сразу превратила в порошок людей, совсем не ожидавших такого удара и уже успевших забыть свои неудачи и унижения.

Анна ПОТОЦКАЯ

«Мемуары»

В период, получивший название «Сто дней», после битвы при Ватерлоо генерал Чернышев снова поспешил в Париж, но уже во главе передового отряда русских войск. При этом император Александр приказал своему генерал-адъютанту преодолеть любые препятствия, но в Париж вступить первым, опередив австрийцев, пруссаков и англичан. И этот приказ императора был выполнен.

Перейдя реки Мозель и Маас, он 20 июня (2 июля) 1815 года с одной конницей напал на город Шалон, в котором были взяты в плен генерал Антуан Риго, 29 штаб-и обер-офицеров, а также более 500 нижних чинов. Плюс было захвачено 6 орудий.

Вступив во французскую столицу, Чернышев немедленно отправил следующее донесение императору Александру:

«По прибытии моем в Париж, я тотчас отправился в главную квартиру пруссаков, Сен-Клу. Я там встретил генерала Гнейзенау, который говорил мне о неприязненном расположении парижан к Бурбонам и присовокупил, что один император Александр может распутать это дело, и что без него никто не осмеливается ни на что решиться. Эти слова были повторены мне также герцогом Веллингтоном, который настоятельно поручил мне послать к Вашему Императорскому Величеству курьера и от его имени просить Вас убедительнейшим образом прибыть сюда, чтобы положить конец как личному его недоумению, так равно запутанности дел вообще. Герцог сказал мне, что до сих пор он соображался в поступках своих с первоначальными видами союзных монархов; но что теперь, по занятии Парижа, когда король Французский уже почти у ворот, и, невзирая на то, умы парижан в величайшем брожении, Ваше Величество одни только в состоянии разрешить гордиев узел и принять меры, сообразные с обстоятельствами. Лорд Каслри подтвердил мне все, сказанное герцогом Веллингтоном».

Император Александр получил донесение Чернышева в Сен-Дизье, в 220 километрах от Парижа, а 21 июня (3 июля) маршал Даву предложил обсудить условия полной сдачи французской столицы.

С Наполеоном, сдавшимся англичанам, было покончено — на этот раз окончательно и бесповоротно.

И так уж получилось, что в 1815 году, неожиданно для себя, находясь во главе отдельного отряда, Чернышев вновь продолжил свою «партизанскую» деятельность, и 7 сентября 1815 года «за отличное усердие и храбрость, оказанные при занятии города Шалона» он был удостоен монаршей признательности и особенного благоволения, изъявленных в высочайшем рескрипте.

Первый брак

Обладая яркой внешностью, легким нравом, быстрым и острым умом, Александр Иванович с юности имел репутацию дамского угодника. По мнению некоторых негативно к нему относящихся советских историков, Чернышев, «бесспорно прекрасно одаренный, был баловнем судьбы, пользуясь неограниченным доверием двух государей, но честолюбие, поразительное тщеславие и поверхностное отношение ко всему, несмотря на быстрое схватывание и понимание обстоятельств, доставили ему мало уважения и любви со стороны его современников».

Мнение весьма спорное…

Да, Чернышев был придворным человеком, но он был еще и героем войны, разведчиком, диломатом и государственным мужем. А еще Александр Иванович был трижды женат: на княжне Радзивилл, на княжне Белосельской-Белозерской и на графине Зотовой, но детей он имел только от последнего брака, а именно: сына и трех дочерей.

Это удивительно, но красавец и сердцеед Чернышев пользовался огромным успехом у женщин, однако его собственная личная жизнь складывалась весьма непросто.

Его первая жена Теофила Игнатьевна Радзивилл, родившаяся 12 апреля 1791 года в Варшаве, уехала в Париж, оставив мужа.

Она происходила из семьи польского генерал-майора, камергера Игнатия-Карла Моравского, именовавшего себя графом. В возрасте четырнадцати лет, 15 сентября 1805 года, против своей воли она была выдана замуж за Юзефа Старженьского, но предпочитала проводить время в доме двоюродного брата князя Доминика Радзивилла.

В браке со стариком Старженьским у Теофилы в 1807 году родился сын Александр, однако муж не признал его своим сыном.

Князь Радзивилл стал ее вторым мужем. Это был очень специфический человек, и графиня Анна Потоцкая в своих «Мемуарах» характеризовала его так: «Радзивилл, находясь в Париже <…> нашумел там своей расточительностью. Он никогда не покупал меньше половины или четверти магазина, так как, по его мнению, выбор занимает слишком много времени; гораздо проще и легче потом ненужное выбросить за окно».

В 1809 году у них родилась дочь Стефания, богатейшая невеста Восточной Европы, впоследствии вышедшая замуж за князя Льва Петровича Витгенштейна, старшего сына генерал-фельдмаршала П.Х. Витгенштейна.

А в 1813 году Доминик Радзивилл погиб в сражении при Ханау, в котором, кстати, участвовал и А.И. Чернышев. Уже спустя четыре месяца его вдова завязала в Варшаве роман с бывшим адъютантом князя Понятовского флигель-адъютантом императора Александра Артуром-Станиславом Потоцким. Дело шло к свадьбе, но знакомство с фаворитом императора генерал-адъютантом Чернышевым изменило ее планы. Свадьба была отменена, а в 1816 году Теофила Радзивилл вышла замуж за Чернышева.

В июле 1817 года Александр Иванович писал: «Я самый счастливый человек подле моей жены, которая красивее, чем когда-либо <…> и любит меня все более и более».

Однако этот брак оказался неудачным. Теофила обожала балы, любила быть в центре внимания мужчин, испытывала слабость к легкому флирту. Спокойная семейная жизнь совершенно не соответствовала ее эксцентричной натуре. В то же время Чернышев считал, что жена будет относиться к нему с почтением как к фавориту императора и герою войны. Свои впечатления от брака уже спустя два года Теофила высказала императору Александру. Она спросила:

— Ваше Величество! Можно ли развестись с мужем, который изводит жену ежедневно?

— Бесспорно, — согласился Александр.

— Так вот, государь, ваш Чернышев морит меня скукой!

В 1818 году князь П.А. Вяземский писал дипломату А.Я. Булгакову: «Слухи о разводе Чернышевой, вероятно, перешли к вам от нас <…> Ревность и дурачество Чернышева подали повод к этим сказкам».

В результате в 1819 году Теофила Игнатьевна оставила мужа и уехала в Париж с молодым красавцем Сергеем Безобразовым, который был на десять лет ее младше.

Видимо, тогда же и началось дело о разводе, которое тянулось неспешно.

Решение о разводе было принято в апреле 1820 года, и на это потребовалось специальное решение Синода, в котором было сказано, что брак этот признается «неважным и ничтожным», потому что обвенчаны супруги были католическим священником Адалбертом Магнушевским без позволения Варшавского Епархиального начальства, а также с благословения Воронежского полка грекороссийского священника, но этот Воронежский полк не состоял в команде Чернышева, а посему последний «ни по какому отношению не подлежал званием прихожанина сему полковому иерею».

Также в решении Синода было отмечено, что «брак есть таинство православной нашей церкви», а следовательно расторжение его «допускается в одних только нетерпимых и ясно доказанных случаях», каковым «ясно усматривается то, что вышепоименованная Теофила <…> от времени совершению брака их в 1817 году, прожив в деревне Зауше, в коей жил родитель ее, вместе с г. Чернышевым, откуда совокупно приехав в С[анкт]-Петербург, здесь оставила его одного, а сама уехала в Варшаву и там в духовных судах своего католического вероисповедания начала иск о расторжении брака».

В 1822 году упомянутый выше А.Я. Булгаков писал по поводу второй женитьбы Чернышева: «Бедный Чернышев вознаградит себя за все, что претерпел от сатаны, первой своей жены. Здесь уже говорят, что она хочет свадьбе помешать и приехать с мужем мириться».

Теофила Чернышева скончалась в Париже 19 сентября 1828 года от туберкулеза. Князь П.А. Вяземский так характеризовал ее в письме А.И. Тургеневу: «Нет на свете женщины ее страннее, и узнавши ее покороче, уверишься, что она не столько развратна, как превратна. Жизнь для нее, как кусок, которого никак проглотить не может; оттого-то она так и морщится, и кривляется. Должно признать, что приторный Чернышев совсем не по вкусу ей был».

Второй брак

Второй женой Чернышева стала княжна Елизавета Александровна Белосельская-Белозерская, родившаяся в 1805 году в семье князя Александра Михайловича Белосельского, известного мецената и дипломата, и Анны Григорьевны (урожденной Козицкой).

Второй брак Александра Ивановича был заключен в 1822 году, а уже 12 января 1824 года Елизавета Александровна скончалась от неудачных родов. Ее смерть вызвала всеобщее сожаление в петербургском свете. К.Я. Булгаков писал своему брату: «Бедная Чернышева, жена генерал-адъютанта, которая раз уже в течение своих родов была в горячке, так что отчаивались в ее жизни, перестала теперь жить. Два дня она мучилась родами <…> Наконец, разрешилась мертвым ребенком и от ослабления сама испустила дух. Не говоря уже о том, что ей было 19 лет, кто немного ее только знал, не может не сожалеть о ней; она была мила, умна, скромна, добра, Царство ей Небесное. Муж в совершенном отчаянии. Жаль и его: несколько дней перед тем он так был счастлив!»

Елизавета Александровна Чернышева была погребена вместе с мертворожденным ребенком на Лазаревском кладбище Александро-Невской лавры.

Третий брак

В свой третий брак с графиней Елизаветой Николаевной Зотовой Чернышев вступил 16 сентября 1825 года.

Она родилась 1 августа 1808 года и была дочерью действительного статского советника графа Николая Ивановича Зотова и Елены Алексеевны (урожденной Куракиной, дочери князя А.Б. Куракина).

Елизавета Николаевна была внучкой князя А.Б. Куракина и двоюродной племянницей графа С.С. Уварова. А еще она была фрейлиной, и разрешение на брак пришлось испрашивать у самого государя. За невестой было дано богатое приданое, включавшее в себя имение в Лыт-карино, а также имение в Орловской губернии (подарок матери) и имение в Ярославской губернии село Гвоздево (от дяди — князя Б.А. Куракина).

Третьей жене Чернышева суждено было разделить с ним величие и почести, выпавшие на его долю уже при императоре Николае I. В декабре 1837 года она была пожалована в статс-дамы, а 5 декабря 1850 года из рук императора она получила орден Святой Екатерины. В высочайшем рескрипте при этом было сказано: «Во изъявление душевной нашей признательности к супругу вашему за достохвальное служение престолу и Отечеству».

А.П. Брюллов. Портрет графини Е.Н. Чернышевой с дочерьми Елизаветой и Александрой. Акварель. Ок. 1829–1830 гг.

Будучи женщиной хорошо образованной и самых высоких достоинств, Елизавета Николаевна занимала первенствующее положение в столичном обществе, гостиная ее, в доме на Малой Морской, считалась одной из самых неприступных в Санкт-Петербурге.

В этом браке у Александра Ивановича родилось шесть детей, из которых выжило четверо:

• Елизавета Александровна (1826–1902), статс-дама, с 1846 года замужем за князем В.И. Барятинским (18171875).

• Александра Александровна (1829–1892), была замужем с 1851 года за генерал-майором князем Д.А. Лобановым-Ростовским (1825–1908).

• Николай Александрович (1834), умер в детстве.

• Лев Александрович (1837–1864), флигель-адъютант, был женат на Марии Владимировне Титовой (1840–1878), а их сын Лев (1864–1891) был последним представителем княжеской ветви рода Чернышевых по мужской линии.

• Владимир Александрович (1839–1840).

• Мария Александровна (1849–1919), фрейлина, замужем не была, умерла в Риме (владелица имения в Лыт-карино).

Кстати, имение в Лыткарино (Московской губернии Бронницкого уезда) Елизавета Николаевна получила в наследство от родителей своих — потомков Никиты Моисеевича Зотова, наставника Петра I. По состоянию на середину XIX века, в Лыткарино имелось «мужского пола 180 и женского 206 душ». Елизавета Николаевна заботилась о своих крестьянах и оказывала им благотворительную помощь. В усадьбе Лыткарино ее попечением продолжала действовать школа для крестьянских детей, основанная еще ее отцом Николаем Ивановичем Зотовым.

Аахенский, Веронский и другие конгрессы

После окончания войны Чернышев вернулся к исполнению обязанностей генерал-адъютанта. И он сопровождал императора Александра I на Аахенский конгресс 1818 года, созванный с целью решения вопросов вывода оккупационных войск из Франции и конструирования системы международных отношений между четырьмя великими державами — Великобританией, Австрией, Пруссией и Россией.

Конгресс открылся 29 сентября и закончил свою работу 22 ноября 1818 года.

Аналогичным образом Чернышев в 1820 году сопровождал императора на конгрессы в Троппау и Лайбах, а в 1822 году — на Веронский конгресс.

8 октября 1822 года он писал из Вероны члену Государственного совета А.А. Аракчееву:

«Пользуясь милостивым дозволением Вашего Сиятельства, честь имею Вас уведомить, что обожаемый государь наш третьего дня благополучно прибыл в Верону. Его Величество, слава Богу, здоров и весьма доволен приятным путешествием, которое совершить изволил из Вены через Зальцбург и Тироль. Военный край сей особенно обратил на себя его внимание: восторг жителей по случаю проезда знаменитого гостя, военные почести по их обрядам, стрельба в цель, пляски, гористое и замечательное местоположение — все составляло весьма приятный и новый предмет любопытства. Государя сопровождал при сем случае один к[нязь] Волконский, мы же все направлены были через Понтебу прямо в Верону, но дабы воспользоваться свободным временем, я посетил Венецию и Милан и успел еще явиться в Верону до прибытия Его Величества. Не в состоянии описать Вашему Сиятельству очаровательной красы здешнего края; он представляет собою беспрерывный сад, с чудесно обработанными дорогами; не говорю уже о множестве отличных зданий и живописных сокровищах, которые встречаешь в каждом из здешних городов, но что меня более всего удивило — это Венеция, которую ни с чем нельзя уподобить. Едва можно верить глазам своим, когда увидал сии колоссальные здания из мрамора, гранита и белого камня, выходящие из волн; объезжая город в гондоле, я осматривал закладку нового небольшого строения и тогда только измерить мог всю необычайную трудность сей работы. Очень грустно, однако же, видеть, что все единственные заведения, все неоцененные сокровища, собранные в сем городе старинном его горделивым правительством, приходят ныне в постепенный упадок от небрежения, а еще более от совершенного недостатка в торговле. Что же касается до Милана, то столица сия прелестна великолепием зданий, по большей части в новом вкусе построенных, широтою и красою улиц, бесподобными прогулками и окрестностями, и конечно после Петербурга, Парижа и Лондона, занимает первое место в Европе. Но ежели вообще Северная Италия пленила меня своей красою, то не могу сказать то же об народе; воображение находит в нем потомство древних обладателей мира; неопрятная и праздная жизнь превосходят всякое понятие. После Венеции и Милана, Верона кажется нам довольно скудна, хотя и она заключает в себе довольно редкостей; всего замечательнее старинный амфитеатр или открытая арена, построенная римлянами. Число приезжих здесь весьма велико; кроме двух императоров, прибыли уже: король Прусский, великий герцог Тосканский, бывшая императрица Мария-Луиза и герцог Моденский, а вскоре ожидаются короли Сардинский и Неаполитанский. Министры уже все собрались и к общему удовольствию к ним также присоединился Веллингтон, который только приехал в Вену за 12 часов до нашего отъезда. Кажется, что теперь дела должны идти успешно и скоро, и так как путешествие в Южную Италию, по-видимому, отложено совершенно, то можно надеяться, что в декабре месяце мы предпримем обратный путь, чего я в особенности от всего сердца желаю».

Джордж Доу и мастерская. Портрет А.И. Чернышева. Масло, холст. Ок. 1820–1823 гг.

Как видим, это письмо дает нам замечательное описание тогдашней Италии, а также прекрасно характеризует самого Чернышева как человека любознательного и умеющего ценить красоту.

Несчастный случай в горах

Важно отметить, что в 1820 году Чернышев, находясь в Баварии, перевернулся в коляске и получил ушиб грудной клетки с переломом левой ключицы. Александр Иванович тогда по поручению императора ездил в Мюнхен на конференцию дипломатов, а несчастный случай произошел на обратном пути, на горной дороге.

Лейб-хирург Дмитрий Клементьевич Тарасов в своих «Воспоминаниях» писал об этом так:

«По получении о сем известия я через князя Волконского получил высочайшее повеление немедленно отправиться навстречу к А.И. Чернышеву; но когда приехал от генерал-адъютанта Чернышева курьер, то государю благоугодно было повелеть, ехать немедленно бар[ону] Виллие, для подания ему первоначальной помощи и безопасного доставления его в Лайбах. Через два дня бар[он] Виллие возвратился с генер[алом] Чернышевым, коему мы с бар[оном] Виллие делали первую перевязку переломленной ключицы.

При наложении повязки я чрезвычайно был встревожен, увидев место перелома и около лежащие части, которые покрыты были опухолью сине-багрового цвета. Самое место перелома обозначалось ссадиною, из коей просачивалась сукровица; а разъединенные концы ключицы явственно ощущались под пальцем на месте ссадины. Вообще повреждение представлялось весьма важным и почти не обещало благоприятного исхода.

Обмывши тщательно место перелома и сделав со всею осторожностью соединение концов ключицы, покрыли его компрессом, смоченным fomento minerali асibо, и наложили повязку Дезольта с изменениями, каковых требовала важность повреждения.

Таковой необыкновенный вид перелом этот получил от следующего обстоятельства. В городе Сен-Мишель к генерал-адъютанту Чернышеву призваны были два медика, которые, приняв это повреждение за вывих левого плеча, производили вытягивание левой руки самым грубым образом. Через повторенные приемы такового вытягивания концы переломленной ключицы, расходясь многократно в разных направлениях, произвели столь важное расстройство в покрывающих ключицу мягких частях.

На другой день к вечеру оказалось у больного сильное воспаление подреберной плевы на левой стороне груди. Это неблагоприятное осложнение столь важного повреждения потребовало обильного кровопускания и изменения в повязочном аппарате, стеснявшем свободное дыхание. Больной находился несколько дней в опасном положении; я при нем находился почти неотходно с лишком месяц, и, несмотря на все неблагоприятные обстоятельства, генерал-адъютант Чернышев совершенно выздоровел, и перелом ключицы сросся, только неровно, так что грудной конец перелома несколько выстоит кнаружи. Эту неровность сращения ключицы, для отвращения давления от помочей, я присоветовал постоянно покрывать мягкой подушечкой из ваты».

Отметим, что последствия этого перелома остались у Александра Ивановича на всю жизнь — конец ключицы выступал вперед, и он вынужден был защищать ее мягкой прокладкой.

7 ноября 1822 года Чернышев писал из Вероны члену Государственного совета А.А. Аракчееву:

«Милостивый государь, граф Алексей Андреевич!

Вскоре по отправлении письма моего к Вашему Сиятельству от 10-го прошедшего месяца я жестоко занемог; сильная боль в боку не дозволяла мне ни дышать, ни двигаться, почему Яков Васильевич Виллие и решился отворить мне кровь и приложить шпанскую муху; сии спасительные средства оказались совершенно необходимыми, ибо нужно было тотчас прервать существующее воспаление и плерезию. С лишком две недели просидел я дома и теперь только начинаю оправляться. Климат в здешнем городе весьма для всех вреден; частые переходы от жару к холоду, соседство гор и совершенная невозможность отапливать комнаты, причиняют частые болезни: у всех приезжих одно только в уме и на языке — скорое окончание нашего здесь заточения! Ваше Сиятельство легко поверить изволите, что я в сем числе не из последних — столько причин общественных и личных заставляют меня сие желать от всего сердца».

Дела донские

Несмотря на тяжелую травму, Чернышев исполнял обязанности председателя «Комитета об устройстве Войска Донского».

Этот комитет был создан в 1819 году, и после назначения Александра Ивановича он получил название Чернышевского.

Генерал Чернышев начал внимательно изучать жизнь донских казаков и, как пишет генерал и военный историк П.Н. Краснов, «вместе с донскими генералами» составлял «Положение о внутреннем и военном управлении Войска Донского».

Вместе с донскими генералами?

Это легко так сказать, но вот на практике все было несколько иначе. И главное — противодействующей силой для «чужака» Чернышева с самого начала выступал престарелый граф Денисов. Точнее, генерал-лейтенант Адриан (Андриан) Карпович Денисов 6-й, сын генерал-майора Карпа Петровича Денисова.

Собственно, «Комитет об устройстве Войска Донского» начал работать в Новочеркасске под его руководством, и он возглавлял его до 1821 года. По сути же, ситуация складывалась следующим образом.

В 1820 году во многих донских селениях «крестьяне оказали неповиновение и буйство», и Денисов принял меры для прекращения этого, но недостаточно эффективно, а посему был прислан из Санкт-Петербурга генерал-адъютант Чернышев с заявлением, что неповиновение крестьян поручено прекратить ему. В результате Денисов передал Чернышеву казачьи полки «на перемену находящихся на Кавказской линии», как он сам выразился в своих «Записках», «в полную его команду».

Александр Иванович, усмирив крестьян, переправился через Дон со всеми полками и поспешил к селению Голодаевка, окружил главных зачинщиков и захватил их. А потом он, как пишет Денисов, «сокрыто от него», составил из бывших при нем чиновников комиссию. Далее атаман пишет: «Нашли меня в этих неустройствах, буйствах и неповиновении крестьян виноватым, а почему? Я и доныне не знаю».

На самом же деле, Денисов, являясь инициатором создания «Комитета об устройстве Войска Донского», настроил против себя казачью верхушку, которая сгруппировалась вокруг Чернышева. Последний же присмотрелся к обстановке и понял, что его мнение и мнение Денисова никогда не совпадут. Атаман постоянно критиковал Чернышева за якобы «нетвердые познания как бытности казаков в домах, так и в военных их действиях», а Чернышев усматривал в словах и поступках Денисова и сочувствующих ему членов Комитета «недальновидность и преступную халатность».

Он писал графу А.А. Аракчееву:

«Поведение г[осподина] войскового атамана <…> видимо, нам противоборствует <…> С одной стороны, войсковая канцелярия, после девятимесячного ожидания, едва только ныне очищает кое-как наши требования, а с другой, г[осподин] атаман всемерно затрудняет успехи наши. Он с начала января весьма редко ездит в Комитет под видом болезни, которая позволяет ему, однако же, быть везде, куда бы не пригласили его на обеды и на завтраки; забирая все журналы Комитета, даже и справочные, к себе на дом, держит по неделе, по две и более без подпису, под предлогам столь ничтожным, что не находя ничего уважительного возразить против оных, наконец вынуждаем бывает утвердить их, от чего ход дела совершенно останавливается».

Чернышев никогда не действовал исподтишка. Он честно предупреждал Денисова через государя, «что всякое недоразумение, беспокойство или волнение будет отнесено на счет местного начальства и взыщется с него с примерною строгостью». А когда такое «беспокойство» случилось, виновным во всех беспорядках следственная комиссия во главе с Чернышевым назвала именно Денисова, который любое действие Чернышева рассматривал как посягательство на свои привилегии. В результате атаман Денисов был обвинен в злоупотреблениях властью и упущениях по управлению краем.

В «Записках донского атамана Денисова» читаем:

«От сего до того изнемогался, что сделался опасно болен, пролежал несколько недель в постели в ожидании смерти, не бывал в комитете, и когда сделалось мне несколько легче, получил из Лайбаха, где генерал-адъютант Чернышев в это время находился, именное высочайшее повеление, что я отставлен, а вместо меня назначен наказным войсковым атаманом генерал-майор Алексей Васильевич Иловайский».

Произошло это в январе 1821 года: император Александр I отправил А.К. Денисова в отставку, а точнее — в его имение Анастасиевку, под надзор полиции.

Александр Иванович писал княгине Мещерской (своей сестре Екатерине, бывшей замужем за князем П.С. Мещерским) из Черкасска в начале января 1820 года:

«Местные власти, виновные в огромном количестве злоупотреблений, больше не попадают на удочку моей вежливости, я готовлюсь к тому, чтобы выйти на арену и сражаться с ними со всей энергией и твердостью, которой Господь меня наделил, я буду использовать все возможные способы, но не поступлюсь своей совестью ни в коем случае. Все это доставит мне множество неприятностей, беспокойств, огорчений и работы, но я надеюсь, что Небеса придут мне на помощь, и я благополучно со всем справлюсь <…> Я буду работать как лошадь, остальное мне все равно».

По сути, это и есть кредо Александра Ивановича, которым он руководствовался всю свою жизнь: работать как лошадь и, несмотря ни на что, никогда не поступаться своей совестью.

А вот еще одно его письмо сестре, написанное в это время:

«Остается лишь ощущение, что выполняешь долг, и вера, что совершаешь благое дело, и это поддерживает меня среди всех злоключений. Я только что получил этому приятное подтверждение, собрав здесь представителей всех казачьих станиц, чтобы обсудить с ними все, что касается их благополучия <…> [Не могу] выразить радость и признательность этих добрых людей за интерес к их судьбе и <…> их удивление от того, что им позволено свободно высказаться. Беззаконный деспотизм их начальства всегда лишал их того.»

Внезапная смерть императора Александра, о которой будет рассказано ниже, отодвинула принятие «Положения» на неопределенный срок.

На место атамана А.К. Денисова был назначен Алексей Васильевич Иловайский 3-й, но и с ним отношения у Чернышева вскоре тоже разладились. Инициатором конфликта стал новый атаман, произведенный 20 сентября 1821 года в генерал-лейтенанты.

Иловайский думал, что при новом государе «чужак» Чернышев не будет «в прежней милости», но он просчитался. В действиях Иловайского Чернышев усмотрел стремление «получить в свои руки проект и уничтожить в нем все, что сделано для водворения порядка в области, и утвердить в ней произвол и безотчетность».

В результате 7 июня 1827 года Иловайский был снят со своей должности.

Атаманы отстаивали интересы местной аристократии, Чернышев выполнял волю монарха. Основной претензией первых ко второму было якобы незнание им жизни казаков и то, что в своем «Положении» он не учел их старинных обычаев.

Валентина КОЧЕТКОВА

«Светлейший князь А.И. Чернышев.

Взгляд сквозь века»

На самом деле, Чернышев, следуя своему жизненному кредо, считал земли Войска Донского общественной собственностью, не подлежащей самовольному присвоению. А казачья аристократия, не имея на то никакого права, поделила лучшие места между собой. И Александр Иванович ненавидел эту «донскую элиту».

Докладывая императору «о сем предмете», он писал:

«Войско Донское по исключительному составу его представляет сословие, совершенно особенное от всех других в государстве, ибо никогда не имело и по указу 8 августа 1811 года иметь не должно иного состояния людей, кроме одних казаков. Чиновники войска сего суть ничто иное, как дети и потомки казаков, неразрывно соединенные с ними и узами крови, и священной обязанностью службы Отечеству, которая для тех и других есть общая и непреложная <…> Чиновники Донские никогда не имели перед казаками иного преимущества, кроме одного личного к чинам их уважения <…> Ежели бы, не останавливаясь на вышеизложенных доводах, дворянские права на Дону были допущены, тогда неминуемо должны разрушиться коренные основания войска, столь полезного и необходимого в армии, и самый состав его приходит в постепенное ослабление и упадок, ибо оный, наполняясь дворянами, оскудевал бы в казаках…»

Александр Иванович считал, что вред, «причиняемый сим новым классом людей» на Дону, слишком велик, и для целости войска это очень опасно. А что касается общественных земель, то на них, по мнению Чернышева, следует «постановить правилом, чтобы всякий раз предварительно испрашивалось особенное разрешение вышнего начальства».

Озвучив такое мнение, Александр Иванович, естественно, увеличил число своих недругов. Но боевого офицера это обстоятельство не страшило. В феврале 1820 года он писал сестре из Новочеркасска:

«Что касается моего будущего, то я отдаю себя в руки Провидения, служба, которую я вынужден выполнять, такого рода, что трудно строить планы. Хотелось бы, чтобы выполнение мною роли данайцев, которая становится все более рискованной, закончится благополучно. Я делаю все, что в человеческих силах, чтобы заслужить одобрение государя и всех благонамеренных людей».

По сути, Донская аристократия всячески стремилась получить потомственные права на захваченные ими общественные земли. Правительство же, в лице Чернышева, исходя из задач на перспективу, считало нужным ослабить экономические и политические позиции крупнейших землевладельцев в Войске Донском, повысить экономическое благосостояние казачества и тем самым усилить боеспособность всего войска.

Плюс Чернышев прекрасно понимал, что в Войске Донском развились и получили широкое распространение такие негативные явления, как подмена за соответствующую мзду на действительной военной службе богатых казаков не только бедными казаками, но и лицами вообще невойсковых сословий. Видел он и множество иных злоупотреблений.

Занимаясь реформами на Дону, Чернышев, несомненно, подвергал свою жизнь опасности. Особенно с тех пор, когда его позиция по данному вопросу стала для многих очевидной. Как пишет историк В.В. Кочеткова, «вольнолюбивый, своенравный казак, с раннего детства прекрасно владевший всеми видами оружия и крепко державшийся в седле, не мог не ощущать себя особенным. Вот для этих потомков разинцев и пугачевцев старался Чернышев, не жалея ни сил, ни здоровья».

Его работа в «Комитете об устройстве Войска Донского» продолжалась много лет. И лишь 26 мая 1835 года Чернышевский комитет закончил работы по составлению «Положения», и 1 января 1836 года состоялось объявление его по всему войску. К этому времени в Новочеркасск съехались донские дворяне, станичные атаманы и представители от каждой станицы.

Этот новый закон сразу поставил Войско Донское в положение не обособленной части Российской империи, но отдельной области с управлением, сходным с управлениями русских губерний. По Войску Донскому пошла нормальная почта, начались частые отношения с другими губерниями, и только особенность военной казачьей службы продолжала отличать казака от других подданных русского царя.

По сути, «Положение», созданное под руководством Чернышева, прекратило казачью вольницу и превратило Войско Донское в часть Российской империи, обладающую не только правами, но и обязанностями.

Земля Войска Донского, расположенная на Юго-Востоке России, в бассейне нижнего и среднего Дона, долго не имевшая точных границ, была разделена на 7 «начальств» (административных округов): Черкасское (город Новочеркасск), Первое Донское (станица Ведерниковская), Второе Донское (станица Нижне-Чирская), Усть-Медведицкое (станица Усть-Медведицкая), Донецкое (станица Каменская), Хоперское (станица Алексеевская) и Миусское (слобода Голодаевка).

«Во внимание к трудам, подъятым по высочайше возложенному на него поручению касательно устройства Войска Донского» Чернышев в 1820 году был награжден орденом Святого Александра Невского, а в 1823 году «за отличное усердие, оказанное при исполнении возложенного на него поручения по устройству Войска Донского» ему были пожалованы алмазные знаки ордена Святого Александра Невского.

А еще в 1823 году Александр Иванович получил право носить генеральский мундир Войска Донского. Плюс еще 14 апреля 1821 года Чернышев получил в командование Гвардейскую легкую кавалерийскую дивизию — лейб-казаков, базировавшихся в Санкт-Петербурге.

Смерть императора Александра I

В 1825 году Александр Иванович находится в Новочеркасске, готовясь к встрече государя. Дело в том, что император выехал на юг 1 сентября 1825 года, намереваясь посетить там военные поселения, но это был лишь предлог — истинной причиной поездки было состояние здоровья его жены, императрицы Елизаветы Алексеевны.

В конце июля 1825 года лейб-медики Виллие и Штоффреген высказали мнение, что императрица не перенесет зиму в Санкт-Петербурге и настоятельно рекомендовали ей пожить в южном климате. Выбирали между Италией, южной Францией и югом России, и в конце концов выбор пал на Таганрог. Все еще тогда удивились, почему был выбран, например, не привычный Крым, однако император почему-то настоял на захолустном в те времена городе на Азовском море. Что было причиной — непонятно.

В середине сентября царь был уже в Таганроге, и он разрешил Александру Ивановичу, только что в третий раз женившемуся, приехать туда из Новочеркасска вместе с молодой женой Елизаветой. И в этом приглашении имелась конкретная цель: государь сам хотел заняться благоустройством Войска Донского, которое имело в Таганроге отдельный корпус, составлявший Таганрогский гарнизон, который император всегда называл «Таганрогской гвардией».

Ситуация, однако, быстро изменилась, и Чернышев оказался в числе немногих лиц, присутствовавших при кончине императора Александра I.

Как известно, Александр Павлович простудился 27 октября при посещении мужского Георгиевского монастыря в Балаклаве, так как он ехал верхом в одном мундире при сыром пронизывающем ветре. 5 ноября он возвратился в Таганрог уже тяжелобольным, о чем написал своей матери в Санкт-Петербург. Лейб-медики констатировали лихорадку.

А 18 ноября 1825 года, ближе к полуночи, у больного началась агония. На следующий день, 19 ноября (1 декабря), царь скончался.

У смертного одра государя присутствовали следующие лица: императрица, князь Петр Михайлович Волконский, барон Иван Иванович Дибич, генерал-адъютант Александр Иванович Чернышев, секретарь императрицы Н. М. Лонгинов, лейб-медики Яков Васильевич Виллие и Конрад Штоффреген, хирург Дмитрий Климентьевич Тарасов и доктор императрицы Эмилий Иванович Рейнгольд.

Был собран чрезвычайный комитет, в который вошли: князь Волконский, барон Дибич, Чернышев, статс-секретарь Лонгинов, лейб-медик Виллие, духовник — протоиерей Алексей Федотов, хирург Тарасов.

Выскрытие тела императора проводил Д.К. Тарасов. Произведено вскрытие было 20 ноября, в семь часов вечера, в присутствии генерала Дибича, генерал-адъютанта Чернышева и нескольких докторов, в компетентности которых усомниться невозможно.

Вскрытие длилось не менее семи часов, и это было тяжкое испытание для человека неподготовленного к подобного рода мероприятиям: Чернышев, например, трижды терял сознание.

По итогам вскрытия был составлен акт: «Император Александр I 19 ноября 1825 года в 10 часов 47 минут утра в городе Таганроге скончался от горячки с воспалением мозга».

Государь умер на 48 году жизни полный сил. До этого он никогда и ничем серьезно не болел и отличался отменным здоровьем, но версия отравления, появившаяся в первые дни болезни, была чрезвычайным комитетом отвергнута.

Потом был составлен комитет под председательством А.И. Чернышева для бальзамирования тела покойного, которое решено было окончить в одну ночь. В состав этого комитета вошли врачи Рейнгольд, Добберт, таганрогский городской лекарь Лакиер, штаб лекарь при казацком гарнизоне Васильев и придворный аптекарь Протт.

Бальзамированье было произведено, казалось бы, весьма удачно.

Ю.Н. Тынянов описал этот процесс в своем романе «Кюхля»: «Александр I умер в Таганроге 19 ноября 1825 года. Лейб-медик Тарасов вскрыл тело, опростал его, наполнил бальзамическими травами и ароматическими спиртами, положил в свинцовый гроб в особых подушечках лед, натянул на труп парадный мундир, на руки белые перчатки. В таком виде император мог сохраниться недели две, а то и месяц».

Впрочем, спустя несколько страниц писатель пишет: «Воскресенье, 13 декабря, полночь.

В Таганроге лейб-медик Тарасов с помощью двух караульных гвардейцев приподнимает тяжелую крышку свинцового гроба. Он внимательно смотрит на пустой труп. Он глядит на желтое лицо с посиневшими глазами и черными губами.

— Черт возьми, опять пятно! Дольше двух недель не ручаюсь.

Он берет губку, смачивает ароматической эссенцией и осторожно прикладывает к виску, на котором выступило черное пятнышко. Потом он заботливо смотрит на перчатки:

— Опять пожелтели!

Он стягивает с мертвых рук желтоватые, с какой-то пыльцой перчатки и медленно, не торопясь, напяливает на каменные пальцы белую лайку. Рука падает в гроб с деревянным стуком.

Мертвец спокоен, он может ждать еще две недели и три. Он подождет».

Удивительно, но именно эти перчатки производили самое гнетущее воздействие на Чернышева и на всех тех, кто был свидетелем манипуляций с телом императора. На труп надели белые перчатки, но они постоянно желтели, и их приходилось менять. Получается, бальзамирование прошло не слишком удачно.

Князь П. М. Волконский сообщил в столицу, что от сырого воздуха лицо покойного императора почернело, и даже черты его лица изменились, а посему в Санкт-Петербурге гроб вскрывать не следует. И его не вскрывали, и из-за этого по всей России тут же пополз крамольный слух — дескать, император жив, а похоронили его двойника.

Династический кризис в России и дело декабристов

Это удивительно, но Александр I, человек умный и весьма проницательный, но при этом достаточно быстро и горячо увлекавшийся различными идеями, а потом легко отказывавшийся от своих увлечений, еще 16 (28) августа 1823 года написал тайный манифест, утверждавший отречение своего брата великого князя Константина Павловича и назначавший наследником престола (своим преемником) более младшего по возрасту великого князя Николая Павловича. Но вместо того, чтобы опубликовать этот манифест, Александр, не сообщая о его составлении ни Константину, ни Николаю, в условиях строжайшей секретности запечатал четыре экземпляра текста и повелел хранить запечатанные пакеты в Успенском соборе, Синоде, Государственном Совете и Сенате.

На всех пакетах Александр собственноручно написал: «Хранить до моего востребования. Вскрыть тотчас же после моей кончины, прежде, нежели приступить к каким-либо распоряжениям».

И с тех пор все документы, подтверждавшие законное право Николая на наследование престола, хранились в глубокой тайне.

А потом все было так, как написал А.С. Пушкин: «Всю жизнь свою провел в дороге, простыл и умер в Таганроге».

Как уже говорилось, 19 ноября (1 декабря) 1825 года, будучи проездом в Таганроге, император Александр I скоропостижно скончался.

В Санкт-Петербурге это известие получили лишь через неделю — во время молебна за здравие императора.

В результате Николай Павлович, ничего не зная о тайном манифесте старшего брата, первым из присутствовавших, присягнул «императору Константину», и все тотчас последовали его примеру. Сам Константин Павлович в тот момент находился в Варшаве.

В тот же день собрался Государственный совет, и на нем было заслушано содержание манифеста 1823 года. Узнав о его содержании, оказавшиеся в двойственном положении члены Государственного совета обратились к Николаю, но тот отказался признать манифест Александра I. Более того, Николай призвал всех, кто это еще не сделал, принести присягу Константину — «для спокойствия государства».

И, следуя этому призыву, Государственный совет, Сенат и Синод принесли присягу на верность императору Константину I.

На следующий день был издан указ о повсеместной присяге новому императору.

А что же сам Константин Павлович?

Он отказался прибыть в Санкт-Петербург. По сути, он и престола не принял, и формально не стал отрекаться от него в качестве императора, которому уже принесена присяга.

Таким образом, в стране создалось двусмысленное и крайне опасное положение междуцарствия.

Скандальность данной ситуации заключалась в том, что, не имея возможности убедить старшего брата взойти на трон и получив его отказ (без формального акта отречения), 29-летний Николай Павлович все же решился, согласно воле покойного императора Александра I, взять власть в стране. При этом он явно ощущал свою неготовность к принятию тяжкого груза государственного управления.

Вечером 12 (24) декабря 1825 года был составлен манифест о вступлении на престол императора Николая I. Сам Николай подписал его на следующее утро. К манифесту прилагались письмо Константина к Александру I об отказе от наследования и императорский манифест от 16 (28) августа 1823 года.

Манифест о вступлении на престол был оглашен Николаем на заседании Государственного совета поздно вечером 13 (25) декабря. Отдельным пунктом в манифесте было отмечено, что временем вступления на престол будет считаться 19 ноября (1 декабря), то есть день смерти Александра I. Это было сделано, чтобы юридически ликвидировать возникший пробел в преемственности самодержавной власти.

После этого была назначена вторая присяга, или, как ее назвали в войсках, «переприсяга». На этот раз уже Николаю I. В Санкт-Петербурге она была назначена на 14 (26) декабря.

Следует отметить, что в начале 1825 года Николай Павлович занял пост командира 1-й гвардейской дивизии. Однако популярности в армии это ему не прибавило, и особенно его не любили в гвардии — за отсутствие боевого опыта, за увлечение бессмысленной шагистикой, за мелочную придирчивость, за пренебрежительное отношение к офицерам.

В результате 14 (26) декабря 1825 года группа офицеров — членов тайного общества — вывела два гвардейских полка на Сенатскую площадь.

Это и было то самое знаменитое восстание декабристов, которое всем известно еще по урокам истории в школе. С одной стороны, это было восстание под лозунгом незаконности «переприсяги». С другой — это был вооруженный мятеж, главными целями которого были учреждение временного правительства, отмена крепостного права, установление равенства всех перед законом, введение демократических свобод и суда присяжных, выборности чиновников и т. д. — вплоть до смены формы правления на конституционную монархию или республику.

Восставшими было решено блокировать Сенат, направить туда делегацию в составе К.Ф. Рылеева и И.И. Пущина, объявить царское правительство низложенным и издать революционный манифест к русскому народу. Генерал-губернатор М.А. Милорадович, пытавшийся убедить восставших разойтись, был убит выстрелом в спину. После этого по восставшим дали артиллерийский залп…

Как видим, судьба Николая Павловича висела на волоске, но он сумел подавить восстание, проявив решительность, всегда потом появлявшуюся в нем в минуты опасности.

В результате войска и все правительственные учреждения были приведены к присяге новому императору.

А потом была учреждена Следственная комиссия, и она открыла существование давнишнего и обширного заговора. В конечном итоге многие участники восстания подверглись ссылке, а пять его главных руководителей и участников — П.И. Пестель, С.И. Муравьев-Апостол, П.Г. Каховский (убийца Милорадовича), М.П. Бестужев-Рюмин и К.Ф. Рылеев — были казнены.

Но это все было потом, а пока же А.И. Чернышев был командирован во 2-ю армию П.Х. Витгенштейна, чтобы привести ее к присяге Николаю I.

Начальником штаба в этой армии был Павел Дмитриевич Киселёв, и в ней служили будущие декабристы П.И. Пестель, С.П. Трубецкой, С.Г. Волконский, А.П. Юшневский, И.Г. Бурцев, Н.В. Басаргин и другие.

В декабре 1825 года начальник Главного штаба генерал И.И. Дибич, получив донос капитана Аркадия Май-бороды о существовании Южного тайного общества, поручил расследование этого дела Чернышеву, и они совместно с Киселёвым начали следствие и провели первые аресты.

Самой «горячей головой» оказался полковник Вятского пехотного полка Павел Иванович Пестель, с марта 1812 года состоявший в масонской ложе «Соединенные друзья». В 1821 году он возглавил Южное тайное общество.

Генерал И.И. Дибич командировал Чернышева в город Тульчин, где находилась главная квартира 2-й армии, в ноябре 1825 года, и полковник Пестель был туда вызван П.Х. Витгенштейном 13 декабря, то есть за день до случившегося 14 (26) декабря восстания. В дороге Пестель был арестован и в тот же день отрешен от командования полком. Потом он содержался под арестом в квартире дежурного генерала 2-й армии генерал-майора Байкова. 27 декабря 1825 года Пестель был отправлен из Тульчина в Санкт-Петербург, и там его поместили в Петропавловскую крепость.

А А.И. Чернышев, участвовавший в аресте и опечатывании бумаг Пестеля, в январе 1826 года был включен в состав Следственной комиссии по делу декабристов.

Комиссия заседала ежедневно. В ее состав «для изыскания соучастников возникшего злоумышленного общества», помимо А.И. Чернышева, входили военный министр А.И. Татищев, великий князь Михаил Павлович (брат царя), П.В. Голенищев-Кутузов, А.Х. Бенкендорф, A. Н. Голицын, В.В. Левашов, А.Н. Потапов и И.И. Дибич.

B. Ф. Адлерберг, не являвшийся членом комиссии, исполнял обязанности «помощника правителя дел».

Возглавляли комиссию Чернышов и Бенкендорф, и между ними разделили дела по Северному и Южному обществам. По ряду свидетельств, Чернышов часто бывал грубым, жестким, агрессивным. Он кричал, угрожал, запугивал: он был «по виду и ухваткам — гнусный инквизитор». Бенкендорф же, напротив, выглядел «благороднее всех», и в нем видели «сердечное сострадание к узникам».

Часто бывал грубым, жестким, агрессивным…

Следует отметить, что взаимоотношения с декабристами вписаны в биографию А.И. Чернышева совершенно особой, отдельной строкой. Так уж получилось, что значительно позднее описываемых событий русские демократы и присоединившиеся к ним «советские правозащитники» среди людей, имевших отношение к аресту декабристов, следствию и приведению в исполнение приговора над ними, особо выделили именно Александра Ивановича.

Типичный пример. Академик Е.В. Тарле, характеризуя Чернышева, писал о нем так:

«Вкрадчивый царедворец, молодой блестящий красавец, абсолютно беспринципный карьерист, впоследствии жестокий палач декабристов, всегда возбуждавший нравственное омерзение даже в видавшем всякие виды придворном окружении.»

Продолжать фразу нет смысла. Ведущий советский наполеонист признавал, что Чернышев нравился трем императорам, столь не похожим друг на друга, — Александру, Наполеону и Николаю. Наверное, для этого требовались какие-то особенные качества? Но Чернышев был «жестоким палачом декабристов», а уже из этого происходило и все остальное: и вкрадчивый царедворец, и абсолютно беспринципный карьерист, и нравственное омерзение.

Освещая «тернистый» путь «праведников», советские историки не скупились в адрес нашего героя на «лестные» эпитеты: «палач», «опричник» и пр. Чем больше воздавалось первым русским революционерам, тем крепче доставалось их «обидчикам». Чернышев находился в эпицентре тех событий, и, с точки зрения советской морали, был преступником, заслуживающим суда истории. То, что в подавлении восстания на Сенатской площади генерал-лейтенант участия не принимал, для летописцев страны, победившей царизм, не стало смягчающим обстоятельством. Про заслуги же его перед Отечеством предпочитали не вспоминать. Таковым положение вещей оставалось до недавнего времени.

Валентина КОЧЕТКОВА

«Светлейший князь А.И. Чернышев. Взгляд сквозь века»

А Чернышев, кто бы что ни говорил, лишь выполнял то, что искренне считал своим долгом, и сейчас мы имеем возможность уже совсем по-другому посмотреть на то, что происходило.

Начнем с того, что П.И. Пестель, получив вызов в Тульчин, всю ночь жег компрометировавшие его бумаги. И делал он это с декабристом Николаем Ивановичем Лорером, служившим майором в полку Пестеля.

На допросах Пестель сказался больным и выбрал тактику запирательства: мол, ни о каком тайном обществе знать ничего не знаю, а следовательно, не могу ничего объяснить по поводу его намерений и действий. Тем не менее Чернышев, основываясь на показаниях Майбороды и других подозреваемых, арестовал нескольких сподвижников Пестеля, в том числе Николая Лорера.

С ним вместе Чернышев добирался до Санкт-Петербурга. Как потом рассказывал сам Лорер, «Чернышев во всю дорогу был в беспокойстве» и «расспрашивал всякого проезжающего о происшествиях».

Следственная комиссия по делу декабристов начала работать на третий день после событий на Сенатской площади.

Чернышев получил приказ подключиться к работе 8 января 1826 года. Всего же за всемя существования комиссии состоялось 147 ее заседаний.

Несмотря на то, что комиссия осталась неудовлетворенной итогом поездки Чернышева в Тульчин, встречен он был новым монархом необычайно благосклонно.

А еще 5 января Александр Иванович писал генералу П.Д. Киселёву:

«Назначенный <…> членом секретного комитета я уже видел полную и ужасную картину преступных чудовищных намерений заговорщиков. То, что нам было известно в Тульчине — только микроскопическая часть их ужасных проектов».

И в этом же письме он четко обозначил свою позицию по данному вопросу:

«Всякий честный человек, обожающий своего государя и добрый гражданин, а в особенности те, кто занимают важные посты, должны употребить все средства, находящиеся в их распоряжении, для открытия всех зачинщиков и соучастников этого гнусного заговора <…> Никакая личная симпатия, никакое внутреннее чувство не могут и не должны останавливать исполнение долга».

Исходя из этого и следует рассматривать все дальнейшие действия «палача» и «опричника» Чернышева.

По ряду свидетельств, он часто бывал грубым, жестким, агрессивным, гнусным инквизитором и т. д. и т. п. Вот только что это были за свидетельства?

На самом деле, если бы тот же Пестель остался жив, он, скорее всего, тоже взялся бы за перо, оставив для потомства мемуары, в которых обязательно «поквитался» бы со своими обидчиками, и прежде всего с арестовавшим его Чернышевым. Бумага, как известно, все стерпит. Только вот, как совершенно справедливо отмечает историк В.В. Кочеткова, в имеющихся мемуарах на эту тему «ни одного конкретного случая жестокого обращения Чернышева с заключенными не приводится. Все обвинения сводятся исключительно к эмоциальным выплескам».

Например, декабрист и ближайший сподвижник Пестеля А.В. Поджио написал о Чернышеве целую «поэму». Вот она:

«Итак, двигатель, и, можно сказать, единственный всего дела, был кто же? — Чернышев! Достаточно одного этого имени, чтобы обесславить, опозорить все это следственное дело. Один он его и вел, и направлял, и усложнял, и растягивал, насколько его скверной, злобной душе было угодно! Нет хитрости, нет коварства, нет самой утонченной подлости, прикрытой маскою то поддельного участия, то грозного углубления участи, которых бы не употреблял без устали этот непрестанный деятель для достижения своей цели. Начавши дело с самого Таганрога и ведя его сам лично, он знал, что только с нашей погибелью он и мог упрочить свою задуманную им будущность. Он так далеко зашел, успел так увлечь за собой Николая, подготовленного и весьма способного к восприимчивости системы с казнями и гонениями во всем ее объеме, что пятиться назад было невозможно и необходимо было идти вперед по верно проложенному кровавому пути. И этот путь прокладывать где же? — по России! По этой подобострастной смиреннице, чуждой всяких тех потрясений, которыми отличаются от нее все государства Европы».

Комментировать эти слова нет смысла. Любой осужденный преступник будет так писать о следователе по своему делу. Прочитав подобные «откровения», можно представить себе плохого следователя, но если посмотреть на личность самого Поджио, то картина получится иной. Этот человек высказывался за убийство царской семьи и подбивал своего друга С.Г. Волконского и других декабристов поднять восстание в Тульчине. Более того, на допросах он всячески подчеркивал и детализировал свою виновность. И в его словах не было заметно раскаяния, искреннего или мнимого, что было характерно для многих подследственных декабристов. Плюс он как будто сознательно отягощал вину своих соратников, особенно Пестеля, которого он называл человеком, использовавшим его в корыстных целях, а потом предавшим.

За все это «узник совести» Александр Поджио был приговорен к 20-летним каторжным работам. Наверное, иначе и быть не могло…

Человек, замысливший убийство царя и его семьи, жалуется нам на следователя, который якобы все направлял, усложнял и растягивал. А что он должен был делать? Не усложняя и ни во что не вникая, быстро оправдать его?

Декабрист Поджио утверждает, что его пытали. Но это не так. Пыток не было. Доказательство тому — свидетельство декабриста И.Д. Якушкина, который очень боялся пыток. В своих «Мемуарах» он потом написал: «По окончании допроса мне опять пришла мысль о пытке, и я был почти убежден, что на этот раз мне ее не миновать, но, к крайнему моему удивлению, Чернышев, очень грозно смотревший на меня во время допроса, взглянул улыбаясь на в[еликого] к[нязя] Мих[аила] Пав[ловича] и потом сказал мне довольно кротко, что мне зададут вопросы письменно, и что я должен буду отвечать также письменно».

Серьезный специалист по декабристскому движению М.В. Нечкина в своей книге об упомянутом выше Н.И. Лорере пишет, что тот сначала упорно и гордо отрицал свою причастность к тайному обществу, а потом, «видя из вопросов следствия, что ему уже почти все известно», вдруг пал духом и начал «сознаваться, сознаваться, волнуясь и плача». С вершин полного отрицания он пал до самых унизительных, молящих о помиловании писем, адресованных Чернышеву. Вот, например, одно из них, написанное 11 марта 1826 года:

«Ваше Сиятельство. Не смея вас беспокоить, зная что вы и без того озабочены делами, тепереча приступаю, если позволите с одной моей просьбой, не отриньте ее и будьте великодушны к моему несчастию и к моему горестному положению, спасите меня и облегчите мою участь. В бытность вашу в Тульчине с второго вашего допроса, мне изделаном, я, так сказать, отдал себя к вам в руки, может быть, сие есть признаком небесным благословением. Одно слово ваше государю может дать мне жизнь. Ваше Сиятельство! Дайте мне случай вас вечно по гроб свой считать своим благодетелем и благотворителем нашего целого бедного семейства; мне 28 лет, я могу быть еще полезным Августейшему монарху и Отечеству, я изделаюсь вновь опять человеком и тогда могу посвятить всю жизнь мою великодушному государю. Конечно, я виновен, но накажите меня, как заблудшую овцу, я более несчастлив, чем виновен.

Долее не смею утруждать вас моими строками: всем известны те подвиги и заслуги, кои вы оказали государю и нашему Отечеству. Окажите вашу благотворительность <…> Спасите наше семейство, сим вы дадите жизнь семидесятилетней престарелой моей матери, у которой единственной опорой я был. Ваше Сиятельство, вы сами были отец семейства, и сердцу вашему известны чувства сии. О! Если Бог услышал мою молитву и дал бы мне опять жизнь или прежнее мое состояние, с каким упоением восторгом предстал бы пред Его алтарем и пролил бы слезы благодарности!

Ваше Сиятельство, приимите благосклоно чувства того человека, который останется во всю жизнь свою вам преданным, как своему благотворителю, уповав совершенно на Бога, поруча себя Его святой воле, и в надежде, что вы по известной доброте вашей и великодушию облегчите участь мою, пребуду навсегда с истинным моим уважением и совершенной преданностию».

Письмо это написано с огромным количеством грамматических ошибок. Декабрист М.А. Бестужев в своих «Записках» отмечал, что Лорер был «искусный рассказчик», но при этом не обладал большой образованностью и «на шести языках он через два слова в третье делал ошибку». Да ладно бы только это. В этом письме Лорер взывает к «известной доброте» Чернышева и заверяет его в своих «уважении и совершенной преданности», но он же потом в своих «Записках» поливал его грязью, сравнивая его с будущим шефом жандармов Бенкендорфом, который якобы «вел себя благороднее всех». По словам Лорера, он бывало «потупит глаза и молчит, а когда Чернышев начнет стращать, кричать, то даже часто его останавливал, говоря: «Да дайте ему образумиться, подумать».

Кто бы сомневался… Констатировать, что декабристы относились к Чернышеву плохо — значит не сказать ничего. Они ненавидели его. Почему? Да потому что он ответственнее других относился к своим обязанностям.

И декабрист Л.М. Муравьев потом тоже писал: «Этот секретный комитет (так он назывался) был инквизиторским трибуналом, без уважения, без человеческого внимания, без тени правосудия или беспристрастия — и при глубоком неведении законов. Среди них особенным озлоблением против нас выделялись Чернышев и Левашев, им обоим по преимуществу и было назначено быть нашими допросчиками. Все средства казались для них хороши. Они предъявляли ложные показания, прибегали к угрозам очных ставок, которых затем не производили. Чаще всего уверяли пленника, что его преданный друг во всем им признался. Обвиняемый, затравленный, терзаемый без пощады и милосердия, в смятении давал свою подпись. Когда же его друга вводили в зал заседаний, тот не мог ни в чем признаться, так как ничего не было».

Читая эти строки, можно только удивляться тому, что «инквизиторы», оказывается, применяли такие страшные пытки, как угрозы очных ставок, которых затем не производили. Потрясающая жестокость! Невиданное отсутствие и тени правосудия!

А еще они, как мы уже знаем, задавали вопросы письменно и требовали отвечать на них также письменно. Невероятно по своей изощренности и вероломству!

А вот воспоминания декабриста Н.Р. Цебрикова: «Меня всего только раз и приводили в тайный комитет, и, надев железные наручники, не трогали до самого апреля, в конце которого сняли с меня железы и обрили бороду, потребовали к коменданту и ввели в комнату для очных ставок, где сидели два генерал-адъютанта Бенкендорф и Чернышев. Первый был очень тих со мной, а последний с наружностию змеиной, так бы кажется и хотел броситься на меня, как гиена».

Он же потом писал: «Чернышев видел во мне человека, ускользающего от наказания, которое он заготовил каждому, и при замечании ему, мною сделанному <…> вдруг Чернышев разразился бранью на меня, что из меня следовало бы жилы тянуть. Конечно, опять мне оставалось молчать, как в первый раз в Тайном комитете. На лице же Бенкендорфа я заметил, что он не разделил с Чернышевым подобного мнения: мои жилы тянуть — и Бенкендорф во все время очных ставок со мною молчал, а Чернышев продолжать шипеть!!!»

А декабрист С.П. Трубецкой, в решительный день растерявшийся и не явившийся на Сенатскую площадь, дошел даже до того, что уличил Чернышева в том, что тот ему «делал много вопросов по большей части вздорных».

Потрясающе! Один государственный преступник делал следователю замечания, а второй возмущался тем, что ему задавали вздорные вопросы.

Допрос следовал за допросом. И вот однажды Чернышев спросил отставного штабс-капитана Михаила Александровича Назимова:

— Что вы сделали бы, если бы были в Петербурге 14 декабря?

Назимов находился в декабре 1825 года в отпуске в своем имении Быстрецкое в Псковской губернии. И вопрос Чернышева очень не понравился А.Х. Бенкендорфу, который, не дав времени отвечать Назимову, привстал и, через стол взяв Чернышева за руку, сказал ему по-французски:

— Ecoutez, vous n’avez pas le droit d’adresser une pareille question, c’est une affaire de conscience (Послушайте, вы не имеете права задавать подобный вопрос, это дело совести).

Фраза эта приводится по многих источниках. Но там почему-то не поясняется, что М.А. Назимов был принят в Северное тайное общество полковником Тарутинского полка М.М. Нарышкиным и очень скоро стал там одним из наиболее радикальных и авторитетных деятелей. Да, конечно, это дело совести. Но Александр Иванович тоже имел полное право на подобный вопрос, потому что он искренне полагал, что офицер, присягавший государю императору по меньшей мере не должен расшатывать трон под ним. Такие действия он считал изменой Родине и присяге. А Назимов заявил следственной комиссии, что принял в члены общества одного человека. Сам Николай I, лично знавший Назимова, уговаривал его отказаться от показаний, но молодой офицер на это не согласился. И тогда оскорбленный царь затаил злобу против Назимова и не простил ему его упрямства. В результате Назимов был лишен чинов, орденов, дворянства и приговорен к ссылке в Верхнеколымск.

Многие очевидцы отмечают, что Чернышев был «главный труженик в комиссии». И, вероятно, от утомления или от нетерпения, он иногда «забывался в своих замашках, выходках и угрозах», так что Павел Христофорович Граббе, бывший декабристом, но уклонившийся от активного участия в заговоре 14 декабря 1825 года, был даже вынужден сказать ему об этом, за что по оправдании судом он был оставлен в Динаминдской крепости под арестом на четыре месяца — «за дерзкие ответы, данные комиссии».

При очных ставках обвиняемых вызывали сперва поодиночке, и когда показания их различались, то их сводили вместе для очной ставки. Когда Чернышев прочитал показания Граббе, он спросил его: не упустил ли он чего или не забыл ли какого важного обстоятельства? После отрицательного ответа его повели в другую комнату и призвали обличителя, который также остался при высказанном своем мнении. Тогда снова привели Граббе, и Чернышев, крутя то ус, то жгут аксельбанта, с улыбкою спросил:

— Что вы теперь, полковник, на это скажете?

Граббе с негодованием ответил ему:

— Ваше Превосходительство, вы не имеете права мне так говорить: я под судом, но я не осужден, и вам повторяю, что я показал правду и не переменю ни единого слова из моих показаний.

Обличитель опомнился и сознался в своей ошибке. Чернышев побледнел и в тот же вечер пожаловался государю на дерзость арестованного полковника.

В результате П.Х. Граббе был наказан четырехмесячным сидением в крепости, и его выпустили только 19 июля 1826 года.

Следует ли считать правдивыми рассказы декабристов-мемуаристов, которые можно продолжать до бесконечности? Объективными — точно нет.

Да, заседая в комиссии, которой было поручено произвести следствие о декабрьском возмущении, Чернышев проявил себя строгим судьей, чем, конечно, снискал к себе большое расположение молодого государя, благосклонность которого он потом никогда не терял, несмотря на происки и интриги, которые очень часто всплывали наружу.

Да, вся эта история побудила некоторых историков (особенно советских) рисовать фигуру Чернышева черными красками. Не будем спорить с этими историками, тем более что сама по себе история частенько предоставляет историкам такие возможности, такие закрученные сюжеты, что никому из писателей в жанре исторической фантастики и не снились!

Декабристы, среди которых были многие друзья и родственники Чернышева, вспоминали, что он вел допросы с пристрастием, стремясь «дожать» подследственных. Их он презирал, и он был одним из самых решительных сторонников сурового наказания виновных: он привык уничтожать тех, кого считал врагами Отечества и престола.

Согласимся, это тоже «une affaire de conscience» (дело совести).

Интересно отметить, что незадолго до казни П.И. Пестель написал своим родителям: «Настоящая моя история заключается в двух словах: я страстно любил мое Отечество, я желал его счастия с энтузиазмом, я искал этого счастия в замыслах, которые побудили меня нарушить мое призвание и ввергли меня в ту бездну, где нахожусь теперь».

Но этот путь он выбрал для себе сам. А Чернышев выбрал свой путь. И они находились по разную сторону баррикады.

Чернышев присутствовал на казни пяти приговоренных декабристов. При этом нашлись «сочинители» (например, Н.Р. Цебриков), которые утверждали, что Чернышев якобы «показал необыкновенную ревность на экзекуции». Исследователь данного вопроса В.В. Кочеткова по этому поводу пишет: «Заметим, сами на ней не бывшие. Для поборников справедливости было достаточно и того, что про это говорили. Благодаря данной оговорке мы, по крайней мере, в курсе, что все эти «свидетельства» записаны с чужих слов».

Похоже, что так оно и было, ибо «свидетельства» противоречат друг другу как в мелких деталях, так и в принципиальных вопросах. Например, декабрист Н.В. Басаргин уверял, что Чернышев руководил казнью, а жена декабриста Волконского писала, что Чернышев «гарцевал вокруг пяти виселиц, глядя в лорнет и посмеиваясь». Но только вот на самом деле руководил казнью генерал-губернатор П.В. Голенищев-Кутузов, и на это указывает декабрист М.А. Бестужев. А специалист по декабристам академик М.В. Нечкина, повествуя о 13 июля 1826 года, вообще не сочла нужным выделить персону Чернышева особо. Хотя, если бы имелось хоть малейшее основание, исследовательница непременно вспомнила бы про него.

Историк В.В. Кочеткова по этому поводу пишет:

«Почему именно Чернышев оказался у декабристов врагом № 1? В этом есть определенная логика. Красавец-генерал в день казни находился все время на глазах, контролируя процесс и отдавая громкие, четкие команды. Больше всего раздражал его подтянутый вид, позже сделавшийся чуть ли не притчей во языцех. Не коснулся этой темы только очень ленивый. А что еще, собственно, могли ему предъявить? Наверняка, с некоторыми из осужденных он был лично или заочно знаком. Сказанное, конечно, не является определяющим фактором, но многое объясняет. Теперь о главном. Всем известно, что враг декабристов — царизм. Но, у врага должно быть конкретное лицо. На эту роль наш герой подходил лучше других. Во-первых, проводил задержание главного идеолога декабристов — Пестеля. Во-вторых, был одним из трех следователей (еще Татищев и Бенкендорф), которые проводили все устные допросы. В-третьих, присутствовал при самой казни. К тому же — редкое везение, недавний «инквизитор» возглавил Военное министерство России, что, как нельзя лучше, дискредитировало власть в целом. Мол, что ждать от режима, при котором сам военный министр — палач. Идеологическую эстафетную палочку подхватили советские историки. Им даже выдумывать ничего не надо было. Оставалось только закрепить и приумножить завоевания. На этом поприще они достигли немалых побед».

Трудно удержаться от исторической аналогии, когда человека, верой и правдой служившего Отечеству, фактически объявляют его врагом. Однако стоит ли озвучивать известную теперь многим информацию о том, откуда брались при советской власти миллионы «врагов народа»?

Валентина КОЧЕТКОВА

«Светлейший князь А.И. Чернышев. Взгляд сквозь века»

А еще некоторые историки упрекают Александра Ивановича в том, что во время процесса по делу декабристов он якобы ходатайствовал о пожаловании ему майората, принадлежавшего подвергшемуся ссылке графу Захару Григорьевичу Чернышеву, его дальнему родственнику (единственному сыну Г.И. Чернышева и внуку фельдмаршала И.Г. Чернышева), но ходатайство это не было уважено императором Николаем I.

Например, историк Э.А. Павлюченко пишет об этом так: «Об этом много толкуют в Петербурге. И когда кто-то возмущается незаконностью притязаний А.И. Чернышева, прославленный генерал А.И. Ермолов, известный также своим свободомыслием и близостью к декабристам, выражается резко и определенно: «Нет, это не беззаконно: по древнему обычаю, в России шуба, шапка и сапоги казненного принадлежат палачу».

Но, во-первых, процитированный генерал Ермолов всегда отличался резкостью суждений и слыл большим интриганом. А во-вторых, подобные доказательства в стиле «об этом много толкуют» и «кто-то возмущается» недостойны того, чтобы серьезно оспаривать их. И проблема тут исключительно в том, что любят у нас красиво сказать да огульно обвинить. Ну, право же, зачем было Ермолову говорить про шубу, шапку и сапоги «казненного», которые якобы достались Чернышеву, если Захар Чернышев не был казнен, и никакого имущества дальнего родственника Александр Иванович не получил и даже не думал получать.

Захар Чернышев во время службы в Кавалергардском полку завел дружбу с декабристами А.Н. Муравьевым и Н. М. Муравьевым, причем последний был женат на его сестре Александре Григорьевне.

Деятельного участия в подготовке восстания Захар Чернышев не принимал, а в декабре 1825 года отсутствовал в столице (по причине отпуска): в день восстания на Сенатской площади 14 декабря 1825 года ротмистр Чернышев отмечал свой 28-й день рождения, находясь в Орловской губернии, в имении родителей Тагино.

Там он и был арестован. Ясно, что, будь Захар Чернышев в день восстания на Сенатской площади, он сумел бы проявить свою решительность и смелость. По этому поводу декабрист М.И. Пущин потом рассказывал: «Привезли под вечер к нам же графа Захара Чернышева. Чернышев во всеуслышание начал критиковать действия заговорщиков 14-го числа и сказал, что, по мнению его, нужно было увериться в артиллерии и поставить ее против Зимнего дворца, дать несколько залпов ядрами, гранатами или картечью, чем попало, и тогда, он уверен, дело бы приняло совершенно иной образ, и тогда мы тут бы не сидели».

То есть, получается, что Захар Чернышев был ярым радикалом, и в списке участников восстания против его фамилии стояла пометка — «важный». Но при этом Николай I спустя две недели после восстания распорядился Чернышева «содержать хорошо».

Захар Григорьевич был осужден по 7-му разряду, то есть лишен чинов, дворянства, высылался в Сибирь на год каторжных работ с последующей бессрочной ссылкой. На деле же, как и в большинстве случаев с «возмутителями спокойствия», все было гораздо мягче. Уже в апреле 1829 года бывший ротмистр служил на Кавказе, разумеется, рядовым, а в марте 1833 года за боевые заслуги его произвели в офицеры. В 1837 году подпоручик Чернышев вышел в отставку с правом проживать в Московской губернии, а в 1856 году, по амнистии, дарованной императором Александром II, ему вернули дворянство и графский титул.

А теперь — о сути интриги, приписываемой Александру Ивановичу Чернышеву в отношении Захара Григорьевича Чернышева. Якобы первый настаивал на том, чтобы второй был приговорен к высшей мере, и тогда гигантский дедовский майорат, прямым наследником которого являлся Захар Чернышев, мог бы перейти в его собственность. Но вот только никто из критиков А.И. Чернышева почему-то не задается вопросом о том, что у высокопоставленного вельможи, чрезвычайно близкого к императору, было довольно способов решить эту проблему, если бы она его сильно беспокоила. Но ни один из этих способов применен не был. Наоборот, кузену Захару было уготовано довольно сносное «декабристское» будущее.

Граф Захарий Григорьевич Чернышев, родившийся в 1722 году, был генерал-фельдмаршалом, который прославился успешными действиями в годы Семилетней войны. В 1763–1774 гг. он возглавлял военное ведомство, а потом был генерал-губернатором Москвы. И он был учредителем того самого майората, на который якобы претендовал его дальний родственник Александр Иванович Чернышев.

Кстати, о майорате (от латинского «major» — старший). Детей у фельдмаршала не было, вот он и решил первым в России учредить такую форму наследования, когда имущество переходит к старшему в роду или семье. Таковым оказался его брат — Иван Григорьевич, тоже генерал-фельдмаршал, только по флоту, а также владелец дворца на Мойке и нескольких медеплавильных заводов.

А дальше — все понятно: внук Григорий, правнук Захар. Тот, что декабрист. В 1832 году майорат и право на ношение фамилии и графского титула Чернышевых высочайшим повелением были переданы герою войны 1812 года Ивану Гавриловичу Кругликову, женатому на сестре опального ротмистра.

Вопрос — мог ли Александр Иванович Чернышев, кавалер нескольких десятков российских и иностранных наград, но что куда важнее — близкий императору человек, повлиять на ситуацию с майоратом, не отправляя своего «кузена» на смертную казнь?

Конечно же, мог. Только он этого не делал. Просто некоторые из нас очень любят везде и во всем искать корыстный умысел…

Вообще, наверное, самая главная проблема современных историков заключается в том, что многие из них пытаются судить людей XIX века по моральным критериям и «нормам» века нынешнего, в котором все продается и все покупается. И таким людям даже в голову не приходит, что можно не «отмазывать» своего дальнего родственника, не «отжимать» у него имущество, а просто по справедливости осудить виновного в государственном преступлении за содеянное, тем более что Захар Чернышев не просто «знал об умысле на цареубийство и принадлежал к тайному обществу со знанием целей оного», но был радикалом, готовым стрелять из пушек по Зимнему дворцу.

И за эту свою принципиальность и верность долгу А.И. Чернышев получил 25 июня 1826 года табакерку с портретом нового государя, а 22 августа, в день коронации, он был высочайше возведен (с нисходящим потомством) в графское Российской империи достоинство. И это было не утешение «за понесенную неудачу» с майоратом, как пишут некоторые, а награда за, как сказано в соответствующем указе, «неусыпные труды, понесенные при открытии злоумышленников, и произведение о них исследования».

Миновали, к счастью, времена, когда мы безоговорочно доверяли всему, что нам говорили, наличие же собственного мнения стало частью мировоззрения современной личности. Первоисточники теперь более доступны, но сколько имен еще предстоит «отмыть» от черной краски!..

Валентина КОЧЕТКОВА

«Светлейший князь А.И. Чернышев. Взгляд сквозь века»

Сенатор и военный министр

С воцарением императора Николая I новые монаршьи милости возвели Чернышева на уровень высших сановников государства.

6 декабря 1826 года он стал сенатором, а в следующем году ему было поручено управлять военным министерством.

2 октября 1827 года ему присвоили воинское звание генерала от кавалерии.

С началом военных действий в Турции 1828–1830 гг., Чернышев участвовал в этих событиях в качестве начальника главного штаба и одновременно продолжал руководить военным министерством.

Из войн, предпринятых в это время, следует отметить походы в Персию, Турцию и Царство Польское, а также Венгерскую кампанию.

Награды и знаки отличия, полученные Чернышевым в это время, свидетельствуют о том, как высоко ценил император Николай I заслуги и усердие Александра Ивановича, бывшего почти во все время царствования ближайшим его сотрудником.

Как уже говорилось, в день коронации Николая I Чернышев был возведен в графское достоинство. Управляющим военным министерством он был до 1 мая 1832 года.

11 апреля 1828 года стал членом Государственного совета.

Среди всего прочего Чернышеву любят вменять еще один грех: а именно — неуспехи русской армии в Крымской кампании 1853–1856 гг. Предположим, упреки эти справедливы, не был готов 70-летний и измученный болезнями человек к последней войне в своей жизни. Потому, наверное, в ее преддверии он честно попросился в отставку, которую и получил в 1852 году. А вот в бытность военным министром Чернышев сделал для армии много полезного, но об этом — чуть ниже.

6 декабря 1828 года Чернышев получил орден Святого Владимира 1-й степени с формулировкой «за неутомимую деятельность и усердие, оказанные в своевременном снабжении армии многочисленными ее потребностями, в прочном обеспечивании оной на будущее время и в самом улучшении внутреннего устройства военного министерства», а также Знак отличия «За XXV лет беспорочной службы».

22 сентября 1829 года Чернышев получил 300 000 рублей «за благоразумное содействие мерами, от него зависевшими, успехам армии в войне против турок».

В 1830 году император «всемилостивейше пожаловал А.И. Чернышева домом в Санкт-Петербурге» (ул. Миллионная, д. 21).

22 августа 1831 года ему был пожалован перстень с алмазами и портретом императора Николая I.

17 июня 1830 года ему был вручен польский орден Белого орла, а 31 декабря 1831 года — российский орден Святого Андрея Первозванного («за отличную службу и пламенное усердие к пользам государя императора и Отечества и многие полезные улучшения во всем составе военного управления»).

В 1832 году он стал шефом Санкт-Петербургского уланского полка.

22 апреля 1834 года получил алмазные знаки ордена Святого Андрея Первозванного.

16 октября 1839 года А.И. Чернышеву был пожалован в потомственное владение майорат Кленово в Калишской губернии (в Царстве Польском) с годовым доходом в 4500 рублей серебром, однако он отказался и получил лишь соответствующее денежное вознаграждение.

Пост военного министра и председателя Военного совета Александр Иванович занимал до 26 августа 1852 года.

Существуют различные мнения относительно оценки его деятельности на посту министра, особенно в поздний период, в годы, предшествовавшие Крымской войне. Но надо отдать должное: сохранилось много документальных свидетельств того, что как раз в этот период А.И. Чернышев уделял большое внимание вопросам технического перевооружения русской армии. По его личной инициативе, часто за подписью самого императора, в российские представительства за рубежом направлялись разведывательные задания получить образцы новейших видов оружия. Венцом карьеры разведчика была высочайшая должность председателя Государственного совета.

Евгений ПРИМАКОВ

«Очерки истории русской разведки»

Военный министр Чернышев пользовался большим доверием у нового государя.

Под его руководством была проведена реорганизация органов центрального военного управления, направленная на ликвидацию деления военного ведомства на строевую и хозяйственную части, проведена большая работа по перевооружению армии.

Изданы были уставы: госпитальный, рекрутский, военно-уголовный и управления армией в мирное и военное время; положения: о казачьих войсках, об экономическом капитале военного министерства и об отчетности этого же министерства.

Из учебных заведений были учреждены Военная академия, восемь кадетских корпусов и аудиторское училище.

Александра Ивановича не зря считали одним из первопроходцев современной военной разведки: к ней он относился очень заботливо. В ноябре 1831 года по инициативе Чернышева Николай I дал указание российскому посольству в Лондоне «собрать самые точные и верные сведения» о только что изобретенном в Англии новом ружье и добыть, если возможно, его образцы. Одновременно всем российским посольствам при европейских странах было поручено обращать особенное внимание на изобретения, открытия и усовершенствования «как по части военной, так и вообще по части мануфактур и промышленности».

В итоге с 1832 года деятельность зарубежных представительств стала значительно результативнее. Достаточно назвать следующие достижения русской разведки: описание новых лафетов для французской полевой артиллерии; чертежи и описание нового вида зажигательных ракет, ударного ружья; чертежи крепостной, осадной и горной артиллерии; закрытое учебное пособие для военного инженерно-артиллерийского училища в Меце; документация по производству французских пушек на заводах в Тулузе; образцы нарезных ружейных стволов; описание нового сменного магазина для патронов; модели ружей новейшего образца и телеграфа нового вида. В Лондоне, например, были добыты описание новых ударных «колпачков» для ружей, образцы машины для изготовления этих «колпачков» и ружье, оснащенное новым «колпачком». При этом информация поступала не только о военно-технических достижениях, но и о численности, дислокации, боеготовности и боевом духе войск стран-противников.

Александр Иванович не оставлял без внимания вопросы военной разведки до самого окончания своей работы в военном министерстве. Одним из последних документов в этой области стало его письмо в Министерство иностранных дел от 8 мая 1852 года, в котором он детализировал задания российским посольствам в разных странах по добыванию информации по военной тематике. Плюс Инструкция о работе военных агентов, утвержденная уже Александром II 10 июля 1856 года, была разработана на основе опыта предшествующих лет, в том числе личного опыта военного министра Чернышева.

Некоторые авторы считают, что Александр Иванович недостаточно занимался внедрением новейших достижений в военной области, но это не совсем так. Он был сторонником перевооружения армии на нарезное оружие, но это, к сожалению, к началу Крымской войны завершить просто не успели.

Нарезное оружие (так называемые стрелковые или ударные штуцера) начали вводить с 1842 года. Однако в России (пока в Европе искали лучший вариант применения капсюльного замка) не желали расставаться с кремневым. Возражения против капсюлей приводились такие: мол, грубые пальцы солдат не смогут обращаться с маленькими «колпачками», «колпачки» легко теряются, кремневый замок надежнее и дешевле и т. д. А стояло за этим осознание простого факта: надо тратить большие средства на организацию капсюльного производства, подтягивать химические промыслы, добычу меди.

И это не вина Чернышева, а его беда. В 1839 году был организован Комитет по улучшению штуцеров и ружей, который после многих лет решил заняться переделкой кремневого оружия в капсюльное («ударное») по французскому образцу. С 1844 года начали такую переделку пехотных, казачьих, драгунских ружей, карабинов и части пистолетов. В 1845–1849 гг. приняли на вооружение новые капсюльные ружья. А вот нарезным оружием занимались с оглядкой — слишком дорого. И закупали его небольшими партиями.

Русский офицер И.В. Гартунг переделал драгунское ружье 1839 года в нарезной штуцер: получилось не хуже иностранных образцов, да еще в три раза дешевле.

Капсюльный штуцер Гартунга был принят на вооружение русской армии в 1848 году. По сравнению с гладкоствольным ружьем дальность стрельбы из штуцера увеличилась более чем в два раза. Плюс значительно улучшилась и точность выстрела, и эти преимущества нарезного оружия убедительно продемонстрировали боевые действия Крымской войны, во время которой уже использовался и штуцер Гартунга (его применяли застрельщики гвардейских полков, а также некоторые флотские экипажи).

Но главная проблема тут заключалась в том, что на оружейных заводах имела место нехватка «машин хорошего устройства», станки зависели от водяных колес, а паровые двигатели внедрялись медленно… Высок был и износ оборудования, и поднять производство современного оружия никак не удавалось.

С другой стороны, при Чернышеве было воздвигнуто много крепостей и укреплений: в Александрополе, Варшаве (Александровская цитадель), Новогеоргиевске, Ивангороде, Брест-Литовске, Вильне (цитадель), Шуше и Ленкорани. Были преобразованы военные поселения. Было произведено общее преобразование армейской пехоты и кавалерии и всей артиллерии. Резервные батальоны были отделены от действующих и образовали шесть резервных дивизий. Расформированы были конно-егерские полки и несколько гусарских и уланских полков. Кирасирские, уланские и гусарские полки были приведены в состав восьми действующих и одного резервного эскадрона, драгунские же — десяти действующих и одного резервного. Артиллерийские роты переименовывались в батареи. Почти все артиллерийские бригады были приведены в состав четырех действующих батарей и одной резервной. В состав пехотных корпусов входили три пехотные дивизии с одной легкой кавалерийской дивизией (уланской или гусарской) и одной артиллерийской дивизией.

Важным преобразованием было установление бессрочных отпусков и образование запасных войск из бессрочно-отпускных. Срок службы с 25 лет был сокращен до 20 лет для музыкантов, евреев и солдатских детей и до 15 лет для остальных. Образование запасных войск дало возможность значительно развивать вооруженные силы в военное время, а в мирное время содержать меньшее их число.

Положение офицеров также было улучшено: им было увеличено жалованье и «столовые деньги», а на время корпусных сборов назначено порционное довольствие. С 1832 года всем офицерам было разрешено носить усы. С этого же года был принят ряд мер по упрощению снаряжения и одежды солдата. Так, например, были отменены совершенно излишние для пехотных солдат султаны на киверах и некоторые другие предметы, что составило для казны несколько миллионов экономии. В 1834 году было велено носить ранцы на ремнях, перекрещивающихся на груди. В 1844 году кивера заменили касками (они были так же тяжелы, как и кивера, но не так жали голову).

К сожалению, этот этап карьеры Александра Ивановича весьма односторонне оценен советскими историками. Например, в «Большой советской энциклопедии» 1957 года о нем сказано так: «Чернышев выступал как поборник палочной дисциплины, устаревшей линейной тактики».

«Советская историческая энциклопедия» 1974 года пошла еще дальше: «Сторонник палочной дисциплины и устаревшей линейной тактики, Чернышев явился одним из главных виновников поражения русской армии в Крымской войне».

Как говорится, подобное в комментариях не нуждается…

Хорошо хоть не признали виновником эпидемии чумы или падения Тунгусского метеорита.

Дальше — больше: «поборник жесткой палочной дисциплины в армии и устаревшей линейной тактики войск» (П.И. Качур), «сторонник палочной дисциплины и устаревшей линейной тактики» (В.С. Измозик), «оставался сторонником палочной дисциплины и устаревшей линейной тактики» (В.И. Федорченко)…

Словно под копирку написано!

Только вот В.И. Федорченко всех переплюнул и назвал Александра Ивановича еще и «всемогущим князем с громадным париком и надменным взором».

Немало недоброжелателей у Александра Ивановича было и при жизни. Например, К.И. Фишер в своих «Записках сенатора» писал так:

«С 1835 года начало возрастать влияние графа Чернышева. Приготовляя пером Позена новые проекты военного управления или войсковых заготовлений, — вернее, подписывая проекты Позена, — Чернышев — вернее, Позен — умел очень ловко выманивать у государя солидарность его в этих вымыслах, и как государь любил единство и даже только однообразие, имевшее вид единства, то все, что он утверждал по военному ведомству, приказывал распространять и на морское. Таким образом Меншиков из самостоятельного начальника морских сил становился копиистом Чернышева. Этого одного было достаточно, чтобы взволновать его самолюбие, но, кроме того, под этою копировкою скрывались величайшие затруднения. Если на морское ведомство распространялось что-нибудь хорошее, заслуга оставалась за Чернышевым; если дурное — флот роптал на Меншикова; а Меншиков, отстаивая флот, терял расположение царя; так кредит его обрушивался с двух концов. Но что еще хуже — Чернышев лгал государю с изумительною наглостью, а князь этого не умел».

Поясним сказанное.

Михаил Павлович Позен в 1828 году был уволен с должности начальника отделения Департамента податей и сборов и назначен (для особых поручений) к управляющему военным министерством. А с декабря 1834 года он уже был управляющим Военно-походной канцелярии Его Императорского Величества. А дипломат Александр Сергеевич Меншиков в 1829 году был назначен начальником главного морского штаба, хотя все его знания флота ограничивались лишь книжным изучением морского дела, которым он несколько месяцев занимался у себя в деревне. С Чернышевым у него отношения, мягко скажем, не сложились.

К.И. Фишер в своих «Записках сенатора» уточняет:

«Между тем борьба между ними сделалась ожесточеннее; Меншиков усилил насмешки над париком Чернышева, а тот, гораздо практичнее, подрывал грунт под ногами Меншикова. На стороне князя была правда, на стороне Чернышева — сила. Князь имел один доклад в неделю; Чернышев ходил с докладом ежедневно. Меншиков беспрестанно отказывал дамам, высоко стоящим, в их покровительных просьбах; Чернышев шел этим просьбам навстречу. Первый сидел с утра до вечера за бумагами, последний посещал все вечера и везде закидывал удочки себе, рогатины — князю».

Но это все — мнение одного человека. Между тем французский путешественник маркиз Астольф де Кюстин, посетивший Россию в 1839 году, писал о Чернышеве так:

«Граф Чернышев: блестящий адъютант, изысканный посланник Александра при наполеоновском дворе, превратился ныне в серьезного, влиятельного человека и одного из самых занятых министров в империи — всякое утро он непременно работает вместе с императором».

Русский писатель Ф.В. Булгарин в своих «Воспоминаниях» тоже пишет о Чернышеве:

«Место, занимаемое князем Александром Ивановичем Чернышевым в государстве, заставляет меня противу моей воли быть чрезвычайно скромным в рассказе о его подвигах и заслугах, чтоб слов моих не почли лестью. Знающие меня коротко знают также отвращение мое от всякой лести и похвал и принятую мною систему отмалчиваться, когда нельзя сказать сущей правды. Но как о князе А.И. Чернышеве много печатано было в чужих краях несправедливого, а в России вовсе не напечатано ничего, то я по долгу совести и из бескорыстной преданности к князю, от которого вовсе независим, любя и уважая его как русского патриота и любителя просвещения, скажу несколько слов о блистательном его поприще, почти беспримерном и тем более заслуживающем внимания, что князь всем обязан своей службе, своему усердию, своим дарованиям и правосудной милости русских государей <…>

Герб светлейшего князя А.И. Чернышева — это четверочастный щит. В первой, серебряной части, выходящей с левого бока черный коронованный орел с красными глазами и языком и золотыми клювом и когтями. Во второй и третьей частях, в красном поле, повторяют одно изображение диагонально положенной городской серебряной стены с зубцами. В четвертой, серебряной части, выходящей с правого бока, черный коронованный орел с красными глазами и языком и золотыми клювом и когтями.

Посреди щита, в малом щитке, имеющем голубое поле, — золотая подкова шипами вниз и внутри ее золотой же крест — герб фамилии. Щит увенчан княжеской короной и тремя серебряными (с золотыми украшениями) шлемами. Из короны выходят два знамени.

Из них на правом, в голубом поле, повторены эмблемы фамильного герба, а на левом, в серебряном поле, черное крыло.

Щитодержатели: два казака верхом, один с саблей, а другой спикой. Девиз «Верою и правдою» приведен золотыми буквами на голубой ленте. Герб украшен княжеской мантией и увенчан княжеской же короной.

Нет сомнения, что немногим людям счастье так благоприятствовало, как князю А.И. Чернышеву. Этим упрекали князя Чернышева! Когда и Суворова стали упрекать счастьем, он сказал: «Сегодня счастье, завтра счастье, послезавтра счастье… помилуй Бог, да ведь надобно же сколько-нибудь и ума!» Правда, счастье приблизило князя А.И. Чернышева к государю под Аустерлицем, но если б он не имел существенных достоинств, то не приобрел бы доверенности государя, и не был бы отличен Наполеоном, великим знатоком в распознавании людей! Даже чужеземная клевета не могла помрачить заслуг и достоинств князя А.И. Чернышева, а кто знает его близко, тот не только чтит его, но и любит, как человека правдивого, любителя просвещения, нежного отца семейства, правосудного ценителя заслуги и таланта. Высказал я то, что было у меня на душе, и что совершенно справедливо. Если б я думал иначе, то как человек независимый, не ищущий и не желающий ничего в свете — я бы молчал!»

А вот мнение о Чернышеве военного историка генерала Н.К. Шильдера:

«Деятельность князя А.И. Чернышева обнимает собою полстолетия и занимает немалое число славных страниц <…> Он ознаменовал себя одинаково блистательно на трех поприщах: дипломатическом, военном и гражданском <…> Такая счастливая участь выпадает на долю немногих избранных, к которым принадлежит бесспорно и князь Чернышев».

Да, некоторые современники видели в Чернышеве только удачливого карьериста, надменного, тщеславного и хвастливого, но при этом не могли не согласиться, что, как пишет Г.В. Бибиков в своей «Истории кавалергардов», изданной в 1992 году во Франции, «несмотря на свои крупные недостатки, Чернышев, обладавший несомненным умом и способностями по занимаемому им положению, должен быть признан одним из заметных деятелей царствований Александра I и Николая I».

Сам Александр Иванович, безусловно, знал о завистниках, о чем свидетельствует его личная переписка. Сохранилось его письмо к сестре княгине Екатерине Ивановне Мещерской, где он в июне 1812 года писал:

«Многие интриги доставляют мне неприятности <…> Да, наш двор — это весьма скользкий паркет, когда же свистят пули, все по-другому».

А вот еще один отрывок из письма Чернышева к сестре:

«Здравствуй, моя добрейшая и прекрасная лентяйка. С тех пор, как я получил от тебя шесть строк, прошло уже три месяца, я же бедняга отправляю тебе уже третье письмо, написанное после перемирия. Надо признать, что я был весьма удачлив на войне, все мои предприятия непременно имели успех, конечно, я прилагал к этому дьявольские усилия, не давая отдыха ни себе, ни своим подчиненным. Но что доставляет мне самое большое удовольствие, так это привязанность и доверие моего полка; надо увидеть это, чтобы оценить. Но есть и огорчения, мешающие мне быть вполне счастливым — это завистники всех мастей. Следуя, однако, своим принципам, я стремлюсь ответить тем, что стараюсь выполнять свое дело еще лучше».

И он выполнял свое дело. И выполнял его хорошо, за что 16 апреля 1841 года был возведен в княжеское Российской империи достоинство.

«Разборки» на Кавказе

Когда началась война на Кавказе, Александр Иванович стал противником ведения широкомасштабных боевых действий против горцев. В 1842 году, после неудачного Ичкерийского похода генерала П.Х. Граббе, именно инспекция Чернышева на Кавказ повлекла за собой отставку и Граббе, и генерала Е.А. Головина.

Последний, находясь в чине генерала от инфантерии, разделил войска Кавказского корпуса на три отряда, но потерпел ряд неудач, и восстание в Чечне ему подавить не удалось. Влияние Шамиля не поколебалось, а стало еще более заметным. В результате 25 октября 1842 года Головин был отозван с Кавказа «в отпуск». Что же касается генерала Граббе, то он вскоре после бедственной Ичкерийской экспедиции покинул Кавказ, будучи отставлен от своего звания командующего войсками Северного Кавказа с оставлением в чине генерал-адъютанта.

Отметим, что едва главный отряд под начальством генерала Граббе вступил в Ичкерийский лес, как показались огромные массы неприятеля, а сильный дождь испортил дорогу, и без того крайне затруднительную, пересеченную множеством оврагов и всюду перегороженную завалами, из которых горцев надо было выбивать. За три дня было пройдено было всего 22 версты, а потери в людях были громадны, и решено было возвратиться. Эта неудача русской армии сильно подняла дух горцев и возвысила их предводителя Шамиля.

Генерал Н.Н. Раевский, командующий Черноморской береговой линией, в письме А.И. Чернышеву от 28 февраля 1841 года с тревогой отмечал: «Наши действия на Кавказе напоминают все бедствия первоначального завоевания Америки испанцами; но я не вижу здесь ни подвигов геройства, ни успеха завоеваний Пицара (Писарро. — Авт.) и Кортеца (Кортеса. — Авт.). Дай Бог, чтобы завоевание Кавказа не оставило в русской истории кровавого следа, подобного тому, какой оставили эти завоеватели в истории испанской».

Александр Иванович прибыл в Анапу 18 апреля 1842 года. Там военный министр принял старшин нескольких адыгских обществ, обратившихся с просьбой о принятии в российское подданство.

Далее военный министр отправился в южнороссийскую столицу Тифлис, а затем — в прикаспийские области, где его снова ожидали депутаты от желающих вступить в российское подданство горских обществ.

В ходе своей инспекции на Кавказ Чернышев определил, что в деле управления Кавказом было произведено преобразование, но многие реформы оказались несоответствующими местным нуждам и нравам жителей, даже невозможными в исполнении, и это возбуждало ропот. Вновь назначенные чиновники оказались или неспособными, или безнравственными; главнокомандующий на Кавказе генерал Головин часто бывал простым орудием в чьих-то руках.

Постоянные жалобы и доносы обратили на себя внимание императора Николая. Беспокоили его и военные неудачи. В результате он сам хотел было туда поехать, но этому помешали празднование серебряной свадьбы и приезд короля прусского. Государь решил послать вместо себя Чернышева с поручением обследовать военную часть и все управление. В помощь ему был дан статс-секретарь М.П. Позен — для ревизии гражданского устройства.

Следствием поездки Чернышева было, прежде всего, увольнение главных начальников Головина и Граббе.

На Кавказской линии военный министр предложил новую систему действий: заняв все выходы из гор укреплениями, оставаться в оборонительном положении.

По мнению одного из кавказских деятелей, генерала Г.И. Филипсона, это значило передать всю инициативу действий в руки Шамиля (он полагал, что такая система едва ли могла прийти в голову кому-нибудь из знающих Кавказ и горцев). Это дало повод ряду историков посчитать, что Чернышев «совершенно не знал Кавказа и отличался самонадеянностью».

Но это не так. Ветеран наполеоновских сражений отлично знал тактику «партизанских» войн, так как сам прославился блестящими успехами в тылу французских войск.

Все дело в том, что, «учинив тщательнейшее расследование», Чернышев нашел, что принятая на Кавказе система экспедиций никуда не годится и только подрывает основы прежних завоеваний. Предложить же новую, более эффективную систему командование на Кавказе было не в состоянии. Командиры не успевали за постоянно меняющейся обстановкой, восстание в горах набрало невиданную силу, и просто «закидать горцев шапками» было уже невозможно.

Справедливо рассудив, что «лучше синица в руках, чем журавль в небе», Александр Иванович решил повременить с военными действиями, пока в Генеральном штабе не выработают новую стратегию. Соответственно, войскам было предписано занять оборону и удерживать все, что еще можно было удержать. То есть была отвергнута идея достижения победы одним ударом, а олицетворявшие старую систему командиры были смещены. Главнокомандующего на Кавказе генерала от инфантерии Е.А. Головина заменил генерал от инфантерии А.И. Нейдгардт.

Конечно, генерал Головин был человеком начитанным и хорошо владевшим пером, но ему явно не хватало энергии и самостоятельности, особенно в военных делах. Говорят, что А.И. Чернышев, узнав, что выбор государя остановился на нем для должности кавказского главнокомандующего, заявил, что Головин все время своего генерал-губернаторства в Варшаве проспал. На это император возразил: «Ну, тем лучше, значит выспался и теперь не будет дремать».

Очевидно, что Чернышев не жаловал подобного рода людей и устроил его увольнение — «за неуспешность военных действий».

Та же участь постигла и П.Х. Граббе, упрямого честолюбца, способного согласиться только с собственным мнением, вместо которого командовать войсками Кавказской линии был назначен генерал-лейтенант В.И. Гурко.

Как пишет профессор Моше Гаммер, «во время инспекционной поездки по Кавказу Чернышев выяснил, что в командовании не было согласия, а потому и действия не были согласованы». Получилось так, что П.Х. Граббе получил свободу действовать независимо от Е.А. Головина, а командующий Черноморской линией Н.Н. Раевский «освободил себя от прямого подчинения обоим», и подобным образом поступали многие командиры местных гарнизонов. Соответственно, «каждый гарнизонный начальник проводил свою политику и вел собственную войну. Военный министр князь Чернышев (а можно сказать, и сам царь), конечно, считал, что держит в своих руках все нити кавказских дел и направляет их к определенной цели; но кто не знает, что значит руководить военными операциями на удалении 5000 верст?»

Чернышев констатировал:

«Операции против горского населения с применением большой массы войск не достигают правительственных целей усмирения; наоборот, почти беспрерывная цепь неудач воодушевляет горцев и одновременно дезорганизует, изнуряет и деморализует наши войска».

Особенно Александр Иванович переживал за своих любимых казаков. Хорошо зная их с Отечественной войны, он утверждал, что «если где-либо служат донцы не с должным успехом, то оттого, что не умеют употреблять их как следует».

Генерал и военный историк И.И. Краснов, служивший в 1841–1842 гг. на Кавказе, потом рассказывал:

«Александр Иванович, пригласив однажды к своему обеденному столу командиров линейных полков и поблагодарив их за отличную службу, прибавил: «Одно только мне неприятно, что мои донцы от вас отстали». — «Не обвиняйте, Ваше Сиятельство, донских казаков, — возразил один старый прямодушный полковник, — наши полки имеют перед донскими то преимущество, что живут здесь постоянно, вполне ознакомились со здешним народом и местностью и освоились с требованиями кавказской службы, а вся беда для донцов — их переменная служба: приходят они сюда новичками, не знающими ничего, что здесь нужно, а как только, в продолжение трех лет, попривыкнут к нашей службе, так должны возвращаться на Дон. Оттого и приобретенная ими опытность пропадает бесполезно. Если бы донские полки служили не три года, а побольше, или другим каким образом постоянно, так они, пожалуй, перещеголяли бы нас, потому что они не были бы связаны ни семействами, ни хозяйством, попечения и заботы о которых отвлекают у наших казаков внимание от служебных обязанностей и занимают все их мысли». — «Знаете ли что, господа, — отвечал князь, — когда мы составляли для Войска Донского положение, то мне часто приходило на мысль устроить службу донцов на Кавказе каким-нибудь другим образом, но донские члены комитета всегда спорили со мной, утверждая, будто нарушение старинного порядка службы донских полков вредно подействовало бы на весь быт донцов и ослабило бы дух их». После такого отзыва военного министра, суждения о пользе посылки на Кавказ донских полков с переменяющимся составом чинов поднялись с новой силой. Казачье начальство в Тифлисе должно было пристать к общему мнению».

По мнению И.И. Краснова, «этим одним способом мы избавились бы от тех напрасных кровавых жертв, которые постоянно платили горцам».

После возвращения Чернышева из его поездки на Кавказ был создан особый «Кавказский комитет», который, кроме военного планирования, принялся за проекты переустройства системы управления на Кавказе. Чернышев полагал, что старая система, введенная еще генералом Ермоловым, пала жертвой мздоимства и злоупотреблений чиновников, превративших Кавказ в изощренный механизм наживы. И что этим административным мошенникам и дела не было до государственных интересов, не говоря уже об интересах горских народов. Именно в разрушении традиционного уклада жизни и неэффективности новых способов управления Чернышев увидел причину бесконечных волнений по всему Кавказу, когда восставала даже бывшая аристократия. Разрушение прежней системы управления, правовой хаос, нарушение традиционных экономических связей, неуважение к традициям и обычаям народов Кавказа, как считал Чернышев, объединили горцев и возвысили Шамиля.

«Отличающийся самонадеянностью» Чернышев писал:

«Система наших действий, будучи основанной исключительно на применении силы оружия, оставила политические средства совершенно не испробованными. Сумели же англичане упрочить свое положение в Индии политическими средствами. Тем самым они сберегли силы и выиграли время для подчинения страны. Не следует ли и нам испробовать эту систему?»

Под политическими средствами «совершенно не знающий Кавказа» Александр Иванович подразумевал «умелое и осторожное установление тайных связей, подкрепленных деньгами», с разными горскими обществами, находящимися под властью Шамиля.

Причины сопротивления горцев Чернышев видел в их невежестве, в незнании о пространстве и могуществе Российской империи и о том, что российские войска не ограничиваются одним Отдельным кавказским корпусом. Это невежество, по мнению военного министра, заставляло горцев думать, «ободряясь временными успехами», что Россия из-за недостатка средств откажется от планов по «умиротворению» Кавказа. По его мнению, появление отрядов российской армии в Чечне и в Дагестане должно произвести сильное впечатление на умы горцев, убедит их в военном могуществе Российской империи и сделает более сговорчивыми и здравомыслящими.

Чернышев совершенно справедливо считал, что политические меры необходимо дифференцировать в зависимости от отношения горцев к российским властям.

Будучи опытным военачальником, он прекрасно понимал, что одни только «нравственные убеждения» не смогут быть более весомыми, чем военные победы российских войск над Шамилем, и что только они заставят колеблющиеся в своих убеждениях горские общества исполнять требования российских властей «с должною покорностью».

Для того, чтобы ослабить влияние Шамиля, Чернышев считал необходимым «поселить несогласие и раздоры» среди его главных сподвижников.

В результате император согласился с мнением Чернышева «о необходимости проявлять достоинство» в отношениях с горцами «всеми имеющимися средствами». Стало быть, политические средства стали рассматриваться как важнейший инструмент в достижении целей, и применение их было признано способным «значительно облегчить успех всех будущих предприятий». Но при этом позиция военного министра Чернышева была однозначной — нужно прежде всего использовать политические средства, и только в случае их безрезультатности надо применять военную силу.

В 1843 году назначен шефом Кабардинского егерского полка. В том же году полку сему, равно как и Санкт-Петербургскому уланскому, повелено именоваться, первому егерским, второму уланским генерал-адъютанта князя Чернышева полками.

Александр ВИСКОВАТОВ

«Военный энциклопедический лексикон»

Председатель Государственного совета и Комитета министров

После смерти 64-летнего графа В.В. Левашова Александр Иванович был 3 ноября 1848 года назначен председателем Государственного совета, а 6 ноября — еще и Комитета министров (с сохранением прежних званий и должностей).

Чтобы было понятно, это была высшая должность в империи.

При этом осенью 1848 года Чернышев пережил инсульт.

Весной 1849 года доверие императора к Чернышеву выразилось в особом поручении, возложенном на него. Уезжая в действующую армию по случаю войны с венграми, Николай Павлович издал следующий секретный указ на имя князя Чернышева:

«Отъезжая в армию и за отбытием любезнейшего сына моего, Его Императорского Высочества государя наследника, поручаю вам в случаях чрезвычайных, которые могли бы потрясти общественное спокойствие, принять главное начальствование над столицей и над войсками, в С[анкт]-Петербурге и окрестностях расположенными, с властью, присвоенной званию главнокомандующего в военное время. По всегдашнему к вам доверию моему предоставляю сие повеление мое предъявить, когда востребует надобность».

Франц Крюгер. Светлейший князь А.И. Чернышев. 1851

А 22 августа 1849 года Чернышеву был пожалован титул светлейшего князя (титул «светлейший» до него в России имели за особые государственные заслуги всего два десятка князей, среди них А.Д. Меньшиков, Г.Г. Орлов, Г.А. Потемкин, Н.И. Салтыков и М.И. Кутузов).

Лечение и смерть

При этом здоровье А.И. Чернышева настолько ухудшилось, что можно предположить, что именно в это время у четы Чернышевых появилось желание переселиться из шумного светского Санкт-Петербурга в Москву. И это желание только окрепло, когда после смерти отца Елизавете Николаевне досталось по наследству имение в Лыткарино вместе с каменными промыслами, которые требовали хозяйского присмотра.

Относительно состояния здоровья князя, сенатор К.Н. Лебедев сделал в своем дневнике в феврале 1855 года следующую запись: «Граф Панин вел едва движущегося князя Чернышева, медленно подвигавшего одну ногу за другою и готового упасть на каждом шагу».

Высочайший рескрипт от 26 августа 1852 года гласил: «Князь Александр Иванович. Сегодня исполнилось двадцать пять лет достохвальному управлению вами военным министерством, и ныне же совершается пятидесятилетие примерному служению вашему Престолу и Отечеству. Столь долговременное поприще ваше вы ознаменовали как блистательными подвигами в войне, подъятой к освобождению Европы, так равно самым деятельным участием в устройстве Войска Донского и в других особенной важности поручениях. Зная ваши достоинства, я возложил на вас в 1827 году главное заведывание военно-сухопутной частью, и вы в полной мере оправдали искреннее мое к вам доверие.

Четыре войны, совершенные с того времени и оконченные к славе России, требовали чрезвычайных усилий и забот по управлению, вам подведомственному; но неутомимостью вашей и неусыпной попечительностью вы превозмогли все трудности и доставили прочныя средства как к снабжению армии малейшими потребностями, так и к приведению оной в превосходное состояние после военных действий. Вместе с тем, предложенными вами преобразованиями, благоразумными законоположениями, усовершенствованием внутреннего хозяйства и учреждением строгой отчетности вы поставили военное управление на степень отличного порядка и благоустройства. Не менее достохвальны заслуги ваши по исполнению возложенных на вас обязанностей председателя Государственного совета, Комитета министров и Кавказского комитета. Будучи ежедневным свидетелем ваших трудов, я всегда находил истинное удовольствие изъявлять вам мое постоянное благоволение; при настоящем же случае, взирая на ваше долголетнее и столь славно пройденное поприще, я не могу не остановиться воспоминанием на том времени, когда в Бозе почивающий император Александр I, с самых юных лет ваших, принял вас под свое руководство и образовал из вас одного из ревностнейших и опытнейших моих сотрудников. Следуя сему примеру, я желаю, чтобы сын ваш, князь Лев, был так же ко мне близок, как вы были близки ко мне и к незабвенному моему брату. Мне приятно с этой целью назначить его моим флигель-адъютантом, и я надеюсь, что он будет таким же полезным и верным слугою своему государю и России, каким неуклонно были вы. Желаю притом душевно, чтобы назначение его послужило новым доказательством сердечной моей признательности и уважения, с коими пребываю к вам навсегда неизменно-благосклонный.

Собственной Его Императорского Величества рукой подписано: Николай».

Вскоре состояние здоровья заставило Чернышева проситься в заграничный отпуск для лечения, который и был ему разрешен 4 мая 1855 года.

Но до этого, в феврале 1855 года, князь Чернышев, как человек близкий к царской семье, присутствовал при кончине Николая I, который назвал его одним из своих душеприказчиков. В это время сам светлейший князь был уже очень тяжело болен.

Он уехал лечиться за границу — «на воды» в Италию.

2 сентября 1855 года отпуск ему был продлен до весны 1856 года. А 8 (20) июня 1857 года Александр Иванович Чернышев скончался в Неаполитанском королевстве, в городке Кастелламмаре-ди-Стабия, близ Неаполя.

Почему именно там?

Там в то время жила его младшая дочь Мария Александровна (она потом долгое время жила на две страны: летом — в России, в Лыткаринской усадьбе, а зимой — в Италии).

Он умер на 72 году жизни и был похоронен в селе Петровском Московского уезда.

Елизавета Николаевна устроила семейный погребальный склеп в цокольном этаже храма Петра и Павла в Петровском. В него она перенесла прах своего покойного мужа и своих родителей, а впоследствии там будут похоронены и она сама, и ее сын, и внук…

На мраморном саркофаге А.И. Чернышева была сделана надпись:

«Здесь погребен светлейший князь Александр Иванович Чернышев, генерал от кавалерии, генерал-адъютант, председатель Государственного совета и Комитета министров, всех российских и разных иностранных орденов кавалер, родившийся в Москве 31 декабря 1786 года, скончавшийся в Кастелламаре близ Неаполя 8 июня 1857 года».

Памятник А.И. Чернышеву в Лыткарино. Создан авторским коллективом скульпторов (А.М. Малашенко, К.В. Кубышкин, И.Т. Яворский, М.А. Михайлов). Бронза. 2012

Еще одна памятная надпись находилась на стене в церкви перед левым клиросом:

«Светлейший князь Александр Иванович Чернышев, служивший верою, правдою и честью Отечеству в три царствования императоров Александра I, Николая I и Александра II, бывший четверть столетия военным министром и кончивший службу России председателем Государственного совета и Комитета министров. Целью всей его жизни были польза и слава России».

В настоящее время эта доска восстановлена и висит в храме.

Литература

На русском языке

1812 год в дневниках, записках и воспоминаниях современников. Материалы Военно-ученого архива Главного штаба (сост. B. И. Харкевич). Выпуск II. Вильно, 1903.

Алексеевский Б.И. Чернышев // Русский биографический словарь. Том XIII. СПб., 1905. — C. 293–306.

Архив князя А.И. Чернышева // Сборник Императорского Русского исторического общества (СбИРИо). Том CXXII. СПб., 1905. — С. 289–530.

Безотосный В.М. Разведка и планы сторон в 1812 году. М., 2005.

Безотосный В.М. Организация деятельности русской разведки в 1812 году. М., 1986.

Безотосный В.М. Наполеоновские разведывательные службы в военной кампании 1812 года // Новая и новейшая история. М., 2004. № 4.

Безотосный В.М. Французская и русская разведки и планы сторон в 1812 году. Автореферат диссертации. Кандидат исторических наук. М., 1987.

Бенцони, Жюльетта. Марианна, или Язон четырех морей (перевод с французского С.Ю. Нечаева). М., 2016.

Богданович М.И. История войны 1813 года за независимость Германии, по достоверным источникам. Том I. СПб., 1863.

Вандаль, Альбер. Наполеон и Александр I. Франко-русский союз во время Первой империи. Том I. От Тильзита до Эрфурта (перевод с французского).

СПб., 1910.

Вандаль, Альбер. Наполеон и Александр I. Франко-русский союз во время Первой империи. Том II. Второй брак Наполеона. Упадок союза (перевод с французского). СПб., 1911.

Вандаль, Альбер. Наполеон и Александр I. Франкорусский союз во время Первой империи. Том III. Разрыв франкорусского союза (перевод с французского). СПб., 1913.

Васильев И.Н. Несколько громких ударов по хвосту тигра. М., 2001.

Висковатов А.А. Чернышев // Военный энциклопедический лексикон. Том XIV. СПб., 1858. — С. 707–715.

Волконский С.Г Записки Сергия Григорьевича Волконского (декабриста). СПб., 1902.

Воспоминания А.П. Бутенева // Русский архив. Историколитературный сборник. Книга III. Выпуски 5–6. М., 1881. -С. 5-84.

Воспоминания Фаддея Булгарина: отрывки из виденного, слышенного и испытанного в жизни. Часть пятая. СПб., 1848.

Гаммер, Моше. Шамиль. Мусульманское сопротивление царизму. Завоевание Чечни и Дагестана. М., 1998.

Греч Н.И. Записки о моей жизни. СПб., 1886.

Григорьев Б.Н. Бернадот. М., 2013.

Давыдов Д.В. Военные записки. М., 1982.

Движение горцев СевероВосточного Кавказа в 20–50 гг. XIX века.

Сборник документов (под ред. В.Г. Гаджиева, X.X. Рамазанова). Махачкала, 1959.

Записки Бенкендорфа. 1812 год. Отечественная война. 1813 год.

Освобождение Нидерландов (сост., прим. и сопровод. ст. П.Н. Грюнберга). М., 2001.

Записки Сергея Григорьевича Волконского (с послесловием издателя князя М.С. Волконского). Второе издание. СПб., 1902.

Земцов В.Н. Князь А.Б. Куракин и русская разведка в Париже в 1812 году//Новая и новейшая история. М., 2018. № 5. — С. 23–37.

Известия о военных действиях 18121814 гг. По материалам периодической печати (www.museum.ru) Клаузевиц, Карл фон. 1812 год (перевод с немецкого). М., 1997.

Князья Чернышевы // Российский родословный сборник, издаваемый князем Петром Долгоруковым. Книжка первая. СПб., 1840. -С. 99-100.

Когинов Ю.И. Александр Чернышев: тайный агент императора. Исторический роман. М., 2001.

Кочеткова В.В. Светлейший князь А.И. Чернышев. Взгляд сквозь века. Лыткарино, 2012.

Краснов И.И. Донцы на Кавказе // Военный сборник. Том XXI. СПб., 1861. -С.137–158.

Краснов П.Н. История Войска Донского. М., 2007.

Липранди И.П. Как был взят город Суассон // Русский архив. Год шестой. М., 1869. -С. 904–922.

Лодей, Дэвид. Талейран. Главный министр Наполеона (перевод с английского). М., 2009.

Лорер Н.Н. Записки декабриста. Иркутск, 1984.

Манфред А.З. Наполеон Бонапарт. М., 1972.

Михайловский-Данилевский А.И. Полное собрание сочинений Александра Ивановича Михайловского-Данилевского. Том IV. Описание Отечественной войны 1812 года. СПб., 1848.

Михайловский-Данилевский А.И. Полное собрание сочинений Александра Ивановича Михайловского-Данилевского. Том V. Описание Отечественной войны 1812 года. СПб., 1848.

Михайловский-Данилевский А.И. Полное собрание сочинений Александра Ивановича Михайловского-Данилевского. Том VII. Описание похода во Францию в 1814 году. Записки 1814 и 1815 годов. СПб., 1850.

Михайловский-Данилевский А.И. Жизнеописание князя А.И. Чернышева // Сборник Императорского Русского исторического общества (СбИРИо). Том CXXI. СПб., 1905. — С. 1–247.

Нечаев С.Ю. Барклай-де-Толли. ЖЗЛ. М., 2011.

Нечаев С.Ю. Талейран. ЖЗЛ. Малая серия. М., 2013.

Нечкина М.В. Движение декабристов. В 2-х томах. М., 1955.

Никулин Л.В. России верные сыны. М., 1954.

Новицкий Н.Д. Лекции малой войны. Одесса, 1865.

Пичета В.И. Международная политика России после Тильзита // Отечественная война и Русское общество. Том II. М., 1911.

Поджио А.В. Воспоминания // Воспоминания и рассказы деятелей тайных обществ 1820-х годов. Том I. М., 1931. — С. 24–50.

Попов А.Н. Сношения России с европейскими державами перед Отечественной войной 1812 года // Журнал Министерства Народного Просвещения. Часть CLXXXI. СПб., 1875.

Потоцкая, Анна. Мемуары графини Потоцкой(перевод с французского). М., 2005.

Примаков Е.М. Очерки истории российской внешней разведки. Том I. М., 1995.

Сироткин В.Г. Дуэль двух дипломатий: Россия и

Франция в 1801–1812 гг. М., 1966.

Сироткин В.Г. Александр Первый и Наполеон. Дуэль накануне войны. М., 2012.

Соловьев С.М. Император Александр Первый. Политика. Дипломатия. СПб., 1877.

Соловьев С.М. Император Николай I. Политика. Дипломатия. СПб., 1877.

Столетие военного министерства (1802–1902). Исторический очерк. СПб., 1902.

Старчевский А.В. Чернышев // Справочный энциклопедический словарь. Том XII. СПб., 1847. — С. 148151.

Тарасов Д.К. Воспоминания моей жизни. Записки почетного лейб-хирурга Д.К. Тарасова // Русская старина. Том IV. СПб., 1871. -С. 223–645.

Тартаковский А.Г Неразгаданный Барклай. Легенды и быль 1812 года. М., 1996.

Тимирязев В.А. Чернышев и Мишель. Эпизод из истории отношений между Россией и Францией перед войной 1812 года // Исторический вестник. 1895. № 2. — С. 605–622.

Тынянов Ю.Н. Кюхля. Рассказы. Л., 1973.

Фишер К.И. Записки сенатора. М., 2008.

Хужоков В.Ж. Граф А.И. Чернышев. Из истории русской военной разведки // Обозреватель — Observer (observer.materik.ru)

Чандлер, Дэвид. Военные кампании Наполеона (перевод с английского). М., 1999.

Чеботарев А.П. Записки донского атамана Денисова // Русская старина. Год шестой. Март 1875 года. — С. 457–480.

Черняк Е.Б. Пять столетий тайной войны. Из истории секретной дипломатии и разведки. М., 1991.

Чулков Н.П. А.И. Чернышев // Сборник биографий кавалергардов (под ред. С.А. Панчулидзева). Книга 3. СПб., 1906. — С. 68–91.

На иностранном языке

Arboit, Gerald. 1812: le renseignement russe face a Napoleon // Revue de l’lnstitut Napoleon. № 204. 2012. -P. 71–86.

Breton de La Martiniere, Jean-Baptiste-Joseph. Proces instruit par la Cour d’assises de Paris contre Michel Michel, Louis Saget, Louis-Franpois-Alexandre Salmon, employes dans les bureaux de la guerre, et Jean-Nicolas-Marie Moses, dit Mirabeau, garpon de bureau, accuses d’avoir entretenu des intelligences criminelles avec les agents d’une puissance etrangere. Paris, 1812.

Correspondance de Napoleon ler, publiee par ordre de l’Empereur Napoleon Ill. Paris, 1868.

Шилов Д.Н. Государственные деятели Российской империи. СПб., 2001.

Элита русской разведки (ред. В.И. Андриянов, Н. М. Долгополов). М., 2005.

Ernouf, Alfred Auguste. Maret, duc de Bassano. Paris, 1884. Finot, Jean.

Tchernychev et Napoleon // La Revue mondiale (Ancienne «Revue des revues»). Volume 98. Paris, 1912.

Memoires du chancelier Pasquier. Tome I. Paris, 1893.

Memoires du duc de Rovigo pour servir a l’histoire de l’empereur Napoleon. Tome V. Paris, 1829.

Roucaud, Michel. «L’affaire Michel» ou le recrutement d’employes pour le compte de Russie // Revue du souvenir Napoleonien. 2013 (www.napoleon.org)

Content

Сергей Нечаев
Жизнь и приключения русского Джеймса Бонда

Происхождение и первые годы жизни

Знакомство с императором Александром I

Кампании 1805, 1806 и 1807 годов

Тильзитский мир

Первые командировки во Францию

Военный наблюдатель при великой армии

Тайный агент в Париже

«Особенная канцелярия» Барклая — де-Толли

Дуэль двух разведок

Военные агенты Барклая

Самый важный «невидимый фронт» — Париж

Контрразведка Наполеона

Пожар в особняке князя Шварценберга

Особо ценное знакомство

Придворный фат и дамский угодник

«Сотрудничество» с Талейраном

«Прикрытие» графа Нессельроде

Командировка в Швецию

Переписка двух императоров

Жан-Батист Бернадот

Тайный смысл командировки

Приезд в Стокгольм

Первая встреча с Бернадотом

Вторая встреча с Бернадотом

Интриги барона Алкье

Третья встреча с Бернадотом

Приезд в Париж и встреча с Наполеоном

Итоги командировки в Швецию

Новый приезд в Париж и разрыв франко-русского союза

Война неотвратима

В самом логове врага

Приглашение к Наполеону

Заблуждения князя Куракина

Тучи сгущаются

«Дело Мишеля»

Ценнейший агент из военной администрации

Записка с инициалом «М»

Провал «группы Мишеля»

Блокада русского посольства

Суд над участниками «дела Мишеля»

Приговор суда по «делу Мишеля»

Что это было на самом деле

Несерьезный разведчик?

Война 1812 года

Докладная записка императору

На поиски Кутузова и Чичагова

Рейд в герцогство Варшавское

Несколько слов о «партизанах» и «партизанской» деятельности

Освобождение из плена генерала Винцингероде

Производство в генералы

Разгром войск Эжена де Богарне при Мариенвердере

Кампании 1813 и 1814 годов

Занятие Берлина

Сражение у Люнебурга

Рейд на Хальберштадт

Атака на Лейпциг

Сражение у Хагельберга

Экспедиция в Вестфалию

Взятие Суассона

1815 год

Первый брак

Второй брак

Третий брак

Аахенский, Веронский и другие конгрессы

Несчастный случай в горах

Дела донские

Смерть императора Александра I

Династический кризис в России и дело декабристов

Сенатор и военный министр

«Разборки» на Кавказе

Председатель Государственного совета и Комитета министров

Лечение и смерть

Литература