Анатолий Рясов

Предчувствие. Роман

© А. Рясов, 2022

© Н. Агапова, дизайн обложки, 2022

© ООО «Новое литературное обозрение», 2022

Пролог,

что попытается выступить в роли камертона

Чем бы завершить?

Нет, так не пойдет. За раскаленную печную дверцу ведь тоже не станешь браться голыми пальцами. Потому-то вечно поблизости все эти прихватки, полотенца, платки, кочерги, пусть даже отмычки, чего уж там. В конце концов они, конечно, начнут раздражать, и все равно схватишься рукой. Назло себе. Но тогда уж и вопрос забудешь. Особенно если дверца окажется холодной. А пока что не так. И придется спрашивать, хотя причина понуки весьма смутна. Как вкрадчивый, но, увы, неразборчивый шепот сквозь дымную штору. Бесконечно тусклый, восхитительный. Никому не принадлежащий. Но чтобы уж совсем не запутаться, можно выбрать другую формулировку, попроще. Сделаем вид, что это подходящее слово.

Ну вот, к примеру: как назвать этот город?

Действительно, сами посудите, поистине чудоватое местечко, будто бы намеревающееся притвориться неразрушенными декорациями. Представьте все эти негодные театры с их пыльным реквизитом, дырявым занавесом, несуразными костюмами, нелепым фиглярством, зевающей публикой. Взглянув на сцену, зрители не станут признаваться в том, что это единственный для них шанс узнать хоть что-то о своей жизни. Что сцена реальнее повседневности. Да, это тоже станет частью всеобщего притворства. Словно лишь в обличье лукавого, наигранного фарса вся эта невнятная текучесть сможет получить повод для извинения. Но скажите на милость, неужели проклятие навеки нависнет над худосочными, сиротливыми плечами? Разве обвиняемый так и останется стоять в этой скорбной позе – со склоненной, обвислой, словно наполовину срубленной головой, неспособный избавиться от чувства состоявшейся обезыменности?

Да, наверное, несчастный городок так и застынет на кривом взгорье, на берегу замерзшей речки – перед блеклым, выдуманным, ледяным полуотражением, словно восковая кукла, съежившись от обязательного холода. И не сдвинется с места даже после того, как последний воображаемый прокурор покинет площадь Правосудия. Неумелый, хворый актер, надеющийся, само собой, не на аплодисменты, но хотя бы на подобие снисхождения. Так и будет вслушиваться в трепетную тишину, в коварную торжественность, в безответность. В какой-то морозной, анонимной оторопи. В смутном сиянии. Не решится раскрыть глаз, не сумеет заметить, что зал давно пуст. Сколько же он простоит на неуютной, постылой сцене? Или уже через мгновение упадет с подмостков, как шахматная фигурка, сметенная с миниатюрной доски рассердившимся ребенком, которому надоест разучивать правила игры. Кто сможет ответить?

Часть первая. Отъезд

Эпизод первый,

сделаем его похожим на завязку, хотя и не станем сообщать почти ничего ни о главных, ни о второстепенных героях дальнейшего повествования

Когда вам наконец посчастливится остановиться в здешней гостинице, не изумляйтесь, если консьержка, приподняв кудлатую шевелюру над кучей влажных от слюны семечных шелушинок, непременно сваленных прямо на стол аккурат между завернутым в змеящийся кабель телефонным аппаратом и стаканчиком с письменными принадлежностями (тупыми карандашами, непишущими ручками, рваными промокашками, покоящимися на дне окаменелыми ластиками, точилками и другой бесполезной канцелярской утварью), – так вот, не округляйте глаз, если дама, сверкнув рябоватым лицом, не станет провожать вас до номера, делясь подробностями о достоинствах отеля, а лишь окинет зевающим взглядом протянутые документы и, словно несказанный дар, просунет в крохотное окошко ключ от вашей комнаты, завернутый в засаленную, напоминающую обрывок просроченного медицинского рецепта бумажку с начертанной цифрой-иероглифом.

Впрочем, пары слов вы удостоитесь.

Секунду, щас дожую. Квокша поднимет указательный палец, давая понять, что все же не намерена отпускать вас без своего рода напутствия. Вы послушно дождетесь завершения усердного челюстного труда (во рту у мымры будут уже не семечки, а загодя припасенный бутерброд с салом), потратив драгоценное время на разглядывание потолочных сапин и неровностей. Тут же рядом – обнадеживающая записка об отсутствии в отеле клопов и тараканов, а также совсем уж неуместное объявление: «Продам фортепиано „Заря“. Разумный торг. Расстроенное, потребуется настройка. Самовывоз с третьего этажа. Лифта нет» (вот уж, честно сказать, дело на любителя; понять бы еще, откуда здесь это пианино на третьем этаже). Затем всматривание в паркетные расщелины. Разглядывание застрявших там рисинок, орешков и зубочисток. Затем еще несколько эонов густой тишины, заграждающей все звуки, даже чавканье.

И наконец ответ.

Что ж, родненький, отправляйтесь блуждать по этажам и коридорам, у меня и без вас забот не оберешься. Поспешным, почти бесшумным выхлопом словно бы вымычит эти – вернее, конечно, не совсем их, но наверняка чем-то похожие – напрасные слова ее зевок, на глазах превращающийся в полуулыбку. Какая мимика! Какая гамма эмоций! На секунду покажется, что изо рта у тетеньки вывалится шматок черной сажи и повиснет на губах, как остатки поблескивающей лузги. Как пепел несостоявшейся речи. Пакетики чая и баранки, завернутые в еще планируемую к прочтению газету, дрянные сигареты, какие-то папки в футлярах из пыли, полная выдранных волос расческа – нет, эта пропахшая котлетами и салом каморка не будет похожа ни на монашескую келью, ни на больничную палату, но почему-то заставит перебирать бесполезные шпаргалки аналогий. Однако хватит упражняться в ерничаньях, для этого абзаца их уже вполне достаточно.

Вы покинете душное фойе и, даже не подумав искать глазами лифт (спасибо объявлению), подниметесь по дряхлой лестнице, выбивая каблуками белую пыль из приклеенной к ступенькам ковровой дорожки (нет, не пытайтесь разгадать ее первоначальный цвет). Этажей всего три, а коридоров на каждом из них – по два, или в каком-то смысле – один, под прямым углом расходящийся в стороны от лестничного пролета. Но по нему действительно придется поблуждать. Комнат будет немного, однако невнятица с нумерацией и частое отсутствие цифр на дверях обрекут вас на продолжительные унылые скитания. Вы задумаетесь о том, тот ли это этаж. Спуститесь и подниметесь, затем спуститесь еще раз, возможно, даже решитесь задать вопрос хранительнице ключей (впрочем, вряд ли, не надо, зачем портить едва окрепший намек на товарищество). А желанию незамедлительно сменить гостиницу воспрепятствует мгновенное воспоминание о том, что заместить ее решительно нечем (по крайней мере, это достоинство отеля едва ли сумеет ускользнуть от вашего внимания). Наверное, в какой-то момент вы готовы будете войти в любой номер, дверь коего будет приоткрыта: не обнаружив внутри посетителей и потому посчитав его свободным, решитесь упасть на скрипучую кровать. Пусть даже эта клетушка окажется комнатой для гостиничного персонала. Пусть даже она будет загромождена тряпками, швабрами, ведрами и бумажными рулонами. Пусть даже не на кровать, а на сваленные на полу покрывала. Уснуть, поскорее уснуть, а там уж будь что будет. (Гори все огнем, как скажут некоторые, мы же в меру сил постараемся воздерживаться от чрезмерных банальностей, но, не впадая в противоположную крайность, заметим, что полностью избежать их, вероятно, тоже не удастся. Так уж сложатся обстоятельства. К тому же о трюизмах у всех свои представления. Как вам, наверное, известно, сколько людей – столько и мнений. Но хватит, всегда лучше недоговорить, чем переговорить.) Так вот, весьма вероятно, что впереди вас ждут гроздья возмущений, крики, скандал – господи, да какая разница. Пусть все это будет продолжением сна. Потом, пускай когда-нибудь потом начнутся ненужные разбирательства… Да, лишь такого рода мысли сумеют найти приют в вашей раскалывающейся голове.

Но радуйтесь, коли так! Ведь для кого-то не столь удачливого все способно предстать в куда более мрачном свете: скажем, под ноги рассеянному бедняге перевернется ушат помоев, забытый бестолковой уборщицей – с утра она затеет мыть полы, но что-то отвлечет ее от этого дела, и растяпа попадется в ее таз, словно глупый зверек в заготовленный капкан. Грязная вода растечется по полу, и темно-серые струи, образовав беспорядочный лабиринт, окружат пленника многократным сплетением жидких щупалец. Понадобится недюжинная отвага, чтобы переступить через хлещущие с невиданной силой потоки, но откуда возьмется мужество у того, чьи ботинки к этому моменту превратятся в затонувшие шлюпки, а промокшие носки при попытке сделать шаг породят столь непритязательный хлюп, что сама мысль о движении взбаламутит в глубине души только колющий, горький стыд? И вот, уже приготовившись разрыдаться, бедолага, полагающий это положение худшим из возможных зол, откроет новый оттенок мрака. Ненароком поскользнувшись на мокром линолеуме, он обнаружит себя в самом центре отвратительного мыльного болота. Какой трагичный миг, какая пронзительная нота! Сжалимся, не станем описывать дальнейшие мытарства этого пусть и вымышленного, но не столь уж нереалистичного персонажа, не будем повторять выражений, с которыми обратится к нему ошарашенная шумом уборщица (положим, что бездельнице уместно приписать это ремесло – хотя если кому и придется теперь убраться восвояси, так явно не ей), а, перешагнув через эти непритязательные мгновения, словно через пресловутые лужи, поспешим уже в ваш номер, чтобы поскорее познакомиться с его скудным убранством.

Итак, перед вами парочка истертых стульев; засиженный мухами комод (да, именно этот избыточный предмет мебели бросится в глаза одним из первых); стол, поблескивающий кольцами неотмытых кофейных или, пожалуй, даже винных пятен, если пристальнее приглядеться к этим липким кренгельсам; прямоугольник тусклого света, его явно будет недостаточно ни для работы, ни для чтения (а если передвинуть стол левее, поближе к окну? так лучше? уютнее? или стол не понадобится? помилуйте, возможно ли такое?); лампа, по странной прихоти захочется назвать ее керосиновой, но сдержите неуместный речевой каприз, мы совсем в другой эпохе; паутина в углу, под потолком, своими размерами она напомнит гамаки тайских рыбаков (опять претенциозные метафоры); ваза с перевернутым вверх ногами веником (а вот это не столь уж тривиальный образ, если задуматься); оконное стекло – проведя по нему ладонью, удастся сквозь образовавшийся в пыли проем насладиться видом на покосившийся деревянный нужник на заднем дворе (кто должен навещать этот мавзолей с окошком-сердечком на дверце? посетители самых дешевых номеров? какие-нибудь рабочие? сторож? сколько еще часов и где намерены прятаться все эти герои?); затем ржавая вода из-под крана в ванной комнате, куда вы зайдете, чтобы отмыть руку от липкого стекольного пуха, освежит бурые подтеки на стенках раковины; и, наконец, неказистая скрипучая кровать, вы тут же сдернете с нее похожее на старый халат покрывало и уже через несколько минут забудетесь беспробудным сном. Не волнуйтесь, вшей и мокриц в гостинице нет и не будет. Конечно, вам уже известно это преимущество нашего отеля из записки, пришпиленной у гостеприимного окошка консьержкиной каморки, но почему-то именно оно станет последним, что придет вам на ум, перед тем как все происходящее поглотят сновидения. Хотя нарочитость и категоричность этой нелепой бравады в усталом полузабытьи все же вызовет неприметное подозрение: не вредна ли и для посетителей таинственная отрава, навсегда изничтожившая всю ползучую живность? Но поздно волноваться, вы уже на пороге беспамятства.

А теперь повторим: как же назвать этот городишко?

Да, не такой уж простой вопрос, как покажется на первый слух, но во всяком случае табличка на вокзальной станции… Нет-нет, не станем упреждать событий. Еще не время переходить к описанию вокзала. Вероятно, имя придумается, но позже, к чему вымучивать заголовки прежде срока? Незачем это. Решительно незачем. Да и не надо придавать кличкам сакрального значения. Название непременно появится. Само собой. Потом. Как и злобная уборщица. Вдруг даже это будет одно и то же имя. Это не такая уж редкость, вспомните, в конце концов, Софию или Вирджинию, Анапу какую-нибудь. Так что спите спокойно, торопиться некуда, а мы, оставив вас в ядовитом царстве сна, обратимся к тем, кому предстоит сыграть куда более важную роль в дальнейшем повествовании. Ничто не помешает нам погрузиться в события, которые, возможно, и не подумают происходить.

Эпизод второй,

к радости пытливого читателя мы поведаем кое-что о главном герое романа, но бо́льшую часть страниц посвятим некоторым приметам провинциальной жизни

Поверьте, еще не раз проплывет перед глазами эта пыль, привыкшая серыми сгустками оседать на вещах задолго до того, как их вынесут из магазина. Тонкая песчано-пепельная пленка будет прочно скреплять здешние явления мутной гризайлью: неказистые дворы, покосившиеся ворота, скамейки с отломанными спинками, колдобины под ногами, увязшие в грязи тележки; убогие комнатушки, нераздвигающиеся дверцы буфетов, их дребезжащие (какой досадный звук!) даже от самых вкрадчивых шагов стекла; ничего не выражающие взгляды; плохо подметенный пол, хранящий в узких щелях осколки яичной скорлупы и обрезки ногтей, отстриженных (отгрызенных?) вместе с кусочками плотно приставшей к ним грязи; нескончаемая, поистине нескончаемая брань; отбитые ножки бокалов и липкие рюмки; рассыпанные на полках, давно потерявшие срок годности таблетки; кладовые, сберегающие прах изъеденных молью, рассыпавшихся шалей, – все это мелочное, невыносимое, столь знакомое существование.

Итак, в очередное утро он будет спать беспробудным, полупьяным сном. Очнется, грязный, помятый (хорошо еще, если его ботинки с вечера окажутся сняты), широко раскрытый рот будет жадно вдыхать кисловатый воздух, попутно разрежая тишину тошнотворными расхрипами. Если в эту комнату каким-то чудом попадет посторонний, то первым его инстинктивным движением станет откупоривание окна или хотя бы форточки.

Обстановка? Если кратко – скопище хлама. Немытая посуда, пустые папиросные пачки, смятая одежда, опорожненные бутылки, хлопья пыли в углах, посверкивающие на утреннем солнце, как комки тополиного пуха. Можно дать и куда более детальное описание, но пора уже разбудить хозяина комнаты. Нам помогут прорезающие дымку солнечные лучи.

Пролежав несколько мгновений с открытыми глазами, он, немного вернувшись в себя, почти привстанет на одном локте, пытаясь припомнить события предыдущей ночи, затем протянет руку к пачке папирос, благо одна, не пустая, найдется на табуретке рядом с кроватью, и уже через считаные мгновения пепел начнет падать на его липкую бородку, на нестираную наволочку, на заскорузлые пальцы, осыпаясь, как иссохшие башни однодневного песчаного дворца. Но дымящееся размышление, если здесь вообще уместно зачинать разговор о мысли, не породит ничего, кроме грубого ругательства, которое, надо отдать должное хозяину жилища, не худшим образом охарактеризует описываемую ситуацию. Наконец это жалкое существо попытается подняться.

Стоп.

Неужели вы готовы поверить, что перед вами – главное действующее лицо разворачивающегося повествования? Боже правый, как же легко ввести вас в заблуждение!.. Стыдитесь! Побойтесь Бога, если вы верующие! Опомнитесь! Эта наивность рано или поздно приведет к тому, что вы попадете в сети настоящих жуликов. Так иной раз кто-нибудь сгоряча скажет: нет, не родит верба груши (сделаем вид, что эта поговорка здесь уместна). Понятно же, что перед нами – третьестепенный, случайно попавший в фокус повествования персонаж, дела которого в дальнейшем нас никоим образом интересовать не будут. Более того, у почти уже готового появиться на авансцене протагониста с этим субъектом обнаружится довольно мало общего. Если он взаправду когда-нибудь станет подобным забулдыгой (забегая вперед, скажем, что от превращения в столь бесцветного субъекта его, скорее всего, удержит благоприятное стечение обстоятельств и врожденная сила воли), то нам придется совсем иначе выстроить повествование, а поступать так, признаемся, нет никакого желания (кстати, еще неизвестно, сумеет ли рассказ вообще сложиться в таком случае). Пожалуй, ненужного персонажа надо бы вырезать из этого эпизода, пронумерованного двойкой, но в каком-то смысле он необходим нам, чтобы сыграть на контрасте, да и, возможно, двойка эта – нечто вроде оценки, выставленной провалившемуся на жизненном экзамене болвану, без которого наш дальнейший рассказ вполне сумеет обойтись. Конечно, здесь уже впору возмутиться. Воля ваша, спрашивайте: что это за существа перед нами? Зачем нам узнавать о них эти анекдотические подробности? Не довольно ли уже зубы-то заговаривать? К чему эта глупая консьержка, этот пьяница? Какие еще контрасты? Когда же, собственно, начнется история?.. Ну потерпите, торопыги, ответит рассказчик, поглаживая почтенную бороду. Скоро все узнаете.

Так где же, намереваетесь определить, этот вечно ускользающий от любопытных взоров некто, готовый отрекомендоваться главным героем? Ах, лишь в одном можно быть уверенным: он ни за что не станет спать в этот час! Душ, с некоторой ленцой выполненные гимнастические упражнения, утренний кофе, легкий (не побоимся даже сказать – скудный) завтрак – все это уже позади! Мы застанем молодого человека (ужасное словосочетание, не правда ли, но куда деваться?) торопящимся на вокзал, а поскольку дом его не из тех, что выходят окнами на гнилые шпалы, дребезг железнодорожных составов, заблеванные кафе и площадную ругань, а вовсе даже наоборот – расположенный на самом краю нашего городка, всматривающийся в широкое, необъятное, пусть и засеянное невесть какой породой поле, ежедневно служащее усыпальницей для солнечной звезды, то наш спешный путь будет пролегать через несколько куда более тихих улиц и позволит немного понаблюдать за размеренной жизнью этого городка. Но сперва, хотя на бегу это и непросто, попытаемся рассмотреть нашего героя. Имейте в виду, здесь потребуется определенная сноровка.

Молод, русоволос, гладко выбрит, не станем перехваливать – но почти красив. Опрятен в одежде (хотя и не настолько, чтобы строить из себя какого-нибудь провинциального денди, во всяком случае зонта, шляпы и молескиновского блокнота у него нет), нередко резок в суждениях, ленив (да-да, не удивляйтесь – он и сам с радостью поспешит это подтвердить, тогда как увалень из предложения, открывавшего второй абзац пронумерованного двойкой (черт возьми, сколько продуманных совпадений) эпизода, напротив, ни при каких обстоятельствах не согласится считать себя лентяем), неплохо эрудирован (как минимум – в сравнении с повседневным окружением), нередко задумчив, пожалуй даже мечтателен (согласитесь, все эти качества на виду даже в столь суетливые минуты), внешне уравновешен, но вопиюще непрактичен и все же, повторим, невероятно силен духом. Лишь какая-то странная бледность вкупе с непричесанными вихрами выдаст едва приметное волнение. Да, горько признавать это, но юноша заметно бледен и немилосердно худ. Пожалуй, достаточно для первого эскиза. Отчего такое невнимание к деталям? Помилуйте, для размытой фотографии стремительно перемещающейся фигуры и этих замечаний не так уж мало! Скажем честно, даже спортсмена на беговой дорожке рассмотреть легче, чем этого проворного юношу. Да, вот так он вбежит, буквально вскачет в это неторопливое повествование, выплеснув из него меланхолию и скуку! Наверное, позже, если он, конечно, обратит взор в нашу сторону, мы сумеем составить о нем более полное представление. Да-да, нам наверняка еще удастся подкараулить его в менее решительный момент. Не будем оставлять надежды. А пока главное – не мешкать, попытаемся не отставать от нашего героя. Это важно.

Так вот, когда-нибудь, в тот день, когда у города уже точно будет имя – женское, мужское или какое-то бесполое, – он, настигнутый непостижимым решением, выйдет из дома, трижды провернув ключ в глазнице замка (словно в квартире останется что-то ценное), и с уже упомянутой суетливостью (не удивляйтесь, для большей точности мы повторим этот зачин еще раз, а впоследствии, наверное, время от времени будем обращаться к подобным приемам, ничего страшного, это поможет всмотреться в немаловажные детали) сбежит по лестничному пролету на улицу, так что звук его шагов еще некоторое время будет отдаваться глухим гулом в колодце старого подъезда. А пока мы будем вслушиваться в этот теряющий смысл, но не величественность шум, молодой человек уже успеет выпрыгнуть в утро.

Но как же звать нашего героя? Умолчать еще и об этом будет вопиющим неуважением не только к слушателю, но прежде всего и к нему самому. Нет нужды так рисковать. Что ж, Иероним? Или все-таки Феофан?.. Святополк? Нет, ни в коем случае не станем выдумывать смехотворных кличек. Из-за ненужной вычурности роман запросто утратит ритм. Пусть лучше речь пойдет об обычном Петре или, скажем, Алексее. Почему бы и нет?

Итак, он выбежит из дома с пронзительным, радостным, неслыханным чувством, которое лишь условно соотносимо с бесцветным и маловыразительным словом «невозвращение». Забегая вперед, скажем, что обычно столь твердая уверенность ему несвойственна. Но теперь – дело другое. Разве можно поверить, что он больше сюда не вернется, что ему в конце концов (в начале начал? в середине середин?) удастся вырваться из пресного ада и вдохнуть долгожданное счастье? Победа, ликование, душевный шторм, головокружение, барабанная дробь пылкого сердца! Как скоро то, что прозябающим здесь горемыкам по-прежнему будет казаться жизнью, станет для него лишь тенью на стене, забытым ощущением удушья! Опостылевшее прошлое перестанет существовать, сползет в сточную канаву, полную осклизлых огрызков, превратится в лакомство для жирных, замшело-звенящих мух. Наконец, наконец (или все-таки перво-наперво?) удастся сбежать из этого гадкого местечка, где каждая вещь с привычной унылостью будет лелеять мечту как можно скорее состариться; где природа всегда будет казаться принявшей снотворное, а архитектура – хлебнувшей яда; где покосившийся рыжий крест на луковице купола не потеряет сходства с флюгером, который вот-вот уронит ветер, а обшарпанная каланча колокольни словно создана для того, чтобы внушать мысли о самоубийстве; где даже горький, мешающий дышать воздух продолжит дымиться лишь затем, чтоб доводить людей до безумия. Нет, все это не способно остановиться в больничном давлении на психику, задержаться здесь – будет означать подступить еще ближе к грани помешательства. Если что-то достойное и сумеет каким-то чудом проступить сквозь горклый туман, то непременно будет заключать в себе зародыш болезни, обреченности расти в этой глине и потому слишком быстро износится, истлеет, закрошится по углам, словно негодный кирпич, сгинет в трактирной духоте и стуке банок по столам (отродясь – никаких кружек в этих грязных харчевнях), ненужным сорняком упадет в помойное корыто, будет вырвано с корнем, втоптано в мокрую землю, нет, нет смысла и сил продолжать. Ясно одно: здесь ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах нельзя оставаться. Пора вырвать из тягучего ила покрытый тиной якорь, превратить его в абордажный крюк, нет, пожалуй, это слишком безрассудное решение, лучше просто перерубить ржавую цепь. Она не так уж крепка, но для этого поступка тоже понадобится некоторая отвага, стряхнуть с себя память не так-то просто.

Не собрав никаких вещей, Алексей – нет, все-таки Петр! – не согласится взять даже одну-две из своих книг, на которые привык тратить почти все свои деньги. (Конечно, большинство томов – в дешевых изданиях, с массой опечаток, с отклеивающимися страницами, но читать романы, пьесы и стихи с экрана[1] он так и не научится.) Так вот, из всех этих бумажных кирпичей, годами выстраивавших его жизнь, он не захватит ни одного, потому что его квартира, само собой, тоже покажется впитавшей зловоние проклятого селения, и – это известно наперед – даже книги сохранят постылый душок плесени. Да, да, не бери ни мешка, ни сумы, ни обуви и никого на дороге не приветствуй. Если воскресить бабушку нашего героя, она, наверное, выберет именно это напутствие. Что ж, вдруг и мы отыщем что-то полезное в бесцельных блужданиях, что, если они-то и окажутся полезнее привычной пользы?

Решение, которое вроде бы должно быть загодя обдуманным и взвешенным, вопреки всему будет принято внезапно, нежданно-негаданно, между делом, с бухты-барахты, как обухом по темени, вдруг, именно что вдруг; состоится задним числом, в один из таких же случайных, неотличимых друг от друга дней. Все, что он успеет ощутить, – это неуловимую важность первичного «вдруг», определяющего границу между старым и новым или, вернее даже, охватывающего обе противостоящие территории. Да, это «вдруг» окажется важнее всего остального.

Сжимая в руке билет, он помчится на другой конец вяло просыпающегося городка по одной из закоснелых улиц, по зашарканным булыжникам, которые навсегда останутся лишь робким намеком на тротуар. (Здесь можно будет до скончания веков вести споры о том, мостовая это или грунтовка, хотя, впрочем, никому из подвернувших тут ногу не придет в голову дискутировать на подобные темы, либо же диспуты будут неотличимы от многоэтажной брани, лучше уж не станем упоминать слов, что невольно сорвутся с их уст.) Вдыхая запахи невкусной утренней еды, мусора, выброшенных цветов, поджигаемого мальчишками сухого сена, он решит не перебирать в голове события своего детства, хотя буквально каждая из выбоин под ногами останется мутным окном, сквозь которое можно заглядывать внутрь памяти. И в этих ямах все всегда будет размываться, там не найдется ничего, на что можно опереться, но как раз в безнадежной далекости – нечто слишком даже реальное, опасность обостренной действительности. Впрочем, по-настоящему в такое путешествие никогда не удастся отправиться. По-прошлому – тем более. А по-будущему? Пока еще не сможем ответить. Но Петру (довольно миндальничать, решимся сохранить имя) некогда будет думать об этом. Распугивая путающихся под ногами кур, он успеет ускользнуть еще до того, как в воздухе зашевелится крещендо знакомых звуков: шарканье шагов, скрип ставен, сонные голоса, курлыканье голубей, урчание моторов, ленивый стук молотка; до того, как люди покажутся во дворах, до того, как они затеют первые свары. Сладостное ощущение чуждости всему этому. В который раз прошлое покажется лишь неудачным эскизом того, чему суждено произойти с ним.

Внезапно – громкое чиханье: это нарушит затишье старик-сосед; как обычно, Никифорыч не остановится, пока не чихнет еще пять-шесть раз, сотрясая своими выхлопами развешанное по двору белье, всем телом задрожит так, словно у него нескончаемая аллергия на стирку, а на самом деле это просто всем знакомая привычка, так что до этих взрывов никому и дела не будет. Прочь – от обреченного мычания лишаистых коров, от пригнувшихся по берегам грязной речушки лопухов, от выглядывающего из сарайного окна красноглазого нахохленного петуха – вытягивая шею, он захочет по заветам отцов напоследок наказать непослушного паренька: подло клюнуть или даже вкогтиться в волосы нашего героя, словно не желая замечать изменений в его возрасте. Что ж, осторожно спросим и мы: так ли уж она велика, эта разница? Или иначе: почему ее всегда будет хотеться сократить или удлинить, почему она не способна совпасть с самой собой? Но он ни за что не станет слушать подобных вопросов, отчего-то больше всего ему теперь захочется сбежать в те недоступные времена, в которых больше не придется ничего вспоминать. (Заметим в скобках, как странно, однако, само желание называть эту недостижимость «временами».)

Нет, сколько ни уверяй себя в неважности деталей, от них не так-то просто будет избавиться. Особенно если они прозрачны, растворены в воздухе, впитаны им. Невольно вдохнешь хоть малую часть. Петр уедет, чтобы никогда не возвращаться, а по этим кривым булыжникам по-прежнему будут бегать дети, одним из которых навсегда останется он сам. Невысокие, тянущиеся друг за другом домишки коротенькой улочки упрямо покажутся нескончаемыми. И не надо говорить: все дело в том, что ему по-прежнему неизвестно, что такое настоящая бесконечность (кстати, почему вы так уверены, что это слово нужно употреблять в единственном числе?), – не надо, помолчите лучше. Нет, эти прячущиеся под небом негодные лачуги, на самой окраине низкие, совсем деревенские, как утята, которых можно напугать топотом, запросто разогнав по куширям, эти наклонные, касающиеся облаков, выдлинившиеся крыши и вправду сделают пространство необъятным, в который раз смешав близкое и далекое, точь-в-точь как на картинах иных художников. Или все дело в изначальной ложности противопоставления бывшего и предстоящего? Нет, этот вопрос пока слишком рано задавать, но мы все равно будем время от времени к нему возвращаться. Время от времени. Пространство от пространства. Температура от температуры. Звук от звука. Цвет от цвета. Против воли ему придется рассмотреть почти стертые дождем рисунки на исщербленном асфальте, попытаться собрать рассыпанные фрагменты, протопать еще раз по бесформенным лужам, по наизусть выученным подворотням. Он сможет сделать это даже с закрытыми глазами, как слепые – узнавая задворки лишь по звукам, разве что используя тонкую трость для постукивания по булыжникам и неровностям стен. Перемещаясь от звука к звуку, от времени к времени и так далее.

Вдруг, без предупреждения, ему снова исполнится пять лет. Он в том смутном, забытом отрезке жизни – еще до того, как начнет по-настоящему бояться темноты. Давно умершая бабушка примется ему читать. Да, тот возраст, когда буквы уже известны, но голос пока предпочтительнее. Он укутается в раскач и ворожбу полузабытых слов. Конечно, будет в этом чтении вслух что-то значительно большее, чем знакомство со стихами, что-то много большее, чем чтение, что-то спрятавшееся в интонации, которая запомнится лучше слов, но передать ее чужим голосом никогда не получится, поэтому и останется только хвататься за слова, хоть они, по крайней мере, будут теми же самыми. Или даже они незаметно изменятся, когда пройдет несколько десятилетий? Лучше думать, что нет. Помири нас как-нибудь: одному женою будь, прочим ласковой сестрою. Слушай, не спи пока, толкнет его локтем бабушка. Как просто назвать это ласковое забытье сном; про себя он, конечно, не согласится, но не станет спорить, молча посмотрит на нее, подтвердив бодрствование. Как будто это так важно – слушать с раскрытыми глазами. Ему-то покажется, что все наоборот: чтобы по-настоящему услышать, нужно сомкнуть веки, избавиться от мешающих картинок; бродить по дворам, изображая слепого, – это ведь правда его излюбленное занятие, а не выдумка. (Позже, не теперь, гораздо позже, он захочет научиться слышать с открытыми глазами – избавиться от опостылевшего противопоставления «на глаз» и «на слух», осознать его как слишком позднее.) Как царица отпрыгнет, да как ручку замахнет, да по зеркальцу как хлопнет. И вдруг бабушка заметит между страницами какой-то странный мусор, нахмурит брови, почти как та грозная государыня, ну нет, конечно, совсем не так, но быстро заставит внука признаться, что это его рук дело.

Придется открыться: в книге – расковырянные сухие корочки от ранок, оставленных недавней ветрянкой, ведь не отколупывать их еще сложнее, чем отказаться от чесания незатвердевших болячек. Но что самое обидное – нет никаких объяснений этому дурацкому желанию запихать запекшуюся кровь между страницами одной из любимых бабушкиных (да и его самого) книг. Воскресни она спустя десятки лет, он все равно будет так же виновато молчать, не сможет растолковать своего поступка. Как объяснить, что, захоти он взаправду обидеть ее, легко найдутся куда менее изобретательные способы – например, можно вырвать или перечеркать десяток-другой страниц из Библии. Так что дело вовсе не в стремлении причинить ей боль. А в чем же? Тут снова кто-то уверенно отчеканит: бунт против (пра)родителей, против их неумелых попыток раньше времени привить ребенку свои представления о высокой культуре (понадобится именно такая, суконная лексика; к слову, особенно любопытно здесь это «раньше времени»). Но целесообразно ли так неучтиво встревать в разговор ради повторения вопиющей тривиальности? Не гнев, а какое-то даже чувство стыда проснется в нас из-за этой вашей самоуверенной нелепости. Ведь для еще не совсем взрослого героя едва успевшего начаться романа, скорее всего, никогда так и не появится ничего ценнее этих убаюкивающих интонаций. Да, как ни странно, они раньше любого «воспитания» (бабушка никогда не будет связана в его воспоминаниях с этим словом). И стихи эти он будет помнить наизусть (до самой старости, если доживет до преклонных лет) вовсе не потому, что они – насильно навязанные; наоборот – известные наизусть от начала до конца (это не преувеличение), по его же относительно недавней просьбе они многократно должны из вечера в вечер пропеваться перед сном, как прежде – на год-два раньше – другие, тоже хорошо знакомые всем азбучные небылицы: все эти «пойдет коза-дереза», «придет серенький волчок», «сказка будет впереди» (и его повторяющиеся просьбы с указаниями на еще помогающие пониманию картинки: прочитай еще, вот здесь прочитай). Или кто-то и тут рискнет ляпнуть что-нибудь про несвоевременность, травму и неосознанный гнев? Когда-нибудь бывший мальчик даже задумается о том, что все его последующие литературные «приобретения» – лишь отголоски той давней, забытой, но гнетущей утраты ежевечерних повторов, вернее чего-то важного, стоящего за ними, предшествующего им, дающего возможность их записи в памяти. Нет, если тут и можно вести речь о чем-то, то только о спрятанной где-то глубоко внутри нужде в святотатстве над ценимым больше всего, о странной потребности посмеяться над ним, пусть это глумление одновременно будет высшей точкой слияния с самым дорогим. Как-то так. И при этом – ощущение неотделенности от мира, неразличения преданности и предательства или, наоборот, неотрезанности от себя, неумения смотреть на все со стороны. Да, детство закончится тогда, когда начнешь то и дело называть его детством, перестанешь просто жить в нем. Когда-нибудь попробуем сформулировать эти валкие мысли лучше. (Что ж, дойдя до конца нашей истории, мы, наверное, будем знать больше, чем теперь; эта цитата хороша, но вряд ли подойдет, так как мы не уверены, что наш рассказ можно будет назвать историей.)

Вот так все пронесется в его голове, не будет никакой возможности остановить летящую сцену, задуматься о ней. Ведь к этому времени он уже выйдет на центральную улицу (здесь уже появятся тротуары, проезжая часть и даже разделительная полоса). Снова перенесется на семнадцать лет вперед. Странная пьеса, наскоро разыгранная актерами на зыбких подмостках скрывающегося из виду ковра-самолета, уступит место повседневным сюжетам. Выходной день начнет расплескивать по городу свою кислую похлебку, ветер принесет собачий лай с далеких огородов, зачадит пыльная жара, продолжат чахнуть цветы, люди потихоньку станут приниматься за неохотные дела. Одни будут подновлять накренившиеся заборы и вылинявшие фасады, стирать накопившиеся за неделю тряпки, потом развешивать это белье на провисших веревках, подметать усыпанные куриным пометом дорожки; другие залягут под автомобили, чтобы крутить какие-то черные винты, этот ремонт, конечно, ни на минуту не приблизит момента попадания за руль; третьи, рыгая и отхаркиваясь, сразу отправятся в кабак. А он едва заметной тенью срежет путь по запекшейся тропинке между старыми яблонями. Тут ему придется увернуться от развевающегося штандарта продолговатого половика, которым живущая неподалеку тучная тетка (вроде бы ее имя Галина), облаченная в цветастый халат, будет колотить по потрескавшейся побелке стволов. Кстати, не та ли самая, уже знакомая нам черноротая консьержка задумает вдруг выбить пыль из гостиничного коврика? Нет, вряд ли она. Заметив расторопного юнца, Галина с безмолвным достоинством, плохо скрывающим внутреннее недовольство, уступит ему путь между ветками и, едва он успеет отойти на несколько шагов, тут же продолжит колошматить половиком по согбенным деревьям, едва не переламывая их стволы, вздымая тучу пыли, оседающей на ее халате, усугубляющей подмышечные и прочие пятна. А силуэт Петра (для справедливости присвоим ему хотя бы фамилию Алексеев) уже начнет таять в абсурдной хмари, как будто бы он зашагает еще быстрее. Прибавим шагу и мы, не терпится узнать, чтó же начнет происходить – и начнет ли.

Внезапно все прежнее, казавшееся завершенным, уступит место жизни, которую еще только предстоит прожить. В настоящем явственно проступят приметы грядущего, да, будущее начнет являть себя в разнообразных намеках. Неужели вот-вот придет время выбросить неудавшийся, опостылевший, изъеденный исправлениями и кляксами черновик, чтобы освободить место для ненаписанного романа, еще не существующего, но уже начинающего проявлять ясные очертания, настежь распахнутого в размахе возможностей, являющего себя в несказанном совершенстве? Завершить его покажется сущим пустяком, чем-то не слишком обременительным и затратным. Однако до того, как эта минута настанет, должно будет произойти немало неинтересного. Или даже страшного. Вдруг промелькнет неясная мысль, что все, готовящееся свершиться, способно оказаться похожим на предсказания из старого бабушкиного молитвенника. Вдруг впереди именно те дни, когда люди будут искать смерти, но не найдут ее? Пожелают умереть, но смерть убежит от них? А что, если и взаправду солнце превратится во тьму, а луна – в кровь? А ты так и будешь молчать, лишишься речи до того самого позднего дня, как все это сбудется. Но не бойся. Видать, тебе надлежит молча пророчествовать во языцех, безмолвно предрекать беды.

Эпизод третий,

сейчас мы едва не обрушим на героя непоправимую катастрофу

Вспышки золотарника и циннии, обжигающий ветер, тяжелый запах акаций, купающиеся в пыли воробьи. Грациозность стрекоз, выбирающих для полета самые причудливые траектории. Если среди читателей этих строк найдутся прозябающие в холоде, то такую погоду они наверняка назовут отменной. Да, над городом вовсю распустится жара, солнце начнет пáрить все сильнее, раскаленный от коричневатой пыли воздух заставит листву потемнеть, и все же нарочитая духота выдаст агонию лета. Пока еще рано говорить об избавлении от мучительной лихорадки, но ведь скоро, очень скоро крохотные буро-желтые свитки покинут старую библиотеку и угрюмо отправятся с просветительской миссией в самую гущу глинистой грязи (никто не услышит их последнего, прокаженного звона). К этой минуте пламя в печи, наверное, уже почти погаснет, станет ясно, что продолжение невозможно, что дальше – лишь холодный, долгожданный, благостный пепел. Останется только окунуть в него ладони.

А пока что Петр минует старую голубятню. Заключенных птиц как раз на полчаса выпустят покружить над крышей, их дробящиеся тени примутся прорезать черные линии в ослепительном, неистовом сиянии. Он услышит крылья, покажется, что никаких птиц и нет – только шелест невидимых ангелов. Сначала в воздух поднимется один, самый смелый, и всеобщее хлопанье крыльев представится лишь аплодисментами зачинщику, но скоро шорох взвеется выше, гораздо выше крыши птичника, и все они, словно прикованные к земле невидимыми длинными цепями, превратятся в быстрые, зернистые полосы. И тут Петр тоже провалится куда-то внутрь надтреснутого неба и вспомнит повторяющееся видение.

Вот как оно попытается возникнуть на этот раз.

Четыре белые птицы, прилетающие из невообразимой перспективы. Их бешеный блеск, их сверкающие тени. Он, ожидающий за широким столом, словно намеревающийся пригласить гостей к вечере. Но на столе ничего нет (да и что ему предложить им?) – чистая поверхность, вестники садятся по углам. Четыре огромные птицы начнут раскладывать на столе неясные, не собирающиеся в смысл знаки. Он не сможет разгадать предлагаемый шифр. Четыре птицы, четыре символа. Вспышка. Сон прервется, толком не успев начаться.

Здравствуй, Петя. Слова прозвучат будто начало письма (если захотите, сами придумаете продолжение: приезжай побыстрее, буду ждать, твой преданный друг, ну и тому подобное, хотя теперь уж, правда, мало кто вспомнит, что это такое – бумажные письма, а про стиль электронных и говорить смешно). Да, внезапно его мысли прервет успевший забыться, но все еще знакомый, словно звучащий в записи голос, разом напоминающий и вокал оперного певца, и скрип мела по грифельной доске. Несмотря на очевидную неуместность, беспоминные интонации вовсе не вызовут досады. Не станем скрывать владельца голоса. Это Мераб Шотаевич Ксоврели. Как будто снова помолодевший. Да, Петр встретит учителя (если это, конечно, будет он). В неизменной шляпе, с блеклыми пятнами мела на пиджаке. Будет ошибкой не сказать хотя бы двух слов об этом человеке. Один из немногих жителей городка, к кому Петр не утратит симпатии, но, впрочем, так и не сумеет найти с ним общего языка.

Обратимся ненадолго к прошлым временам.

Сразу явится все, а прежде всего – невыносимая пора так называемого воспитания, накопления ценностей (опостылевший брезгливо-экономический подтекст этих ужасных словосочетаний). Чернильные пятна на ладонях. Уже тогда он безотчетно осознает, что самые чудовищные планы способны воплощать в жизнь именно те, кто готов распевать бесконечные гимны культуре, неустанно бороться с варварством. Да, да, именно эти фразы. В них всегда будет что-то убийственное. Как и в самой идее передачи знаний и опыта будущим поколениям, словно все должно быть срочно подверстано к современности, должно превратиться в прошлое еще до того, как успеет родиться. Точь-в-точь как по самым разным поводам выплевываемые дворовой шпаной вместе с семечками самодовольные слова: «Ну это тебе так, на будущее».

Раз за разом колонны и картины в золоченых рамах, призванные скрыть засиженные пауками чуланы, станут обнаруживать перекрестья трещин, а сквозь сверкающую краску будут прорастать шкуры и клыки. Исцеляющий эликсир створожится в яд. Все эти нагромождающиеся друг на друга башни ценностей непременно разрушатся, превратятся в надгробия для своих строителей, но немногие выжившие, изувеченные, полуслепые зодчие тут же начнут копошиться на развалинах, раскладывать обломки кирпичей в аккуратные кучки, отделять их от раздробленных костей, заштриховывать все «доисторическое», не решаясь включить его в стройное повествование, под панцирем которого хотя бы на время удастся схорониться. Снова попытаются придать культуре вид достроенного или, на худой конец, почти достроенного здания. Снова превратят недоступность события в приманку, до которой легче легкого дотянуться. И чем более всеохватной, выверенной, проработанной будет новая система, тем чудовищнее и грандиознее станет венчающий ее крах. Sic.

Ученик снова окажется за испещренной кляксами партой. И все, абсолютно все, что в него попытаются впихнуть, конечно же, выпадет обратно уже через мгновение, будет вынесено наружу спасительной рвотой – истинно обесцененным. Ничего нового. Тот же пахнущий хлоркой пол. Те же скрученные в трубочки, промазанные вонючим клеем газеты, заткнутые в щели оконных рам, сквозь которые все равно будет нещадно сквозить промозглый ветер. Вот лишь один незабываемый поступок: ведьма, преподающая историю, в гробовой тишине попросит его отдать ей авторучку, когда он слишком увлечется щелканьем (речь о тех временах, когда ручки с кнопочками еще будут окружены у школьников ореолом моды). Что, ручку?.. Да, отдай ее мне!.. Вот, пожалуйста… Тут он немного привстанет над последней партой и вытянет вперед свой (крохотный) кулак с зажатым в нем шариковым пером, найдя мужество произнести: вот же она, возьмите! Мегера (ее имя-отчество незабываемо: Анхен Ивановна), замешкавшись на мгновение, конечно, быстро опомнится и скажет: да нет же, щенок, принеси ее сюда, немедленно! Он послушно встанет и принесет. Но эта запоздалая податливость лишь подольет масла в огонь. Ведь даже ее «нет же» будет выглядеть лишь как неловкая копия его «вот же». Да, триумф уже состоится, последующие опровержения утратят всякий смысл, возмутительная немыслимость свершившегося уже будет осознана. По крайней мере, им самим. Тем мальчиком, которого давно нет, или почти нет, потому что его тень все никак не растворится в длинных или, вернее, кажущихся длинными коридорах, уходящих в забытье, все никак не исчезнет в обвешанных сталактитами норах пещер, все никак не провалится в гигантский котлован – туда, откуда больше нет выхода.

Нет выхода для него самого, но не для Ксоврели. Ведь только этот учитель сумеет принять его извечную хворость. Приехавший из Столицы, он будет казаться многим обитателям школы законченным неудачником, но одновременно всегда будет вызывать необъяснимое почтение – как отвергнувший недостижимые вершины. Благодаря лишь нескольким (правда, весьма решительно истолкованным) его знакам романы и стихи навсегда заменят ученику сверстников, станут чем-то вроде прогулок за пределы города[2]. Так в рассказах самого учителя книги тоже окажутся единственным способом пережить нескончаемое одиночество.

Не скрою, у нас можно отыскать много общего, только вот у меня нет воспоминаний о бабушке, которые навсегда останутся с тобой. Эта память очень существенна, поверь. Мне не отыскать даже представления о том, где могила моих родителей, я навсегда лишен всякой связи с ними. Какие-то смутные образы только – из того времени, когда нет никаких следов, и как теперь понять, не выдумка ли это. (У нас еще будут причины вспомнить этот эпизод, но прояснится он не скоро – лишь когда мы доберемся до третьей части. Так что до поры сохраним в тайне все недосказанное.)

Попав в квартиру Ксоврели, он решит, что перенесен в другой мир. Ничего похожего на обшарпанную надменность школьной библиотеки, хотя на полках книжных шкафов не будет авторов позднее XIX века. Впрочем, нет, попадется несколько – именно там он впервые прочтет Лорку, Платонова, Рамю. Учитель окажется человеком из другого, неведомого мира – нельзя представить ничего более нелепого, чем его тогдашние (довольно редкие, надо признать) вспышки-рассуждения о курсе валют или ценах на нефть. То, что действительно удивит Петра, – это попытка совместить столь сильную отрешенность с желанием сделать литературу чем-то вроде твердой опоры. Ему так и не удастся разделить любовь учителя к истории, к бесконечным сериям томов о прошлом, о самых разных странах и эпохах. Голос Ксоврели: изучай, как можно больше изучай историю, из нее само собой сложится все. Но, вопреки совету, даты и факты станут безнадежно путаться, подменять друг друга. Вся традиция предстанет чем-то ничтожно малым, вечно несостоявшимся перед мыслью будущего.

Как-то раз наугад откроет одну из книг по истории, и все прочитанное покажется собранием уже происходивших в другое время и в другой части света событий. Ему попадется том о Северной Африке: о бедуинских племенах, от поселений которых со временем не останется даже названий. Совершенно неясной покажется их способность выжить после нескольких столетий завоеваний, нескончаемых волн просвещения, после сменяющих одна другую войн. Идеологии будут чередоваться, найдутся новые способы вселенского калечения, новые пытки, новые оскорбления, новое учение изберет в качестве мишени новое невежество, чтобы раз за разом окунать эту землю в бойню. Так и будет продолжаться, пока одна из войн не станет последней и песок наконец не засыплет их тела. Когда-нибудь историки напишут обо всем этом еще одну летопись, отнесут в архив рассыпающиеся скелеты, пронумеруют их. Сваленные, как хворост, тела мертвецов, песчаные дюны, осколки гор – все это станет вздыматься выше и выше, образовывать новые горы, на которых построят новые смотровые площадки, где туристы, вооружившись биноклями, расставят свои раскладные кресла. Вот только незнание всегда будет больше знания, больше суммы всех знаний. И никакое просвещение не сможет этого изменить, ведь само оно тоже останется незначительным подвидом незнания.

Проводя все свободное время перед книжными шкафами, Ксоврели по-прежнему будет считать, что уроки вновь и вновь должны приносить пользу – не только ему самому, но и его ученикам. Что они непременно зачем-то нужны, обязательно пригодятся. Что ими можно будет поделиться, всеми этими кирпичиками чудесной, бесценной культуры (уж поверь мне, сыну простого слесаря, – зачем-то учитель не раз произнесет эту дурацкую фразу). Что их нужно собирать, складировать как ценную информацию. Что они непременно должны научить чему-то, заставить поверить во что-то. Словно, если книги останутся просто интересными, а не полезными, они утратят самое главное. Как будто все они призваны быть скапливаемыми про запас воспоминаниями, а не непрочитанными загадочными письмами. У мальчика впервые промелькнет сомнение: неужели и Ксоврели тоже заражен этим воспитательным вирусом? Неужели даже он думает, что литература – враг невнятицы? Впрочем, он же все-таки учитель, что тут удивительного? Невероятно как раз то, что Ксоврели не смертельно поражен. Другие-то, напротив, останутся уверены, что лишнее, бессистемное чтение – верная помеха учебе. Почему-то сам учитель так и не почувствует разительной разницы между своими книжными собраниями и школьной библиотекой. Ученику же отличие сразу бросится в глаза: здесь можно будет безнаказанно пролистать любую книгу, а потрескавшаяся библиотека навсегда сохранит огромное количество угрюмых, мертвых правил, словно призванных превратить чтение в тяготу, в идеале – полностью избавить залы от читателя. Да, те ветхие стеллажи покажутся похожими на угрожающие обрушиться скалы знаний (простите Петру слишком частые гиперболы), которые никогда не будут усвоены, воспоминаний, которые ни за что не соберутся в память. Поэтому в возражениях и захочется зайти как можно дальше – заявить, что главная сила и притягательность письма как раз в противоположном: в его абсолютной бесполезности, в отказе от обдуманных маршрутов, в гимне забвению. Но эту нарочитую тщету побоятся признать даже влюбленные в литературу (слишком уж подозрительно полное отсутствие выгоды, лучше уж на всякий случай умолчать о таком). Самое важное учителю так и не удастся: книги не станут компасом, помогающим ориентироваться на местности, вернее к подобным текстам Петр быстрее всего утратит интерес, зато безо всякой меры начнет отыскивать в литературе противоположное – тягу к несущественному, почти несуществующему. Уже тогда он (пока что очень плохо, путано сформулировав) решит, что самым важным его делом должно стать уничтожение связки между литературой и прошлым. Ксоврели посчитает эти речи чем-то смехотворно категоричным, мимолетными порывами и сильно ошибется.

Вот и сейчас ему, похудевшему и ссохшемуся, даже не придет в голову, что бывший ученик намерен уехать навсегда. Разве такое возможно? Зачем? Учителю-то (наоборот – сбежавшему оттуда) нельзя не поверить! Там еще меньше жизни, уж мне, выросшему в Столице, кое-что известно. Зловещий круговорот: с каждым днем все больше людей будут сбегать в загородные поселки, а тем временем провинциалы с еще бóльшим воодушевлением устремятся к сияющим в темноте столичным вывескам, словно мотыльки на приманку огня. А потом им придется вернуться, как многим другим до тебя, так же бездарно растерявшим целые годы в поисках туманного счастья. Ученик спросит: а неуехавшие счастливы? Ксоврели запнется и не найдет что ответить. Как будто в его глазах застынет внезапное, обреченное понимание того, что опыт непередаваем.

Но вдруг Петр заметит, что он на кладбище, у надгробия любимого преподавателя. Почему-то здесь. Откуда же раздастся это неожиданное «Здравствуй, Петя»? Тоже из его воображения? Тоже из памяти? Он вслушается в нелепый ритм эпитафии, всмотрится в неузнаваемый прищур на истертой фотографии (как страшна эта традиция – снимки на могилах), задумается о распавшемся в пыль теле, лежащем под плитой на глубине двух метров, об этом вымышленном, несостоявшемся разговоре с давно умершим. Ему захочется укрыть могилу страницами, вырванными из учебников по литературе и истории.

Но проследуем дальше. Пусть эти мысли останутся недосказанными.

Мы уже почти на месте. Нужно только миновать старуху с черствыми пирожками и дребезжащих мелочью пьяниц. Вот и долгожданные ступени. Да нет же, вдумайтесь! Теперь – лишь перешагнуть через отражение похожей на старое помело елки, через это дрожащее полумертвое дерево, почти растерявшее хвою, но призванное как-то украшать чувства отъезжающих и прибывающих сюда (да-да, наш торопливо-задумчивый герой уже на вокзальной площади). Кстати, ближе к концу декабря вокруг накренившегося ствола снова начнется новогодняя активность – из запасников достанут все эти мерзкие гирлянды, костюмы, подиумы и мегафоны, а из колонок затрещит праздничная музыка. К счастью, мы ее не услышим. А вот и еще одна из немногочисленных достопримечательностей (произнесем это слово за неимением лучшего) неброского городка: всем известная кирпичная арка с часами. Едва ли удастся отыскать тех, кому она незнакома, и все же о часах нужно сказать отдельно.

Дело в том, что циферблатов здесь два: под круглым, заметным издалека внимательный прохожий тут же обнаружит второй, поменьше и, наоборот, вовсе даже квадратный. Первый на фоне простенького-казенного можно даже назвать старинным, но откуда возьмется уверенность в том, что он старше? Кто всерьез рискнет заявить, что циферблаты не одногодки? Однако главная интрига в другом: перед любым решившим свериться с арочными часами встанет неизменная проблема – с какими именно сверяться, по каким обязан жить город? Ведь большой круг покажет одно время, а стрелки крохотного квадрата непременно отстанут или опередят великана, причем, вполне вероятно, на несколько часов. Ясное дело, скажет какой-нибудь зевака, доверять нужно круглым – тем, что еще издали приметны. Что за наивная поспешность! А вдруг нет? Вдруг именно маленькие – не что иное, как уточнение показаний, передаваемых большими? (Наподобие ребенка, поправляющего ошибки забывчивого деда.) Не зря же они тут! Кстати, кто сможет вспомнить, почему так? А? Только не предлагайте смехотворную версию, что под одними часами должна быть табличка с названием городка, а под вторыми – с надписью «Столица», ну, как принято делать в уважающих себя вокзальных залах или отелях, чтобы упростить для жителей и приезжих способ сверять время со столичным. Ага, еще помечтайте, что со дня на день якобы украденные подписи непременно вернут на места!

Петра, конечно же, раздражат оба циферблата, а разница в их показаниях покажется ничтожно малой на фоне самой механистичности движения стрелок. Слишком многому захочется возразить. Ведь разговору о различии должна предшествовать уверенность в правильности способа измерения, а внутри себя он не обнаружит даже убежденности в том, что время в принципе нужно исчислять, что само это исчисление – не роковая ошибка. Да и посудите сами, откуда возьмется нелепая вера в равномерность движения секунд у того, чье сердце вот-вот выскочит из груди, переполненной чувством «уже не здесь» (нетерпение станет нарастать), всей этой лавой блаженства и ужаса, радости и отчаяния, нет – все-таки радости, да чего угодно, но только не имеющего дела до той нудной комедии, которую упрямо продолжат разыгрывать механические часовые двойники; повторим: откуда? Для того, чье желание уехать окажется будущим, вторгшимся в сегодня – ворвавшимся раньше, чем успеет наступить. Для того, кто движим тем, чего еще нет, – ведь его прошлое внезапно обнаружится как начинающееся из будущего. Для того, кому возможное уже готово заменить реальное, кому эфемерное станет бесконечно дороже прочного. Действительное, настоящее (как и все нагромождения прошлого) – лишь крохотная, ничтожно малая версия допустимого, но, увы, способная заслонить его для невнимательных глаз, как близко поднесенная к зрачку пивная пробка, загораживающая солнце. Он опять задумается о бесконечности, открывающей саму вероятность свершения событий, которые, скорее всего, никогда и не соберутся произойти.

Нет же, бойтесь реального, оно – ложь. Оно – лишь эффект возможного, без которого исчезнет даже повод для разговора о нем. Нереализуемое всегда будет включать выполнимое, и оно куда реальнее, только это реальность совсем другого порядка; осуществленное – лишь его нелепая, неизменно негодная копия. Но прохожие, конечно, не станут оборачиваться на этот юродивый зов, они будут все так же комично семенить, как герои немого кинофильма, впрочем, останови любого из них и справься о том, который час, так каждый с уверенностью что-нибудь ответит, а если и ошибется, то совсем чуточку, для надежности даже взглянет на наручные часы (Петр никогда не нарушит клятву не носить их) и с радостью даст ответ сумасбродному чудаку, не удосуживающемуся следить за временем. Что, простите? Следить за временем? Кто-то еще способен понимать смысл этого выражения? Определять, наверстывать, терять – очевидно, и эти слова не подойдут. Впрочем, точно такая же смехотворность – все эти формулы вроде «Подумай о грядущем», «Строй свое будущее уже сейчас». Такое сгодится разве что для рекламных и политических лозунгов. Но они будут спешить, эти ненужные слова, им надо куда-то успеть до конца дня, они забудут, что вполне достаточно и часа, чтобы несколько раз пересечь по диагонали алфавитный городок, нет – об этом нельзя задумываться, ибо тогда вся скапливавшаяся годами история превратится в бессмысленный пролог невесть к чему. А этого нельзя допустить, ведь тогда утратится основание, начнется хаос. Пусть уж лучше новые страницы новых дней будут подшиваться к пожелтелому архиву, укладываться на пыльные полки, с которых их уже никто никогда не достанет, пусть кипы макулатуры разрастутся еще больше, пусть они назовутся историей, культурой, цивилизацией. Пусть лучше все станет близиться к финалу, и, хотя финал будет то и дело откладываться, пусть лучше так, чем остаться наедине со страшным, скрипящим откровением. Нет, они не станут слушать, побегут еще быстрее, будут нестись сломя голову, словно стремительно соскальзывающие с циферблата знаки, пока наконец не оступятся, запыхавшись, и не упадут с разбегу в отверстую могилу – ведь для них даже эта яма всегда приготовлена заранее. Часы навсегда останутся способом сбежать от грядущего, воспринимаемого как враг, как угроза.

Для размышлений о будущем здесь лучше всего подойдет жанр завещания. Да, не начавшиеся дни станут ощущаться как завершенные еще до того, как взойдет солнце. Они заранее будут включены в архив. Поэтому долгое, слишком усталое, невыносимо бесконечное время так часто будет поражать своей краткостью, летучестью, какой-то даже скупостью, и, весьма вероятно, в последний момент кто-то все-таки примется растягивать дление (опрометчиво путая время и срок), до тех пор пока наконец разъяренный грохот курантов не оглушит его, с неминуемой строгостью утвердив еще один (далеко не последний – к ужасному счастью, далеко не последний) раз этот абсурдный, никого не устраивающий и потому неотменимый регламент.

Нет, эта действительность слишком недостоверна, слишком ненадежна. Попробуйте почувствовать обман марширующих минут, лживость указания на нехватку времени. Вспомните, каким время способно предстать во сне, эту его незабываемую способность растягиваться и убыстряться. Все наоборот: времени мучительно много, здесь перед нами – все время сразу, его некуда деть, и только поэтому всегда будет казаться, что его недостаточно. Но для чего оно, это время? Что делать с ним? Нет, никогда больше не удастся водить нашего героя за нос, отвлекая внимание нелепыми отличиями в положении стрелок, его скачущее бытие не удастся раздробить на размеренные отрезки. А вдруг считать время – лучший способ промахнуться мимо него? Ведь это так же нелепо, как попытаться линейкой измерить скуку или веселье! Да о чем он? Всего этого уже нет, больше никто не сможет помешать ему войти в вагон и навсегда унестись от заржавелых, дребезжащих скукой часовых механизмов! И все же – какой ирреальный, сумеречный, осенний миг в самый разгар жаркого утра.

Ой, но что это за свист?

Неужели поезд сейчас отъедет от перрона, на который наш обычно опережающий сам себя герой на этот раз только намерен подняться?! Какая непростительная беспечность! Неужели в предвкушении покачивания состава, который, словно огромная колыбель, должен погрузить его в блаженное забытье, и стука колес, способного заглушить пустые разговоры, в предотъездном томлении и эйфории выяснится, что его время не способно совпасть не только с двоящимися городскими часами, но даже с вокзальным расписанием? Видимо, дело в том, что станция тоже окажется подчинена мертвому ритму этого проклятого города… Да, нужно признать: поезд вот-вот, через считаные секунды отправится! Унесется по убегающим под гору рельсовым полоскам! Могучее электрическое дыхание с каждым мигом начнет все сильнее учащаться, пока не превратится во всепоглощающий ветер. Его грохот заглушит даже всепроникающее тиканье часов. Но что же наш Петр?! Ведь резкий машинный сип прервет его мысли, сумеет отвлечь от философствования под пыльной акацией? К счастью, да! Однако успеет или нет?! Ах, во всяком случае он не посмеет сдаться. Понесется к перрону, не обращая внимания на сверкания разлетающихся в разные стороны ос, на их жужжащий визг. В его кармане – спасительный, счастливый билет. Ах, сколь волнительная минута! Его сердце застучит еще сильнее, напоминая теннисный мячик, закрытый в коробку для обуви, сотрясающуюся в руках пятилетнего шалуна, увлеченного внезапной игрой (да, здесь потребуются самые неожиданные сравнения).

Быстрый взгляд на какую-то записку, прилепленную изнутри окошечка вокзальной кассы (обычная ерунда: «Буду через десять минут» или «Извините, технический перерыв»), лишь подтвердит благоразумность заблаговременной покупки билета. Да, последний пассажир влетит в первый вагон! Литавры застучавших колес! Покажется, что каждый из провожающих на станции намерен помахать панамкой именно ему. Лишь укоряющая гримаса толстухи-проводницы напомнит о миновавшей опасности. Прямо на стене тамбура Петр внезапно разглядит неуместное, криво приклеенное объявление. Кстати, не сама ли работница железнодорожных служб решит подзаработать таким нехитрым способом? «Продам босоножки на платформе. Каблук 10 см (с учетом платформы)». Дважды повторенное слово вызовет у запыхавшегося путешественника ассоциации с вокзальным перроном. Впрочем, минута будет архинеподходящей для текстологии. Петр, еще сильнее переполненный кипучим весельем (заметим, не так уж сильно передающимся его традиционно мрачноватому внешнему облику – какая недюжинная, яркая сдержанность!), мигом пробежит через весь состав. Радость – чувство, едва не вымершее в нем, – снова рассыплется целой пургой искр. Странное ликование – посвященное тому, что ничего еще нет, что все вот-вот распахнется. Минуя спальные вагоны, купе и ресторан, он мигом доберется до затхлого плацкарта, затем, пригибаясь под свешивающимися пятками и локтями, по стертым циферкам отыщет свой закуток и, не растеряв ни крупицы счастья, заберется на верхнюю полку.

В этот момент наверняка хлынет ливень. Почти расплавленные жарой домишки как будто расправят спины. Дождь смоет с перрона всех – прохожих, собак, птиц, неприметные, и так почти уже стертые белые полосы, тянущиеся вдоль края платформы, заколачивая нескончаемые блестящие гвозди в горбатые крыши, порыжелые лавки, всевозможные коробки, тележки и тумбы; задребезжит по сухим кленовым листьям, по сколотым ступеням, по старому шиферу, по щербатым кирпичам. Дождливые причмокивания станут растекаться по перрону. Насквозь промокшие люди примутся спасаться от водопада – кто под ближайшими навесами, кто под загодя припасенными зонтами, кто под капюшонами откуда-то взявшихся ветровок; найдутся даже те, что попытаются уберечься, натянув на головы пестрые полиэтиленовые пакеты. Крупные капли станут скатываться им за шиворот, заставляя съежиться или, наоборот, неестественно выпрямиться. Не повезет хозяйкам, потратившим утро на развешивание белья; торговкам, разложившим на лотках пирожки и газеты; горе-рабочим, замешавшим в корытах цементный раствор. Внезапно как-то даже жалко станет всех их, скользящих по размякшей от дождя глине, бестолково разбегающихся кто куда (насекомые в этих ситуациях куда сметливее и проворнее людей). Тяжелые беспощадные капли еще сильнее застучат по крыше вагона, по прожаренному солнцем бетону, по рельефной глине, смоют в канавы все сплющенные окурки, фантики, пробки, рекламные листовки, смятые объявления – все это месиво, словно грязное конфетти усеявшее перрон; сверкающая вода начнет собираться в ямах, пузыриться в обшарпанных урнах, ею наполнятся даже морщины смятого жестяного листа, невесть кем брошенного прямо посреди платформы, все рытвины и выбоины превратятся в несчастные, разинутые, захлебнувшиеся и одновременно ненасытные рты.

Все соскользнет в кипящую прозрачность. Хрустящие косохлесты размоют хулиганские лозунги и непристойные гербы, начертанные на заборах. Сверкнут окна пристанционного домика. Подует холодный, почти октябрьский, удушливо-сырой ветер, отчего бесцветные, волглые ленты еще сильнее начнут пульсировать в воздухе, рваться на мелкие клочки и снова собираться в незримую белизну флагов, словно принадлежащих наголову разбитым полкам сухмени, запоздало умоляющим о пощаде. Порыв ветра сорвет серую шляпу с головы последнего прохожего. Нерасторопный старичок попытается словить ее за смятую тулью вытянутыми худыми ручонками, и, возможно, ему это удастся, но только узнать этого мы не успеем, потому что поезд уже оторвется от перрона и въедет в прозрачный дождевой туннель (бьющаяся на ветру ветка, конечно же, загородит от нас табличку с названием станции). Неужели детство, отрочество, его университеты, вся эта гнетущая веха – навсегда позади? Воспользуемся возможностью и всмотримся наконец в лицо нашего героя. Как охарактеризовать этот его застывший взгляд – растерянный, печальный, тревожный?

Все подернется мелкой дрожью, озябнет, словно почувствовав наконец неминуемое отступление лета. За вздрагивающими на стекле потоками начнут блекнуть знакомые, слишком знакомые предметы. Каждая капля превратится в крохотный мениск, кривое зеркальце, в котором запляшут уменьшающиеся прохожие, закачаются тонкие колоски их тел, ливень смоет с них лица. Пучки косых линий в водянистом тумане, наползающие друг на друга по невидимым лестницам. Их незаметность, их полусвечение. Нагромождения расплывчатых водоворотов. А там, за дрожащими изгибами, – дорога, падающие тучи, очертания деревьев (они тоже будут покачиваться, как колосья), крохотные ветхие домики, взявшиеся мхом подкрылья кровель, обелиск колокольни, словно спичка, пробующая чиркнуть о небо, неясные пятна, канавы, лужи, тропинки, утрачивающие свои привычно-прочные значения, отделенные от него частоколом дождя. Вспаханное стекло, мерцающее неровными отражениями, превратит предметы в ползущие овалы капель. В синеватом тумане они уже почти перестанут существовать, побледнеют, остынут, покроются патиной, померкнут, почти откажутся от жизни. Вода будет переливаться через поля шляп, заструится по щекам, дождь (если только это будет дождь, а не что-то другое – например, забвение) сотрет лица, превратит их в безымянные камни. Все станет сереть, тускнеть, размываться, как взгляд близорукого человека, с которого кто-то сорвал очки. А он с удивительным, завораживающим безразличием продолжит смотреть, как растворяются в желтоватых сумерках последние кусочки привычной жизни. Пока исчезающий, размываемый чернеющим дождем город наконец не превратится в ничтожное невидимое пятно, и эта маленькая точка станет указывать на прошлое не больше, чем складка в уголке рта способна напомнить скраденную с лица улыбку. Если кто-то еще соберется улыбнуться, конечно.

Эпизод четвертый,

назовем его «Путь»

Наконец он обратит внимание на то, что его вояж никоим образом нельзя назвать странствием одинокого путника. Хуже того, в суматохе расставания с опостылевшей юностью он обнаружит несоблюденными даже те наименьшие нюансы этикета, о которых возможно заводить речь в железнодорожном общежитии. Внезапно Петр осознает, что несуществование попутчиков до чрезвычайности мнимо, а сбившиеся в кучу людские фигуры, смешливо перешептываясь, все явственнее намерены отдалиться от всякой сдержанности в беззастенчивом разглядывании его особы. Да, на него вытаращатся восемь (это как минимум!) пар ехидных глаз. С трудом сдерживающие хохот пассажиры, отложив в сторону игральные карты и беляши, застанут его в, прямо скажем, нелепом положении, ведь он покажется им кем-то вроде барахтающегося в воздухе осьминога. О, не сомневайтесь, тут будет на что посмотреть: эксцентричный ротозей застынет прямо над макушками изумленных зрителей, словно акробат под куполом цирка. Свесив с верхней полки голову и гротескно вытянув шею, держась одной рукой за скрипучий, угрожающий выпрыгнуть из петель поручень, а вторую употребив на неуклюжие попытки приоткрыть заколоченную крепкими гвоздями оконную створку, этот недотепа будет упорно рассматривать что-то в непроглядной мути за грязным, густо запотевшим стеклом. Среди собравшейся публики не найдется психоаналитиков, и потому, конечно, никто не догадается, что в этих разводах ему померещатся последние капли детства.

Когда же придурковатый обитатель левой верхней полки наконец увидит внезапных спутников (ошеломленные взгляды, повторим, все как один будут направлены в его сторону), запоздалое приветствие окажется не совсем уместным в силу чрезмерной неловкости ситуации, а от вперившихся взглядов ощутимо начнет исходить не насмешка, а нарастающее раздражение и таинственная угроза. К тому же слово «здравствуйте» будет произнесено им так тихо, что мало кто поручится за понимание смысла сказанного. Кое-кому даже послышится не слишком учтивое слово «красное», высказанное наглым молодчиком не иначе как по поводу цвета одного из окружающих лиц. Но что же будет теперь? Внезапные люди в белых майках, спортивных кофтах и домашних (хорошо хоть не больничных) халатах. Навязчивая галлюцинация? Бог мой, но почему их так много? Откуда они здесь?

Что ж, можно предложить несколько версий. Рассмотрим их.

Итак. Во-первых, допустим, что это пассажиры из соседних закутков, решившие навестить своих родственников, друзей, сослуживцев, случайных знакомых (тем из вас, кто все еще не в состоянии определить место действия, сообщим, что речь о плацкартном вагоне); во-вторых, вполне объяснимой причиной чудовищного столпотворения вполне способна оказаться пресловутая карточная игра, так успешно выветривающая железнодорожную скуку; в-третьих, нельзя не учесть вероятности простого стечения обстоятельств (лиц, выглянувших из-за перегородки; людей, что пройдут мимо и пожелают понять, чтó именно в пустоте за окном способно породить столь неистовое влечение; пассажиров, за неимением свободных мест облюбовавших третьи – багажные – полки и таращащих оттуда глаза, короче говоря в прямом, а не только в переносном смысле смотрящих на Петра сверху вниз; соседей, привлеченных демонстративным невниманием новичка к просьбе проводника показать билеты). Но довольно гаданий, остановимся на существенных вещах.

Действительно, проводник.

Наконец и Петр выделит его поблескивающие золотистыми молоточками погоны из общей массы помятых футболок и старых свитеров. Кто-то даже посоветует работнику железнодорожных служб вооружиться стремянкой, чтобы снять с потолка этого мудака, прикидывающегося люстрой. Но едва ли вагоновожатый (стерпим не совсем уместный синоним, диктуемый чурающимися тавтологии стилистическими законами) примет во внимание просьбу, уже сам его исполинский рост окажется немым укором для посмевшего предложить подобную нелепицу. Однако Петр в силу упомянутых выше обстоятельств не сразу приметит усатого верзилу, строго возвышающегося над скопищем сгорбленных серо-коричневых фигур, словно патриций над плебеями. Как можно будет не заметить этого заслоняющего свет великана? – спросите вы. Право, перестаньте уже удивляться нраву нашего героя! Хотя признаемся, мы не намерены слишком сильно заботиться о сюжетной убедительности. Главное, что выход из тупика непременно найдется.

Петр соберется с силами, поправит очки (вот это да! забыть столь обязательную деталь его внешности?! непростительная халатность!), протяжно кашлянет и, рассеянно произнеся: ах, ну конечно, билет, – достанет из внутреннего кармана розоватую бумажку и протянет ее долговязому дядьке. Ладно, порядок, отдыхай! – выполнив свои нехитрые обязанности, напутствует его железнодорожный труженик и, разыгрывая заправского балагура, погрузится обратно в свои унизительные, если уж говорить начистоту, простынно-подстаканные хлопоты, порядком уменьшится в росте, съежится в своей жалкой комнатушке напротив грязной раковины, спрятав под нее потертые котурны. Понемногу уляжется и всеобщее треволнение. Петр, взглянув на рассыпанную по полу рыжеватую скорлупу, всем своим видом покажет, что произошедшее не напомнит и выеденного яйца – словно речь не об анекдотически-клоунском зависании в воздухе, а о выроненной авторучке, излишне громком чиханье, криво застегнутых пуговицах или ином подобного рода пустяке. Тогда попутчики вновь примутся за свои постылые занятия: поедание сарделек, раскупоривание пивных бутылок (наверняка о края приоконного столика – тайком от проводника), разгадывание кроссвордов, болтовню, карточные игры; вариантов вполне достаточно.

Обрисуем этих бедолаг.

Две лахудры: одна в ярком халате с подсолнухами, другая – в кургузом спортивном костюме. У них боковые места, но для удобства игры в карты подружки пересядут в четырехместный отсек, оставив на столике полусвернутую газетку с остатками перекуса – ливерной колбасой, разломанной надвое воблой, засаленными конфетками или иными железнодорожными лакомствами, которые вы и сами без труда сможете представить. Обмахиваясь замызганными карточными веерами, они будут безуспешно притворяться кокетками (этому амплуа помешает не только смазанный макияж, но и излишняя тучность). Рядом – их компаньоны по партии в дурака, одновременно с игрой успевающие уплетать бутерброды с салом: три брюхана с испитыми лицами, один из них – владелец верхней полки напротив места Петра, второй – хозяин нижней, где и развернется битва в подкидного, а третий – пассажир из соседней ячейки (на всех мужчинах – обвислые майки и затертые треники; из других примет непременно надо назвать черные пучки волос на груди и под мышками, несдержанно громкий смех и отчаянную тупость). Третьи полки будут примечательны вовсе не изобилием багажа, а храпом каких-то неопознанных, почти мультипликационных персонажей, вернее даже духов или теней, которые после происшествия с проводником сразу предпочтут вернуться в полумрак сна (если кто-то задумает снять кинофильм по нашему роману, то гонорар актеров, исполняющих их роли, должен будет равняться окладу участника массовки). Что до сумок и баулов, часть из них, по-видимому, окажется припрятана хозяевами в сундуках под нижними полками, но кое-что будет стоять под ногами, придавая происходящему атмосферу путешествия «на чемоданах». И, чтобы никого не забыть, скажем несколько слов об обладательнице второй нижней полки – это бесформенная и на вид довольно сварливая старуха, похожая на мешок с орехами (кстати, орехи и взаправду ее слабость, судя по руке, каждую минуту опускаемой в пакет с арахисом). Не принимая участия в карточном состязании, карга, прижавшись к стенке и непрерывно слюнявя обгрызенный карандаш, склонится над расстеленной на столике газетой с кроссвордом (на уже разгаданные его части она будет сваливать стручкообразные скорлупки и шелуху, время от времени отодвигая их большим пальцем подальше от пустых клеток). Бородавка на складчатом подбородке напомнит крохотный пуфик для втыкания иголок. Едва слышные бормотания старушенции внесут незаменимую лепту в общий смех, брань, чиханье, раздающуюся со всех сторон трепотню, скрипы, порыгивания, вой и тарахтение (весь этот сонм звуков, так привычных в плацкартных вагонах).

Рассыпанные фразы будут складываться в неумышленные мотеты, случайно открывая сонную, тыльную сторону речи. Ходи уже, долго ждать-то? По такой жаре умрешь, пока дойдешь!.. Все эти нескончаемые трепыхания. Не говори. Куда там! Странная все-таки погода: кофту наденешь – жарко, а так, гляди, зазнобит. А в такие дни сразу понятно – гроза будет. Тьфу-тьфу-тьфу! Ладно, звякну потом. Ну елки-палки! Ой, не тебе бы говорить да не мне бы слушать. Наши-то получше будут…

Дребезжащие, какие-то жестяные голоса. Они станут, звякая, биться о потолок, стены и стекла, проваливаться в клокочущую бессмыслицу, пока наконец не смешаются со стуком колес. Всевышний, сколько еще часов смогут они играть в свои взрослые игры? И сколько должно будет пройти времени, пока Петр не стряхнет с себя последнюю соринку едва слышных, но въедающихся под кожу фраз, не забудет их неповторимый юмор? Нет-нет, скорее всего, он быстро свыкнется с безобразной болтовней, теперь уже не вызывающей ничего, кроме глубокого, пожалуй даже нарочитого, стремительно бросающегося в глаза равнодушия. Петр забьется в угол и достанет из сумки один из захваченных томов[3].

Итак, чтение.

Странным образом, вопреки многолетнему убеждению, заключающемуся в том, что внимать более чем двадцати-тридцати стихотворениям подряд – дело абсолютно бессмысленное, в его руках окажется поэтический сборник. Впрочем, чему удивляться, когда все происходящее так необычно? Так вот, на этот раз его по-настоящему захватит то, что можно условно определить как грамматику футуризма, – нечто, как покажется ему, толком не отрефлексированное самими поэтами, стихийно проявившееся лишь в некоторых стихах или даже строках и по какой-то необъяснимой случайности оставшееся не замеченным большинством читателей, если не всеми без исключения. Он подумает, что лишь эти фразы и должны быть названы футуризмом, а все остальное – его преддверием, кануном, прологом, репетицией. Или даже не футуризмом, а самой литературой? Но почему тогда словесность никак не решится сделать этот шаг? Потому что тогда вся история письма превратится в иллюзию начала? Нет-нет, не станем торопиться, даже нашему непримиримому бунтарю эти заявления покажутся слишком категоричными. Пока – просто читать, не требуйте ничего большего.

Эй, рраскаччивай. И-ювь (свист в четыре пальца). В песнях пьяных без вина. Разгадайте смысл чудесный. Нам ли юность не дана. Вы, развалившиеся, разветртесь! Тлейте мхами! Расплещутся долгие стены. Я стану тяжелым и темным. И не догадаюсь, зачем в густеющем воздухе резче над садом очертится шлем. Буду дик я дважды. Бейте в площади бунтов топот! Мы спустимся просто на грезном веере на брошенный нами кусочек жалости. Ты скоро выйдешь замуж, меня ж – к мокрицам, где костоломный осьмизуб настежь прощелкнет. И если жесток перекресток двух белых, двух тихих дорог, я буду стоять, как подросток, который от горя продрог. Когда часы лукаво спелые свой завершат живой прилив.

Минутная стрелка четыре раза обернется вокруг циферблата. Как поезд на кольцевой линии. Как бегун на длинные дистанции, упорно огибающий окружность огромного стадиона. Как Земля, вращающаяся вокруг Солнца. Как Луна, вращающаяся вокруг Земли. Как мотылек, кружащий вокруг пламени. Хватит блистающих метафор. Петр устанет от книги и спрыгнет со своей полки. К его удивлению, никто из попутчиков не переменит занятий (впрочем, непрерывное чтение странного молчуна к этому моменту станет новым источником изумления окружающих и вызовет не одну серию насмешливых перемигиваний и подтрунивающих шептаний). Гляди, гляди да смотри глаза не прогляди, – пережевывая отварную картофелину, обронит (понятное дело, не размятое зубами земляное яблоко, а упомянутую несколькими строками выше поговорку) одна из участниц дурацкого турнира, обращаясь не то к себе, не то к Петру, не то к партнерам, не то к престарелой кроссвордистке, не то ко всем сразу (неужели и к проводнику? – спросите вы, но мы галантно уклонимся от ответа; сказать правду, сейчас не время для подобных не слишком учтивых вопросов). Не говоря никому ни слова, наш герой направится в вагон-ресторан. Книга, а в ней кукиш да фига, – то ли послышится ему вслед еще одна незамысловатая мудрость, то ли беззвучно всплывет гаденьким смешком откуда-то из дремучих глубин оцепенения.

На этот раз путь сквозь состав окажется почти бесконечным. Ему некуда будет торопиться, и к тому же прокуренный тамбур представится весенней свежестью в сравнении с жарким, тяжелым воздухом плацкарта. Он простоит какое-то время в надтреснутой тишине, не обращая никакого внимания на загаженный окурками пол и мелькающие за решетчатым стеклом тени. Скорее всего, закроет глаза. Потом люди в соседнем вагоне будут, цедя припасенную в серых термосах похлебку (что-то среднее между бульоном и компотом), беседовать о футболе (этой странной игре, в которой подавляющему большинству игроков не дай бог коснуться мяча руками); еще, конечно, о еде (подсолнечном масле, рисе, печени, макаронах, гречке, манке, грибах, маринованных огурцах, сыре, твороге, сметане, маргарине, паштете, тушеной свинине, ветчине, крабовых палочках, сгущенке, яблоках, вареной кукурузе, сливах, сухариках, леденцах, мармеладе, пастиле, джемах, снова о грибах и подсолнечном масле, которое, как известно, выгоднее покупать в пятилитровых баклагах); а также о болезнях и телевидении, будут беседовать, переговариваться, судачить обо всем этом и еще о чем-нибудь, разбавляя разговоры чтением иллюстрированных журналов и игрой в домино (попробуйте потолковать час-другой на подобные темы – это не так просто, здесь нужно обладать особым призванием). Иные станут рыться в своих пожитках или сидеть в полусне, скрестив руки на животе, вращая пальцами, мямля что-то или просто шевеля сухими губами. Склоняясь под мешающими пройти ногами, свешенными с верхних полок (эти вечные чулки и носки с назревающей прозрачностью на пятках), перешагивая через выставленные в проход ботинки, он доберется до первых купе.

Все, что он успеет разглядеть за вереницей окон, – это ржавые рельсы соседнего пути, по которым уже через мгновение издевательски загрохочет возвращающийся из будущего товарный состав, ударив в испарину стекла шквальным ветром. Пронесется так близко, что покажется, будто до него можно достать рукой, прикоснуться к бордово-коричневатым бортам кузовов, к округлым бакам цистерн, к ржавым стенкам – как к размытому изображению на неудачном фото. Или же состав и вовсе не станет распадаться на вагоны, а просто закроет сквозной широкой полосой всю скважину окна. Свистящий звук пролетит прямо сквозь ладонь, как холодная спица. Тем временем вокруг с новой силой начнут колыхаться речевые лохмотья. Скоро остановят, возьми яблок там, пирожков. Да, ладненько. Открывая дверь в следующий тамбур, он услышит обрывок разговора проводниц. Или еще мрази: развернут наволочку, но ни хера не воспользуются; вот так: как с говном с нами. Потом опять телефонный полуразговор. А за железной дверью кто-то снова будет кашлять сгустками дыма. Короткие остановки, повторяющиеся, словно записанные на магнитофон, крики торговцев, возобновление шума и тряски. И снова вялые беседы, перетасовывающие новые и новые банальности. Между вагонами, в сдавленном гармошкой пространстве, на ненадежном призрачном понтоне, где промеж сцепок видны засыпанные гравием, мусором и туалетными отходами шпалы, дрожание кривого подиума передастся всему телу. Настойчивый ритм лязга сцеплений в обязательном остинато начнет сливаться со стуком колес на стыках рельсов. Странно – как назвать этот короткий, но способный растянуться до бесконечности отрезок, ознаменовывающий железнодорожное перемещение из одного населенного пункта в другой? Нет, слово «жизнь» тут не подойдет, нужно какое-то другое.

На его удачу, в ресторане будет мало посетителей. Да, давайте вот такое мясо, с майонезным соусом (мрачная официантка примет чей-то заказ), это мой любимый соус (реплика, обращенная к собеседникам). Петр сядет за свободный стол, стряхнув с шершавой поверхности крошки от печенья, и просидит здесь еще несколько часов, наконец получив возможность всмотреться в струящийся за окном мир – окоем знакомой, сформировавшей его жизни. Тянущиеся пейзажи, нарисованные неторопливым временем, всхолмья, болота и излыселые пустоши, красно-бурая глина, искореженные бараки, слабый дым из тонких труб, пучки гниющей травы, копошащиеся в пажитной грязи вороны, снова кривые каркасы с брезентовыми крышами, все эти бесформенные приземистые лачуги, грузовики, ползущие по петляющим дорогам в клочьях черного дыма, перегоняющие их мотоциклы, переезды, на которых все они вынуждены останавливаться перед закрывающимися шлагбаумами, словно чернь перед царским кортежем. На безвестном садовом участке без малейшего намека на сад, владении, почему-то расположенном в самой низине, в непролазной грязи, среди канав и круглогодичных паводков, какие-то люди будут вытаскивать из бездонного багажника крохотной машины свитки черного рубероида, переносить их поближе к неказистой халупе, в центр похожей на небольшой пруд лужи. Должно быть, в эти темные свертки они в скором времени станут заворачивать свои израненные, предуготовленные к исчезновению тела. Каждый – свое. Израненные, сгибающиеся под тяжестью ливня, окунающие головы в его дым. Молча, в неведомом пронзительном ритуале. На краю черного пространства. Превратятся в младенцев, заснувших в разверстых ладонях вывороченной земли. Словно вырезанные из бумаги, слегка обгрызенные темнотой силуэты. На фоне рыже-алых краев исчезающего неба. Как ростки, утопающие в черной слизи. Несмолкающий монотонный шум будет перебиваться лишь позвякиванием ложечки о края очередного стакана с чаем. Меню не предложит ничего любопытного, и все же за облезлым столом захочется просидеть подольше. В конце концов лесистые пейзажи за окном свернутся, как потрескавшийся рубероид, расцветет ночь, природа превратится в бесконечный туннель, а стекло покажется вощеным опасным зеркалом. Неприметные, но осязаемые волны темноты начнут плескаться за ним, их рокот будет смешиваться со стуком колес и убаюкивать мир своим необозримо-безумным мотивом. Лишь иногда – случайные всплески света, блики размытых фонарей и фар, заслоняемые пляшущими тенями столбов, заборов, деревьев, вспыхи оранжевых жилетов в прорехах между ветками. В на мгновение рассеявшейся темноте.

Только теперь он обратит внимание на лежащую у края стола, меж округлых винных следов, вероятно забытую кем-то газету объявлений. Зачем-то листая помятые страницы, наш герой снова задумается о том, насколько странен, насколько недооценен этот лаконичный жанр, который невозможно спутать ни с одним другим. Идиотские полуафоризмы, столь похожие и столь разные, станут развертываться в причудливые циклы. Суровые, информативные, раскрывающие самые причудливые потребности: «Куплю культиватор с прицепом», «Продам стальные вешалки повышенной прочности, 15 шт. Цвета – розовый (10 шт.) и хаки (5 шт.)», «Куплю чехол для саперной лопатки и компенсатор плавучести». Более человечные, с налетом сентиментальности, словно написанные несовершеннолетними: «Живые, настоящие рыбки. Красивые, пестрые, разноцветные (гуппи, меченосцы, неоны). Отдам в хорошие руки (меченосцы – в отдельном круглом аквариуме)». Не лишенные дидактики: «Продам недорого детские раскраски (почти новые, торг). Присматривайтесь к своему ребенку, развивайте в нем творческое начало, занимайтесь вместе с ним и радуйтесь новым успехам!», «Продам двухлетний архив журнала „Комфорт“ и книгу „Домашнее консервирование“. Не звонить после 22 часов». Заоблачно гротескные, сопровождаемые фотографиями: «Вот какая красавица Плюша! Отдадим добрым хозяевам! Вы только посмотрите на эти пухленькие щечки, только взгляните на нежнейшую бархатистую шерстку! А характер? – спросите вы. Абсолютно добродушная, очень ласковая и нежная девочка, к лоточку и когтеточке приучена! Ваша мечта – стать хозяевами такого чуда? Тогда не теряйте времени, звоните и приезжайте на смотрины!»

Должно будет пройти какое-то время, прежде чем глаза Петра заскучнеют и он наконец почувствует, что на данном этапе прочитанного вполне достаточно для погружения в загадочный жанр. К этому моменту гогочущая за соседним столиком шпана опустошит вторую бутылку крепкого напитка, разговоры об автомобильных шинах и футболе будут все чаще сбиваться на выражения столь непристойные, что вряд ли их стерпит бумага (и столь же скабрезные жесты). А сидящий с краю молодой человек в спортивном костюме и кепке с надписью «Динамо»[4], отвлекшись от любопытного рассказа приятеля, воспевающего величину бюста своей возлюбленной, начнет посматривать на Петра с какой-то чрезмерно рьяной, не слишком обнадеживающей улыбкой. Как только они соберутся покинуть ресторан, спортсмен, не прекращая выковыривать ногтем мизинца (запомнится колечко из сушки, нанизанное на палец) застрявшие в зубах волоконца мяса, внезапно обратится к Петру с несколько провокативным вопросом: «Где здесь выход – направо или налево?» Наш герой, не слишком расположенный к общению, укажет в нужную сторону; гопник шмыгнет носом, кивнет и, поддерживаемый товарищами, будет направлен к выходу под аккомпанемент их звучного смеха (nuance forte). Отражения пошатывающихся тел на несколько мгновений задержатся в одном из стекол. Так Петру посчастливится избежать неприятностей, связанных с рукоприкладством (нетрудно догадаться, что, несмотря на существенную разницу в равновесии, исходы подобных схваток не всегда готовы складываться в его пользу; неловко признавать это, но наш герой немного струхнет).

Внезапно он впервые за все путешествие вспомнит о телефоне, этом средстве письма, отнюдь не речи, и, быстро осознав, что связи недостаточно для проверки почты и сообщений, начнет бессмысленно перелистывать старые послания, подумает, что уже завтра впервые увидится с той, кому адресованы все эти письма. С каждой мыслью о ней незнакомка будет представляться все более обворожительной. Но пока придется довольствоваться перечитыванием. Почти не сговариваясь, они изберут карикатурно-выспренний стиль, который станет чем-то вроде понятного только им двоим кода.

– Моя несравненная берегиня, правда ли, что в ваших краях люди вот-вот разучатся ходить, что они почти готовы летать, как птицы? Или это пустые толки?

– Отчего же? Именно так и будет!

– Но что же тогда станется с электрическими трамваями, постукиваниями тросточек по мостовой, шуршащими велосипедными променадами – всеми этими приметами большого города? Да и в полете ведь совершенно неудобно приподнимать в приветственном жесте шляпу – она того и гляди выпрыгнет из руки.

– Ах, сударь, перестаньте же рассуждать как ретроград. Ко всему этому быстро привыкнут, как когда-то к скрипу бричек или якобы непрактичным лорнетам.

– И все же я не готов к столь решительным новшествам, особенно по причине нежелания отказываться от конных прогулок, ведь, насколько я способен понять, в воздухе они окажутся невозможны. Пусть и взлететь, но превратиться в пешего – нет, к этому я пока не готов. Но соглашусь, все это не так важно в сравнении с тем, что уже через несколько дней я разгляжу мягкую улыбку под вашей вуалью.

– Я приду на первое свидание в маскарадной маске.

– Готов повиноваться, но только если это будет маска-лорнет!

– Подумаю.

– Лучше вслушайтесь в ветер. Ведь он у вас тот же, что и здесь?

– Он станет таким же только через день.

– Так вслушайтесь завтра, послезавтра.

– Непременно!

– Ах, вам наверняка помешает клацанье шпор.

– Странно, как речь способна отражать улыбку? Я едва ли смогу удержаться от того, чтобы прикоснуться губами к буквам.

– Вы будете измерять температуру письма?!

– Почему бы и нет? Но скажите, можно ли передавать мысли немотствованием?

– Конечно, и не только мысли, но и темноту, бледность, дыхание и еще уйму всего.

Как знать, возможно, позже мы прочтем еще несколько писем. Но сейчас пора вернуться в вагон-ресторан. Дело в том, что, на миг подняв голову, Петр обнаружит подсевшего за его столик гостя. Грузный мужик лет пятидесяти – без маски-лорнета, но с кустистыми бровями и широкими подглазными мешками, наотрез отказавшись от просьбы официантки просмотреть меню, без ненужных предисловий затянет (не)предсказуемый монолог (вероятно, приняв случайно поднятые глаза соседа по столу за приглашение на сцену). Почти без остановок, словно невыключенное радио. Прерываясь лишь на мгновения затяжек (вы легко сможете представить размятую толстыми пальцами папироску, прячущуюся в усах). Любитель покалякать, не иначе.

– Да, теперь все с телефонами. Вот и мой Петруха тоже. Хлебом не корми, а дай в экранчик поглазеть. А это ведь так просто не пройдет. Нет, я запрещать не стану, это не про меня, да и поздновато уже. Но вот что любопытно: он с каждой минутой столько новостей получить намерен, что не очень-то ясно, как они в голове-то его прямоугольной уместятся. Вот не дурак ли? Башка, она ж как шкаф: ну три тулупа туда впихнуть можно, ну десять, ну шубу еще, но всю-то меховую фабрику не вкрячишь же. Да и зачем? А заглянешь в этот экранчик, так там все туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда! Туда-сюда! Успевай моргать только. Черт его поймет, Петруху.

Икнув, продолжит:

– С другой стороны, возможно, оно и хорошо, что пялится, вдруг хоть чем-то заинтересуется. Все отложится, все подойдет к чему-то. Терпенье и труд все переберут. По кирпичику, глядишь, домик и сложится. То, что мы не поймем, надо думать, вы разгадаете. А? Судьба – такая ведь штуковина: чему быть, тому не миновать, полетим мы ей навстречу, станем пригораживать к ней шалашики наши, на ее земельке существовать, в любом из углов наша воля забиться – уж где кому вздумается, каждый сам вроде как решит, но куда забредешь, куда попадешь – все равно все тут наперед известно, ей – не тебе, так-то, братишка. В общем, поменьше говори, побольше услышишь. Так что уж пусть пойдет все своим чередом, по заведенному порядку, как часы тикающие, в механизм их лучше не суйся – перемелет в пыль тебя, дурака, и оглянуться не успеешь. А если вырвешься из железных лап да побежишь, словно петух ощипанный, так уж радуйся пощаде, что так, а не иначе все. И механизм тут винить смысла нет ни малейшего, так или не так? Он по своему плану играть намерен, тебя учитывать не обязан ни разу, так я скажу. Ешь пирог с грибами, а язык держи за зубами. Или вот иногда мысль придет: чтó мне, старику без пяти минут, – где лягу, там и закопают, велика ли разница? Или же так – плюнуть на все, да и дело с концом. Две жизни ведь не проживешь, как ни крути. А пока живехонек еще, махну куда-нибудь на край света, на рыбалку, в палатке буду рассветы-закаты встречать, воду пить из ладони, птиц слушать, красота ведь! Вот ведь все как: с какой стороны посмотреть. Выше головы все равно ведь не прыгнешь. Так не будет, а уж как-нибудь да будет. Почем знать? Согласен? А?..

Если подневольный слушатель, которому все это время придется делать вид, что его стакан с чаем еще не до конца пуст, а пейзажи за окном еще немного различимы, и сможет пробормотать что-то в ответ, то настолько тихо, что его слова заглушит стук колес, поэтому вероятнее всего он предпочтет ограничиться кивком. Когда же нежданный собеседник наконец отлучится в уборную, Петр, растеряв остатки своего ангельского терпения, тут же прекратит всматриваться в серебристую ручку подстаканника (из-за не в меру затянувшегося монолога нашему герою придется изучить все ее серебристые изгибы, мерцающие на фоне ночной гуаши) и ясно осознает, что настал час бежать. Да, не станем скрывать и это малодушие: наш герой самым позорным образом ретируется, посчитав драп единственно верным решением. Будет таков, одним словом.

Возвращение в полумрак и духоту пассажирских вагонов не посулит ничего радужного, напротив – пробудит самые хмурые мысли. Спящие люди покажутся столь же неприятными, как недавно они же бодрствующие, пожалуй даже какими-то жутковатыми. Пробираясь в полумраке, он почувствует себя кем-то вроде героя небезызвестного поэта, неспособным продвинуться дальше первой части мрачноватой комедии и в придачу лишенным провожатого (не считать же таковым прикорнувшего у кофеварки долговяза в синем пиджаке с криво нашитыми погонами). Разящие чесноком и перегаром рты, упрямо свисающие над головой носки (удвоенные тенями), потрескавшиеся губы (как он разглядит их?! завидная наблюдательность!), ботинки в лепнине грязи, покачивающиеся, словно связки бурых луковиц, головы, беспорядочные хрипы – все вновь предстанет в привычном, но одновременно как-то по-особенному гротескном естестве. В замкнутом концентрационном пространстве они напомнят не то каторжан, не то пациентов лечебницы. Редкие негрезящие с глазами затравленных зверьков почти прервут уже свое пьяное бормотание. Не станем развивать скучные сюжеты. Позволим себе упомянуть лишь одно событие: ногтистая рука выронит на пол бутылку, и сверкающие в свете ночника осколки, как хлопья щедрого салюта, посыплются во все стороны, а ползучая жидкая ржавчина пятнышко за пятнышком начнет завоевывать крапинки обшарпанного пола. Коричневая рука несколько секунд провисит в темном воздухе и внезапно решится на поразительно обреченный, тщетный в своей абсурдности жест: схватив со стола единственную тоненькую салфетку, развернет ее и опустит в самый центр расширяющейся на глазах лужи, надеясь приостановить таким образом бурые потоки. Надо ли говорить, что бумажка мгновенно будет размочалена и поглощена темно-рыжеватой жижей, словно плот, угодивший в самую сердцевину Мальстрёма. Лихорадочное шипение, бегущие синие тени. Покинем их.

Добравшись до своего отсека, Петр с облегчением отметит, что карточная игра (поверите ли?) завершена. Окаменевшие сокамерники уже давно будут спать, в кромешной, ползущей по глазам темноте лишь сопение и храп выдадут присутствие грузных тел. Забравшись на свою полку, он в предвкушении полуночного чтения зажжет светильник над головой, но желклый, едва приметный, глумливый огонек полумертвой лампочки не оставит никакой надежды для мыслей о книге. В воздушной саже будут с трудом различимы даже очертания собственных рук. В отчаянии он повернется на бок, пытаясь разглядеть что-нибудь за окном, и на его удачу как раз в этот момент там промелькнут сигнальные огни проносящегося мимо полустанка – несколько прощальных сияющих полос, исчезновение которых ознаменует окончательное погружение во тьму. Покажется только, что одно из этих быстрых пятен – по пояс голый старик, держащий в зубах фонарик. Актер шаманского театра, выплевывающий проклятия вослед грохочущему железному чудовищу. Промельк его нездорового лица, подсвеченного красноватым мерцанием.

Нет, уснуть не удастся. Атмосфера (вернее, почти заменившие ее прогорклые чесночные испарения) покажется еще более душной, чем прежде: от рассеянной в темноте кислоты, от нестерпимой затхлости его буквально начнет тошнить. Путешествие окончательно превратится в (китайскую, что ли) пытку с разрезанием тела – ту, в которой умирающий должен испустить дух лишь на последнем кусочке (видимо, это должно произойти аккурат на конечной остановке). Полупрозрачные ломтики времени толщиной всего лишь в долю секунды, но никогда нельзя понять, какой именно осколок станет последним. А за окнами все так же будет струиться беспощадная темнота, лишь на мгновение рассекаемая лезвием локомотива и стягивающаяся вновь, как вязкая, пасмурная жидкость.

Стоп. Этот эпизод придется переписать. Вокруг героя должно быть поменьше людей. Сложно сказать, где именно, но он отыщет сумму, необходимую для поездки в купе. Не важно где. Здесь можно решиться даже на кражу.

Эпизод пятый,

назовем его «Тот же самый путь»

Петр успеет перешагнуть через трещину между перроном и тамбуром за несколько минут до того, как вздувающиеся тучи лопнут и прольются черной, нетерпеливой водой. Уже в первом вагоне ему в нос ударит малоприятная поездная смесь запахов использованного белья, пота, пищевых припасов, перегара и еще чего-то непередаваемо скверного. Едва ли Петр обратит серьезное внимание на этот горький дым, темп его ходьбы все еще будет безотчетно соответствовать торопливой поступи прохожего, не желающего опоздать на поезд, еще не в полной мере чувствующего себя перескочившим с расползающейся льдины на надежный плот. Но вообще-то в подобной суетливости, конечно, не будет уже ни малейшего смысла: проглоченный трясущейся механической сороконожкой, он на два дня предоставит гигантскому насекомому все права на собственное перемещение из прошлого в грядущее. Ритмичность работы металлических поршней и пружин, вращения колес и сотрясения измазанных мазутом тросов очень скоро убаюкает его нервную суматошность, погрузит в забытье и странным образом придаст неистовой радости вяжущий привкус. Он превратится в одно из почти бездвижных привидений, сдавшихся на милость протяжного железнодорожного гула. Во время переезда вы – нигде. Более того, вы – никогда. Однако, вопреки всему, его собственное время еще будет длиться независимо от вселенского, даже в таком бессмысленном, отсроченном облике оно сохранит резерв независимости. (Удивительно, но и в знакомых нам по фантастическим историям новейших аппаратах будущего, способных, как в сказках, преодолевать любые расстояния, готовых наглядно развенчать правомерность противопоставления пространства и времени, это внутреннее дление, по-видимому, останется прежним – нестираемым пятном, тревожной тенью медлительности внутри неимоверной спешки.)

Следуя мимо приотворенных дверей, минуя все эти полузакрытые створки, широкие стеллажи, короткие полки, не книжные – людские (любой без труда представит узковатые нары, подвешенные на обтянутых потрескавшимся кожзаменителем цепях, надо ли тратить силы на подробное описание?); мимо покоящихся на них обитателей хмурой затхлости, да, следуя мимо них, он станет вглядываться в бледные, утомленные, якобы спокойные лица. Именно так, точнее и не скажешь: они покажутся сохраняющими самообладание, но где-то в глубине, под кожей, за зеркальностью мутных глаз будут содрогаться жернова внутреннего бешенства. Исподняя тряска передастся подбородкам, прячущаяся истерия выдаст себя в едва заметных лицевых шевелениях, тщетно пытающихся попасть в такт железнодорожным покачиваниям. Полулежащие, почти никогда не поднимающиеся, да, практически парализованные, недвижимые, они обреченно будут всматриваться в сумрак, в клочья плотного, непроглядного, густого чада, пытаясь следить за скользящей по коридору фигурой неофита, приглядываться к его ребячески-легкомысленному бегу. Но одновременно (одновременно?) их понурые, вялые взгляды пролетят как бы сквозь него, останутся минутным, полусонным любопытством, готовым тут же смениться вялостью – все тем же незаменимым средством спасения от скрытого припадка, слепящего крика. На мгновение подняв глаза, они снова опустят их, потупят взоры, уронят тяжелые головы, уставятся в пол, иными словами – перестанут смотреть вверх, да, они погрузят руки в сумки, вернее в рюкзаки или даже мешки, из которых примутся доставать сухие луковицы, яблоки, хлеб, еще что-то съедобное. Шуршащая возня, похожая на шелест крыльев ночной бабочки, станет единственным как будто бы живым движением. Вдруг кто-то поднимет руку – не вздернет, но медленно вознесет, чтобы осенить прохожего прощальным, траурным взмахом, неясным благословением-проклятием. И снова – только замершее, словно изнуренное длительной работой или слишком продолжительным бездельем, как будто бы нескончаемое лицо, прямые борозды на впалых щеках, царапины на стеклах, глубокие шрамы стен, нескончаемые пятна полов и потолков. Позже, много позже он еще столкнется с чем-то похожей бесконечностью совсем другого лица, да, мы расскажем об этом, но позднее, когда эта книга начнет надоедать читателю еще больше, чем сейчас.

Итак, через несколько мгновений наш до поры не осознающий или даже не желающий осознать неуместности своих скороспелых перемещений герой доберется до нужного вагона, толкнет плечом плохо поддающуюся выдвижную дверь и войдет внутрь сумрачного купе (по контрасту с муравейником плацкарта оно напомнит нам уютную кротовью нору). Поздоровавшись с попутчиками, коими окажутся трое благовоспитанных мужей, сам внешний вид которых позволит отнести их не то к научным работникам, не то к служащим, не то к инженерам[5], Петр забросит сумку на арендованную им верхнюю полку и на некоторое время займет свободное место за столиком около окна. Как раз в этот момент за стеклом хлынет ослепительный ливень, и резвые потоки начнут вымывать из реальности последние намеки на то, что способно сохранить привязанность к месту рождения, детству, семье – всему, от чего к этому моменту на задворках памяти останется разве что горстка иссохшего навоза. Что ж, самое время развеять пепел затхлой костницы. Беспощадный, обрушивающийся равномерными ударами, зачерчивающий природу водопад покажется спасительным знаком, торжественным предвестием, божественной музыкой, пением ангелов, вняв которому каждый навсегда потеряет потребность вслушиваться в завывания кабацкой пьяни.

Он почти не заметит, как окажется на верхней полке с книгой в руках, как похрустывания дождинок сменятся шелестом молчащих слов. Вопреки ужасу, испытываемому от неведомых столичных поэтических фестивалей (абсолютно неясно, как можно воспринять на слух больше пяти-шести стихотворений подряд), Петр раскроет поэтический сборник. Чтобы не превратить восприятие в профанацию, он станет перечитывать каждый текст по несколько раз. Но какую, какую книгу он выберет на этот раз? Вы заинтригованы? Что ж, дабы не повторяться, пусть это будут переводы с французского. Лишь на мгновение задумается о самом издании – о том, что бóльшую часть его библиотеки всегда будут составлять недорогие, неважно откорректированные книги в мягких обложках, но именно этот том в тканом переплете – особенный, с плотной пахучей бумагой. Однажды взяв его в руки, уже нельзя понять, какие плюсы люди способны находить в чтении с экрана. Оставить его «дома» – нет, это невозможно. Петр – внимательный читатель, но на этот раз, как отпетый дилетант, он станет улавливать в напечатанных фразах лишь то, что нужно ему. К большому удивлению, все вытеснит языковедческий интерес, а вернее – одна-единственная грамматическая форма, по какой-то странной случайности чаще замечавшаяся поэтами, а не прозаиками и драматургами. И все равно – увиденная как-то мельком, впопыхах, не узнанная как таинственный ресурс речи.

Но почитаем же вместе с ним.

Прежде, чем к вам спуститься, чтобы выбить ваши гнилые зубы, отрезать вонючие уши, вырвать ваши изъязвленные языки. Наклонись и вглядись в спокойную гладь. Назови, если в силах, свою тень, свой страх. Но ветер примется вздыхать, и встрепенутся звезды. Прежде, чем разбить ваши трухлявые кости. Вот так умереть, о яркая искра, вот так умереть, увидать облака. Когда животные заставят смолкнуть людей своим более внятным неподражаемым гамом. Вставайте, звери, на убой – на восхожденье к солнцу. Жизнь, ягнята мои, коротка. Она, ягнятки мои, еще ох как длинна. Снарядиться придется в ту же минуту, наполниться тотчас свежею кровью, взять в дорогу суму…

И внезапно – одна красивая очевидность, с которой не получится согласиться:

Звуки вернутся в оргáн, и будущее, как всегда, переварится Прошлым.

Да нет же, возразит он любимому поэту, все наоборот: когда звуки наконец вернутся, прошлое выветрится Будущим, былое навсегда перестанет существовать. Почему это до сих пор не ясно? Почему это так сложно сформулировать?

Тем временем дождь расширится еще больше, захватит новые территории, заштрихует бегущие силуэты, сливающееся со стуком колес шуршание вытеснит остальные звуки, а поблескивающие на стекле чешуйки капель, придающие заоконным пейзажам какую-то необъяснимую притягательность, заставят забыть обо всем остальном. Влажная пыль обернет в свои искрящиеся футляры всю природу. Когда в купе зайдет проводник и попросит билет, Петр, занятый изучением механизмов ливня, не сразу расслышит его просьбу. Линии тонких потоков будут расчерчивать на стекле таблицу за таблицей, включая в свои изменчивые графы и столбцы все заоконное – сменяющие друг друга лачуги, косогоры, бугры, канавы, размытые грунтовки, слякоть придорожья, мшары, деревья, – придавая им необъяснимую, но поражающую своим гротескным хаосом систематизацию.

Однообразные, словно вынужденные разговоры спутников будут крутиться вокруг медицины, он не станет принимать в них никакого участия, отдавшись всматриванию в дождливую жизнь и чтению; к счастью, этот причудливый суверенитет не вызовет у захваченных спором врачей ничего, кроме легкого любопытства, уж слишком медитативным даже для лениво-купейной обстановки покажется им поведение этого юнца, не обращающего на их разгоряченную дискуссию ни малейшего внимания. Однако кое-что из этих бесед донесется до его немого сознания (а позднее он даже обнаружит себя вписанным в мемуарный гроссбух; впрочем, лишь один раз их многоглаголанью удастся немного вырваться из повседневных лап). Пропустим же начало их спора и перейдем к самому существенному.

– Ну хорошо, будь по-вашему, – вскрикнет лежащий на верхней полке седобородый господин (прибавьте к этой фразе скрипучие интонации, и вы сразу сумеете погрузиться в кульминацию их спора), – но как обойтись с тем, что само понимание термина «эпидемия» уже завтра, похоже, поменяется сильнее, чем за последние полвека? Что вы на это, милейший, скажете?

– Скажу, что и мы не лыком шиты! Сами посудите: ну разве ж это слова профессора? – возразит один из сидящих снизу, на вид лет на тридцать, а то и сорок моложе почтенного старичка. – А разве постоянный пересмотр понятий – не неотъемлемая черта науки? Не ее ли это дух, так сказать?! Не ее ли пламя?! Уж простите за пафос…[6] В дальнейшем мир наверняка будет меняться еще быстрее, чем мы того захотим, и перед нами откроется неизбежный выбор: делать вид, что эти изменения незначительны, прятать голову в песок, или же, если мы продолжим претендовать на что-то большее, то лучше бы признать, что от смены парадигм никуда не деться!

– Секундочку, – ответит лежащий профессор (полноте этого образа будет не хватать крохотного пенсне), – но пересмотр пересмотру рознь. Со дня на день от разговоров о том, что лечить нужно не болезнь, а человека, мы перейдем к манифесту о благостном возвращении к знахаркам, лекарям и шаманам! Вы это тоже сменой парадигмы назовете, не иначе? Только вот про пламя науки после этой метаморфозы придется позабыть! Лишь золу раскидать по ветру останется! Эта такая, поверьте, смена, которая состоится всего один раз и безвозвратно, и она, позвольте вас уверить, весьма напомнит перемещение из отдельной квартиры в персональный гроб, с белоснежными тапочками в качестве сменной обуви. Уж простите за каламбур…

– Помилуйте, коллеги! – прерывая сумбурные возражения аспиранта, которые мы не станем здесь приводить[7], вмешается третий участник спора (до этой минуты он сохранит молчание и будет лишь тихонько насвистывать себе под нос какую-то мелодию, вроде бы из Дворжака, пусть музыковеды нас поправят). Откинувшись на подголовник, коллега спорщиков (что-то едва знакомое проступит в чертах этого человека) задаст вот какой вопрос: – Но разве ж это ключевая проблема? – И тут же ответит: – Главный камень преткновения, по-моему, в постоянном смещении границы между здоровьем и болезнью. И еще один, вероятно, куда более сложный вопрос: несуществование измерителя боли. Возьмите хроническую боль: жизнь пациента вот-вот превратится в ад, а медицина – рот на замок, разве что предложит сходить в аптеку за обезболивающим.

– Это уж слишком! – пролает юнец.

– Да уж, дорогой, не перегибайте палку! – подбросит старец.

– Ну хорошо, хорошо, – поблескивая серебристой оправой (элегантных очков, не пенсне), сорокалетний доктор примет возражения аспиранта и почтенного профессора, – но признайте, что научные объяснения боли никого не способны удовлетворить. Биохимия, томография, рентген боли – это нонсенс. Боль, особенно в своем крайнем, шоковом пределе, – сплошное неудобство для научного пламени, она весьма огнеупорна, если расширить приглянувшуюся вам метафору. Тем не менее мы вроде бы намерены бороться именно с болью, обозначая ее как нечто наподобие точки отсчета для излечения болезни. Но здесь же все готово обрушиться в пропасть. Иными словами, мы вновь и вновь будем пытаться устранить то, чему не способны дать определения! И вот эта парадигма или, если угодно, эпистема сменяться ничем новым пока не намерена…

– Слушайте, Ксоврели, – рассмеется старичок с верхней полки, – не пора ли нам прерваться и выкушать коньячку? – Предложение вызовет однозначное одобрение коллег, и профессор даже предложит Петру присоединиться к их скромному возлиянию, но наш герой быстро сориентируется и соврет, что ему как раз нужно выйти в вагон-ресторан, чтобы встретиться с одним человеком.

Услышанная фамилия станет чем-то вроде финального аккорда, благодаря которому порой способна запомниться вся симфония. Да, именно это произойдет с пресловутой беседой. Фамилия вытащит за собой все предшествующие их слова, словно потрескавшиеся ракушки, налипшие на невод. Впрочем, Петр осознает это свойство памяти гораздо позже. Сейчас он будет захвачен совсем другими мыслями – самим оглушительным аккордом. Как это возможно? Однофамилец? В конце концов, фамилия не слишком редкая. Но во внешности можно обнаружить заметное сходство. Брат? Еще один «сын слесаря»? Но почему бы не рассказать ученику о нем? Иначе зачем вспоминать о погибших родителях и насильственном выбрасывании в одиночество, мгновенном обнаружении связи между одиночеством и литературой? Какая странная, фальшивая недоговоренность. Дальний родственник? Случайное совпадение? Останется только гадать[8]. На мгновение даже покажется, что учитель жив, что на месте ряженного в меловые разводы старого тела – новое, восставшее, излечившее себя от недуга смерти, но при этом коварно рассуждающее о невозможности исцеления. Можно ли верить этому призраку? Чтобы прогнать нездоровые мысли, он выбежит из купе.

Прислушиваясь к визжавым гудкам, раздающимся снаружи, медленно пройдет по трясущимся коридорам, мелкая дрожь шторок и приоткрытых форточек передастся его телу. Вечер уже начнет обклеивать смуглыми обоями небо, крупитчатые рельефы холмов, незасеянные росчисти, ползущие по узким дорогам грузовики, заболоченные низины, бесконечные пустыри, стены далеких домов, бледненькие силуэты редких прохожих, собирающих в пригоршни первые капли ночи, словно мелкую недозрелую чернику. Или это будут сплетения дыма, а не человеческие силуэты? Все будет ежиться в неотчетливом, притягательном страхе. На минуту затихнут даже бесконечные наброски бесед, и, наверное, кто-то даже захочет назвать этот миг тишиной, но ей или ему помешает оглушительный грохот колес, во много раз усиливающийся с прекращением остальных звуков.

Наконец на месте.

Войдя в вагон-ресторан, чудом избежит драки с вываливающимися в тамбур молодчиками в спортивных костюмах (кольцо из надкусанной сушки мелькнет на пальце у самого окосевшего). Затем увидит обычных скучающих посетителей дребезжащего кафе, один из них, закончив ужин и поплевывая на пальцы, будет перелистывать засаленные страницы железнодорожного журнала, углы которых, вполне вероятно, окажутся покрыты засохшей слюной предшествующих пассажиров. Еще через мгновение наш герой услышит громогласные размышления другого забулдыги (в качестве собеседницы будет избрана официантка):

– Вот и сынишка мой, Петруха, такой же. Вечно все эти планшеты, экранчики. Но что тут поделаешь, не выгонять же из дому подлеца!

Едва ли не впервые в жизни нашему герою придет в голову, что к нему тоже можно отнести эту унизительную, гадкую кличку – Петруха. И совсем уж лихая мысль: а вдруг этот сумасшедший сейчас решит указать на него, признав собственного сына? Словно поймав эти мысли, бровастый мужик объявит:

– Да вот же он, стервец! Ишь, как я погляжу, сейчас в углу по своей наглой манере скроется и будет делать вид, что не о нем речь! Нет, гусь, так дело не пойдет, как раз твое поведение мы здесь обсудить и собираемся! Добро пожаловать на ковер! Иди-ка сюда, клювик не отворачивай! Фить-фить-фить! Время придет, и час пробьет: сейчас ты у меня узнаешь смысл этой поговорки! – Любые попытки обратить внимание на очевидное заблуждение, на то, что он по ошибке окажется принят пьянчугой за кого-то другого, ни к чему не приведут, а только укрепят уверенность в сыновьей нерадивости, в глупом упрямстве. Неуверенные оправдания спесивого отрока, раздерганные на отдельные призвуки, расползутся в гулком, недовольном шуме. Его обступит целая толпа норовящих пристыдить, клюнуть, пожурить, вогнать в краску.

Лишь когда ливень с новой силой ударит в окна, Петр наконец сумеет вырваться из охватившего его кошмара. Кривые потоки, бегущие вниз по стеклу, покажутся расходящимися трещинами. Сквозь скважины в окне, почти уже превратившемся в зеркало, он станет смотреть на последние просветы между облаками, на их карминовые брызги. Чуть позже несколько вспышек заката найдут укрытие в автомобильных фарах, их тусклость заставит поэта вспомнить высверки сигаретных огоньков, и все же всплески полусвета немного проявят исчезнувшие кромки сколотых курганов, неясные силуэты, напоминающие о жизни за пределами ночного дюкера. Иногда они и вправду будут въезжать в длинные туннели, в мрачные штольни, там грохот колес покажется еще более тугим, как и сумрачные формы уплотняющейся ночи. Наконец выключат весь свет внутри поезда, шерстящаяся мгла доберется и сюда. Возвращаться назад придется в мутном полумраке, лампы погаснут даже в коридорах, лишь дежурный свет тамбурных ночников будет немного освещать дорогу, отбрасывая синеватый цвет на полуспящие лица, в тусклом свечении лампадок они покажутся мертвыми. Впрочем, кое-где еще продолжит шуршать тлеющая, мнимая болтовня. Прощупывая взглядом мглу, боясь споткнуться и провалиться в жидкую пустошь между вагонами, в гул пахнущих сажей рельсов, в дребезг металлических предметов, он из последних сил вцепится в стены и зависнет над дрожащей бездной. Вглядитесь, как напряжены жилы на его руках!

И вот как раз в этот момент поезд выедет на побережье, рельсы побегут по самой кромке, а смешанные с дождем черные волны заплещутся прямо под ногами и понесутся по длинным коридорам в бесконечной, упрямой тряске. Да какой там состав, когда кругом уже сплошные фоки, гроты, форштевни и квартердеки! Впрочем, сейчас и они почем зря затрещат, угрожая рассыпаться в щепки. Да, фрегат едва не перевернется на могучих волнах. На наших глазах произойдет нешуточная катастрофа! Океан накроет тьма, хотя никого, конечно, не удовлетворит это банальное определение – столь мрачной беспросветности отнюдь не помешает другое, куда более зловещее имя, однако сами посудите, разве найдется теперь время подыскивать его, но, так или иначе, отчаянно треплемые ветром обрывки парусов и раздираемые ужасом гримасы моряков уже не будут видны. О нет! Каждый следующий шаг опасен! Отламывающиеся фальшборты на все сто оправдают свое название для бедолаг, которые попытаются ухватиться за эти горе-ограждения и тут же канут за ними в кипящую пену. О несчастные! При вспышке молний станет различима и сорванная со стены карта, скомканные параллели и меридианы полетят туда же, в жидкую соленую геенну вслед за смятым в половую тряпку флагом. И вдруг Петр обнаружит себя стоящим на капитанском мостике. Какая насмешка судьбы! Однако он, до сих пор ни разу не выходивший в море, не растеряется и тут же гаркнет в темноту: «Дай ход! Курс на зюйд-ост!» Выплатим должное его отваге, но разве станет кто-нибудь прислушиваться к слову самозванца? Нечего и думать об этом. Только в детских книжках юнгам подвластны парусники. Не пройдет и минуты, как трухлявый мостик обрушится, и Петра смоет за борт[9], прямо в клочья ночной воды, а штурман лишь разведет руками: мол, обычное дело, океан, что ж тут поделаешь, зато вот грязную палубу вода хорошо отдраит. Надтреснутый голос будет вмиг заглушен повторяющимся, настигающим, странным плеском – словно по команде множества репетиров невидимые колокола и тимпаны примутся отбивать причудливый ритм. Мысли начнут поскальзываться. Внезапно Петр вспомнит об исконном значении слова «тамбур», и хлопанье дверей, скрежетание тросов, грохот колес покажутся ему похожими на звяканье бубнов. Рухнув в зловещее забытье, он продолжит слышать нескончаемый барабанный бой и вопли шаманов, размахивающих абордажными крючьями. Эта ночь никогда не закончится.

Эпизод шестой,

мы наполним его всевозможными странностями

Когда-нибудь буря стихнет. Петр обнаружит себя вконец заблудившимся в бесконечном полумраке, окруженным наглухо запертыми дверями. Ни пассажиров, ни проводников – все попрячутся, словно после объявления комендантского часа. Неужели он будет единственным ослушником? Или единственным уцелевшим? Вдруг никого из них к этому времени уже не будет в живых? Или Петр окажется последним человеком на опустевшей планете, готовым лицом к лицу встретить конец света? В поезде, уносящемся в пурпур темноты? Нет, слишком изнуренный бессмысленными догадками, он станет гнать от себя эти буффонадные мысли. Изможденный, бледный от усталости, он привалится спиной к дрожащей стене, и только ужас и холод (плюс стоячее положение) помешают ему заснуть. Странный, если приглядеться, слишком даже странный вагон – в нем не обнаружится откидных сидений под окнами, а за стеклами по-прежнему будет царить мрак, способный породить уверенность в том, что снаружи все окна закрыты плотными ставнями. Но с какой целью? И главное – кем?.. Вдруг в дымящейся черноте он различит чей-то парадоксальный силуэт. Да, некто направится в его сторону. Еще один выживший? Или враг? Или кто? Какая отчаянная, безумная минута. Какие рискованные вопросы. Конечно, мы не станем на них отвечать.

Впрочем, свеча в руке сделает возможным описание внешности ее таинственного обладателя. Скорее же расскажем о непостижимом незнакомце. Благодаря черному одеянию он будет почти незаметен в темноте. Длинный плащ, широкополая шляпа, кожаные перчатки, темные очки, покоящиеся на исключительно длинном (не накладном ли?) носу[10]. Уже через миг некто окажется рядом с Петром, похлопает бедолагу по плечу и предложит следовать за ним. Исключительно подозрительный и неблагонадежный тип (ладно шляпа, но зачем еще и солнцезащитное пенсне?), однако Петр отчего-то (из-за неимоверной усталости? одичалости? непредсказуемого характера?) доверится пижону. С трудом понимая даже, в какую сторону (из двух имеющихся) они решат пойти, бедолага поплетется за неизвестным, мечтая лишь об одном – возможности уснуть (вероятно, придется склониться к версии об излишней утомленности нашего героя). Путь покажется ему таким длинным, что в какой-то момент Петр решит, что проводник слеп (кстати, недурное объяснение и для темных очков!), что он в плену у полоумного калеки, что теперь его положение можно назвать еще более издевательским, но наконец (стерпим еще несколько придаточных предложений), аккурат в тот момент, когда огонек тонкого фитиля померкнет, они откроют последнюю дверь и войдут в сумеречный, но все же не столь беспроглядный коридор, поражающий множеством арок и колонн, или же (незрячий?!) поводырь, чтобы усилить эффект, сам тайком задует свечу, предоставив закрепленным в стенах лампадкам возможность удлинять тонкие, плакучие тени внезапных путников, которые почем зря продолжат плясать на стенах, словно щупальца спрутов (зловещий свет будет вовсю отражаться в очках незнакомца). Позднее Петр попытается разобраться в отсутствии удивления в отношении этой неуместно помпезной обстановки, но пока что продолжит принимать все как данность.

Проследуем за ними.

Незнакомец отопрет обрамленную темными рустами дверь и впустит Петра внутрь просторной комнаты, предложив присесть на укрытый муаровым покрывалом диван неподалеку от камина. Да-да – камин, теперь уже нет смысла ничему изумляться! Отблески очага и несколько свечей на широких полках составят все освещение уютной гостиной. Поначалу нашему герою захочется не отрывать глаз от огня. Но вот с кресла неподалеку привстанет длинноволосая дама. Ее платье, поблескивающее темным, успокаивающим свечением, и едва слышное постукивание каблуков окажут на Петра гипнотизирующее влияние. Он с трудом расслышит фразы, произносимые слепцом, разве что отдельные слова, почти выстраивающиеся в смысловой ряд («спать», «коньяк», «буря», «беженец»[11]). Закончив свои рассуждения, поводырь покинет залу, а дама действительно предложит Петру бокал великолепного бренди и даже успеет рассказать что-то о достоинствах здешней библиотеки, указав на стоящие в глубине гостиной высокие книжные шкафы. За мерцанием стекол Петр разглядит кожаные переплеты; собрания сочинений, промелькнет в его голове смутная полумысль (впрочем, он узнает тома Августина, Аристотеля, Бергсона, Гуссерля, Канта, Ницше и, конечно, Хайдеггера[12]). Сделав несколько глотков, бедняга ощутит неудержимое желание откинуться на рассыпчатую подушку и, чувствуя на лбу и щеках поглаживания мягких ладоней своей спутницы, вернет ей бокал и погрузится в мертвецкий сон. Прикосновение ее губ к своим – последнее, что он ощутит, проваливаясь в нежное беспамятство. Какая нежданная награда за столько часов мучений!

Длинная, почти бесконечная пауза. Попробуем в нее вслушаться.

Достаточно.

Подняв голову, он различит в полумраке пустой комнаты лишь два оплывших, готовых погаснуть огарка. Покажется, что гостиная преобразилась. И, надо полагать, не в лучшую сторону. Первым, что Петр почувствует, будет зловещий холод. Ну конечно, все дело в погасшем камине. За ночь, подобную этой, любое неотапливаемое помещение способно остыть. В такое-то время года! Но что-то не так. Словно он уже в другой квартире, лишь немного напоминающей прежнюю. Собравшись с мыслями, Петр вскочит и обнаружит дверь запертой. Проклятье! Гостиная, так недавно казавшаяся ему уютной, представится жутким, почти ледяным, но при этом кишащим мокрицами склепом. Тысяча чертей! В углу на месте книжных шкафов он различит замшелые разводы, а прикоснувшись к ним, почувствует запах, который ни с чем нельзя будет спутать: гадкая, режущая нос плесень. Какой хитроумный обман! Какая неслыханная подлость! Но на какой срок он заточен здесь? В каком преступлении его намереваются обвинить? Припишут к делу побег? Канальи! А вдруг все еще хуже и он давно мертв? Петру и правда покажется, что его душа уже в преисподней. Охваченный приступом клаустрофобии, он примется что будет сил колотить кулаками по тяжелой двери и звать на помощь. Так потянутся час за часом, но никто и не подумает спасать его. Разодрав в кровь пальцы, Петр продолжит биться в истерике, словно пациент, терзаемый электрошоком. Корчась на полу, он из последних сил примется колошматить ногами по двери и, лишь сорвав воплями пересохшее горло, расслышит голоса за стеной, а затем скрип ключа в замочной скважине. Наконец ослепляющий свет полоснет по его свыкшимся с непроглядной темнотой кротовьим глазам.

Пройдет несколько мгновений.

Петр осознает, что беды лишь намереваются начаться. За дверью он обнаружит толпу людей с жестокими, словно вывернутыми наизнанку лицами. Здесь будут все: толстухи с игральными картами, шпана из вагона-ресторана, врачи со скальпелями в руках, удивительно гадкие старухи, несносные дети, кто угодно – но только на этот раз каждый из них будет наделен незримыми властными полномочиями, покажется ожидающим последнего распоряжения (скрывающегося до поры) старосты, после которого уж точно никто не станет сдерживать своего желания немедленно линчевать пленника. Наконец над их недобрыми силуэтами станут различимы широкие плечи властителя, молоточки на его погонах примутся выстукивать траурный марш, под аккомпанемент которого начальник произнесет короткую, но неутешительную речь:

– Итак, молодой человек, вы – в вагоне для перевозки банковских ценностей. И у нас все больше оснований считать вас виновным в случившихся сегодня ночью неприятностях, а именно в убийстве и хищении значительной денежной суммы. (Вот тебе раз, подумает Петр.)

– Помилуйте, это выше всякого понимания, нет никаких сил терпеть это, я вот-вот сойду с ума! (Обреченный вопль нашего героя.)

– Симулянт! Мерзавец! Тварь! Вздернуть его!.. (Заревет разъяренная толпа![13])

Головорезы уже выхватят веревки и бритвы, как вдруг хор голосов перебьет чей-то уверенный баритон, его владелец произнесет всего одну фразу, но она заставит всех собравшихся, включая молоточкового старосту, перекосить лица в гримасах невыразимого ужаса. Да, каждый из них сожмется до размеров небольшой позорной кляксы – неприглядного мокрого места.

– Молодой человек со мной, – вот какие слова выговорит всемогущий господин.

Оторвав от груди подбородок, Петр взглянет исподлобья на поглаживающего серебряную бороду старца в белоснежном смокинге. Запонка на манжете поймает ослепительный луч солнечного света.

– Князь Воробьев, – отрекомендуется спаситель. – Следуйте за мной.

Толпа мгновенно расступится перед осанистым стариком и сгорбленным юношей, и через считаные мгновения они исчезнут в кружевной анфиладе арок. Впрочем, по опыту предшествующих событий Петр не станет возлагать слишком больших надежд на странное освобождение. Появится куда больше оснований считать, что это лишь еще одно предвестие дальнейших злоключений. Вдруг этот дед – маньяк или жрец таинственной церкви, намеревающийся принести его в жертву в соответствии с каким-нибудь жутким обрядом?

Но довольно.

Откажемся от столь сомнительного поворота событий, подобные трюки всегда будут казаться балансирующими на грани графомании и литературщины. Чтобы замять стилистическое фиаско, назовем произошедшее кошмарным сном (прием не слишком оригинальный, но что поделать). О да, Петр проснется оттого, что кто-то начнет усиленно тормошить его за плечо[14].

– Ну и горазды вы спать, молодой человек!.. – Понадобится некоторое время, чтобы сквозь слова проступила седая борода, а затем и сворачивающие белую простыню руки его соседа по купе – ироничного старичка-врача. – Через час приедем уже. Если, конечно, верить расписанию и проводнику.

Наконец Петр очнется, а трое его спутников выйдут в коридор – не то предоставляя нашему герою возможность причесаться и переодеться, не то и вправду заинтересовавшись заоконными декорациями с солнечной стороны. Принимая во внимание манеры соседей Петра по купе, не скроем, что первый вариант мы готовы назвать более убедительным. Однако не станем ничего больше сообщать о них, а обратимся к главному действующему лицу.

Как описать его завтрашний день? Утро словно бы начнется позже должного времени, опоздает на несколько суток. Но все же сон наконец станет сползать с окружающих предметов. Попросив у проводника кофе и печенье, невыспавшийся протагонист отдернет смятую занавеску и станет хмуро следить сквозь стекло за низкорослыми черными домишками, покосившимися столбами и деревьями. Они будут пролетать все с той же неимоверной быстротой – слишком стремительно, чтобы подчиниться желанию всмотреться в них. Стволы и листья сольются в плотный, непроницаемый фон, лишь некоторые верхушки будут прочерчивать над вытянутым пятном тонкую пунктирную линию. И столь же зыбкие отражения в бегущих лужах. Деревья покажутся затихающими звуками, которые, слишком быстро отзвучав, уже не дадут возможности себя переслушать, умрут. А что, если заменить все надгробия на деревья? Сопровождать каждую новую смерть лишь саженцем на могиле? Какой красивый это будет ритуал! Стволы заменят памятники, а ветви – погребальные венки. Необязательно сажать только кипарисы. Лучше избежать ненужной символики. Впрочем, когда-нибудь потом все равно придется вырубать иссохшие леса и сажать новые. Могильник сохранит свои главные признаки. Представьте нескончаемые повозки с сучковатыми бревнами и колтунами веток, серо-прозрачные джунгли утренних сумерек, километры руин, остовы колонизированных бурьяном колоннад, горы мусора. Широкие плато, усыпанные костями древних зданий и построек. Смотровые площадки истории. Нет сил продолжать этот невыносимый ряд.

С каждым новым глотком кофе к нему будут возвращаться силы. Как ни странно, именно опостылевшая серость законных пейзажей заставит Петра воспрянуть духом. Подернутые ленивой усталостью глаза засветятся знакомым нам пламенем. Звуковые шлейфы, тянущиеся за звоном колес, покажутся развевающимися знаменами его победоносной, героически стойкой армии. Нет-нет, радость не выветрится ни поездными сквозняками, ни нескончаемой ворчбой, ни глупыми галлюцинациями. Сокровенное желание и близость к его исполнению не должны быть омрачены мелочами. Он не придаст им сколь-либо серьезного значения – так машинист не станет обращать внимание на слепней, разбивающихся о лобовое стекло. Ликование будет только разрастаться, начнет просвечивать сквозь тело. Не так уж важно, чтó впереди – блаженства или бедствия, – главное, что они будут свершаться не в почти исчезнувшем «там». Эта вырванная у времени награда дороже любых мучений. Ждать уже недолго!

И вдруг по краям широкого стола снова рассядутся ангелы. Их зоркая беззлобность, блеск их серебряных перьев. Какие необычные, нептичьи глаза. Но что эти вестники сжимают в когтях? Каждый – что-то особенное. Как разглядеть эти предметы в белесом тумане? Странные гонцы, своими клювами они подтолкнут дары в его сторону. Что же? Он различит свечу и крохотный серп, еще что-то. Но вдруг все пространство встряхнет, и птицы исчезнут, как осколки болезненного сна. Лишь несколько прощальных взмахов, или даже и их не будет.

И снова за окнами опостылевшие пейзажи, которые никогда не станут другими, но все же сохранят внутри себя что-то трепетно-дорогое. Как старушки, припасающие в сумках платки и бутерброды, отчего-то он так и не сможет разлюбить этих бабулек, и в самых старательных его издевательствах укроется глубокая привязанность к ним. Все эти случайные, достающиеся по какому-то нелепому жребию попутчики, в компании которых почему-то нужно провести несколько дней жизни – с какой, собственно говоря, стати считать себя кем-то отличным от них? Но вот деревья за окном начнут редеть, перемежаться все более изощренными сплетениями дорог, глушь сменится палисадниками и множащимися дачами, в меру ухоженными или, наоборот, заросшими бурьяном, затем место деревянных домиков займут сирые предместья, скелеты заводов, ржавые цистерны, бесконечно-облезлые крыши выстроенных в линейки ангаров и кривостенных гаражей, в трущобах начнут шнырять худые, затертые псины. Словно чья-то рука прополет холодные джунгли, поднимет рухнувшие колонны, воздвигнет пусть и неприглядные пока, но все же куда прямее стоящие здания. Учащающиеся платформы приютят закутанных в плащи грибников, ягодников, рыбарей. С корзинами, кулями и ведрами в руках выстроятся они вдоль заборчиков в ожидании электричек. Вот уже появятся измалеванные яркими пятнами бетонные заборы, тянущиеся провода, разветвляющиеся спицы рельсов, трубы котельных, чахлые деревца, силуэты многоэтажек, окна с тенями запакованных в них людей. Все это не слишком сильно будет напоминать ворота в рай, но нашему герою столичные задворки покажутся горними селениями, пристанищем белых птиц. Ураган воодушевления. Еще какие-то мечты, еще какие-то мысли. Далекий гул моторов, едва слышное гудение. Решимся завершить на этом первую часть.

Часть вторая. Столица

Эпизод седьмой,

который расскажет о некоторых особенностях жизни мегаполиса

О, Столица! Прекраснейшая, дивная, блистательная! Да, на этот раз перед нами не встанет вопрос, как назвать великий – нет, с заглавной: Великий город. Имя у всех на слуху, хотя не очень-то оно, признаться, и нужно. Столица, она все равно ведь Столицей останется. Поэтому впредь так именовать ее и продолжим. Без обиняков. А вернее говоря, попросту (или же посложну – тут уж как кому повезет) станем жить внутри нее.

– В Столицу?

– Именно!

– А сможешь и мне пару вещиц привезти?

– А отчего ж нет?

– Ой, благодарствую! О, кормилец осиянный!

– Не меня, брат, а Столицу-матушку благодари!

– Эх, кому маманя, кому мачеха…

– Чего? Языком-то не мели попусту!

– А то как же: в Столице все найдешь, кроме родного отца и матери. То не мои – народные слова.

– Позволь-ка пройти!

– Бога ради, шагай, пожалуйста!..

Итак, поезд въедет в огромный город. Вернее сказать, сорвется, свергнется в него. За окном запестрят афиши и вывески, но пролетят слишком быстро, теряя в суете буквы и не оставляя возможности быть прочитанными. Широкие реки, целые лавины машин (прилетев на самолете, изумишься их переплетениям; приезжая на поезде – сразу рассечешь их). Опять дождь, его настойчивый стук, его переливающиеся ожерелья, его ускользающие узоры, его прельстительность. И веющий над раскаленным асфальтом пар. Внезапно все вагонное население, словно выдрессированная властным режиссером массовка, вскочит и начнет толкотню. Устав от многочасового бездвижья, каждый из пассажиров сделает все возможное, чтобы на две-три секунды опередить соседа на пути к выходу. Послышатся крики, ругань, кого-то даже ненароком затопчут в углу (к прискорбию, это не редкость). Затем в общий галдеж вклинится трескучий голос машиниста, объявив о прибытии. Теперь шума, толкотни, бесчисленных телефонных звонков станет еще больше. А длинные, бесконечно длинные платформы будут приближаться на замедленной скорости, как в кино. Вот уже окна, турникеты, конвейерные ленты людей, растекающиеся массы встречающих и провожающих. Дождь многократно перечеркнет их.

Наконец, переждав беготню, Петр выйдет наружу, уверенно ступит на перрон, словно одним шагом перемахнет через целую жизнь. Странное чувство долгожданного возвращения туда, где ни при каких обстоятельствах нельзя оказаться. Медленно (здесь потребуется размеренность – нет, он точно не станет встречать реальность в нелепой суете) устремится навстречу обтянутым моросью кварталам. Вернее, сперва окажется внутри необъятного железнодорожного храма с зарешеченным куполом. В сгустке теней. Раздающийся из репродукторов речитатив начнет ударяться о стены и витрины, множиться в отражениях, менять тембр, обрастая новой каменно-стекольной резкостью. Каждая фраза будет оставлять длинный, дребезжащий трен, и резкое эхо обернется грозной тарабарщиной. Тут же – стук каблуков, похожий на щелчки кастаньет, еще какие-то шарканья, топот: наслаивающиеся друг на друга ритмы, с причудливыми форшлагами, с постоянной сменой темпа, затихающие и возобновляющиеся. Сколь восхитительный шум поднимет этот город! Десятки путей, отбывающие и являющиеся поезда, неистовые мигания табло, марширующие служители. Светящиеся экраны, распахивающиеся, как ворота постоялых дворов (откровенно неудачное сравнение, но что поделаешь, не всегда мы горазды попадать в яблочко). Плакаты, улыбки, крики торговцев, бороды, чемоданы, зонтики, шляпки, гниющие под ногами фрукты, обрывки газет, иной сплющенный сапогами мусор, старухи, дети, распростертые руки, хлопья голубиного помета, аромат горячих булочек, дребезжание кассовых аппаратов, взрывы смеха, вопли, хватит.

Внезапно – неприметный островок тишины в столкновениях разнородных звуков: крики стихнут, останется только шум дождя. Захочется закрыть глаза и заново выстроить всю оркестровку. Сперва (едва заметно поворачивая одну из воображаемых ручек громкости) прибавить к водяному шелесту шарканье подошв, затем (новые звуковые дорожки) скрип чемоданных колес, голоса, грохот вагонов, и наконец все детали звукового лабиринта снова будут собраны. Их цветистый перезвон, их блаженный вой, их пение, их мешень (пусть в тексте останется это слово, поверите или нет, но Петр помыслит именно его). Он как будто прикоснется к этим звукам, свесится в их кишащую густоту. Теперь уже точно захочется стать одной из волн, попасть в ритм мглистых людских потоков. Почувствует какое-то странное сладострастие к шевелениям города, это чувство сорвет с места, как танец, как война, как обретенная вера (никаких преувеличений). Даже жестокий дождь вызовет чувство восторга. Побежит вместе с торопящимися фигурами, а те сразу примут его в свою трепетную оргию, посчитают родным незнакомцем. Да, станет частью грандиозного балета, одним из беспечных танцоров, вращающихся в головокружительном, непристойном забвении.

Погодите, но не та ли это (только помноженная на сто) горячечная беготня, отрицавшаяся им всего эпизода три назад? Увы, не найдется паузы, чтобы задуматься о таком. Завороженность толпой, и только. Простите юношу! Попробуйте поставить себя на его место! Долгожданный разрыв любых связей, внезапное счастье быть во всех смыслах чужим, видеть сотни незнакомых лиц. Только большой город способен одарить этим. Но удивительно, здесь же – среди неимоверной сумятицы – застывшие, спящие люди: подложив под головы сумки, они распластаются прямо на каменном полу, словно сраженные какой-то загадочной хворью. Перешагнув через худые изогнутые тела, Петр направится к выходу из стеклянного зала. Какой напор! Какое волнение! Какая стремительность мысли! Какой полет!

Каменный лес поплывет в нескончаемом ливне. Холодные брызги в лицо (кружевные разводы на очках); вытянутые переливчатые отражения, расплющенными струями вылетающие из-под шин прямо в физиономии зазевавшихся прохожих (как довершение издевательства – музыка, грохочущая из-за непроницаемых стекол уносящихся джипов); беспощадно широкие тротуары, лязг трамваев, горбатые нищенки, гримасы троллейбусов; журчащие, текучие тени; снова торговцы, тут и там пропагандирующие какие-то ненужные вещи; семечная шелуха, выпадающая на мостовую из рук и ртов; шушуканья влюбленных парочек; дребезг трамваев (опять и опять); чулки, кепки, трепыхания афиш, дымящийся утренний кофе; множащиеся кольца, расходящиеся от падающих в лужи капель; подвижная, сверкающая свобода в самом центре городской мельницы. Он переждет дождь неподалеку, за чашкой чая в одном из привокзальных кафе. За соседним столом будет завтракать семья, отправляющаяся в отпуск. Толстый отец, усталая мать, двое детей. Дети будут весьма довольны круассанами. Петр представит, как через несколько дней этот мальчишка будет в плавках с маской в руках бежать к волнам, как его сестра будет кричать, что не надо брызгаться, как мать сделает строгое лицо, как потом все они возьмут напрокат велосипеды, катамараны – ну что там еще можно представить в отпусках, как дети будут клянчить новые сладости, как муж с женой немного подремонтируют разладившуюся любовь. Какая-то внезапная, неуместная радость за них.

Вдруг дождь прекратится. Петр выбежит на улицу. Но захочется постоять на месте какое-то время, вдохнуть прозрачную сырость, впитавшую выхлопы автомобилей. Двуличный автоматизм дорожного движения: ощутив несомненную опасность, вынуждающую постоянно быть начеку, одновременно (одновременно?) Петр словно будет убаюкан, усыплен механическим ритмом. На мгновение все бегущие люди покажутся сомнамбулами. Но за эту оплошность придется заплатить: Петра едва не собьют с ног велосипедисты-убийцы да еще несущиеся им вослед головорезы на роликовых коньках и изогнутых досках. О, эти зловещие серые гольфы, эти отражающие серое небо очки, эти испещренные воинственными узорами банданы, эти зашнурованные красной бечевкой кроссовки! Бойтесь их! Словно толпа татуированных индейцев, с оглушительными воплями они промчатся по блестящему асфальту в сантиметре от застывшего на их пути чудака. Один из мерзавцев даже умудрится на ходу поджечь и бросить петарду, оглушив несчастного провинциала. Но как еще узнать, что такое велосипедная дорожка?

Все это, конечно же, привлечет внимание прохожих. Еще бы! Поглазеть на рискующего жизнью болвана – кто ж откажется от такой возможности? На безопасном расстоянии от велодорожки мгновенно соберется толпа зевак. Округляя глаза, они станут таращиться на беднягу (точь-в-точь как тогда в купе, что за тяга к зрелищам?). Кроме роллеров и скейтбордистов отметим парочку старух с сумками на исцарапанных бордовых колесиках, дворника в оранжевом жилете, подозрительного типа в темно-зеленой кепке, заломленной на правое ухо, а также облаченную в пестрые наряды, словно разодетую на маскарад семейку с двумя детишками (у мамаши – нелепая старомодная сумка с огненно-рыжей бахромой). Многие будут указывать на Петра пальцами и громко обсуждать что-то. В отражениях на черном, блестящем от дождя тротуаре будут множиться их поразительные жесты. Поди знай, сколько должно будет пройти времени, прежде чем Петр в очередной раз осознает себя объектом праздных издевок. Рискнем предположить, что из ступора его выведет сходство одной из старух с Анхен Ивановной, что-то в горбинке носа или ямочке подбородка подействует как отрезвляющая инъекция. (Нет же, здесь немедленно сами собой всплывут эти хорошо знакомые вам по сцене с авторучкой слова.) Не желая слишком глубоко погружаться в воспоминания, Петр мгновенно покинет опасную для жизни территорию, сольется с другими горожанами, и толпа зевак тут же рассеется. Умоляем, если с вами когда-нибудь случится нечто подобное, постарайтесь быть более внимательными, чем Петр, ведь его удачливость феноменальна и, скорее всего, не чета вашей.

Плетясь в толпе, Петр окажется неподалеку от двоих подвыпивших прохожих. Приметы первого: рост метр семьдесят; рябенький пиджачишко; тучное лицо; растрепанная бородка; намечающаяся на макушке плешь; неровные зубы. Приметы второго: рост метр семьдесят; широкополая, надвинутая на самые уши, во всех смыслах несуразная шляпа-канотье (лучше сказать – чудовищная соломенная сковородка); осунувшиеся щеки; длинные патлы (должно быть, вымыв волосы, он окажется блондином, но пока скорее шатен). Забулдыга и денди странным образом будут дополнять друг друга, как театральные актеры, работающие в паре. Эффект окажется усилен голосовым контрастом – сипом первого и писком второго. Согласно хронологии мы, конечно же, должны бы рассказать об этих персонажах позже, но давайте нарушим нелепый обычай.

Если предположить, что два семенящих под дождем типа (первый из них будет энергично жестикулировать, второй – меланхолично покачивать головой) – это столичные поэты Евгений Шакуршинов и Борислав Стрекуло (с которыми мы пока незнакомы и чьи портреты, повторим, будут подробнее вырисованы чуть позже, но положим, это именно они), то их беседу нетрудно изложить.

– Для блока понадобится какое-то яркое название, – прошипит Евгений.

– «Метафизика абзаца» не подойдет? – выпыжится Борислав.

– Кстати, недурно. Но не лучше ли «Антропология абзаца»? Впрочем, и это слишком неброско. Дай еще подумать… – опустит глаза Шакуршинов.

– Что, если «Опыт антропологии и метафизики абзаца»?! – подкинет Стрекуло.

Увы, мы не узнаем (по крайней мере, в эту минуту), будет ли принят собеседником столь длинный заголовок, потому что фигуры скроются за углом, где их тут же окатит грязью проносящийся мимо спортивный автомобиль. Так оставим литераторов до поры, тем более что Петр повернет в другую сторону, миновав слякотный душ.

Итак, каково же это – внезапно оказаться в давно чаемом сновидении? Непривычная, пляшущая архитектура, не похожая на свои фотоизображения, причудливо высокие здания, отражающиеся в лужах вперемешку с облаками; мигающие огни, шум моторов и гудков; дамы в красных и белых юбках, жующие что-то на ходу; вышмыгивающие из каждого закоулка автомобили – порой настолько огромные, что способы их втискивания в узкие арки и проезды останутся совершенно неясными. Вот же он – заветный миг, нескончаемый праздник! Заманивающие, затягивающие события! Разнузданность оглушительной музыки! Фонтаны воображаемого шампанского! Фанфары! Душеспасительная отрада! Нет, вам, отпетым циникам, не понять чувств Петра. Перед ним раскинется не город, а огромный мешок, из которого готовы ежеминутно сыпаться новые подарки! Упиваясь хлещущим через край ликованием, пьяный от удачи, Петр нырнет в самую бурю эмоций, удивительно напоминающих банальности, которыми в литературе принято передавать веселое расположение духа. Но скорее, скорее в подземку! Первым делом нужно добраться до новой комнаты, смыть с себя затхлость поезда, остатки прежней жизни! (Да, здесь не надо экономить на восклицаниях!)

Метро неприятно удивит духотищей, способной дать фору плацкарту. Клокочущее кипение людей, эскалаторов и поездов превратит воздух в нечто вроде смолистой мглы. Если попытаться подобрать более точное сравнение, то, наверное, можно провести аналогию с застоявшимся банным дымом (скажем, из незакрытой печной дверцы, это вполне оправдает метафору). Сложно передать ужас от рыка проносящихся поездов, осязаемую до самых пяток боязнь, что тебя вытолкнут с платформы прямо под железные колеса. Но вот раскроются адские двери, и вся масса ринется прямо в брюхо металлическому чудовищу. Пихаясь, прижимая к груди портфели и сумки, словно опасаясь грабежа, каждый из участников безобразной давки будет усердно работать локтями и стараться обогнать другого в эстафете сжатия тел, кружащихся, как разноцветное белье в барабане стиральной машины. В толкотне Петра приподнимут на несколько вершков от земли, но удушье помешает насладиться полетом. В какой-то момент вся масса тел вытянется и спрессуется настолько, что прекратит колыхания. Стоящая толпа покажется зловещей сломанной машиной. Пытаясь разглядеть схему метро, чтобы понять, на какой станции ему нужно сделать пересадку, Петр заметит в руках одного из соседей смятое, как комок пластилина, лицо. Таким отчаянным образом низкорослый бедняга попытается сохранить свои глаза, лоб, нос, рот, щеки, а также уши, но по несчастливому стечению обстоятельств уже через секунду выронит злосчастный сверток. Под стоптанными каблуками гримаса сморщится еще больше, а вскоре, разорвавшись на куски, маска печального клоуна навсегда исчезнет. Одним словом, метро покажется по-настоящему опасным для жизни. Почему горожане готовы добровольно спускаться в эту преисподнюю? Странный, варварский ритуал.

Но жизнь над зловещим подземельем будет невозмутимо продолжаться. О дожде напомнят только стремительно высыхающие лужи, в которых искривленные ноги покажутся еще более торопливыми, чем вне их; зажужжат газонокосилки, заскрипят коляски, загремят крышки мусорных баков. Ему опять захочется бесцельно бродить по бесконечным улицам, и эти прогулки, представлявшиеся такими пустыми, такими унылыми в родном городке, обретут здесь таинственный смысл, начнут вселять силу, одухотворять. Что ж, так и будет фланировать по дворам и переулкам, быстрым или – чаще – медленным шагом. Петр решит, что сами улицы преданы движению: номера домов выпадут на отшлифованный шинами асфальт или зависнут в воздухе, перемешиваясь в стремительном танце, обрушиваясь в свист и гудение водосточных труб, копируя их гулкую кривизну, их хохот. Все будет похоже на высокоэкранный фильм, и Петр, несмотря на нелюбовь к кинематографическому жанру, найдет это сходство любопытным. Спасение! Эйфория!! Триумф!!!

Но вот еще одна капля дегтя. Вдали от центра многое переменится, путь покажется небезопасным, здания совсем перестанут следить за своей внешностью, все быстрее теряя молодость и осыпаясь прокаженной, пузырящейся штукатуркой. Парадные фасады постепенно сменятся обшарпанными лачугами; улицы мрачновато опустеют, как кварталы прибрежного городка, из которого аккурат к началу осени должны исчезать все приезжие (только здесь – надо ли уточнять? – не будет никаких намеков на море); ворчливые старухи ведрами выплеснут помои прямо из окон (успевайте отпрыгнуть), а шумные вороны без промедления набросятся на любимое лакомство; место тротуаров займут грязные канавы, и бродячие собаки, справляющие в кюветы нужду, станут примеряться зубами к голеням редких прохожих (Петр, конечно же, не станет исключением). Дойдя до нужного дома, Петр еще раз убедится в многообразии столичного зодчества: покосившееся девятиэтажное здание ничем не напомнит изысканных сооружений центра. Прежде чем нажать на домофоне требуемые цифры, указанные в присланной ему молодухой-процентщицей инструкции, Петр обратит внимание на огромное прикнопленное рядом с дверью объявление, содержание которого снова заставит задуматься о существенности различий между Столицей и провинцией. Вот оно: «Продам светодиодные шнурки. Идеальны для детей и подростков, но вполне подойдут и людям постарше, увлекающимся модной музыкой и клубной культурой. Такому аксессуару легко найти и другое применение – например, заплести в волосы, закрутить на запястье в виде браслета, украсить ошейник домашнего питомца. В режиме постоянного свечения заряда батареек хватит на 30 часов работы. В режиме мерцания – на 80 часов! Материал – прозрачный пластик, травмобезопасны, батарейки в комплекте». Более того, текст будет сопровождаться фотоиллюстрацией: улыбающаяся молодая пара, с головы до ног обвешанная этими самыми шнурками. Настоящее безумие.

Чьи-то шаги на лестничной клетке. Конечно, это вошедший в подъезд Петр, вслушаемся же в раскатистый топот его имени. Ободранная комната на последнем этаже: предложи эту захудалую ночлежку кому-то другому – наверняка со всех ног сбежит, а Петра эти апартаменты вполне устроят. Более того, Петр найдет, что конура, хоть и капельку тесновата, не лишена меланхоличного изящества. Окунувшись в сжатый полумрак, Петр в полной мере ощутит притягательность простоты. Петр даст вам сто очков вперед, Петр отыщет утонченность даже в трепещущих на сквозняке ошметках паутины. А мебель? Одно название, скажете вы! Скрипучая кровать, шкаф, стол, стул, коричневые обои, пыльный тюль, вид из окна на внутренний двор – заброшенный пустырь со стоящей где-то в углу старой телефонной будкой. Но что еще нужно будущему прозаику? Избыточные детали лишь вызовут раздражение. Да, Петр непритязателен, аскетичен, скромен, мечтателен. В каком-то смысле – строг. На свой лад. Ведь он закален многолетним безденежьем. Петра не смутит и временное (?) отсутствие горячей воды. В жаркую (?) погоду холодный душ даже уместнее. О, Петр, Петр! Петр! Ах, он легок как ветер.

Вдруг – короткая вспышка. Словно фрагмент ненаступившего будущего. Выключенный свет, серость оконного пролета, корчащийся на полу человек. Черная пыль вопросов, застывших в пустоте. Прежде чем начать формулировать их, нам еще придется рассказать о многом другом. За стенами зачавкает жидкий снег, но внутри ничего не будет слышно. Да, слишком густая, спрессованная тишина, в которой утонут все звуки. Стены, едва выдерживающие давление могучей немоты. Конец короткой сцены. Все это случится позже, намного позже. Будем надеяться, что когда-нибудь мы навсегда разделаемся с этой историей, как, впрочем, и со всеми остальными.

Чем заняться в столице в первый день? Да чем угодно! И прежде всего – кружением. Петр выйдет из мрачных закоулков и снова примется петлять вдоль зеркальных витрин до поздней ночи. Фланер, двороброд, шатун – подумать только, сколько шаловливых определений наготове! Мимо парков и площадей. Мимо деревьев и пустоты. Мимо толчеи и простора. Мимо множеств и отсутствия. (Эффектный ряд можно продолжить, но воздержимся от соблазна.) Ветреные улицы понесут Петра на своих морщавеньких, рваных руках. Все то же оголтелое сумасбродство, безрассудный порыв. Люди будут беспорядочно разбегаться туда-сюда, словно мусор, подгоняемый порывами ветра. Впрочем, едва ли Петр согласится с этим высокомерным сравнением[15] – нет же, суматоха покажется ему еще более веселой, энергичной, живой. Ах, Петр неисправим! Вы тоже влюблены в этого сорвиголову? Вы тоже одержимы желанием переименовать Столицу в его честь? Да, теперь это воистину город Петра!

Волны людей станут попеременно уплотняться и разжижаться, Петр ясно почувствует эти приливы и отливы. Взгляды прохожих будут проскальзывать сквозь Петра. Да, здесь можно будет бродить, не рискуя быть узнанным, остановленным, толпа (конечно, если не вспоминать о касте вмятых друг в друга, как куски теста, злосчастных пассажиров зловонного метро) подарит приятное чувство безопасности, даже изолированности. Одиночество предстанет не тяготящим, а захватывающим. Быть самому по себе, счастье не знать никого! Ах, все засветится волшебными красками, все будет проникнуто загадочным торжеством! И тут же – волнующие мысли о завтрашней встрече (мы расскажем о ней уже в следующем эпизоде, потерпите всего один абзац).

Через несколько часов длинные вечерние лучи начнут отрезать прохожим головы, преломляясь в широких окнах ресторанов, похожих на огромные аквариумы, где вместо рыб будут барахтаться гримасы богатых людей, считающих себя счастливыми и правыми. Официанты и официантки, ряженные во фраки. На мир за стеклом все они станут смотреть словно сквозь уменьшающие изображение линзы. При этом совсем рядом, буквально в соседнем окне-экране какой-то молодчик будет выбирать дезодорант – по очереди снимая с полки дешевые спреи, носатый модник примется раз за разом направлять шипящую струю на ладонь и втягивать ноздрями еще дымящийся аромат. А Петр, которого никоим образом не расстроит не только молчание звонких монет в кошельке, но и отсутствие самого кошелька, тем временем войдет в незнакомые слоистые сумерки, всматриваясь в вычертни теней и россыпи искр, уворачиваясь от электрической пурги и разноцветных перьев, пытающихся соревноваться с сиянием черного плеска столичной ночи. Городской ветер будет врезаться в витрины, заполнит уличные проемы, приятно засвистит в рукавах, насмешливо воспрепятствует бегу. Каждый шаг начнет в несколько раз увеличивать чувство восторга!

Эпизод восьмой,

в котором мы познакомимся с Гретой

Сперва – лишь смутный, изящный силуэт. Но вот девушка приблизится. «Я буду Грета», – скажет она, глядя прямо в камеру. И еще скажет: «Да, вот такое имя…» Едва заметный ветер всколыхнет ее светлые волосы (кинооператор невольно улыбнется). Затем она повернется к нашему герою.

– Вы? Уже здесь? Один?!

– Отчего же, со мной моя тень.

– Какое очаровательное соседство! Но почему же силуэт вашего спутника так незаметен?

– Просто мой друг слишком осторожен, чтобы оставаться на виду.

– Ах вот как. Это способно успокоить.

– А где же ваши вуаль, маска, лорнет?

– Скажем так: забыты, утрачены, выронены. А где ваши шпоры?

– Позвольте я не буду отвечать.

– Какой странный ответ!

– Скорее не ответ, а лишь шутливое прекословие.

– Пусть и так. А что добавит к этим прекословам ваш дружеский силуэт?

– Что все здесь вот-вот переполнится неясным, тягучим смыслом.

– Нет, это только притворство.

– Какая разница, если оно так явственно, так отчетливо.

– Аккуратнее, вы с минуты на минуту попадете во власть гибельных, испепеляющих чар.

– Не я, а разве что скрывающийся за моей спиной силуэт, но ему-то не повредит никакой огонь.

– А что посулит нам эта отвага?

– Проследуем вслед за нею, тогда и узнаем.

– Не надо называть это знанием.

– Не знанием, нет – узнаванием.

– Да, это важная оговорка, рискующая, правда, превратиться в поговорку.

– Вступим же в эту дремлющую бессонницу! Ее тишина стерпит только взмахи ресниц!

– Но почему она так равнодушна к мановениям?

– Вероятно, готова почувствовать их частью себя. Едва ли это можно счесть безразличием. Скорее наоборот.

– Вы скованны?

– Да. Нет. Не смогу ответить.

– Тогда пусть будет не ответ, а что-нибудь еще.

– Поцелуй?

– Воздушный?

– Аккуратнее, для меня это уже вседозволенность.

– Тогда давайте лучше гадать по спинам прохожих.

– Как это?

– Вряд ли сложно, нужно только придумать правила.

– Или постоянно менять их.

– Да, пожалуй, так даже увлекательнее.

Примерно такой будет их встреча. Восхитительное мерцание ее легкого плаща. Неслышные движения. Лукаво-нежный взгляд. Не скроем, все это очарует его. Боязнь несовпадения с действительностью образа, сформированного перепиской, будет шаг за шагом отступать. Вернее, они начнут удаляться от боязни. Или же действительность будет еще решительнее вытеснена реальностью образа. Но не станем торопиться с выводами. Очаровательная спутница нашего героя молода, ей по душе прогулки по набережным, фрукты, стихи и шипящее шампанское. Ее рука покажется невесомой.

– Какой-то изгиб в настроении.

– Вы уверены?

– Нет.

– Тогда это лишь ожидание чего-то непривычного.

– Но разве этого мало?

– Для непривычности – да.

– А для привычки – даже слишком?

– Привычку нужно время от времени будоражить.

– Последнее время я только этим и занят. (К тому же в этом слове никак не перестанет слышаться будущее.)

– Какое стремительное помешательство!

– Да, но чем оно откликнется?

– Ваш голос сейчас дрогнет.

– Чтобы этого не случилось, не стану раскрывать рта.

– Нет-нет, тогда он будет дрожать прямо внутри горла, даже не успев прозвучать. Это еще опаснее. Нет ничего более тревожного, чем дрожь молчания. Лучше всего просто зевните.

– Рядом с вами – ни за что!

– Я отвернусь. Или сделаю вид, что ваш зевок принят мной за улыбку.

– Еще печальнее!.. Помилуйте!

– Какая непоколебимость!

– Какая неотвратимость!

– Моя тень готова с вами согласиться.

– А вот моя – едва ли. И кстати – почему бы нашим теням не познакомиться?

– Так сразу? К чему этот напор?

– Вы правы, поспешность все испортит. Но (для тени) попасть в объятия другой тени – это же почти заманчиво.

– Скажите тогда, почему нагота теней так надменна?

– Только для наблюдателей, сами тени ни за что с этим не согласятся. Но все равно их отношения с наготой куда менее невнятны, чем у людей. И давайте условимся называть мою тень силуэтом, чтобы вконец не запутаться.

– Вы намерены похитить меня?

– Только если вы не станете возражать.

Закроет глаза. Смех будет витать вокруг уголков ее рта, и ветер подхватит улыбку, как крохотное облако. Хрупкость, трепетный шум, его биение, в конце концов оно будет прервано отвратительным вскриком проходящей мимо торговки. Купите цветов девушке! Игривая Грета рассмеется и откажет первой. Да, вы абсолютно правы, наших героев прочно свяжет чувство взаимной симпатии и расположения.

Они сделают еще несколько шагов. Мимо их разговора проскачет шумный, озорной мальчуган. Петр укажет на ребенка, стремительно рассекающего людские волны:

– Попробуем угадать, кем он станет?

– Охотно! Уверена, Александр Агапов (таково его имя) с детства будет увлечен спортом. Удивительный непоседа, он не сможет ни часа провести без подвижных игр! Сашу в равной степени увлекут теннис, плавание, городки и сумо!

– И все же впоследствии многие биографы, всматриваясь в выцветшие фото, отметят нередкие минуты задумчивости, а еще странную для столь юного возраста меланхоличную улыбку.

– Все дело в том, что уже сызмала он обнаружит недюжинные способности в математике и логике. Среди одноклассников он прославится незаурядным умением собирать кубик Рубика с закрытыми глазами, а учителя станут давать ему сверхсложные задачи, которые Саша будет щелкать как семечки.

– Но каково же будет изумление педагогов, когда Агапов решит поступать не на факультет кибернетики, а в Академию художеств! Вот тебе раз! Даже для близких друзей останется тайной, что в свободное от формул и гандбола время Саша будет не только зачитываться Лотреамоном, Элиотом и Пессоа, но и создавать иллюстрации к их поэтическим шедеврам. Однако и точные науки сыграют свою роль: темой его дипломной работы станет не что иное, как «Геометризация изобразительной функции (визуальный опыт, симультанный эшеровскому)». Надо сказать, не всем преподавателям понравятся смелые и оригинальные суждения спесивого юнца. Но чего еще ждать от нафталиновых истуканов!

– Кстати, в эти же годы он тайно опубликует свою первую книгу стихов под нелепым псевдонимом Леонард Старосельский (надо ли говорить, что на собственные средства). Бóльшая часть тиража сборника «Скарб» останется нераспроданной и, увы, не замеченной критиками, а ведь это будут новаторские как по форме (в том числе геометрической), так и по содержанию (включающему оригинальное оглавление) тексты! Позже эти заносчивые пустозвоны еще будут кусать локти, но что толку – сверкающая жемчужина уже выскользнет из их куцых пальцев, а ловить ее снова – все равно что гоняться за шариком ртути.

– Между тем первые успехи на почве живописного искусства не заставят себя ждать. Даже самые требовательные наставники отметят несомненный талант студента, любопытное сочетание абстрактных орнаментов с особой скрупулезностью в изображении предметов одежды.

– Однако Саша бросит академию. Опять двадцать пять. Да, блестящий студент, в совершенстве владеющий восемью языками, обладающий феноменальной памятью и энциклопедическими знаниями в самых разных областях науки и искусства, посвятит себя бродяжничеству, станет якшаться с цыганами. Трудно поверить, но вчерашний денди теперь будет мыться от силы раз в две недели, отрастит сальные патлы и не будет просыхать даже по утрам!

– Предсказуемый финал подобной вакханалии не так уж трудно предвидеть, однако судьба распорядится иначе. Девушка-ангел в белых одеждах буквально вытащит Агапова из канавы. Его приютят мунисты. Он будет избавлен от алкоголя, наркотиков и табака. Он поверит в Бога! И хотя секта превратит его в уличного торговца, а по сути просто в раба, в этот период жизни (по случайному совпадению он как раз достигнет возраста Христа) Александр отыщет свою вторую половину. Да, он будет любим и будет влюблен. Он не сможет забыть златокудрую нимфу, спасшую горького пропойцу от неминуемой гибели, и вместе с ней готов будет разделять любые невзгоды. А звать ее будут – никогда не догадаетесь! – Куанг.

– И все-таки дурманящий сон окажется развеян ошеломляющей новостью. Картины Александра, написанные им еще в период обучения в академии и по большей части раздаренные индифферентным однокурсницам, внезапно удостоятся невероятно высокой оценки знаменитых художников и искусствоведов. Вскоре о его геометрических образах начнут кричать на каждом углу! «Ага, Агапов!» – пресса будет пестреть подобными вислоухими заголовками. Сперва заговорят о таинственной смеси метасупрематизма, постсюрреализма и возрождения живописи Возрождения, а потом и об открытии нового стиля. Агапов узнает собственную работу на обложке известного журнала и вспомнит о юношеском призвании. Куанг согласится, что ему нужно вернуться к живописи, ведь тогда он станет первым знаменитым художником-мунистом!

– Итак, Агапов выйдет из тени. Его появление вызовет эффект разорвавшейся пломбы, попрошу прощения, бомбы, и в мире искусства это будет сопоставимо с чем-то вроде (поверьте, никаких преувеличений!) явлений Христа ученикам после воскресения. Увлечение мунизмом вызовет живой интерес журналистов, но сам художник уже через полгода заметит очевидные противоречия между своей радикальной живописью и топорными сектантскими догматами (это не говоря о недвусмысленном желании мунистов пополнить свои карманы за счет агаповских полотен). Короткий период погружения в спиритизм он объявит роковой ошибкой, нанесшей несомненный вред его художественной концепции. Он попытается убедить кроткую Куанг бросить сектантскую дребедень ради подлинного просветления, но пассия останется непреклонна. И тогда Александр примет непростое, но единственно верное решение: расстаться с любимой ради дела всей жизни. В этот год он напишет свои лучшие картины, насыщенные религиозными смыслами, но освобожденные от тяготящих догм. Это «Картонный триоктаэдр», «Сферические пуговицы Иакова», «Пыланье алефа», «Стереометрия теннисной ракетки» и, конечно же, самое масштабное его полотно – «Число π в образе радуги».

– Но все же муки расставания с Куанг окажутся невыносимы, и эти работы, украшающие сегодня лучшие музеи мира, станут последними из написанных им (теперь за дело возьмутся эпигоны). Сложно поверить, однако Агапов снова исчезнет. На этот раз на целых девять лет. Поползут слухи о его смерти. Все, что сумеем мы разузнать об этом периоде его жизни, – это жалкие крохи, не спекающиеся в сдобную лепешку. Но достоверно известно, что он откроет в лесах Брянской области школу для крестьянских детей. Внедряя новаторские методы обучения, он попробует совместить математический уклон образования с физкультурным. Ребятишки будут осваивать теоремы Лобачевского, не отрываясь от подтягиваний на турнике и прыжков через козла. Изрядно поднатаскав учеников в области точных и гимнастических наук, Агапов все же не сумеет удержать авторитет у деревенских жителей – этому помешают чрезмерная строгость и частое рукоприкладство в отношении ни в чем не повинных девчонок и пацанов. А поскольку бить детей – это все же прерогатива родителей, а не репетиторов, дело кончится тем, что Александра выгонят из поселка с угрозами посадить на вилы учительствующего говнюка (то бишь не постесняются назвать вещи своими именами).

– С этого дня он будет инкогнито жить в Бернских Альпах, а последующий период его жизни (шутка ли – речь о пятидесятилетии) окажется весьма плодотворным в литературном отношении: пять романов, десятки пьес, сотни стихотворений, ряд геометрических трактатов и великолепный самоучитель по игре в херлинг. Некоторые произведения он подпишет именем Леонарда Старосельского (ах, сколько интерпретаций вызовет этот странный псевдоним, так тонко сочетающий революционность и аристократизм), и на этот раз издатели будут буквально драться за право опубликовать его тексты, а крохотный сборник «Скарб», когда-то изданный за свой счет, окажется переведен на десятки языков!

– Итак, снова феноменальная популярность, но на этот раз никаких интервью: абсолютная тайна и затворничество. Всех шпиков он ловко обведет вокруг пальца, и даже те соратники, кому Агапов будет безгранично доверять, никогда не узнают адреса его горной хижины (писатель намеренно станет назначать встречи только в отдаленных от своего места жительства отелях и ресторанах). А редкие альпийские соседи даже не заподозрят, рядом с чьим домом будут ветшать их хибарки.

– На публике гений появится только через пять лет и уже в новом амплуа. На этот раз Агапов попробует свои силы в пантомиме. Да, многогранность его таланта поистине поразительна! Литература, как и живопись, совсем перестанет его увлекать. Лишь достигнув довольно-таки почтенного возраста, Александр наконец осознает главное противоречие несценических форм: обращенные к людям, они обрекают творца на одиночество. Момент истины настанет, когда однажды Агапов увидит на улице пантомиму бродячего клоуна. Александру вдруг станет ясно, какой малости недостает этим глупым кривляньям: философии. Да, Агапов войдет в историю не только как великий математик, художник, литератор и спортсмен-теоретик, но прежде всего как буффон, обратившийся в своих выступлениях к онтологической проблематике. Обыватели же, далекие от философских тонкостей, запомнят его просто как удивительного мима, на лице которого никогда не проскользнет даже печальная улыбка. Вот так вот: стареющий клоун ни разу не улыбнется.

– Лучшие сцены мира откроют свои двери для онтологической пантомимы. Выступления Агапова станут анализировать известные искусствоведы и философы. Особую роль в его представлениях будет играть геометрия перемещений по сцене, что сделает их предметом интереса математиков и гимнастов. Он поднимет клоунаду на новую ступень, его постановкам будут рукоплескать миллионы! И вот наконец Александр задумает свой opus magnum: двенадцатичасовой моноспектакль Rivelazione по библейским сюжетам, для премьеры которого в самом центре Рима выстроят новый театр – знаменитый Agape, превращенный сегодня в музей великого философа и артиста.

– Но, увы, премьера так и не состоится. Безжалостный рок решит по-своему. Прогуливаясь по Виа дель Корсо, достойнейший сын века окажется насмерть сбит дорогостоящей машиной, по роковому совпадению управляемой в доску пьяным соотечественником гения по фамилии Огапов. Поклонники Агапова едва не линчуют мерзавца, пытаясь вырвать его из рук карабинеров, а затем только блестящий адвокат спасет подонка от пожизненного тюремного заключения – Огапов отделается лишь тридцатью восемью годами за решеткой. Впрочем, точная судьба преступника неизвестна; возможно, он все еще в каталажке.

– А у могилы великого Александра Агапова на кладбище Тестаччо никогда не будут увядать цветы. Почитатели его таланта уставят все надгробие репродукциями картин, книжными переплетами, спортивными символами, объемными геометрическими фигурами и, конечно, изображениями своего кумира…

К этому моменту мальчишка давно исчезнет в толпе, а Петр и лучистая Грета, утомившись от игры в энциклопедистов, наконец сменят тему.

– Вам известно имя самого популярного столичного поэта?

– Наверное, нет.

– Иннокентий Сумской-Галыцко.

– Ах да. Но неужели это не псевдоним?

– В том-то и дело, что нет!

– С таким именем необязательно писать стихи.

– Достаточно раз в полгода давать интервью?

– Вполне. Даже этого слишком много.

– И тем не менее в ближайшем «Трансверлибре» будет его подборка.

– Под каким заголовком?

– «Радость шулера».

– Не так уж плохо! А он славянофил или западник?

– Хороший, своевременный вопрос, надо будет задаться им при случае.

– Странно, что он все еще не освоен журналистами!

– Но почти ничего еще не освоено!

– Вы правы.

Да, приблизительно так они будут изъясняться. Касаясь самых банальных тем, станут подчиняться беззвучным, изменчивым правилам, сохранять неразглашаемую тайну, связывающую переливы их флиртующей, колдовской речи, продолжающей, впрочем, литься так, словно тайна все еще до конца не известна им самим. Так оно и будет.

– О чем поговорим теперь?

– Говорить? Нет, я стану просто смотреть – на ветер, на вспышки ваших волос.

– Уже двадцать.

– Лет?!

– Да нет же, часов.

– Зато у нас в запасе бесконечное количество секунд. Разве не радостно?

– Последний неразрешимый вопрос: откуда должна прийти и куда снова уйдет радость?

– Откуда – это предстоит выяснить, а вот с тем, куда она уйдет, нет никаких сложностей. Тут все предельно ясно: к шулеру, конечно.

Потом, смеющиеся, они окажутся в ее квартире. Недолгая прогулка по комнатам (их две, и обе крохотные). Стеклянная стена. Молчащая Грета остановится перед ней, как перед зеркалом, чтобы расчесать волосы, вплести в них полумрак, дыхание и тишину. Он будет смотреть ей в лицо. Да, не сговариваясь, они встанут по обе стороны от широкого, безукоризненно бесцветного стекла. Как два канатоходца, идущие навстречу по тонкой проволоке. Наконец их лица почти коснутся друг друга. Чтобы убедиться в том, что это именно лица, а не отражения, молоточки пальцев разобьют прозрачную поверхность. Больших усилий не потребуется. Сначала, словно морозный узор, тонкую стенку рассекут серебряные паутинки. Потом между их телами сверкнет молния. Трещины начнут разбегаться в разные стороны, и наконец тысячи осколков обрушатся к ногам опасными алмазами. Вдруг она окажется так близко, что можно будет вдохнуть ее запах.

Не станем дожидаться того момента, когда вся одежда с тихим шорохом соскользнет на пол. Удалимся. Скажем лишь, что Грета продолжит расчесывать волосы до тех пор, пока последняя деталь шелестящего наряда не соскользнет с ее тела. И даже еще дольше. Наверное, потом они станут перекатываться по ребристым осколкам, но ледяные крошки не оставят ни одной царапины на выгибах их тел. Нет, все не так. Станут истекать сверкающей кровью, но не почувствуют боли в своей распутной целомудренности – в ней скопится вся безграничность их предшествующего одиночества. Нам не под силу разгадать смысл иероглифов, вычерчиваемых робко-неистовыми станами и их бесчисленными, укрывшимися в алых кристаллах неуничтожимыми копиями. Петр успеет только подумать, что письмо зеркал как-то по-особенному бессильно перед отражением неосуществимого.

Эпизод девятый,

кульминацией которого станет нешуточная потасовка

Так пройдет несколько дней. Горожанам по-прежнему будет приятно лежать на газонах, пусть даже по утрам жемчужины утренней росы все больше начнут напоминать россыпи льда. Неподражаемые искры солнца на белых зернах! Вообразите их. Закаленных эта прохлада лишь раззадорит, а менее отважные отложат валяние на травяных перинах на послеобеденное время. Дневной воздух уже нельзя будет назвать отравленным засухой, но он еще сохранит приметы лета. Дразня подступающий холод, многие продолжат играть в волейбол в купальных костюмах. Неподалеку от праздно валяющихся на траве влюбленных какие-то юные художницы будут тренироваться в изображении кувшинок, а какие-то юные спортсмены будут соревноваться в беге на короткие дистанции. Заметят ли их Грета и Петр? Воздержимся от догадок.

Наступит вечер. Над головами прохожих зазыблется первая небесная лампадка. Наконец Грета решит познакомить нашего героя со столичными литераторами. Конечно же, начать нужно будет с заведения под вывеской «Суффикс». Знаменитое пристанище эстетов. Уголок неспешных, мудрых бесед. Торжество такта и изящества. Нора, без преувеличений известная всем столичным писателям. Взаправду: стены «Суффикса» если не полностью, то без мала совпадут с границами того, что в Столице принято называть литературной жизнью. Знаменитый кабак готов будет похвастаться такими завсегдатаями, как эссеист[16] Иван Тегеран, новеллист[17] Пульверсия Козлатова, драматург Вероника Преоль, критик Нина Барради, поэт Мустафа Гончарски, поэт-фельетонист[18] Жорж Ящиков и многие другие, среди которых уже знакомые нам стихоплеты и критиканы Шакуршинов и Стрекуло, а также (если верить непроверенным слухам) изредка заглядывающий сюда достославный Сумской-Галыцко. Иными словами, большие люди. Да, хватит скупиться на персонажей!

– Вот и наша улица, – прожурчит голосок миловидной Греты. Петр с удивлением всмотрится в крохотное кафе на углу перекрестка. Роль стульев и столиков здесь будут выполнять стоящие вдоль тротуара пеньки. (Сложно не вспомнить, что в его родном городке аккурат такие же, разве что лишенные прикосновений наждака, принято распиливать на дрова или же, если пни слишком сучковаты и даже на растопку не сгодятся, превращать в колоды.) Едва умещаясь на древесных культях, элегантные посетительницы станут делать вид, что сидеть на кривых корягах удобно; удерживая наманикюренными пальчиками крохотные чашечки эспрессо (кое-кто даже умудрится сжимать теми же пальчиками еще и фильтр тонкой сигареты – дым смешается с поднимающимся от кофе паром), они, поминутно ерзая, постараются вести непринужденные беседы под лучами вечернего солнца, пытаясь уместить на неровных поверхностях модных столиков свои салаты, пирожные, очки, умные телефоны и карманные зеркальца. Петру захочется узнать, как долго девицы смогут подвергать себя столь немилосердным испытаниям, но скоро станет ясно, что Грета ведет его вовсе не в этот экспериментальный ресторанчик, а в тошниловку, расположенную в подвале напротив. Прежде чем поговорить о дальнейших приключениях, давайте попробуем пристальнее взглянуть на внутренность этого балагана.

– Еще одну кружку темного! – раздастся чей-то вопль снизу, едва они распахнут дверь, украшенную изображением accent circonflexe (да-да, попробуйте, подражая мыслям Петра, представить этот значок отдельно от букв). Спускаясь по головокружительной (не сказать – опасной для жизни) лестнице, наши влюбленные начнут все больше вязнуть в клубах дыма, сквозь которые, тщась осветить территорию, затусклят замшелые лучи замызганных бра. Наконец за маревом синеватых клочьев проявятся стопки грязных тарелок, ряды опорожненных бутылок, переполненные пепельницы, сваленные между ними веера карт (как, опять эта вездесущая игра?!), испитые лица, топорщащиеся волосы, похожие на гигантских крабов тени. Всему этому будут аккомпанировать звон стаканов, оглушительный хохот и несмолкающий галдеж немытой публики. Идеальное пристанище для любителя на некоторое время сгинуть в болтовне и выпивке. Нельзя будет точно сказать, сколько людей в зале – то ли пятьдесят, то ли пятьсот (впрочем, последнее маловероятно, давайте руководствоваться здравым смыслом). Сидя друг на друге, они, словно музыканты бродячего горе-оркестра, станут пиликать невнятные мелодии, складывая звуки в невыносимый свист, от которого даже стены примутся ходить ходуном, а светильники будут оставлять в воздухе размытые полосы. Капая жиром на пиджаки и платья, размазывая локтями соскользнувшее с бутербродов масло, нисколько не заботясь о том, чтобы стереть со щек следы соуса, не брезгуя тем, чтобы поднять еду с пола, оставляя ошметки овощей в бородах, беллетристы по локти погрузятся в ужин. Вызывающая яркость нарядов будет соседствовать с утрированной скромностью. Признаемся, происходящее весьма напомнит сценку кукольного театра или пародийный кинофильм о декадентах (давно опостылевший жанр, не так ли?), но, вопреки здравому смыслу, нашего героя увлечет этот гротеск. Уже к концу главы его заинтересованность начнет на глазах затухать, но не будем забегать вперед. Ведь, случись мировая война, последними, кто прервет вакханалии, наверняка будут литераторы. Так давайте попробуем уважать их хотя бы за эту самоотверженность!

В закутке у входа в пивной зал обнаружится книжная лавчонка, бóльшая часть заглавий не будет известна Петру. По правую сторону от куролапого продавца выстроятся книги «Одна жизнь», «Простая баба», «Не побоюсь войны» (вообразите обложки), по левую – «Ворюги», «Пролетарские шлюхи», «Пушечное мясо» (снова вообразите обложки), картину дополнят жмущиеся в углу «Мотыльки глума», «Пусть хряк померкнет», «Золото, серебро и брынза» (вообразите), а также ютящиеся с краю «Птенцы серебряной горлицы», «Глаза Гебы» и «Гелиопольский танец» (вообр.). Здесь без труда можно будет различить фронт противостояния нескольких фракций литературного парламента, каждая из которых готова интересоваться творчеством оппонента исключительно в качестве повода для склоки. Впрочем, литературные кланы переплетутся друг с другом причудливой сетью, образуя разнообразные, наслаивающиеся друг на друга оппозиции (скажем, «реализм» и «авангард», приостановив склоки на политической почве, обнаружат внушительный потенциал для совместного противостояния «литературному торгашеству», воплотившему в жизнь их нереализованную мечту быть изданными крупными тиражами). Так или иначе, в пивном зале все (или, вернее, если немного забежать вперед, – почти все) военные действия, согласно неписаному писательскому кодексу, будут временно приостановлены, и за одними и теми же столиками, уставленными рюмками и бокалами, окажутся непримиримые противники. Более того, в каком-то смысле все они будут равны в своем статусе слушателей. Да-да, не удивляйтесь, здесь найдется место и для литературных чтений: дребезжащий вентилятор, гоняющий табачный и прочий дым от одной стены к другой, на мгновение позволит заглянуть в проем между темно-серыми тучками и сделает заметным крохотный подиум в уголке зала – своеобразную сцену для выступающих литераторов, прежде всего поэтов, неизменно составляющих основную массу пишущих. Под аккомпанемент грохота тарелок и жужжащей болтовни они будут вышептывать в непроветренный полумрак свои сокровенные рифмы.

Как раз в этот момент на подмостки взойдет Мустафа Гончарски. Мы еще неоднократно столкнемся с этим персонажем, но при обстоятельствах, которые будут описаны в надлежащем месте, а пока что уделим чуточку внимания его бороде. Он будет читать прозу, что, впрочем, никак не отменит почетного звания самого длиннобородого поэта (это не шутка). Оживи Уитмен, так даже в нем наверняка обнаружится зависть к Мустафе – ревность, которой не умалят даже оттопыренные уши столичного стихотворца. Борода и впрямь солидная: благолепная, гладкая, осанистая, чубарая. Словно выструганная дощечка. Чистое загляденье.

Сперва нашему герою, конечно же, покажется удивительным, что люди способны вот так вот собраться для того, чтобы в течение нескольких часов внимать стихам, но загадка быстро разрешится: слушать поэтические завывания не станет почти никто, если не считать нескольких полусидящих прямо у сцены субъектов с размякшими взглядами. Лишь толкущиеся у барной стойки бестолково-крикливые девицы, позвякивая дрянными клипсами, поддержат выступление бородатого верзилы поганым, растреснутым смехом. Прысканье будет перепрыгивать изо рта в рот, как вирусный мячик, рефлекторно пасуемый игруньями друг другу. (Действительно необычная деталь: никто из дам не засмеется одновременно.) Основное же внимание зала будет сосредоточено не на версификации, а на своеобразном мастер-классе памфлетиста Германа Колоскова, который в этот момент обнародует рецепт коктейля «Свобода». В разных пропорциях смешав напитки разной крепости, Колосков под ритмичные хлопки и улюлюканья коллег, как один горланящих «Пей до дна! Пей до дна! Пей до дна!», опустошит первую чарку. Тем временем Грета и Петр подсядут за один из столиков, и наш герой будет представлен Шакуршинову (возможно, он даже узнает красную физиономию маститого критика, мельком увиденную ранее во время прогулки по городу, но, впрочем, эти домыслы ни к чему).

– Да-да, Греточка, как же не помнить, подающий надежды поэт-неофутурист, – глуховатым полуголосом отчеканит Евгений эту, скажем прямо, не слишком лестную для автора характеристику.

– Я совсем не уверен, что в будущем напишу нечто похожее на прочитанные вами тексты, – зачем-то вымямлит Петр.

– Отчего же? А что тогда в ваших ближайших планах? – просопит Шакуршинов.

– Ближайших?.. Сложно сказать. В далеких, наверное, – роман, – заикнется Алексеев.

– Роман?! Столь архаичный жанр?! Перестаньте думать об этом, бросьте, век романов давно позади, к тому же это совсем не ваше, да подобное ребячество и не нужно сейчас никому, никто и рассказа уже до конца не дочитает, такое уж время нынче, пора афоризмов и моностиха. – Сиплый голос поэта-критика смешается с выпускаемым изо рта дымом. Да, он станет курить одну сигарету за другой, так что нельзя будет толком зафиксировать момент смены куцего бычка на новую, идеально ровную белую палочку с ярко-оранжевым фильтром, словно ее обладатель превратится в многократно проигрываемое видеоизображение, и совершенство повторения будет нарушать только его неустанная болтовня.

– Повторить пиво? – поинтересуется у Шакуршинова целовальник, а затем, получив согласие, обратится к подсевшим за столик: – Вы что-нибудь закажете?

Грета попросит еду и пиво, и как раз в этот момент за столиком появится Стрекуло[19]:

– Я прямо-таки во-о-о-о-душевлен! – Он словно нанижет многочисленные «о» на спицу своего писклявого голоса.

– Редкий случай! А о чем речь? – откинувшись на спинку стула, поинтересуется Евгений.

– О поэтическом блоке, конечно, о чем же еще? Козлатова и Сусликян согласны прислать свои подборки! – Борислав в самом деле захлебнется радостью (а Петра удивит эта школьная привычка называть друг друга по фамилиям). – У Козлатовой цикл верлибров. А ты знаком с Сусликян?

– Ну, Сусликян – сука известная, – уклонится от ответа Евгений.

– Не скажи, – скажет Стрекуло, продемонстрировав владение тактикой двусмысленности, которая, посмеем надеяться, не укроется и от наиболее проницательного читателя.

– Нечего тут стесняться, вот так я скажу, – скажет Шакуршинов.

– Интересно, что она про тебя скажет, – скажет Стрекуло. (Не надо придавать этой перебранке большого значения, ее не хватит и на десяток реплик.)

– Не бери себе на ум, что Аввакум скажет наобум, – скажет Шакуршинов (несмотря ни на что).

– Лучше недосказать, чем пересказать, – скажет Стрекуло.

– Скажешь курице, а она – всей улице, – скажет Шакуршинов.

– И тем не менее стихи Сусликян хорошо впишутся в наш блок[20], – пропищит Борислав, наконец прервав нелепую пикировку.

– Кстати сказать, вот перед тобой еще один потенциальный участник блока: поэт-неофутурист Петр Алексеев, – словно чеканя фразы диктанта, отрекомендует нашего героя Шакуршинов, по-видимому не без намека на то, что указанный титул неофутуриста окончателен и не подлежит обжалованию. Между тем Петр уже начнет испытывать бессознательную неприязнь к прежде высоко чтимому им футуризму (даже без неоприставки).

– Ничего себе, вот так запросто опубликоваться в «Гуманитарной прагматике»! – с трогательной улыбкой на устах торжественно прошепчет Грета. (Петру пока неизвестно, что поэтический раздел указанного журнала прочтут только включенные в него авторы – и это в самом лучшем случае.)

– Хм, Петр Алексеев… Небезынтересно! Псевдоним, намекающий на Кожуховский поход царя? Или как бы отсылка к революционеру? Или, напротив, игра древнегреческими символами? – Умники примутся щеголять эрудицией и остроумием.

– Нет, это настоящее имя, – прозвучит виноватая реплика.

– Ой, шутник, шутник! – Взвизг Борислава будет удивительно похож на глиссандо духовых почти так же сильно, как одна капля воды на другую. – Кстати, Козлатова сегодня прочтет несколько текстов.

– Во сколько? – выкажет внезапный интерес Евгений.

– Пока неизвестно, наверное ближе к концу программы, расписание не совсем точное, – аккуратно протрескает Стрекуло.

Между тем сквозь стену всеобщего рыганья и хрипа внезапно расслышится голос ведущего. Это будет довольно любопытный тип, заслуживающий нескольких слов. Прежде чем дать ему произнести речь, давайте задержимся ненадолго на его внешнем виде. Открыватель талантов будет улыбаться так приторно, что невольно вспомнятся шаржированные мерзавцы из телесериалов. Галстух и тросточка, по-видимому символизирующие дендизм, будут не слишком удачно сочетаться со сверкающими пряжками красных подтяжек, делая оратора похожим на потерявшего цилиндр фокусника. В свою очередь, жеманность тона оттенит суета пронырливых глаз, немилосердно выдающих заправского хапугу и рвача. А набриолиненные волосы, подстриженная козлиная бородка и вычурность жестов лишь выпятят безжизненность его слов: полунаучные фразы этот пентюх будет чередовать с нелепыми трюизмами. Итак, взмахнув головой, выпятится:

– Хочу представить вам поэта Бориса Небова… Как отрекомендовать его стихи?.. Поверьте, это непростая задача. Начну с аллегории. Чтобы построить дом, понадобятся прежде всего фундамент, стены и крыша, верно? Так вот, поэзия Небова основана, если позволите, на противоположном утверждении: крыше не нужны стены, более того – стены обойдутся без фундамента, а фундамент, в свою очередь, легко выстоит без земельной опоры. «Дерзко!» – вздрогнете вы. «Лишь на первый взгляд!» – отвечу я. Его строки можно определить как череду метафорических метарифм, обрамляющих сами основания того, что многие из нас, уверен, с охотой назовут авторскими ремарками, окажись мы на территории дуодрамы, но что прикажете делать, когда разговор об альбе?! – здесь оратор, не обращая внимания на нескольких слушателей, недоуменно переглянувшихся на слове «альба», вознесет к низкому потолку свою серебристую тросточку, едва не стукнув о бордовые кирпичи, и этот довольно рискованный, если всмотреться в их искрошившиеся края[21], жест, вероятно, сыграет роль восклицательного знака. – Но довольно интриг, встречайте же Небова!

Возглас конферансье едва ли будет гармонировать с сонливо-равнодушным настроем большей части зала, особенных оваций ждать не придется, не считая реакции гостей, сидящих за ближайшим к сцене столиком, но они зааплодируют исключительно затем, чтобы гарантированно заткнуть оратора взрывом хлопков (давно известный, беспроигрышный ход). В этот момент гарсон принесет нашему герою и его собеседникам пиво (подчеркнуто кислое) и закуски. (Помимо традиционных чесночных гренок, Грета не сумеет удержаться от заказа неуместного десерта – ягодного суфле «Домик»; кстати, болван-целовальник – по слухам, тоже поэт – буквально через секунду после того, как поставит тарелки на стол, поинтересуется, все ли вкусно, литераторы ответят кислым кивком.)

Но вот спустя мгновение на сцене появится худосочный и застенчивый молодчик. Пресловутый стихотворец Небов! В глаза бросятся незастегнутые рукава тщательно заправленной в джинсы (какая мерзкая привычка) розоватой рубашки, виной чему будут вовсе не позабытые второпях запонки, а оборванные пуговицы.

– Большое спасибо за эти лестные рекомендации и, заранее прошу прощения у у[22] важаемого ведущего, но мое имя не Борис, а Парис[23]. Вернее, это не совсем имя, а псевдоним, но сейчас, чтобы не отнимать у собравшихся лишнего времени, не буду прояснять его смысл[24]. – Пробормотав эти жалкие слова, поэт вконец стушуется. – Я прочту несколько текстов из цикла «Бесконечный лак» (книга «Новые буколики»), – с еще бóльшим стеснением, словно заранее оправдываясь за негодность готовящихся прозвучать виршей, выдавит он в ожидании сокрушительного фиаско.

– Еще кружку темного! – раздастся между тем чей-то уверенный возглас (обернувшиеся в сторону кричащего различат в его руке размокшую купюру, выуженную горлопаном из пивной лужи в центре стола).

Необуколики будут протараторены настолько тихо, что не найдется никакой возможности оценить их (словно автор ограничится бутафорским раскрыванием рта), к тому же какие-то недоброжелатели Париса начнут нарочито громкую беседу, а один из них, услышав первые строки «Бесконечного лака», отвлечется от обгрызания ногтя и демонстративно харкнет на пол. Этот наглый жест изрядно развеселит его соседку-толстуху, чей огромный, всколыхнутый хохотом бюст едва не выпрыгнет из декольте, что окончательно отвлечет бóльшую часть зала от осмысления поэзии Небова. Плеватель захочет подсесть к грудастой девице, но флирту помешает излишняя рюмка (бедняге не удастся даже привстать).

Тем временем Петр ненадолго отлучится. В уборной, выдержанной в стиле гранж, он столкнется с выскочившим из кабинки целовальником. Скрип шаткой двери, граффити на стенах, прочие реди-мейд объекты, нет смысла описывать туалет подробнее. Случайно встретившийся в нужнике гарсон, недавно приносивший им угощения, несколько разочарует Петра своим пренебрежением к споласкиванию рук. Но затем случится нечто, действительно выходящее из ряда вон. Увы, познакомиться с текстами Пульверсии Козлатовой в этот вечер не удастся, Петру придется дождаться выхода из печати ближайшей «Гуманитарной прагматики» (срок ожидания, кстати сказать, немалый). Выйдя из клозета, наш герой ужаснется произошедшим переменам. Первое, что он увидит, – это завораживающий полет одной из поэтесс, которую кто-то, по-видимому, решит превратить в снаряд для самообороны. Рифмачка умудрится хватать со стола какие-то столовые приборы и, не прерывая парения, метать их в обидчика. Уже через секунду она врежется в разъяренную толпу, но буквально через мгновение поэтку метнут назад, словно копье. Петру даже придет в голову не совсем уместная аналогия с берберскими племенами, во время мировых войн использовавшимися разными колониальными армиями для сражений друг с другом (та самая книга из библиотеки Ксоврели).

Что же успеет случиться за считаные минуты его отсутствия?! А вот что.

Воздействие коктейля «Свобода» наконец проявится в полную силу. Алкоголь вовсю забулькает в богемных головах. Памфлетист (бармен?) Колосков, поднявшись со своего места, сделает несколько шагов в неопределенном направлении и, зацепившись за скатерть соседнего стола, упадет на пол, обрушив бесчисленное множество рюмок, стаканов, тарелок и бутылок (яростное sforzando). В ответ на этот вопиющий поступок со своего места поднимется заплативший за бóльшую часть погубленных напитков эссеист Иван Тегеран (злополучный вечер придется на его двадцатипятилетие). Татуированный громила с прической, известной многим под названием «ежик», и пунцовой физиономией ничтоже сумняшеся подойдет к столику, принадлежащему друзьям и поклонникам Колоскова, и что будет маху треснет кулачищем по шершавой поверхности. Для начала, так сказать. От удара пиво критика Нины Барради подпрыгнет едва ли не до потолка, но, падая вниз (прочувствуйте величие застывших кадров), не пожелает собраться в прежнюю цилиндрическую фигуру и вернуться в кружку, а расплещется по лицу и платью дамы-литературоведа под аккомпанемент ее возмущенных повизгиваний. Такого нахальства никак не сможет стерпеть низкорослый, но грузный рецензент Макс Бобикидзе, состоящий с Барради в отношениях, зачастую определяемых горожанами как гражданский брак. Макс будет готов на многое, лишь бы осушить слезы на глазах возлюбленной. Мы толком не успеем ничего рассказать о зловещем выражении лица Тегерана, потому что уже в следующее мгновение Бобикидзе, изрядно накачанный портвейном, яростно швырнет в морду обидчику целую пригоршню пропитанных горячим маслом гренок и, воспользовавшись замешательством противника, со всей силы долбанет ножкой стула по его голени (тем временем Нина придет в чувство и успеет уколоть Ваню в бок шпилькой, оперативно вырванной из смятых локонов). Эффектная подножка заставит его пропахать носом добрых полтора метра! Падая, изнемогающий от боли именинник перевернет еще один стол, втянув в побоище новых участников. Впрочем, найдутся и те, кто встанет на сторону Тегерана и вознамерится отомстить жирному шибздику и его падкой до пива пассии за эту подлую выходку. Одним словом, этот вечер займет особое место в исторической летописи «Суффикса».

К тому моменту, как Петр заглянет в зал, воздух уже взорвется от матерщины, а пол будет усыпан стекляшками и красными (отнюдь не от вишневого сока или кетчупа) носовыми платками. О да, все переменится! Люди, еще мгновение назад казавшиеся сохраняющими остатки благоразумия, превратятся в осоловелых головорезов. Топот, гомон, беснование, неистовство. Что же они вознамерятся предпринять, эти обуреваемые безумием пьянчуги? С неслыханной свирепостью, как герои заправских вестернов, авторы рассказов для детей будут безостановочно разбивать бутылки о головы друг друга, девушки-филологи тоже не станут чиниться и примутся таскать соперниц за волосы и швырять во все стороны «домиками» (тарелками с ягодным суфле). Бряк, дзынь, шлеп, шмяк! Эссеисты примутся кататься под полу, лягаясь и выкручивая друг другу руки, улучая момент, чтобы садануть противнику по ребрам. Куча-мала будет ходить ходуном, забурлит, заклокочет, примется гарцевать в зверском танце! Почтенных писателей, еще минуту назад излучавших непоколебимый авторитет, вмиг собьют с ног и начнут возюкать мордами по полу под аккомпанемент подбадривающих воплей вроде «Ну, тварь, получи свое!» (мы не решимся приводить здесь полный список взаимных любезностей). Обезумевшие дамы, одержимые желанием переломать кости оппонентам, примутся швырять во все стороны бутылки и стулья. Звон! Грохот! Поэтический лай и вой! Одним словом, форменная свалка. Будь он в родном городке… Но нет, нескоро провинция сумеет противопоставить что-то столь грандиозному побоищу. Кстати, целовальники полностью испарятся, а вопрос «Все ли вкусно?» в этот вечер больше не прозвучит ни разу (на это исчезновение, впрочем, никто, как вы без труда сможете догадаться, не обратит внимания).

К застывшему в изумленье Петру вовремя подбежит спасительница Грета, успев эвакуировать его до того, как сражающиеся начнут кромсать электрические лампочки, уничтожив последние приметы разделения на своих и чужих. Устремившись за проворным Шакуршиновым, они протиснутся к выходу. Последними отголосками бала станут раздающиеся из темноты жалобные стенания и беспощадные удары: кого-то будут ритмично дубасить головой об стол, почти не нарушая тактового размера 3/4. Бесконечный хряск битых стекол под каблуками. И еще звук раскалывающей зеркало бутылки, который ни с чем невозможно спутать.

Абзац. Красная строка.

Наконец можно будет выдохнуть. Итак, злосчастный «Суффикс» останется позади (да, нулевой флексией его не назовешь). Но нет нужды уточнять, что вся выбравшаяся на свободу кумпань будет одержима лишь одним желанием: пролонгировать веселую пирушку, так прискорбно прерванную нерадивыми коллегами. Выбор падет на гостеприимную квартиру Шакуршинова. Идея продолжить попойку именно там будет встречена литературной братией с необыкновенным воодушевлением. О, эти незабываемые мгновения! Звон высоких фужеров, подобный бою хрустальных курантов! Ах, дивные вечера! Подлинное торжество!

Литераторы, постоянно жалующиеся на то, что с деньгами у них не густо, каким-то образом смогут сочетать свое нищенство с постоянным перемещением на такси, а некоторые даже будут передвигаться на личных автомобилях. Таков, например, Павел Мо – скромный редактор известного в узких кругах литературно-философского журнала «Чан», перемещающийся по городу на собственном микроавтобусе и в периоды пробок коротающий время в перманентном перечитывании «Феноменологии духа» (этот том вы непременно обнаружите, если переведете взгляд с сиденья водителя на пассажирское кресло). Мо доставит к Шакуршинову большинство беллетристов, не пожелавших сложить буйны головы в драке. Кстати, именно хозяин гостеприимной квартиры плюхнется своим обширным задом прямо на лежащую на сиденье книгу. «Только не задницей на Гегеля!» – в ужасе выбасит Мо. «Я лишь левой половинкой», – тихим сипом попытается оправдаться Шакуршинов. Как ни странно, примирить коллег удастся Петру, который обнаружит незаурядное чувство юмора: «Вероятно, перед нами левый гегельянец». Острота будет принята на ура. В знак благодарности Евгений предложит ему глотнуть коньяка из фляжки (это шакуршиновское пойло зарекомендует славу крестильного шприца для подающих надежды литераторов). Затем тема разговора сменится: все начнут вспоминать инцидент в «Суффиксе», ужасаться, давать оценки, хвастаться доблестью, а кое-кто даже продемонстрирует боевые шрамы.

Квартира Шакуршинова не сможет похвастаться просторностью, однако без труда впустит изрядное количество пьяных писателей. Вместительности помещения весьма поспособствует отсутствие стены между гостиной и кухней, превращающее бóльшую часть квартиры в своеобразный банкетный зал (торжественный на свой лад). Беглого взгляда на домашний кавардак будет достаточно, чтобы понять: призвание хозяина берлоги – хвататься за множество дел, но в конце концов предпочитать им выпивку. Стопки книг и бессистемно разбросанные повсюду отрывки начатых поэм и критических статей будут делить пространство с пустыми бутылками и всевозможным хламом. Словно каждое утро хозяин, в зависимости от того, какая муха его укусит, вынужден будет делать невыносимый выбор – писать стихи или писать о стихах, лишь бы не заниматься уборкой (шутки шутками, но к этому моменту Шакуршинов всерьез столкнется с проблемой литературной самоидентификации, усугубляющей ежедневные запои). Особо нужно отметить скомканный в углу дивана спальник (отличная альтернатива постельному белью) и лежащую тут же крышку сканера, заполненную тополиным пухом (соседство, которому позавидует любой сюрреалист). Иными словами, это идеальное место, чтобы продолжить бражничать и в конце концов мертвецки надраться. (Вам ведь уже понятно, что литераторы, как правило, не против опрокинуть внутрь горла стакан-другой, не так ли? Шила в мешке не утаишь: спиртное для беллетристов – то же, что спорт для подтянутой молодежи, не склонной к написанию стихов.) Итак, пир продлится всю ночь.

Перед тем как присоединиться к гулянке, Петр и его очаровательная спутница проведут несколько мгновений в сквере неподалеку. Щетина веток и холодный ветер напомнят о поступи осени. По высоким стенам поползет темнота, а в скважинах рваных туч удастся разглядеть лунный круг – он будет раскачиваться, как серебряный маятник, как крохотная зыбка, как лодочка, как качели (хватит). Прекрасная Грета не станет препятствовать поцелую. Напомним, однако, что они отлучатся всего на пару-тройку минут. Все-таки впереди продолжение литературного бала. Восхитительная Грета заметит, что исчезать невежливо. Лишь на несколько мгновений Петр задержится у доски объявлений. Что ни говори, а мало кому придет в голову прочесть их таким, сугубо грамматическим способом. Впрочем, наш герой не чужд и стилистических обобщений. Прикрепленные одинаковыми кнопками, похожие друг на друга даже размером букв – Петру покажется, что все эти послания написаны одним человеком, по крайней мере авторами одной литературной школы: «Постригу любых собак», «Оформлю недвижимость при отсутствии документа на землю», «Куплю свадебное платье в комплекте с фатой и подъюбником. По разумной цене», «Продам калифорнийских кроликов (9 и 3 месяцев). Цена – 20 у. е. за месяц жизни». Еще несколько бумажек, шелестящих телефонными лоскутами, останутся непрочитанными – прелестная Грета уже потащит Петра за рукав в направлении подъезда. К их удивлению, лифт будет занят (в столь поздний час кто-то из жильцов затеет переселение), – что поделаешь, у всех свои причуды. Придется подниматься на восьмой этаж пешком.

– Интересно, а как они затолкают туда наш диван? – Пока обливающиеся пóтом грузчики будут запихивать в кабину подъемника кухонный пенал, стоящая неподалеку девочка, по-видимому дочка жильцов, скверно улыбаясь, обратится с этим риторическим вопросом к матери.

– И где прикажете вас искать? Разве можно подвергать друзей такому волнению? – высунется в дверной проем пунцовая рожа хозяина. И тут Петру изобразится странное. Шакуршинов в тот же миг постареет на пятнадцать-двадцать лет. Сегодня, конечно, этими киношными трюками, в которых юношеская физиономия как по мановению волшебного жезла способна скукожиться в старческую гримасу, никого не удивишь. Но Петр почти испугается, когда вместо нынешнего, пока еще молодого и полного энергии ротозея на пороге окажется спившийся пройдоха с округлившимся пузом. Почесывая безволосье затылка, он будет смотреть в пустоту, а прежний ироничный сип обернется пьяной жалобой. Грязь под ногтями перестанет казаться приметой бунтарства, а нетрезвость лишится всякого шарма. Когда, когда именно развязная неформальность юноши, миновав иные жизненные вехи, обрюзгнет и превратится в бред ворчливого, абсолютно уничтоженного старика? А ведь Евгению по-прежнему будет казаться, что жизнь только должна начаться, что самое главное – далеко впереди, пока – лишь пустячные наброски. Но в этом уже не будет никакой бравады – только мелкое, жалкое брюзжание. И вдруг вся молодая самоуверенность, апломб и спесь – все представится лишь чертами, предвосхищавшими будущую убогость, ее заветными зернами. Предстоящее покажется Петру чем-то в переизбытке присутствующим в настоящем, более того – единственным источником его прошлого. Все, что произойдет, станет лишь пересказом еще не случившегося. Не вымысел ли это? Какое-то почти исламское предопределение. Сгустки пока еще не узнанного будущего. А вдруг каждое переживаемое мгновение – это вторжение грядущего в настоящее?

– Старик, не застывай! – встряхнет Петра внезапный хлопок по плечу – дерзкий, как пощечина. Старик? Шакуршинов, отклеив седые виски и разгладив ладонями не то будущие, не то нынешние морщины, улыбнется и заставит его войти в квартиру (наш герой едва не растянется в прихожей, споткнувшись об обувные баррикады). Пир будет в самом разгаре. Гротескно расшаркиваясь, кудрявенькая дива в длинном синем платье (вероятно, Вероника Преоль, но к этому моменту имена уже потеряют всякую значимость) начнет угощать собравшихся шампанским – причем графином послужит невесть откуда взявшаяся шляпа, обвязанная широкой ярко-желтой лентой. Каким-то чудом напиток не будет просачиваться сквозь заскорузлую ткань. Вероника или кто-то похожий на нее сопроводит это таинство не слишком пристойными телодвижениями, чары которых, несмотря на недостаточную слаженность ритма бедер, отыщут своих жертв (позднее мерцающий набриолиненными бакенбардами ухажер даже предложит ей вместе принять ванну, но, увы, купальня окажется засыпана какими-то листами, винными пробками и пеплом). Величественно опуская внутрь размокшего котелка золотистый половник, примадонна станет зачерпывать напиток вместе с кубиками льда и разольет пойло в шуршащие пластиковые стаканчики. Рассыпанные по плечам рыжие локоны начнут переливаться в тусклом свете (ах, нет, простите за путаницу, рыжей будет другая девушка, держащая поднос с селедкой, хлебом и луком). Грандиозность действа заставит собравшихся позабыть о сомнениях насчет чистоты внутренней части головного убора.

Тут же рядом откинутся в задымленные кресла ценители марихуаны, рассуждая о конфликтах в Латинской Америке, регби и месопотамской литературе. О да, фронт полемики окажется весьма широк, а непринужденность и доверительность, с которой они окунутся в эти темы, будет свидетельствовать об изрядном количестве выкуренного.

– Прочтете что-нибудь сегодня? – покусывая ногти, спросит у Петра какая-то мымра, держащая под руку Стрекуло.

– Нет-нет, я простужен, горло… – растерянно пробормочет неофутурист, не на шутку перепугавшись.

А несколько фриков, откупорив очередную бутылку, и впрямь примутся бормотать свои вирши (боже упаси, какая опасная примета). Сначала культурист с серьгой в ухе (брат Тегерана?) пробубнит нечто удивительно вялое, забавно контрастирующее с его разбитной внешностью, но какая-то толстуха, возможно давеча заглушившая хохотом выступление Париса Небова, тут же подскочит к качку со словами «Прочти посвящение мне!» и станет повторять свою просьбу, пока она наконец не будет исполнена. Через некоторое время здоровяка сменит горбатая графоманка, непрерывно вырисовывавшая в блокноте какие-то каракули на протяжении всего выступления бодибилдера, как скоро выяснится – новые стихи, законченные аккурат к моменту выхода на «сцену». К нашему счастью, не все испещренные каракулями страницы ее блокнота будут обнародованы в этот вечер, между прочим изрядную часть этих опусов составят ритмизованные и зарифмованные фрагменты постструктуралистских трактатов (не Козлатова ли? впрочем, читать она будет так же неважно, как и деятели из «Суффикса», в том же неподражаемом ритме барахлящей радиолы[25]).

Как бы то ни будет, голоса выступающих привлекут не намного больше внимания, чем приглушенный звук случайно включившегося радио. Куда больше всех займут ганджубас, выпивка и поглощение охотничьих колбасок. Какой-то умник заведет речь об этимологии фамилии хозяина квартиры (в его представлении она окажется связанной не только со шкурой и шинами, но и с яффской шакшукой). Да, все будут трепать языками (иные даже безуспешно попытаются перейти на французский), перемещаться с места на место, танцевать, кричать «Давай поцелуемся!», даже петь – правда, этот ор будет напоминать одну нескончаемую песню с однообразными куплетами. Сосредоточенные взгляды тех, кто якобы еще готов к восприятию поэзии, на поверку окажутся стеклянными, безнадежно хмельными очами, уставившимися в случайно совпавшие с местом нахождения декламаторов тусклые точки. Очень скоро многие из них захрапят по углам.

Признаемся, и Петру придется приложить немало усилий, чтобы расслышать поэтические кудахтанья; что-то подскажет ему, что события этой ночи если вообще сумеют выстроиться в памяти, то весьма и весьма неотчетливо. Он будет вслушиваться в звук дремлющих фраз, словно в убаюкивающий шелест дождя. Кстати, одной из последних реплик окажется заплетающееся откровение Шакуршинова: «Вот почему, скажи, почему я так сразу готов в тебя влюбиться? Старик, поверь, у тебя большое будущее». Опять старик. На этот раз Петр и впрямь почувствует себя постаревшим. Затем окаменевшие жесты начнут меркнуть в пыльно-сером свете, словно его взгляд будет скользить сквозь них.

Но где же ненаглядная Грета? В самом деле, где она? Ее локоны, ее тонкие пальчики, ее неподражаемые гримаски, как отыскать их? – спросите вы. Ах, к этому моменту она уже уснет на полу, подложив под головку чей-то сальный пиджак. Тут же рядом, прикрыв физиономию соломенной шляпой, будет валяться Стрекуло, а неподалеку, уронив головы на стол, погрузятся в дрему Козлатова (если это будет она) и кузен Тегерана. Настанет тот самый момент, который по какому-то необъяснимому согласию все посчитают окончанием попойки. Почти одновременно затихнут все голоса, и отчего-то Петру станет чуточку грустно. Что ж, хороший повод прервать этот не в меру затянувшийся эпизод.

Эпизод десятый,

который поведает нам о другой авантюре

Забудем ненадолго о нашем герое и его новых знакомых, безо всякого такта норовящих впрыгнуть в повествование. Не вечно же нам толкать в гору один и тот же камень. Сюжетное ответвление – не такая уж простая задача, спору нет, но попробуем с ней справиться. Оставим же Петра до поры до времени.

Итак, в едва приметной выпуклости узкого лезвия отразятся мерцания причудливых подвесок, преломляющие мягкий свет. Нож для разрезания страниц – весьма изысканная вещица, что и говорить, особенно если принять во внимание рукоятку из слоновой кости в виде фигурки шумерской богини Нисабы. Обратите внимание на ее скорбный взгляд! Ах, нет, не успеете, нож сейчас уберут в футляр. Увы, такие лезвия, хоть и восхитительны, почти бесполезны сегодня. Впрочем, в этом доме найдутся старинные тома с неразрезанными листами. Если вы всмотритесь в отражения на канделябрах, то, скорее всего, различите чуть искривленные хрустальным зеркалом длинные ряды книг – полумесяцы золотистых переплетов. Но лучше, чтобы не сломать глаза, просто поверните голову, вот же они, прямо за вашей спиной, боже, как вы порой невнимательны! Двоеточие: упирающиеся в потолок книжные шкафы, заметные для любого посетителя, исключая чудаков вроде вас – тех, что будут почем зря пялиться на люстру; точка с запятой; шкафы совсем рядом – на расстоянии нескольких вытянутых рук от вас. Посмеем надеяться, теперь уж вам удастся вдоволь насладиться видом стеллажей. Так восхищайтесь же! О, широкие, возвышенные, двухстворчатые! Словно порталы в таинственный мир! Ах, сколько грации в этих неповоротливых тяжеловесах! Нет, не подумайте, мы вовсе не в квартире как-то раз упомянутого школьного учителя, его так называемое собрание – лишь затрапезная стопка брошюрок в сравнении с этой величественной коллекцией, дающей фору любому домашнему книгохранилищу. Надо ли говорить, что еще меньше общего у этой залы обнаружится с шакуршиновским бедламом, описанным в предыдущем эпизоде. Нет, тут только вдумчивая тишина, сердцебиение вечности, только чистота и строгость мысли. Опять-таки, и вдохновение здесь – частый гость. Но в самом деле, где же мы на этот раз?

Георгий Шалвович (пора назвать имя хозяина дома) задумчиво покрутит в руках хрупкое тельце Нисабы, но не станет брать с полки оригинальное издание Philosophie der Kunst, чтобы разрезать несколько страниц. Не ради чтения, нет, к тому же немецкий язык останется ему неподвластен, а просто ради вслушивания в чарующий звук рвущейся от надреза бумаги. В тихой комнате этот шорох особенно вкрадчив. Рассечь несколько страничек за вечер – какое успокоение, какая отрада, но, увы, не сегодня. Нисаба отправится в уготовленный для нее саркофаг. Нет, на этот раз ему не захочется подойти к полкам, чтобы на секунду-другую взвесить в руке том Бунина или Музиля. Он не доставит себе даже удовольствия в тысячный раз окинуть взглядом великолепную библиотеку. Какая-то странная, необъяснимая скука охватит тридцатипятилетнего эстета. Признаемся, это с ним не в первый раз. Обычная субботняя хандра. Вполне вероятно, всему виной лишний бокал вермута.

Что ж, мы обязаны сказать несколько слов о Скунском. Да, именно такой фамилией камень судьбы одарит респектабельного господина. Попробуйте отгадать, какая кличка закрепится за мальчонкой уже в первых классах школы, если не раньше. Едва ли придется долго размышлять. Вы правы: Скунс. Коротко, хлестко и бессердечно. (Тут, правда, скажется и одна непритязательная привычка карапуза, но не будем вдаваться в лишние подробности.) Вот и верь теперь басням отца (Шалвы Георгиевича, царствие ему небесное) о восхождении рода Скунских к библейским патриархам, Рамзесу Второму и шотландским монархам. Что поделаешь, школьники горазды на глупые, жестокие выходки. Тупые неучи. Но Скунс отплатит им тем же. Не будем впадать в преувеличения, но, возможно, именно эта унизительная кличка и научит парня непоколебимости. Уже в самом раннем возрасте (должно быть, в подготовительной группе детского садика) он на своем дошкольном языке поклянется, что однажды оставит однокашников далеко позади, втопчет их в грязь, смешает с пеплом. Остерегайтесь столь незаурядной злопамятности! Берегитесь, если выяснится, что и вы однокашник Скунского! Бойтесь изуверской, но заслуженной кары! Не гневи олимпийца ропотом, молись ему шепотом!

Да, Гоша сделает нешуточную карьеру. Откуда-то в нем обнаружится эта хватка, эта решительность, эта лихость, эта прыть, эта сноровка, эта удаль – от отца ли, от матери, не возьмемся судить. Но к тридцати годам Скунс уже возглавит крупнейшее агентство недвижимости, подъемные краны его компании застроят едва ли не весь мегаполис, у него появятся собственные фонды (самый авторитетный и крупный из них – «Единодушие»), толпы подчиненных и завистники, конечно, куда без них, этих подлых клещей на толстом теле мамонта. Внушительная коллекция живописи, роскошные виллы с видами на горы и морские заливы, несколько шикарных автомобилей, акустическая комната с прецизионной аудиосистемой, элегантные перстни, лучшие повара и парикмахеры, изящные безделушки вроде золотых часов на цепочке или телевизора, встроенного в огромное зеркало прихожей. Тщедушный мальчуган превратится в круглолицего босса, чье массивное пузо способно будет дать фору полковнику полиции (никак не меньшую, чем его ежемесячный оклад). Удачник, правда, так и не женится, но куда торопиться (согласитесь, надо найти предназначенную судьбой спутницу жизни – так сказать, хранительницу очага, а кругом пока будут скакать лишь ушлые вертихвостки, зарящиеся вовсе не на его доброе сердце, а на миллионные депозитарии). Одним словом, у его копыт весь мир, но, как легко догадаться, вселенная эта больше напомнит душную пустыню. Гошу съедят одиночество и неудовлетворенность.

На свою беду он еще и начнет писать стихи. Конечно, работа будет сильно мешать вдохновению. Но Скунского, напомним, не оставит врожденная настойчивость плюс первоклассные словари рифм под рукой, поэтому дело мало-помалу будет сдвигаться с места. Мало того что накропает целую тетрадку (сорок восемь листов, шутка ли) смехотворных виршей, так еще и захочет издать их, отыскать дорогу к тоскующему по звонким ямбам читателю. Причем не где-нибудь, а в издании, признанном профессионалами. Нехитрые поиски наведут его на «Гуманитарную прагматику». Дальше – больше: инкогнито он станет посещать литературные вечера! Слиться с поэтической массой, конечно, не удастся, Георгия быстро выдадут чрезмерно начищенные туфли и рубашка, стоящая столько, сколько любому литературному критику не заработать и за квартал. Но еще больше внимания обратит на себя бугай-телохранитель с прямоугольной головой, вечно сидящий неподалеку и упрямо делающий вид, что со Скунским они незнакомы, а цель его визита в литературное кафе – очередной стакан безалкогольного мохито (вот вам пример форменной тупости). Но зато Гоша познакомится с настоящими писателями, вникнет в их тяжкое житье-бытье. Как ни странно, он испытает симпатию и (с ума сойти) даже некоторую зависть к этим дохлякам. Скажи мы это кому-нибудь из его коллег по работе, так они решат, что бедняга весьма близок к тому, чтобы рехнуться. А он будет, давясь мерзким портвейном, почти рыдать, слушая художественный бубнеж, раздающийся со сцены. Вот она – жизнь! Вот она – правда! Вот она – подлинная страсть, готовность к страданию! Вот она – отрубленная голова на алтаре искусства! Вот оно – сердце, вырванное из груди! Раз за разом, когда Георгий Шалвович будет садиться в новенький «порше», его все меньше станут одолевать сомнения, надо ли проводить еще один вечер рядом с теми, кого его шофер ежедневно и не без удовольствия готов обдать грязью, выбирая лужи поближе к тротуару. Нет же, вот они, его настоящие братья, и он возлюбит их немытые, помятые, рябые лица! В конце концов, Георгий уже на целых два года старше Христа, нечего малодушничать.

В общем, олигарх будет несказанно рад, когда Шакуршинов, как побитый, но не лишенный проворства кот, приползет к нему клянчить деньги для журнала (а это, как вы без труда поймете, произойдет почти сразу после их знакомства). Таким образом, путь к публикации откроется сам собой, и в роли просителя окажется отнюдь не он – скромный поэт, а они – всемогущие издатели. Но в то же время этот пухлый критик (кстати говоря, и сам пописывающий стихи) вызовет у бизнесмена неподдельную симпатию. Да, несмотря на то что внешний вид Стрекуло (длинные волосы, шляпа из соломы) будет больше соотноситься в голове миллионера с образом литератора, прощелыгу Шакуршинова он встретит не менее радушным рукопожатием, переходящим в поистине братские объятия. У Евгения, когда-то недоучившего французский, натурально потекут слюни при виде галлимаровского собрания Малларме, и, конечно, он безо всяких возражений согласится публиковать в «Гуманитарной прагматике» сколько угодно стишат Скунского – до тех самых пор, пока муза совсем не прекратит посещать библиотеку толстосума (и даже в течение нескольких лет после этого). Какие тут смогут быть возражения?

Эпизод одиннадцатый,

в котором мы попробуем познакомиться с Никоном

Но вернемся к нашим тенетам. Чтобы избежать внезапности, почему бы снова не начать разговор с описания столичной природы? Проверенный, беспроигрышный способ втянуть читателя в текучесть событий! К тому же эта тема бездонна. Что ж, попробуем еще разок.

Блеклое солнце начнет опадать вместе с шуршащими полупрозрачными листьями, потянутся облака. Последние выцветы будут гнить и кариться, как забытые на лицах натужные улыбки, как жалкие ошметки лета. Ветер без устали станет трепать жухлую, увядшую траву. Вытоптанные, жалкие скверы напомнят растерявших перья куриц, а жмущиеся друг к другу прохожие покажутся сомкнутыми, мерзнущими стволами последнего парка. Под сереньким светом люди все так же будут семенить друг за другом. Дождь, конечно, не станет жалеть их шляп, кепок и платков.

За пару месяцев Петр успеет найти способы выживания – переводы нон-фикшн для нескольких журналов (в письменном виде иностранный язык, как обычно, будет создавать куда меньше проблем, чем в форме звучащей речи[26]). С Гретой они, увы, станут видеться реже, романтика романтикой, а жить, согласитесь, на что-то тоже надо (вычтите из гонораров за переводы сумму квартплаты и сами поймете, сколь мало монет останется в карманах у нашего героя). Литературные вечера начнут волочиться монотонной чередой, любой из них запросто можно будет пропустить без особого сожаления, но Петра все это не слишком сильно обеспокоит. Он вспомнит глинистые лужи родного города, и столичная осень покажется ему изысканным брейгелевским холстом, а жалобы замерзающих горожан – праздным, сытым брюзжанием. Конечно, сборища литераторов быстро лишатся лоска, окутывавшего их в воображении Петра, теперь они все больше будут напоминать собрания филателистов или встречи обменивающихся крючками рыбаков, но ему захочется полюбить новый образ жизни даже в его рутинности. Таков Петр! Берите с него пример!

Впрочем, внезапно найдется повод для настоящего изумления. Как ни странно, благодаря опостылевшему Шакуршинову. Тебе не известен Никон? – спросит он. Нет, а кто это? – поинтересуется Петр. Музыкант. Пойдем на концерт в субботу? Слишком депрессивен, но хотя бы однажды его надо увидеть, фыркнет Евгений. Грета заявит, что этот подростковый эпатаж не для нее, а уже на следующий день будет всерьез поражена заявлением Петра, что выступление Никона (ты про этого психованного наркомана?) – лучшее из всего увиденного им в столице. Неужели прорастут первые семена раздора? Но не будем торопить события. Сначала Петр должен войти в темный зал.

Сцена будет похожа на сплетения гигантской паутины – из-за кабелей, тянущихся от компьютеров к синтезаторам, от гитар к усилителям, от процессоров к микрофонам. Наконец зажжется синий свет, и на подиуме появится человек со взъерошенными волосами, одетый в черное трико. Он посмотрит в зал. Нет, его взгляд не получится описать, только предъявить. Как будто столкнешься глазами с Иовом или Арто. Возьмет электрогитару и издаст несколько тягучих звуков; тут же засемплировав их, перейдет к клавишным, одновременно пропевая в микрофон бесконечно-обволакивающие ноты – каким-то искаженным, механическим тембром. За его спиной возникнет видеопроекция: странный коллаж из крупных планов, анимации и текстов, а он, словно тапер из эпохи немого кино, будет то виртуозно аккомпанировать сменяющимся на экране изображениям, то играть что-то нарочито противоречащее им. Тембр электропиано в едва заметном крещендо постепенно преобразится в назойливый гитарный скрежет. Но все это будет лишь тихим вступлением в сравнении с тем, что произойдет несколькими минутами позже. Никон возьмет бас-гитару и, нажав на напольную педаль, начнет колотить кулаком по струнам, на предельной громкости извлекая из инструмента бешеные ритмы, выстраивая акустическую стену, и покажется, что она вот-вот обрушится. Так и будет. На слушателей хлынет целый водопад звуков. Все будет поглощено их материей. Музыка испытает тела на прочность – грудь будет словно раздроблена, взорвана очередным ударом. Но Петр не станет возражать. Он почувствует себя частью шума, сольется с его множащимися осколками, выйдет за пределы своего тела в странном, пугающем ликовании, оживет в пламени звука. Настанет черед электронных ударных – гул низкочастотных волн и еще множество тембров, наслаиваемых друг на друга. Петр почувствует, как его сдувает звуковым ветром. То, что будет происходить, невозможно высказать без пафоса (к счастью). Видеокадры и проецируемые на экран слова и впрямь покажутся летописью мира от самого его возникновения; притчей, произносимой в убыстренном в миллионы раз темпе. Но одновременно в этом бегущем по стенам и потолку видеосопровождении будет что-то безличное, словно предшествующее истории (так это представится). Петр оторвется от земли, он будет вслушиваться не ушами, а грудью, животом, всем телом. Пропеваемые и появляющиеся на экране слова захочется назвать оправданием существования поэзии как жанра. А поэт будет кататься по сцене, укутываться в сеть микрофонных кабелей, и его крик сольется с гитарным свистом. В какой-то момент задымится один из усилителей, а Никон в синих лучах станет вдыхать и выдыхать этот дым, словно табачный, кашляя в такт бешеному ритму. Значительная часть зрителей, конечно же, уйдет, не выдержав адской громкости, но те, что останутся, будут заколдованы зловещим моноспектаклем. В музыке засквозят дыры, засасывающие слушателей. Они замрут в каком-то странном ритуале, запрещающем движения. Это не будет ритуалом в современном понимании, не будет выученной последовательностью действий, не будет очередной знаковой системой. Лишь одно-единственное действие, окунающееся в миф не как в «первобытную культуру», а как в то, что всегда будет предшествовать любой культуре. Так вот, они не смогут пошевелиться, застынут, будто перед ними кто-то перенесший опыт смерти и повествующий о нем последними, невозможными словами. Нет, за этим не будет эпатажа или агрессии (хотя ушедшие увидят именно это), а только странное ощущение сверкающей, мрачной радости. Слоги будут раскалываться на части, на созвучия и отдельные звуки, а затем складываться заново в бесконечные предложения, но этим камланиям и наслоениям эха не подойдет определение анаграмм. Происходящее с равным успехом можно будет назвать музыкой, поэзией и театром. Потом – в последней тишине – Петр различит стигматы пережитого гула на теле, в которое снова вернется. Он еще не сумеет ничего сформулировать (это не слишком удастся и потом), но узнает нечто абсолютно новое, необъяснимое, открывающее невиданный горизонт, пришедшее из будущего. И совсем не важно, что очень скоро кто-нибудь впопыхах впишет это в цепочку нелепых аналогий, непременно отыщет причину для его появления, сделает все возможное, лишь бы перечеркнуть единичность. Но какое это будет иметь значение, разве сможет подобная чепуха поколебать величественность события?

– Почему здесь именно этот звук?

– Откуда мне знать? Он тут к месту, вернее ко времени.

Нет, мы не сможем определить момент их знакомства. Вот так сразу наступит день, в котором они не станут сковываться потребностью помолчать. Просто попробуем вслушаться в их голоса, заслоненные беззвучием. В своих молчаниях они быстро перейдут на ты. Будут неподвижно сидеть целыми часами, внимая раскатистой тишине. Потом Никон заиграет что-то на старом синтезаторе (густые, печальные звуки), и они продолжат разговор с того самого места остановки. Пройдет не один час (день? год?), эти паузы будут необходимы. Предисловия не понадобятся, но должна будет миновать бесконечность, пока не раздастся ответ на вопрос – словно словам придется преодолеть невидимые препятствия, чтобы дойти до ушей. И тогда уже кто-то из них (мы не сможем с уверенностью сказать, кто именно, хотя в роли вопрошающего чаще будет Петр) не задумываясь ответит. Вопреки целым пропастям тишины (или нет – как раз благодаря им) Никон станет одним из немногих людей, с которыми удастся поговорить. Словно многословие будет настояно на немоте, сплетено из ее невидимых лиан, цепких, как провода, которыми увита квартира (едва ли не главная сцена) Никона. Да, если убрать плотную, тяжелую неслышность, все рассыплется.

– Звуки и слова состарятся задолго до того, как мы их произнесем, – скажет однажды Никон. – Все самое главное – до их произнесения. И вместе с тем, пока они не произнесены – их нет. Но останется какой-то зазор в момент выговаривания. Разящая холодом скважина.

(Он будет тайком записывать в подворотнях разговоры бродяг, бытовую троллейбусную болтовню, крики и ругань прохожих. Петра поразит полное отсутствие высокомерия в отношении обыденной речи – всех этих языковых отрепьев, извечно казавшихся ему самому лишь налетом на поверхности языка. Никона, наоборот, будет интересовать язык на всех уровнях, в одинаковой степени; и всему найдется место в его звуковых картинах, даже эху непрозвучавшего – хотя сам он не станет называть его так.)

– Да, все эти слова готовы в любой момент провалиться в пропасть, предшествующую им, простирающуюся до них.

– А почему обязательно до, а не после? – спросит Петр.

– Потому что к «до» можно добраться через память, пусть даже прапамять, а путь к «после» для нас в принципе закрыт. О нем лучше молчать. Последовать известному совету. Дело в том, что мысль всегда «после», всегда в положении опоздавшего. Сначала что-то должно свершиться, потом появится мысль. А еще она – снежный ком, который вынужден нести на себе наросты всего продуманного ранее. И нет никакого другого «после». Оно неосуществимо. А если осуществимо, то им как раз лучше всего пренебречь, точно так же, когда достигнешь малейшего успеха в чем-то, появится верный повод задуматься, что что-то уже не так, что пора бросить это. Не делать того, что представляется самым необходимым, замечать за этой необходимостью другую, а потом в последний момент сбегать и от нее. Самое нужное, в сторону чего я никогда не пойду. Бесконечные поражения.

– С этим точно не стану спорить. Ведь у меня какая-то необъяснимая симпатия к дилетантству. Как будто только оно и способно сохранить чувство изумления, не выветрить его из жизни. И здесь же рядом – ненужное, бесполезное, как недостающая воля. Какое-то странное, привязчивое чувство лишенности ненужного, обделенности им. Необъяснимая нужда в ненужном, в прибавочной пустоте, которую нельзя приобрести, потому что как раз присвоение сделает ее необходимой и породит новую пустоту, вернее новый горизонт той же самой пустоты. Она никогда не сможет войти в круг привычных вещей, это против ее природы. Тонуть в этой нужде, в тяге к бесполезному. Лишенность самого необходимого – в этом все положение человека. Только вот к чему называть это опозданием? Разве все эти звуки всегда о прошлом?

– Да, и с этим ничего нельзя поделать. Это в природе всякого письма, в том числе звукового. Каждая из этих нот – что-то вроде следа[27]. Кто-то рад объявить очередное пришествие устной эры, но давно пора прекратить это суматошное провозглашение новых эпох. Нет никакой устной эры, всегда – только двойственность письма. Представь, что произойдет, если перенести древнего грека в современное такси, в котором все эти навигаторы, радио, телефоны да еще мелькающие за окном рекламные экраны, – он сойдет с ума в первые же минуты. Какая устная эра? Письмо будет только расширяться, но оно останется разом и негодным пересказом реальности, нагромождающим мишуру на мишуру, и указанием на то, что сама действительность – не более чем отражение другого, неизвестного царства (вряд ли это уместное слово), на которое готова указать только метафора письма. Ошибка считать, что искусство – враг реальности, оно противоположно не реальности, а повседневности. Как раз повседневность всегда будет стоять от реальности гораздо дальше, чем искусство. Впрочем, реальность и искусство – тоже не очень уместные слова, нужны какие-то другие…[28] Но принеси же наконец прочесть свои новые тексты.

– Нет, они не готовы.

– Опять эта отговорка! Разве это плохо? Или, вернее, – учитывая все сказанное – разве это важно?

– Единственное важное в них – это мое желание не давать их никому читать.

– Вот как?

– Да, самое главное для меня сейчас – писать бессмысленный роман и никому не показывать его. Даже в виде фрагментов. Это тоже шаг в сторону от успеха. Давно пора сделать литературу не средством сообщения, а подвидом молчания. Хотя когда-нибудь я его все-таки опубликую. Но невыносимая публикация должна будет стать частью этой немоты.

– Так она все-таки необходима?

– Это продолжение движения текста, продолжение его незавершенности.

– Забавно, но нет ли здесь противоречия с нежеланием дать прочесть текст?

– Какая разница?

– Да, тогда это как раз к теме важности поражения. И, пожалуй, прочтение – далеко не самое главное для текста. Поэт будет уверять, что между ним и орущим на заре петухом – огромная разница, но, возможно, ее нет вовсе. Поэтам, кстати, вообще лучше не собираться вместе. Ну разве что по три-четыре человека, не больше. И поменьше читать друг другу свои стихи. На сцену выходить тоже нужно не для того, чтобы быть услышанным, а чтобы почувствовать театр или музыку как разновидность письма. Как и кино. А фильмы, кстати, лучше пересматривать хотя бы трижды: в первый раз без изображения, во второй – без звука, в третий – снова объединив их. С романами не так.

– С романами почти так же.

– Тебе видней (слышней).

– Не уверен, у меня ведь пока нет ни одного.

– Для меня в принципе загадка, откуда взять силы, чтобы написать роман.

– Для меня пока тоже. Но, впрочем[29], еще сложнее понять, как можно держать в голове все эти кнопки и переключатели.

– Главное – не относиться к ним как к механизмам контроля.

– А это возможно?

– Как будто бы да. Очевидно же, что все эти разговоры про то, что искусство сможет выжить только как разновидность техники, – пустая болтовня. Фанатичная вера в то, что все можно рассчитать. Так музыка из скопища неясных возможностей станет просчитанной целью, еще не полученными дивидендами. Техника – враг непредсказуемости. Но звук никогда не уместится в эту точность рассчитываемого явления. Звук – это торжество неясности. Так что, весьма вероятно, все наоборот: техника выживет только как разновидность письма, всеобщего письма, формирующего историю. Вера в прогресс похожа на веру в загробную жизнь. Я намереваюсь раз за разом совершать то, что кому-то захочется назвать попыткой усидеть на двух стульях: терять субъект, чтобы заново выстраивать его. В звуке, как во сне.

Никон снова на какое-то время замолчит и потом вдруг скажет вот что:

– А теперь признаюсь, что единственными хоть в чем-то удачными своими композициями всегда буду считать не импровизации, а те, что готовы работать как механизмы, как локомотивы на рельсах – абсолютно механистичные, рассчитанные и отрепетированные с предельной точностью. Это чудовищно, но я одержим составлением планов. Не важно, что все они разрушатся, все равно продолжу их строить любой ценой. Так музыка Баха, наверное, никогда не перестанет поражать меня зловещей механистичностью, завораживающим автоматизмом, из которого в любую секунду готов возникнуть Бог. Истинный Deus ex machina. Спросишь, откуда же тогда моя уверенность в том, что важнее всего возникающее наугад, а не по плану? А не найдется ли здесь чего-то общего с идеей опубликовать текст, написанный не для чтения? Но хватит, все эти мысли не так-то просто связать. Тебе нужно познакомиться с Альмой, моей двоюродной сестрой.

Действительно, Альма. Пора описать ее. Но нет, о ней так просто не рассказать. Надо подумать, как ее представить. А пока снова сделаем паузу.

Эпизод двенадцатый,

а вернее – еще одна интермедия, которая предоставит любезному читателю возможность немного перевести дух

В то время как Петр, если можно так выразиться, продолжит неторопливо следовать в назначенном направлении и мучиться своими обычными сомнениями, мы успеем еще внимательнее рассмотреть окрестности и даже заглянем в одно прелюбопытное местечко. Конечно, в этот раз нет никакого смысла снова пичкать несчастного читателя доморощенной мистикой, воздержимся от ненужных стилистических экспериментов и дурацких шуток (учтите, это не пустое обещание!), просто попытаемся еще хотя бы одну главу не вспоминать о Петре, вот и все. Что-то наверняка успеет случиться с ним, пока мы займемся другими делами. Обратимся пока к его прежним знакомцам. В самом деле, где же они? Чем заняты?

Как скажут в каком-нибудь подражающем классическим образцам романе, вернемся на пару дней назад. Да-да, в то замшелое позапозавчера, когда за окном заклубится нечто серое и безвременное. Для удобства повествования назовем эту дымную кисею ранним утром. Иными словами, сквозь трещины в сводах темноты лениво забелеет день. Не нужно страшиться топорных метафор. Не страшитесь! К тому же бескрайнее утро, скорее всего, вот-вот прояснится даже не как полдень, а как то послеобеденное время, которое вскорости обернется вечерними сумерками. Да, пожалуй, конец дня подойдет нам больше. Погода, ясное дело, будет прескверной. Этот факт вряд ли успеет забыться по прошествии пары-тройки суток, ведь правда? Впрочем, господа, чего еще ждать от столь подлого времени года? Унылые деньки. Пора болезней, пьянства и сна. Еще разве что редкие пятна света, ползущие по замызганным тротуарам.

Однако неразлучные Стрекуло и Шакуршинов наперекор инстинктам будут вслух размышлять о судьбе своего литературного детища. Из жалкого поэтического блока недоросль к этому моменту уже успеет растолстеть до куда более солидных габаритов, положит ноги на стол просвещения и станет смотреть свысока на всякого пожаловавшего к нему гостя. Все дело в том, что проныра Шакуршинов получит должность заместителя главного редактора «Гуманитарной прагматики». Шутка ли? Но слушайте дальше. Воспользовавшись запоем начальника[30], он задумает небольшую революцию, почувствует в себе силы переопределить издательскую политику (хотя бы в пределах одного номера), встряхнуть пыльную бюрократическую действительность, найти внезапных спонсоров, утереть нос ненавистным коллегам по литературному цеху – короче говоря, действовать, а не сидеть сложа руки. Кое-что из этих планов мы и изложим ниже.

Прежде всего попробуем кратко набросать сцену совещания издателей (к слову сказать, подобный эскиз способен послужить руководством при осуществлении подобного рода предприятий). Что потребуется для этого? Для начала поместим наших персонажей в душном, прокуренном подвале за столом, уставленным выпивкой. Повесив куртки на спинки стульев (куда же еще?), они ссутулятся над рюмками и кружками. Полдела готово. Но кроме двоих уже известных нам персонажей понадобится хоть кто-то третий, в противном случае происходящее сложно будет назвать совещанием. Да вот же он – скрыт в полумраке (позволим ему откинуться на спинку кресла). Возраст? Поди разбери в такой темноте! Тут ведь сам черт глаза сломит! Но, пожалуй, постарше наших друзей. Впрочем, немудрено: этот господин намерен взять на себя заботу о теоретической политике журнала. Большой молодец, бесспорный специалист по линеаризации темпорального, составитель двухтомника «Темпоральность линии», уже успевшего наделать шуму в определенных кругах. Немногословный, сияющий достоинством умник. Все-таки необходимо сказать хотя бы два слова о его наружности. Сух, сед. Его взгляд из глубины мглистого лица вполне можно будет принять за барельеф на стене.

Зычный (пора назвать фамилию сивеющего новобранца) передаст Шакуршинову стопку листов. Отодвинув пивные кружки, последний освободит себе пространство для беглого ознакомления с текстами. Глаза проскачут по абзацам, жадно проглатывая страницу за страницей и профессионально цепляясь за отдельные языковые обороты: «геральдическая литота», «кризис автореференциальности», «нерегламентированная сценография подсознания», «индетерминистская псевдовалоризация», «габитус мыслетворчества», «валентность гендерного дифференциала», «дистинкционная урегулированность», «поэтика рудиментарного шока», «гомология протосоциальных страт», «аллюзивный эквивалент плюральности», «трансметасозерцание», «эмерджентность блага», «ригористическая экспансия», «редукционный актор», «франкфуртская табуляция», «маркированная акаузальность силлаботоники», «атавизм слоговой интерполяции», «инварианты гетероморфного», «интуитивная транскрипция», «артикуляция смыслового мигания»; найдется кое-что и для рубрики «Полемика», эффектные подзаголовки не заставят себя ждать: «Еще раз о пресловутой феминизации сверхмедиальности», «К спорам о сексуальной эволюции и эфемерной периферии», «Вокруг гиперфлоры», «Внимание: сексистская акцентуация», «Так называемый поэтический рэкет», «Скептическая сигнификация: pro et contra» (вот увидите, Евгения сейчас приведет в восторг этот стиль).

– То, что нужно! – восхищенно свистнет понаторевший в редактуре Шакуршинов, в ажитации разбрызгав на запястье Стрекуло смешанную с вином слюну.

– Я рад, – ответит Зычный (похоже, он из тех, кто за словом в карман не полезет).

– Что выплюнешь – того не схватишь, – заметит (не без ехидства) Стрекуло, вытаскивая из кармана смятый шар носового платка, чтобы стереть с запястья алые капельки.

– Кто старое помянет, тому глаз вон, – не пугаясь избитых поговорок, парирует Шакуршинов.

– Даром и чирей не сядет, – примет правила игры Зычный.

– Даром и Скунс деньжат на ветер не бросит. – Шакуршинов внезапно вернет разговор в нужное русло.

– А чего Скунсу от нас нужно, кстати? – помахивая соломенной шляпой, вопросит Стрекуло.

– Это, доложу я вам, довольно-таки сложно понять, но прежде всего – максимальной огласки своих благотворительных амбиций. – Такова будет ответная реплика Шакуршинова. – Мы подкупим хряка надежными обещаниями. Больше нечем[31].

– Потребуется и взаимодействие с премиями, – заметит Зычный.

– Несомненно, – раздув ноздри, подчеркнет Шакуршинов. – Здесь роль Скунса, пожалуй, даже важнее. Кроме того, придется наладить распространение. Самое большее, на что способен старый ублюдок[32], – позволять всему рушиться дальше.

– Но представьте, сколько дерьма выльется из уст Карсаунуса и Блюнцова! – воскликнет Стрекуло.

– Тысячи литров, – подтвердит Зычный. Никто не станет спорить с точностью оценки.

– Ну что ж, с теоретическим блоком дело в канотье, к тому же он отлично срифмуется с одностишиями Ящикова, нужно только обсудить, какие именно мы возьмем в ближайший номер. И да, надо будет опубликовать еще несколько стихов Скунса, – добавит Шакуршинов, зевнув.

– Стихи Скунса? – кувырнется Борислав, лопнув от изумления.

– Да, его стихи, – невозмутимо ответит Евгений. – Почему бы и нет?

– Так вот еще что… И как ты их оценишь? – спросит Борислав.

– Не слишком высоко, – признается Евгений. – Но все зависит от обрамления, контекста, тематического фона, при должном соседстве это вполне пройдет под знаком «новой наивности». Да что говорить, вот взгляните на предварительный набросок содержания.

Он протянет коллегам помятый листок. Зычный и Стрекуло удивятся не только солидному для никому не известного автора объему текстов Георгия Скунского (целых пятнадцать страниц, предваренных заголовком «Избранное»), но и присутствию в предполагаемом оглавлении стихов, написанных кем-то по кличке Kokos (цикл «Блеск в глазах»), они тут же поинтересуются, кто это. Шакуршинов пристыдит коллег узостью кругозора и охотно поделится собственной готовностью открыть литературной публике тексты молодого рэпера и акциониста. Вон она – свежая кровь, кипящая актуальность. Да, конечно, если взвесить на поэтическом безмене вирши автора по прозвищу Kokos и стихи, к примеру, Веры Муверовой, то чаша весов с наследием последней, скорее всего, перевесит, чего уж шило в мешке таить (если еще она даст согласие на публикацию). Но зато отныне на страницах «Гуманитарной прагматики» станут скрещивать шпаги самые разные стили!

Подобным образом и заструится непринужденная редакторская беседа, переходящая в бурную полемику. Несложно вообразить ее, не правда ли? Но давайте руководствоваться благоразумием и потому не станем приводить разговор целиком. Даже не умоляйте![33]

Лучше осмотримся по сторонам.

Взгляните, кто это там в дальнем темном углу? Неужели еще один молодой знакомый? Его легко узнать по бороде. Мы готовы биться об заклад, что это Мустафа Гончарски. Вот так встреча! Обхватив голову руками, он будет сидеть один на один с бутылкой портвейна. Ничего нового. Но позвольте рассказать о другом грустном происшествии. Оно приключится с ним завтра (то будет позавчера, если продолжить смотреть на происходящее из более отдаленного будущего). Как только мы разберемся с этим вопросом, издатели смогут спокойно продолжить беседу.

В дело будет замешана дама: несравненная, пахнущая свежестью, улыбчивая Вероника Преоль. Вспомните ее кудряшки! Бедняга окажется по уши влюблен в нее и оттого не способен отличить издевательство от флирта, ехидные подхихикивания от искренней улыбки. Увы, чувство будет безответным. Преоль продемонстрирует редкое бессердечие. Вот что произойдет: назначив стареющему (будем наконец честны) поэту свидание на небольшой, с позволения сказать, площади у входа в лохматый, заросший ежевикой и шиповником парк, Вероника пригласит к тому же питьевому фонтанчику (давно сломанному) другого стихотворца – Париса Небова, один вид которого, несомненно, вызовет у Гончарски, считающего его легкомысленные вирши верхом мерзости, чувство страшного унижения. Так вот, в планах вечно хихикающей Вероники – протянуть руку Парису и, ненароком заметив несчастного Мустафу, с усмешкой сказать: «Ой, да ведь его кудлатая борода сейчас сплетется с веткой шиповника!» Верх бесчеловечности, не так ли?

Существуй на свете справедливость, откуда взяться наглецам? Но нет, Мустафе не суждено будет сорвать маску с Вероники, и вот почему: выйдя из автобуса, он поскользнется и, как назло, так извозюкается, что способен будет вогнать в дрожь даже родную мать, а она, заверим вас, отнюдь не робкого десятка. Перо с трудом поднимется описать его страдания! Дело в том, что самый длиннобородый поэт распластается, как неуклюжая жаба, как свалившееся от сильного ветра огородное пугало, как перезрелое яблоко, расквашенное оземь. Больно, горько смотреть на эти мытарства, на это дешевое посмешище. Он плюхнется в самый центр грязной лужи и, купая щеки в коричневатой жиже, в отчаянье станет жевать размякшую глину, наконец взаправду узнав, каков он на вкус – хлеб скорби. Лучше б ему не подниматься и укрыться в ближайшей канаве до наступления полной темноты, но упрямый осел встанет – с неуклюжестью ребенка, впервые поднимающегося на ноги. Жалкие остатки его шарма будут в буквальном смысле втоптаны в грязь. С бороды и ушей этого неряшливого хлопца начнет сползать коричневая слизь, в ботинках зачавкает вода, а купленный на последние деньги букет роз превратится в нечто вроде смердящих внутренностей сгнившего осьминога. Да, нечего сказать, бедняга окажется загажен по самые уши.

Как раз в этот момент в кадре появится Преоль. Вид грязного чудовища вызовет у нее такое омерзение, что все планы рухнут. Посудите сами: в этом контексте фраза о ветке шиповника утратит всякий смысл, а подходящих слов наготове не окажется (в экспромтах поэтессы далеко не всегда сильны). Отчаянно сожмурив глаза, Мустафа поймет, как некстати это падение в дерьмо прямо на глазах своей без пяти минут girlfriend. Застынет в ущербной, предельно жалкой позе, упрочив репутацию безнадежного доходяги и своеобычную неспособность на сколь-либо грациозный жест. Раззявившего варежку Париса этот горе-Ахиллес даже не заметит, а о коварстве возлюбленной, конечно, не будет и мысли. Гончарски обвинит во всем только себя. Потерпеть такое унизительное поражение! Не будем утверждать наверняка, но не исключено, что в его глазах блеснут слезы. Да уж, поглядите, вид и впрямь такой, точно вот-вот нюни распустит. Не скажем за всех, но нам определенно захочется всплакнуть вместе с ним. Вас-то вряд ли пробьешь на сострадание такими мелочами. Да, жалости к валяющимся в грязи пьянчужкам мало у кого займешь. Эх, будь он в силах, покупая букет, заглянуть на один час вперед и предвидеть свое бедствие! Да что тут говорить!.. Конечно, этот вечер (позавчерашний, если брать за точку отсчета описанное выше литературное совещание, хотя такими теперь будут для него все вторые половины дней) Мустафа тоже проведет наедине с бутылкой портвейна. Обхватив голову руками. Или уронив голову на руки. Нет, не навеселе, это слово не подойдет. В глубочайшей горечи. С мышами в сердце. Вот так точнее. Да, подчас жизнь безжалостна к поэтам. Ничего не попишешь (простите за случайный каламбур).

А тем временем (боже, какая запутанная вещь время!) к новоиспеченным издателям подсядет откуда ни возьмись попавшая в кафетерий Грета.

– Посмотрите, какое чудо! – воскликнет она, указывая на стоящую на столе корзинку с галетами.

– А что это, собственно? – поинтересуется Стрекуло, привыкший обращать внимание только на выпивку.

– Как – что?! Это же птифутур с предсказаниями! Комплимент от кафе! Давайте откроем по очереди! Только уговор – каждый прочитает вслух попавшееся ему пророчество!

– Охотно! – восхитится идеей Шакуршинов и, раскусив трескучий хворост, выудит из печенья скрученную бумажную трубочку. – Итак, барабанная дробь! «Время действовать! Прилив энергии поможет вам справиться с большим объемом незапланированных работ!» Прямо в точку! Лучше и не скажешь!

– Моя очередь! – заверещит Грета, надкусывая сыпучее тесто. – «Сегодня у вас будет красивый вечер!» Как лаконично! Неужели это правда? Восторг!

– «Время закончить старое и начать новое», – торжественно продекламирует Стрекуло под аплодисменты и улюлюканья Греты и Евгения.

– «Примите то, что вы не в силах изменить, и будете чувствовать себя лучше», – завершит ритуальное действие Зычный, всеми силами сдерживая удовлетворенность.

Улыбки, звон бокалов, тосты и поздравления. Ну что ж, запас наших прибауток вот-вот подойдет к концу. Похоже, пора в очередной раз расписаться в собственном бессилии и признаться, что так долго не вспоминать о главном герое не выйдет. Без него здесь решительно не о чем говорить. Обратимся к так и не распутанному клубку его мыслей. Так что же наш Петр? Какие еще испытания его ждут?

О, он будет брести по совсем другой просеке. Вернемся на несколько дней вперед.

Эпизод тринадцатый,

в котором мы попробуем познакомиться с Альмой

Увидев скульптуру, Петр испугается. Нет, неверно. Содрогнется, не усмотрев, а скорее почувствовав ее присутствие: всем телом, не глазами. Какой-то необъяснимый страх сродни первобытной боязни входивших в древнеегипетские храмы. Позднее причина испуга прояснится: все дело в непропорционально большом лице каменной фигуры. Да, не голове, а именно лице. Голова не будет заметна: она словно свернется в пучок волос на затылке тонущего в темноте взгляда. Туловище покажется почти излишним (даже станы фигурок в кукольных театрах – куда меньшая условность): эти плечи, руки и ноги нужны будут, только чтобы создать контрастный фон, постамент для огромного лика. Острый, вытянутый нос, крепко сжатые губы, выступы бровей, впадины будто бы немного раскосых глаз, их притягательная жестокость. Изображение действительно напомнит языческого идола. Непомерное лицо, как у крупных планов в кино, но словно безо всякой перспективы. Явственное и при этом обрушивающееся в пустоту своими неровными сколами. Лицо, которое невозможно разгадать. Лицо на границе одиночества. Лицо, лишенное подвижности. Лицо, ощущающее свои пределы. Открытое, безмятежное, суровое. Уничтоженное, сожженное, но властное и бессмертное. Лицо, заполняющее все пространство и оттого почти растворяющееся в холодном воздухе мастерской. Взгляд, который вот-вот сольется с миром. (Нам еще только предстоит понять, что такое лицо. Оно сможет сообщить о чем угодно, оно в любую секунду готово соприкоснуться со смертью. Так скажет Альма.) Беспощадность застывших, гнетуще-освобождающих, божественных взглядов, распростертых из прозрачных глубин умирания и рождения (если это они). Их контуры, переливающиеся друг в друга. Их неживая, живучая глубина. Их хрупкое равновесие. Он так и не сможет привыкнуть к ним, к их непропорциональной красоте, к их чарующей надменности.

Раздерганные, корчащиеся фигуры почти сомкнутся, как прохожие на узком тротуаре, как стволы озябших деревьев. Только реальнее. Нависая, окружая, окутывая своими разломами. Удаленные в своей близости. Каждая из них вогнется в необозримую пустоту. Почти все будут испещрены проломами и ранениями. Петр решится заглянуть в распахнутость костистых бойниц, услышит сквозящий в них гул, его сдавленность. (Альма скажет: В эту пустоту нужно не всматриваться, а вслушиваться, как в тихий разговор, как в невидимые нити эха, протянутые между фигурами.) Вмурованные в обломки надгробий формы как будто бы будут примыкать к плотному, густому, исходному вакууму. Нет, их взаимоотношения с пространством не удастся разгадать. Застывшие, они сохранят движение: это станет абсолютно ясно, когда, обходя их, он заметит, как изменятся выражения лиц. С жестоких – на почти открытые, с безразличных – на суровые (словно они почувствуют его неловкий взгляд). Да и не только лиц – даже их контуров, из изящных и ровных они будут превращаться в изогнутые, угловатые, жуткие. Столь разные в свете и при темноте. И все-таки почти тождественные. Существенность этого «почти». Их оцепенелость, их упрямое спокойствие, их способность освободиться от всяких связей с нами. Пугающие, они одновременно (одновременно?) покажутся столь хрупкими, будто готовы рассыпаться на песчинки от малейшего прикосновения. Внутренняя, скрытая рана красоты, подсвечивающей их изнутри. Нет, ему и в голову не придет дотронуться до них. (Музеи способны лишить нас самого главного, запрещая прикасаться к скульптурам. Но ведь по-настоящему почувствовать скульптуру можно только через прикосновение. Вот что, к его удивлению, скажет Альма, проведя рукой по каменной руке.)

И еще одно странное чувство: будто посмотрит зрением, освобожденным от истории. Эти изолированные люди, звери, предметы. Широко раскрытые, но словно слепые глаза. Длани, посохи, копыта, что угодно еще. Тонкие, как бумага, складки шкур и плащей. Застывшие в воздухе платки и шарфы, словно поднятые непрекращающимся ветром. Вырывающиеся из камня и возвращающиеся в него броски и жесты. Они не заставят ничего вспомнить. Во всяком случае, ничего определенного, они не будут нуждаться в воспоминаниях, в сравнениях. Какая невиданная легкость. Как раз этого ему пока будет недоставать в словах. В своем божественном одиночестве изогнутые фигуры сольются с миром. Как раз этого ему всегда будет недоставать в словах. Господство, величие их отшельничества, против которого он почувствует себя бессильным. (Да, они ни с чем не будут связаны. И конечно, даже с самими собой. Нужно ли это банальное уточнение? Наверное, потому, что все они не будут завершены. И нет никакого желания заканчивать, наоборот – всегда радость остановки. Момент, когда нужно отложить в сторону резец, прояснится сам собой. В их жестах сохранится подготовка к неизвестному, тайному действию, его ожидание, его почти начало. Но они останутся исчезающими существами, на мгновение выглянувшими из обломков скал, из прорех между камнями. Неподвижными, юркими ящерицами. Какое-то неописуемое торжество бесцельности. И еще – аромат жизни, которая вот-вот закончится. Снова слова Альмы. Как и все предшествующие, эти фразы возникнут из будущего, из его собственного будущего.) Он снова подумает, что все это похоже на проникновение в миф – но не в первоначало, а в древность, полностью оторванную от истории, еще не начавшую скапливаться в культуру и оттого находящуюся в куда более сильной, невидимой связи не с состоявшимся или готовым состояться, а с ненаступающим.

Нужно будет не раз подняться по широкой, гулкой лестнице. Звук шагов опять станет врезаться в потолок и осыпаться по щербатым стенам. Черные изгибы перил; крохотное, неприметное окошко – где-то в самом верху. За ним – белые крылья (так почудится). Мастерская будет расположена на чердаке старого дома. (Пояснение Альмы: Никогда нет топота над головой, кроме разве что бесшумного вышагивания птиц, которое восхитительно.) Окно с видом на набережную, у одной стены – измазанная глиной ванна, у другой – два покрытых каменной пылью табурета и вращающийся станок, повсюду – лопатки, резцы, молоточки, напильники, кисти, тонкие деревянные спицы. Нередко она будет ночевать здесь, поэтому – еще кровать, небольшой шкаф, зеркало. Собственная комната и даже квартира Никона покажутся Петру какой-то невнятной роскошью в сравнении со строгим величием этой мастерской. Таким же изящным, как шорох ее длинной юбки.

– Но ведь если каждый будет притрагиваться к скульптурам, они разломятся на части.

– А я и не стану утверждать, что касаться их непременно должны все.

И вот он решится провести рукой по тонким, ломким пальцам, по неровностям вздыбленных лиц. После прикосновения фигуры покажутся невидимыми. Наверное, слепым известно о скульптуре кое-что, чего никогда не поймут зрячие (впрочем, слова «о скульптуре» здесь смело можно взять в скобки). Но слепые не раскроют тайны. Они будут молчать. Не случайно ведь и о его детских блужданиях с закрытыми глазами до сих пор никому не будет известно. Наверное, Альме можно будет о них рассказать. Нет, они станут молчать каким-то неприступным, завтрашним молчанием. Проводя рукой по извилинам борозд, она, вероятно, вспомнит о погружении пальцев в глину, о раздельности, о невозможности слиться с застывшим образом (нет уверенности, что слова «застывший» и «образ» сколько-нибудь уместны). Края серого камня наверняка надрежут кожу пальцев, но кровь примет цвет камня: да, именно так, кровь будет лишена привычного цвета, не нужно удивляться.

Альма скажет: Наверное, я так и не смогу разобраться с пристрастием древних к цвету, этап пестроты – это какая-то ошибка. Нарочитое разноцветье в скульптуре всегда избыточно, оно способно отвлечь от главного. У каждой из этих фигур, даже у крохотных статуэток, – свой собственный цвет, вернее – цвета, свое темное и свое светлое. Краски неизбежно отнимут их. Наверное, поэтому у меня никогда не получится заниматься живописью: все эти ритуалы, связанные с палитрой, для меня лишние. Нет, никаких картин.

Петр спросит: А графика?

Альма скажет: Рисунки, если они лишены разноцветья, тогда я готова понять их. Это почти что двухмерная скульптура. Каждый – как одна длинная, изгибающаяся линия. Не так в дереве или мраморе. Но это и не наброски для скульптур. Все всегда – набросок для чего-то другого, следующего.

И скажет: Отношения жизни и времени странные: проектов как таковых ведь нет, только бесконечные дробящиеся начала, проекты планов. Но эти рисунки точно не надо воспринимать слишком серьезно. Все-таки с каменными и даже глиняными фигурами вернее, их без конца нужно избавлять от лишнего.

Как с моей прозой, совсем утратившей способность расширяться, едва не скажет Петр. Но сразу задумается о другом. На ее рисунках тени – часть лиц. Как и прожженные, просверленные отверстия. Часто такие похожие, словно выполненные одним и тем же специальным буравом.

Вдруг угол стола почудится таким острым, как будто готов пронзить стену до бесцветной крови (словно острие памяти внутри черепа). А когда они с Альмой пойдут по старым крышам, по гремящим выгнутым листам, изрисованным ржавчиной, пойдут сквозь ночную бессонницу, то в сером свете под сеющим дождем далекие профили темных фонарей и, совсем странно, даже их тени и даже отблески на подвижной речной воде покажутся ему скульптурами. Петр скажет об этом.

Нет, я вряд ли когда-нибудь смогу думать о работе, выходя из мастерской. (Альма.) А это работа? (Петр.) Да, но не в том, привычном смысле. Хотя и правда лучше найти другое слово. (Альма.) Дребезг подвижных железных листов, выкрашенных в цвета молнии. Стекающие с них черные потоки, собирающиеся в их изгибах лужи. Тонкая шаль, в которую она станет кутаться так, словно ее зазнобит. Эту не совсем законную прогулку будет сопровождать риск оступиться, поскользнуться на склоне, сорваться вниз. Они будут придерживать друг друга над каменно-неподвижными стенами. В пестром тумане. Под присмотром недружелюбного, морщинистого, осеннего неба, в складках которого уже начнет скапливаться завтрашний день, чувствуя свою жданность. Альма (вопреки обещанному): Главный недостаток фигур в том, что они готовы безо всякой меры перенимать мою бледность, я должна научиться избавлять их от нее. Петр: Разве? По-моему, они не бледные, а смуглые. Альма: Хорошо, если так. Но вполне возможно, что смуглость – лишь сумеречный подвид бледности.

Рассказывая о себе, она будет освещать закоулки его собственной жизни. Их дробящиеся паузами диалоги лишатся недомолвок. Или вернее – за ними проявится другая недосказанность, черпающая силы в молчании, в неподвижности. Там засверкают все непроизнесенные слова. (Оттого молчание снова покажется ему вплотную близким к будущему.) У нас так с братом – наверное, слишком много общения в детстве, и теперь уже вряд ли найдется нужда говорить. (Скажет Альма.) Люди бесконечно должны представляться друг другу, рассказывать про себя, узнавать друг друга: вот он я, знакомьтесь. В этом представлении что-то, а вернее все – не так, словно в грошовом, бульварном театре. Раньше всего этого – другие мысли, натужно пытающиеся быть сформулированными. Но люди упорно будут предпочитать выжимку болтовни оставшимся нераскопанными мыслям. И если уж нельзя избавить повседневность от плесени коммуникации, то от нее точно нужно попытаться очистить искусство. (Все это тоже скажет Альма.)

Ее хрупкость, ее уязвимость. Ее длинная юбка с разрезами по бокам. Случайность их встречи, складывающаяся в неотменяемый образ. Череда совпадений, отметающих прошлое как нелепую случайность. Совпадения, появляющиеся из будущего. Сокровенная, безмятежная сила их бесконечной немощи. (Это мысли Петра, и они не более неслышны, чем фразы, которые он вот-вот соберется произнести.) Еще ему покажется, что, проводя рукой по скульптурам, он коснется ее, а не их. Так и будет. Шорох длинных одежд. Локоны на ее висках – такие хрупкие, прозрачные, такие женские.

Паузы и аккорды дыхания. Распадающиеся на полуслове фразы. Миг прерванной мысли. Все замрет в ожидании, будет здесь только потому, что будут они двое. Молчание, переполненное речью и тонким звоном.

Ты жив? (Это вопрос Альмы.) Так ли это важно? (Это вопрос Петра.) Какое сейчас время года? (Это вопрос Альмы.) Похоже, у этого времени нет года. Он все никак не наступит. И мы по-прежнему у самого его кануна. (Это ответ Петра.) Необязательно, вдруг это безвременный год. Они просто не смогут встретиться – год и время. Вот и все. (Это предположение Альмы.) Или же этому году нужно не одно, а несколько времен. Триста шестьдесят пять, например. Или лишь сто. (Это предположение Петра.) Сейчас просто будет ночь. Просто молчание. Просто неслышный звон. Он вот-вот прикоснется к изогнутым крышам. (Скажет Альма.) Нет, это крыши потянутся к нему, уронив свои неуклюжие, обделенные архитектурной нежностью водосточные трубы. (Скажет Петр, прикоснувшись к ее волосам.) Водосточные трупы – так правильнее. (Улыбнется Альма.) Нет-нет, не нужно этого. (Петр.) Да, ты прав. (Альма.) Сбежим отсюда. (Предложит Петр.) Но за нами наверняка погонятся разъяренные водостоки. (Возразит Альма.) Как пушки, наполненные дождем. (Скажет Петр.) Их прозрачные залпы. (Скажет Альма.) Их звенящая пустота. (Скажет Петр.) Их гибель. (Скажет Альма.) Не станем пугаться кровоточащих крыш. (Скажет Петр.) Ни в коем случае. (Подтвердит Альма.) Крыши должны защищать нас только от дождя или же от всего неба? (Спросит Петр.) От ночного звона. (Ответит Альма.) Но ночь обязательно оставит следы, на которые мы наткнемся днем. (Возразит Петр.) Тогда и шелк превратится в свинец. (Успокоит его Альма.) Нам нужно замереть, чтобы не испортить молчание этой секунды. (Успеет сказать Петр.) Они помолчат еще шестнадцать или семнадцать минут. (Да, мы все еще способны шутить, только не вздумайте смеяться.) Наконец она произнесет: Как будто мысли опять намерены покинуть меня и, наверное, уже не вернутся. Петр спросит: А что останется на их месте? Альма попытается ответить: Ничего. Не смогу узнать. Сложно сказать. По-моему, завтрашний день будет все дальше удаляться от нас, а не приближаться. Как невыразимая, неясная истина.

Эпизод четырнадцатый,

который предоставит все шансы захлебнуться в океане литературной жизни

Нетрудно распознать удивительную ходульность в том, что, тасуя персонажей, мы готовы посвятить каждому из них не более одной главы, а чаще и того меньше. Пожалуй, надо бы как-то обосновать этот курьез, но как? Допустим, что именно таково сердцебиение второй части, робко предложим связать его с ритмом столичной жизни (что ж, хоть какое-то объяснение). К тому же теперь, когда самое время завершать ее, решительно поздно все переменять, того и гляди выйдет еще менее убедительно. Так что лучше не станем обещать, что нам в принципе удастся начать этот роман. Возможно, мы ограничимся лишь развернутым вступлением. Почему бы и нет? Это тоже немало. И все же признаемся: да, это странно, что мы намерены уделять внимание самым незначительным деталям, но при этом, словно подгоняемые в спину ветром, не способны сбавить свой галоп. Что же из этого получится? Странное собрание частностей, записанных застрявшим в первой части книги пассажиром, пытающимся различить пейзажи за окном несущегося невесть куда поезда? Или все же что-то другое? Какой срезающий, безжалостный вопрос! Да разве сможем мы ответить? Отделаемся еще одной отговоркой про столичную суету (вдруг при повторении она обретет убедительность?). Но посудите сами: если событий сначала нет совсем, а потом сразу слишком много, иначе, наверное, и быть не сможет. Прибавьте сюда еще нашу несносную манеру постоянно забегать вперед – тут ведь даже если не суетиться, а всего-навсего заползáть, так ведь все равно придется волей-неволей опережать время.

Кстати говоря, с такой же вот неслыханной, прямо-таки вопиющей поспешностью в Столицу нагрянет первоснежье. Некто даже во весь голос возмутится, попытается опротестовать незаконное вторжение, но его рот тут же заткнут густыми белыми хлопьями – словно невидимый страж холода, улучив момент, метко бросит снежок. От поскользнувшегося бунтаря останется только смехотворный, набитый снегом рот. Какое унизительное, какое банальное фиаско! Какая карикатура на бунт! Что ж, почему бы не начать этот эпизод со столь нелепого происшествия? Впрочем, не станем впадать в преувеличения, курьезная сценка не вызовет особенного резонанса. Разве тут разберешь? Вдруг все наоборот, и это лишь прихоть вконец истосковавшегося по морозу гражданина, решившего встретить зиму белоснежным причащением? А негодование – так в такой вьюге и ослышаться недолго, приняв эйфорию за гнев. Прохожие поднимут непомерно высокие воротники, надвинут на лбы меховые шапки и предпочтут побыстрее ретироваться, не вступать в пустые дискуссии с бесноватым. Между тем земля съежится от холода под завыванием поземицы и треском морозных гирлянд, превратившись в гигантский искрящийся торос. Колючие, какие-то слишком уж злые снежинки будут впиваться в кожу, как крохотные некрасивые стеклышки. Те, кто еще недавно щеголял в коротких, почти летних курточках и изящных шляпках, с неслыханной проворностью откажутся от прежних принципов, упрятавшись в несуразные шубы, шарфы и даже ушанки. Серый иней обтянет кроны озябших деревьев.

Так вот, то ли все дело будет в этих снежных замахах и непомерных сугробах, в которые не захочется лишний раз проваливаться ради посещения очередного литературного собрания, то ли и вправду прежде будоражившие новости превратятся в скучный поток монотонных сплетен, не порождающих ничего, кроме чувства всеохватного безразличия. Особенное уныние вызовет непреходящая уверенность большинства признанных и почти признанных писателей в том, что они заняты чем-то важным и плодотворным, общественно необходимым. По-прежнему что-то непрестанно будет происходить, никто, правда, не сможет сказать, чтó именно, но само это мельтешение многократно подчеркнет значимость случающегося. Снова та же самая, знакомая со школы обязанность быть вписанным в энциклопедию. Даже перечеркивание так называемого старого здесь окажется еще одной попыткой занять место на пьедестале, скоплением новых свалок, новых клише, новых эпигонов. Революционеры будут подражать революционерам точно так же, как аристократы – аристократам. Нет, если и нужно от чего избавить литературу, так это от пагубного стремления быть полезной для чего бы то ни будет.

Начало зимы ознаменует наступление декабря, и все вокруг как по команде примутся составлять гордые списки выполненных дел. Итоги года: Петру так и не удастся понять, что это такое, да и откуда взяться самой потребности делить время на отрезки большей и меньшей значимости? Вдруг именно в состоянии безразличия ко всему (в том числе, конечно, и к грядущему, хотя эту разновидность апатии еще придется прояснить) только и получится приблизиться к пониманию времени? И Петру еще больше, чем раньше, захочется заниматься чем-то заведомо бессмысленным, абсолютно ненужным, полнейшим вздором. К примеру, крупной прозой, почти лишенной сюжета, а потому и читателя. Куда-то исчезнет и потребность наверстывать утраченные знания, а образование и эрудиция предстанут чередой перевранных ссылок на потерянные источники. И еще вдруг прояснится нечто, объединяющее все стили и жанры: их прилепленность к прошлому. Вот он – главный, непревзойденный признак письма, его извечный стереотип, его негласный закон. Да, литература никак не научится не пятиться, она все еще не способна прекратить по-стариковски перебирать свои ветхие пожитки. Вторить или перечить прошлому – какая разница? Не только о настоящем, но и о будущем здесь принято будет писать как о чем-то давно состоявшемся, заранее превращенном в подвид былого, подверстанным к отсырелой летописи, так и не понятой как жалкий обрывок предстоящего. Но если настоящее нехотя допустят в прихожую большой литературы, то грядущего здесь по-прежнему будут страшиться. Он станет смотреть на снежинки, тающие на ладони, – на исчезающие сеточки льда, на крохотные капли.

День за днем нужно будет выносить все это. Слова, скапливающиеся в говорящих лужах, как пена, как грязь, ежесекундно выскальзывающая за пределы щек. Впервые он задумается о том, что речь жителей безымянного городка, несмотря на предельно ограниченный круг тем, более отчетлива, более выразительна и интересна в языковом смысле, чем болтовня столичных утопленников. Петр начнет думать, что одно претерпевание обменяно на другое, что обе точки почти равносильно далеки от чаемого, ненастающего начала, а если разница и обнаружится, то едва ли найдутся основания считать ее сколь-либо существенной. Что же, пора признать правоту школьного учителя? Согласиться с доводами Ксоврели? Какой жестокий миг! Какое отчаянье… Но нет, похоже, вам еще неизвестно истинное упрямство нашего героя! Этот мечтатель кое на что способен! Мы еще увидим, на какие жертвы ему придется пойти, какие поступки не совершать! А пока он останется в Столице. Что-то откроется в этой тягучей скуке, что-то прежде неизвестное. Чем выше поднимутся башни, тем чаще начнут возникать архинелогичные мысли об их крушении, представления о том, как эти постройки будут выглядеть в виде руин. Или они уже руины? Изобилие вещей и событий, уравнивающее все в беспредельной неважности, притупляющее восприятие; расширение возможностей, порождающее дезориентацию; неограниченная городская свобода сталкивающихся потоков, внезапно обнаруживающая все признаки школьного принуждения, оборачивающаяся тотальной слежкой (дело будет, конечно, не только в развешанных на каждом углу камерах, проникших повсюду экранах, всевозможных паролях, кодах и шифрах, не дающих даже иллюзии защиты), – вся эта текучесть заставит замкнуться на чем-то ранее не осознанном и пока еще не сформулированном, но явно противостоящем коммуникации. Да, он впервые испытает то чувство, которое мы подробно опишем в будущем. Однако не станем забегать вперед[34], сперва нужно посетить еще один бал.

Итак, ему позвонит Грета. Поверите ли, перевернутых читателем страниц еще не так уж много, а Петр почти успеет ее забыть. Авторы, не спешите! Неужели нельзя подождать хотя бы до начала следующей части?! Увы, у событий своя логика, свои темпы. Во взгляде Греты что-то надломится, едва слышно хрустнет. Лишь только они перешагнут барьер обязательной вежливости, как сразу же что-то между ними порвется. Должно быть, дело в том, что ей станет скучен их язык или она почувствует, как за игрой словами покажется нечто совсем другое – пугающее и неясное. Довольно этого ребячества, процедит она сквозь свои пока еще не потерявшие блеска зубки. И у Петра возникнет странное, невычеркиваемое, какое-то детское чувство состоявшейся измены. Ее или его собственной? Словно все предыдущее пристальное вглядывание в ее лицо прояснится теперь как слепота. Грета превратится в крохотную фигурку, сливающуюся с другими человечками на палубе речного трамвайчика; покачиваясь на волнах, кораблик будет все сильнее растворяться в синем тумане. Да, вы правы, как раз после этого он начнет проводить все больше времени с Альмой.

А звонок Греты лишь напомнит о премиальной церемонии. Шакуршинов таки умудрится пропихнуть пресловутый выпуск «Гуманитарной прагматики» в одну из номинаций, и у Петра, как у автора этого номера, появится шанс посетить торжество. Почему он согласится пойти? Из любопытства? Вряд ли, к этому моменту его внимание к писательским мероприятиям порядком ослабнет. Из неумения отказывать? Тоже нет – многие из его суждений уже успеют зарекомендовать себя как излишне категоричные. Из-за остатков симпатии к Грете? Никоим образом. Она и сама уже в полной мере ощутит свою ненужность (не забывайте, что безразличие – наиболее действенный ответ на издевки). Неужели из желания еще глубже исследовать мерзость и скуку? Должно быть. Хотя и эта догадка окажется лишена чего-то важного.

Грета предупредит о дресс-коде, но великосветскость нарядов персонажей, запомнившихся по побоищу в «Суффиксе», все равно произведет на нашего героя неизгладимое впечатление. На месте потных клошаров, пропахших портвейном и сардельками, вырастет всемогущая литературная богема. Атмосфера магическим образом избавит гостей от большинства примет их обыденного свинства, лишь некоторые детали вроде не до конца вычищенных ногтей или мутноватых глаз будут напоминать об истинном положении вещей. В остальном же – сплошные запонки, декольте, чулки, щелканье каблуков, белые воротнички, сатиновые блузки, элегантные галстуки, начищенные туфли, перчатки, жакеты, ожерелья и взмахи ресниц. Боже, посмотрите, в руках у некоторых перечниц веера, а неподалеку от них модник с серебристой тростью! Кем они готовы будут себя вообразить?! Вполне возможно, что, воспользовавшись гротескностью обстановки, мы намерены присочинить о них кое-что лишнее, но, поверьте, лишь самую малость. Даже Шакуршинов сменит запрелый пиджак на новый (истину выдаст только расческа с обломанными зубьями, которую он по глупости несколько раз достанет из внутреннего кармана, чтобы смахнуть со лба поределый чубчик). А вот истрепанные ботинки неофутуриста Алексеева, надо вам сказать, будут довольно-таки скорбно смотреться на фоне общего убранства. Не всякий официант предложит ему тарталетку. Петр почувствует себя случайно очутившимся в ресторанной витрине.

Но здесь будут все! Не только приодетые забулдыги из «Суффикса», но и настоящие знаменитости: поэтесса Муверова, прозаик Гнобэ, тусклые кардиналы литературного мира Карсаунус и Блюнцов, конечно же, Сумской вместе с Галыцко (оба в белоснежных пиджаках). Беллетристами, впрочем, дело не ограничится: в фойе, источая галантное презренье, будут чинно беседовать политики, священники, бизнесмены, музыканты. Шастающие тут и там фотографы не станут экономить кадры: от их вспышек заболят глаза. Завяжутся новые знакомства, зажужжат разговоры! Да, отовсюду будут раздаваться трескучие шептания: Колоскову нечего ловить; и Гнобэ в этот раз, скорее всего, не дадут, пора и честь знать; Длапова скоро испишется – за два года всего одна (очень слабая, кстати) подборка в «Трансверлибре», впрочем стараниями Тегерана ее скоро совсем с говном смешают; Бобикидзе с Барради распишутся на выходных, по слухам; у Щвойна, видать, подагра, не зря он с палкой. Многие, как обычно, будут вкраплять в этот трезвон туманные аллюзии, радуясь, если собеседник сможет осознать, что кто-то процитирован, но не угадает, кто именно. Иные на всякий случай будут усердно кивать, словно консьержки, знающие наперед все сплетни родных подъездов. Нередко будут слышаться фразы вроде «Мой португальский слишком скверен, но…», «Вспомните, как там у Одена?..», «Да, это вы без труда найдете в моем сборнике». Темы разговоров быстро выйдут за тесные литературные границы: некто примется демонстрировать многочисленные телефонные фотографии из отпуска на море, кто-то обсудит правила игры на бильярде, а одна парочка начнет довольно громко спорить о заказе вечернего такси (Петр невольно узнает, что у каждой из компаний-развозчиков свои недостатки; в итоге влюбленные остановятся на оплате наличными, но из-за отсутствия необходимой суммы в эпизод курьезно окажется вмешана их бабушка, которую внук попросит вынести к подъезду деньги, лежащие в баре, на верхней полке, в зеленой шкатулке). Тем временем пожилой незнакомец внезапно подарит Петру свою визитку – вручит засаленную картонку таким вычурным жестом, словно речь как минимум о посвящении в рыцари. На карточке будет скромно указано: «Андрей Буриданский, поэт». А с обратной стороны: «Мои воспоминания о неоакадемизме вы сможете прочесть здесь» (далее двоеточие и длинная, набранная совсем мелким кеглем ссылка на неизвестный сетевой ресурс). Затем Шакуршинов подведет косматого критика, который сделает вид, что лицо Петра ему знакомо. Евгений напомнит о публикации в журнале, и литературовед подшаркнет:

– Ах да! Знакомство через текст – это же еще интереснее! А как вам, кстати, мои статьи в «Чане»? Непременно прочтите, очень неплохие!.. – В безобразной улыбке он так наклонит голову, что шарфик начнет напоминать компресс пациента с травмой шеи.

Но вот раскроются двери в премиальный зал, завертится фуршет. Реалисты и гиперболисты, сентименталисты и куражисты, монархисты и анархисты, садисты и мазохисты, культуристы и социалисты, людоеды и вегетарианцы, либералы и адмиралы, протопресвитеры и чинуши в препротивных свитерах – все встретятся в очереди за закусками, станут раскланиваться друг с другом, галантно шутить, не забывая сметать со столов выпивку и угощения. Непримиримые оппоненты обнаружат завидную выдержанность и деликатность. Сияющие, надменные, робкие, полысевшие, нерасчесанные, молодящиеся, позирующие перед камерами и робко озирающиеся, в надежде, что никто не заметит фруктов, поспешно припрятываемых в карманы и сумки. Не только завсегдатаи дорогих ресторанов, но и презирающие их вольнодумцы будут чувствовать себя заслуженно приглашенными в эту роскошную помпезность, которой они, несомненно, достойны – и даже в большей степени, чем кто-либо другой. Наконец-то на месте столичного салата, самой дешевой и потому наиболее популярной из закусок «Суффикса», окажутся запеченные мидии и шашлык из лосося. Впрочем, снедь и выпивку быстро уничтожат, не тронув только смятые листья салата и чахлую петрушку. Не трехдневным ли постом нагулян будет этот недюжинный аппетит?

Переведите взгляд направо, на горилл с рациями, охраняющих ВИП-зону. Их сложно не заметить, не правда ли? Там за отдельными столиками, пользуясь правом курить сигары, рассядутся влиятельные лица, чьи имена нередко встретишь в прессе, министры, депутаты, телеведущие, жеманничающие щеголихи и типы с жуликоватыми физиономиями. Из литераторов сюда будут допущены только Сумской-Галыцко, Муверова и еще Саид Рамзаханаанов – молодой, но подающий колоссальные надежды публицист с кустистыми бровями, родственник влиятельного сенатора. Стрекуло попытается заискивающе помахать уминающему стерлядь Скунскому, но тот не обратит на его мельтешню ни малейшего внимания (тайное покровительство литературному журналу вовсе не должно означать, что он станет прилюдно якшаться с этими заморышами). Мгновение спустя одна из горилл отпихнет придурка в соломенной шляпе на надежное расстояние от ограждения.

Наконец на подиум поднимется ведущий премиальной церемонии. Не поверите, но, как и в облике конферансье «Суффикса», неприятно в нем будет абсолютно все: заправленная в полосатые брюки розовая рубашка, жидкие волосы, изумрудная булавка в галстухе, вальяжные интонации, неповторимый юморок, демонстрирующий смесь пошлости и ушлости. Чтобы не смотреть в его сторону, Петр взглянет на соседей по столу. Между Стрекуло и Шакуршиновым окажется некий бизнесмен, к которому они по очереди станут обращаться с вопросами. По соседству какие-то незнакомцы и незнакомки будут за милу душу уплетать остатки премиальных угощений (так усердно, что даст о себе знать громкий треск за ушами). Петру станет совсем дурно. Он попытается сказать что-то, но слова откажутся связываться друг с другом, почувствуют себя гвоздями, приколоченными к беззвучности.

И вдруг (по)явится Никон. Наверное, он решит, что его бесконечным телесным истязаниям, простирающимся от уколов ножом до пробивания головой оконных стекол, необходимо что-то вроде кульминационного, театрального аккорда. Абсолютно неуместный здесь, с каким-то отрешенно-холодным лицом он оттолкнет конферансье от микрофонной стойки (падающий на пол пижон будет удивительно похож на обрушенный манекен), безо всяких объяснений зажжет спичку и изящным жестом уронит ее себе под ноги. Мгновением позже произойдет нечто из ряда вон выходящее – событие, которое заставит поперхнуться напомаженных кикимор и напыщенных хлыщей. От фигуры Никона в разные стороны хлынут огненные лучи – вышедшими из берегов ручьями они заплещутся в прогалинах между столиками. Когда, как успеет он все подготовить? Вместе с подмостками вспыхнет и сам лицедей: свет начнет подниматься от пола, дойдет до его колен, до груди, пока весь его силуэт не запылает, как тело средневекового еретика. Его порыжевшие руки будут похожи на лопасти горящей мельницы, а огненные капли – на щепки, вылетающие из-под беспокойных стругов. Картину дополнит громкий, жуткий хохот, транслируемый микрофоном в подвешенные над сценой динамики. Всепоглощающий, притягательный, вещий, отвратительный смех. Словно грохот огромной рынды. Да, перекаты священного колокола. Заразительный, но не в том смысле, что сидящим в зале тоже захочется смеяться, нет, просто все превратятся в смех, без необходимости поддержать веселье. Против своей воли застынут у подножия этого скрежета. Никону удастся загипнотизировать даже охранников. Никаких объяснений, никаких комментариев. Чистое явление огненного смеха. Все это уже не удастся забыть. Через несколько мгновений, конечно, самообладание некоторых вернется. Огнетушитель, свист, визг, неловкое продолжение церемонии. Но здесь не место описывать то, что произойдет потом.

Петр вскочит, чтобы сделать что-нибудь. Неизвестно что. Но его глаза сами собой, словно по какому-то странному приказу, закроются. «Это вопрос ко мне?» – не к месту произнесет он каким-то отрешенно-недоверчивым тоном, обращаясь неизвестно к кому. Странное, внезапное опьянение. А снова разомкнув глаза, он обнаружит белых птиц на месте сидевших за столом литераторов. Опять эти вестники. Смерти? Спасения? Они не ответят. Он и не решится спросить. Наконец поймет, чего они ждут от него. Вновь принесут в когтях странные предметы. Станет ясно: это четыре символа, три из которых ложны. Нужно, рискуя ошибиться, все-таки выбрать правильный. Какое неясное испытание. Попробует найти в их глазах подсказку – и вдруг не различит былой мудрости во взгляде, только что-то жутковато-птичье, уродливое, чужое. Нет, их глаза не встретятся. Птицы будут словно огибать его взглядами. Что же выбрать? Свечу, нить, кольцо? Или серп? Нет, все-таки протянет руку к свече, к шевелящемуся огню. Но в последний момент отдернет руку, словно обожжется, боясь ошибки. Тогда сидящий во главе стола вестник качнет головой. Как будто бы даже произнесет: «Не время». И они разлетятся. Их полупрозрачные пернатые руки. Их изогнутые, железные клювы. Их развевающиеся на ветру длинные косы. Их хрупкое скольженье. Так и не успеет понять, чем будет испытываемое к ним чувство – отвращением, страхом или любовью. Сказочные птицы уже исчезнут, взмыв в пустоту. Лишь их тени успеют нарисовать несколько мглистых иероглифов под сводами белоснежной крыши. Сверкающие, едва слышно кричащие точки.

Часть третья. Почти та же столица

Эпизод пятнадцатый,

он будет исследовать связи между крупной прозой и блужданием по городским улицам

Наконец наступит весна. Раздастся щебет птиц, сквозь тучи пробьется лучащаяся, чистая лазурь; на смену шубам и кашне придут легкие куртки и распущенные волосы; на набережных снова появятся влюбленные парочки; в который раз беспечные вереницы, поглощая сахарную вату и пончики, выстроятся за билетами на замызганные речные трамвайчики; над грязной водой склонятся меланхоличные рыбаки; даже владельцы домашних животных перестанут казаться совсем уж жалкими; бродячие музыканты облюбуют тротуары, развлекая расстроенными аккордами пролетающих мимо кокеток; во дворах покажутся гоняющие мяч ребятишки; на клумбах распустятся тюльпаны; пыльца заставит несчастных аллергиков беспрерывно чихать. Все заколышется, зашелестит, заблагоухает. Но нет, не подумайте, это будет вовсе не первая весна со времени появления нашего героя в Столице. С тех пор пройдет уже, поверите ли, пять, а то и шесть лет. Годы чем-то будут отличаться друг от друга, но не так-то просто объяснить, чем именно. Не станем и пытаться. Что-то произойдет за это время, что-то продолжит происходить, что-то непременно будет пытаться произойти. Все сцепится в плотную паутину, спрессуется, как соль на дне высохшего озера. Петр соберет целую пригоршню серебряных зерен и подбросит неровные жемчужины в небо. Мерцающие в пустоте точки: вообразите их тусклый блеск.

В один из таких вот почти солнечных деньков наш герой примется фланировать мимо обшарпанных построек. Путешествовать изо дня в день, почти как слепой, в тихом непокое. Кружить вокруг темных зданий, словно расставляя знаки препинания в пробелах между ними. Полы пальто будут развеваться на ветру, делая его похожим на несуразную, непостижимую птицу. К этому времени Петра начнут увлекать только едва слышные, искрящиеся звуки и тревожная городская тишина. Внезапные острова молчания в самом сердце грохота, что-то вроде невыговоренных мыслей. Едва слышные, но различимые как раз благодаря постоянному гулу – не вычеркиваемые из городской жизни рельефы звучания. Эхо сирен и далеких криков, воспоминания о них раз за разом будут кружиться в бессмысленном, колдовском вихре. Он заблудится или, вернее, подпустит город вплотную к себе. Потрепанные, серо-коричневые, путающиеся друг с другом безлюдные улочки, заполненные отсутствием шума; нагромождения крыш, похожие на обложки беспорядочно сваленных книг, которые никогда не удастся прочесть. Медленно брести вдоль уродливых домов, мимо закрытых магазинов, мимо выцветших от дождя афиш и желтых рекламных обрывков, мимо замусоренных пустырей – лучше всего ранним утром, когда ночная жизнь уже мертва, а дневную пока что нельзя назвать проснувшейся. Еще подойдут безлюдные парки, раскачиваемые ветром тени деревьев, старые скамейки. Теперь, правда, они частенько будут обеспокоены весенним чириканьем, и этой наглой перекличке скорее подойдет имя перестрелки. Петр подумает, как не похож этот грай на блаженные голоса белых вестников. Но он быстро научится не слышать его. Заметим: глухой, заброшенной, невыносимо тихой для Петра сможет стать любая улица. Заполненные прохожими переулки окажутся похожими на разветвляющиеся в разные стороны подземные ходы гигантской гробницы, околдовывающие глухотой. Даже в центре Столицы обнаружится необыкновенная звучность пустоты, что-то вроде ненаписанной музыки, расслышанной композитором, – скрытые в звенящей тишине, недостижимые ноты, которые так никогда и не будут никем исполнены. Незвучащий голос немого фильма. Никому не слышный. Завораживающий, ясный.

Хватит о городском лабиринте. Или нет, еще хотя бы один коротенький абзац, сообщающий самую малость о пустынных улицах, о редких прохожих, о тенистых холодных переулках, о смятых водосточных трубах, о невысыхающих лужах, о рекламных обрывках, о бездомных кошках. Абзац, в котором каждое слово будет крениться под грузом внутренней неуверенности. Еще один короткий, нескончаемый рассказ об огромных пустырях, которые почему-то захочется назвать не безлюдными задворками, а многозначительными паузами.

А потом опять начнется дождь, вода забулькает в желобах, воздух наполнится шуршанием. Петр зачем-то убыстрит шаг – машинально, словно в каком-то опостылевшем сне, в цепкой дремоте. Столица раскроет свою главную тайну: окажется местом забвения, оврагом, в который придется беззаветно провалиться. Да, ее темнота будет важнее сияния. Вспомнить событие – все равно что уничтожить его, оно живо только в забвении. Писать роман – это тоже погружение в беспамятство, потребность потеряться в нем, хотя и с риском уничтожения несбывшихся событий. Никогда не узнать, что именно скрывается за написанными фразами, – это не легче, чем познакомиться со всеми городскими застенками. Гул, порождаемый дождем в водосточных трубах, станет идеальным аккомпанементом для растерянной, рассыпающейся прогулки. Словно и гул, и трубы, и тишина – внутри головы. Но так и будет. И с каждой падающей каплей что-то навсегда разобьется вдребезги или же, наоборот, начнет прибывать в молодом, крепком потоке; впрочем, едва ли нужно настаивать на необходимости противопоставлений. Все, на что будут способны эти антитезы, – это обманчивое успокоение. Петр подумает, что его поступки – нелепая череда ошибок, безумий, абсурдов. Кстати, не слишком ли самоуверенно именовать их поступками, делать вид, что их существование чем-то доказано? Неужели действительно найдется кто-то уверенный в том, что сумеет отличить достижения от фиаско? А будет ли непризнание поступком? Сколько ненужных, тяготящих вопросов. Лучше всего спрятаться от них в дожде.

И все-таки неповторимое, ни с чем не сравнимое чувство: так долго считать письмо предельно важным и при этом месяцами ничего не писать, блуждать в каком-то оцепенении, словно сор, швыряемый ветром (теперь истертое сравнение не покажется таким уж неподходящим). Освобождать все время для литературы – и вот, начав роман, испытывать все больше подозрений к собственному замыслу, написать сотню страниц, чтобы осознать, что он никуда не годен, что все это, за исключением нескольких проблесков вдохновения, – неловкое дилетантство, пустые наброски, вымученные образы, бессилие, вереница фиаско, зарегистрированный позор. Все некогда важное, все решающее вдруг покажется никчемным. Нужно написать как-то по-другому. Нужно написать что-то совсем другое. И опять неясно, что именно. Для начала надо, как всегда, разрушить уже построенное, отказаться от накопленных убеждений. И если что-то и способно немного оправдать эти заполненные тихими криками страницы, то лишь бесконечное чувство стыда. Но почему даже стыд не даст возможности остановить письмо? Кому он все-таки собирается его отправить? Вдруг он перепутает адресата, вложит послание не в тот конверт? Что, если письмо никто не прочтет? Это важно? Сколько можно играть с этим словом?

Но при этом видеть роман так, словно он уже записан, как ноты, ждущие не столь негодного исполнителя. Этот уровень книги, ее импульс всегда будет ценнее любого осуществления. Да, зыбкий набросок останется главным, единственным ее основанием. Извечная двусмысленность литературы, из-за которой каждый пустозвон, неспособный закончить даже короткого рассказа, будет нести опостылевший вздор, прикрываясь пересказом мысли о незавершенности. А каждый сталкивающийся с этой мыслью будет сомневаться, не шарлатан ли он сам. В какой момент его мысли должны превратиться в отброс окололитературной болтовни?

И вот еще несколько новых слабых слов – неумелых, корявых, но удивительно крепких в своей несгибаемой жалкости. Слов, которые так и останутся пеной на ладонях, или даже не пеной, а какими-то ее клочками – опенками (простите Петру эту попытку неологизма, которому тут же поставит подножку неуместная омонимия и извечное невнимание к литере «ё»), засохшими крошками, которые вот-вот стряхнут со скатерти. Зачем-то продолжать бесконечно переписывать текст, который почти никто не прочтет. Опять же – если прочтут многие, этого тоже будет мало. Сам он еще будет что-то читать, но уже не сможет сказать, чтó обозначат для него все эти выпадающие из шкафов книги. Как будто ничего из прочитанного толком не отложится, не сумеет задержаться в его памяти, соскользнет в темноту. Перечитывание одних и тех же текстов покажется намного более важным, чем поиск новых.

В другой раз я расскажу вам другую историю. Люди добрые, вы увидите, до чего же все они похожи.

И все же останутся какие-то знакомые, которые как-то будут связаны с ним. Он уже начнет забывать их фамилии. Беллетристы, работающие шоферами и медсестрами, обросшие жирком поэты, известность которых так никогда и не выйдет за пределы подвалов их обитания. Непрерывный смех давно перестанет воодушевлять даже их самих (впрочем, иных пажей и не появится). Склочные сектанты, безо всякой усталости выцарапывающие из памяти клочки собственного прошлого: «Вспомни, как мы тогда…», «Ох, не говори!», «Подумать только, в каком же году это…», «Никогда не забуду ее выпада на том вечере…». Болтливые вруны, продолжающие подбирать рамки к собственным портретам. Судьбы, которым уже не удастся придать даже видимость завершенности. События, которые всегда будут только намереваться сбыться. Происшествия, о которых уже не пойдет речь. Опять эта двусмысленность? Но нет, пора уже покончить с тем, чему незачем начинаться. Вдруг станет очевидно: внезапные красноватые залысины неотделимы от прежнего лохматого бунтарства, это неотъемлемая, не сразу проступившая принадлежность их прошлого, неуловимые приметы непроходимой пошлости внутри бросавшегося тогда в глаза таланта. Но почему теперь можно будет уверенно назвать филистерство одержавшим верх? Почему нельзя будет вернуться назад и если не отменить, то хотя бы зафиксировать момент, после которого все пойдет не так? Отчего не удастся даже задним числом осознать тот миг?

По какой-то нелепой привычке, словно в глубоком, мучительном, но суматошном сне, столичные прохожие продолжат нести свои затрапезные штандарты, истрепанные, как ветошь повседневной речи. Почти как тогда, в провинциальном городке, только теперь селение разрастется до необъятных масштабов. Петр остановится перед огораживающим какую-то заброшенную стройку забором, обклеенным выцветшими обрывками плакатов. Пройдет какое-то время, прежде чем он осознает, что это ошметки предвыборной агитации. Словно наскоро состряпанные одним и тем же дизайнером или же объединенные иронией расклейщиков, эти цветастые клочки поделятся самыми сокровенными призывами и обещаниями: «Сохраним традиции», «Если не сейчас, то никогда», «Ваш голос решит все», «Построй мечту», «Время остановить ложь», «Недовольные, объединяйтесь», «Верим в любовь», «Голосуй за величие», «Родим Родину», «Свобода победит», «Служить, а не властвовать», «Я пойду на выборы», «Если не отстоим культуру, нас уже не спасти», «Учту все требования», «Заживем по-новому», «Выбери свое будущее». Удивительное, словно заранее упущенное время, суженное до торопливой череды сменяющих друг друга моментов «сейчас», не складывающихся в жизнь, напоминающих беглый взгляд на электронные часы (да, теперь уже не так часто встретишь стрелки и циферблаты). И всякое «теперь», для того чтобы быть осознанным в качестве «теперь», сперва должно будет оказаться минувшим. Петр выглянет в окно: удивительно, но прохожие станут стареть прямо на глазах, переходя улицу. И правда, в начале полосатого перехода – еще дети, в конце – старики.

Но так и быть, уделим немного внимания прежним знакомым. Извольте же узнать их, это будет не так-то просто. Стрекуло, обросший двухнедельной щетиной, измочалившийся, точь-в-точь как покоящаяся на его черепе шляпа, скажет: у меня теперь сплошные лекции, выживать как-то надо, к вечеру как труп, стихотворение бы написать, какие тут романы, даже мысли такой нет, и это даже если представить, что хоть кто-то прочтет их. (А ведь у Петра тоже будет все меньше времени. Но совсем в другом смысле, не связанном с занятостью. Как раз неуспевание покажется отчаянной нелепостью. Время начнет исчезать, превращаться в недосягаемость. И при этом ворвется в него, заполнит все. Скоро нужно будет подробнее погрузиться в эти темы.)

Вспомнив о Бориславе, давайте тогда уж вернемся к подзабытому эпизоду, связанному с принятием грязевой, с позволения сказать, ванны. Довольно скоро нам придется очистить сцену от персонажей и декораций, и потом, наверное, мы уже не сможем шутить, во всяком случае – не в этой книге. Поэтому напоследок – еще одна минутка для bon mot. Так что же случится с несчастным Мустафой Гончарски? Переменится ли его судьба? Сейчас расскажем. Судя по слухам, дошедшим через того же Стрекуло, бедолаге не придется больше глотать обитающих в лужах мотылей. Из горя лукового и он превратится в хозяина жизни. О, вы с большим трудом узнаете в нем прежнего рохлю, поскальзывавшегося на первой попавшейся банановой кожуре! Но никогда не догадаетесь, чтó станет переломным моментом его жизни, так сказать отправной точкой, первой ступенькой в новый мир.

Бог мой, держитесь крепче: вихрастое пугало сбреет бороду! Да, его коллеги изумятся не меньше вашего. Двойник Уитмена пожертвует титулом самого длиннобородого поэта ради карьеры литературного функционера. И его новый пыл будет так же неумерен, как прежнее чувство к Веронике Преоль. Блестящей карьере начнут завидовать все писаки, еще недавно презиравшие тщедушного заморыша. Поверите или нет, но после скандального инцидента с Эльдаром Максимовичем[35] именно Мустафа, а не кто иной, к удивлению многих, займет кресло главного редактора «Гуманитарной прагматики». Избавление от лицевой метлы отнюдь не станет препятствием для реализации знаменитой поговорки: новое начальничье помело заметет ох как по-новому. Первым, конечно, будет смещен Шакуршинов, он как пробка вылетит с должности замредактора, а журнал окажется в мгновение ока избавлен от пропагандируемых Евгением теоретической дребедени и стилистического винегрета. На ближайшем же совещании Гончарски, поправив узел на галстуке, заявит, что намерен вернуть изданию большие тиражи, сделав содержание журнала доступным если не для всех, то для многих, для чего придется сосредоточиться на простых, удобоваримых, вразумительных, иными словами – незатейливых текстах (страшное потрясение для разжалованного в рядовые критики Шакуршинова, жуткое испытание ненавистным стилем, но ради куска хлеба насущного горемыка стерпит этот удар[36]). Но и это еще не все! Басурманин покусится на самое святое: он объявит, что название журнала нужно сменить с «Гуманитарной прагматики» на, стыдно сказать, «Совместное чтение» (от этой мерзости лица заправских эстетов почем зря покорежит). И смена имени должна состояться не когда-нибудь, а уже к июню. Неслыханно!

– Его еще и в завкафедрой нам напрочат! – с несимпатичным прищуром подмигнет Стрекуло из-под нависших на глаза бровей. – Он такой теперь целеустремленный, заносчивый, куда там. Хоть на десяти стульях усидеть сумеет, прощелыга. Чтоб ему сдохнуть.

Но Петр уже не будет слушать. Его настигнет цепкое равнодушие. Стремительные желтые огни станут отражаться в витринах, множиться в лужах, разлетаться в разные стороны. Он задумается о странной, застывшей суматохе автомобильной пробки, этом множестве вариантов заполнения дней белибердой. А время даже не соберется начинаться, по правде говоря, оно на это и не способно, оно вечно будет застывать в ожидании начала, и в этом подлинная, неведомая, но будоражащая где-то глубоко внутри катастрофа этих проворных манекенов. Но все они упрямо будут скрывать свою неуклюжую суетливость, пытаясь представить ее как стремительность, как ловкую строгость. Пока ты будешь стоять на месте, они непременно добьются чего-то важного, непременно успеют куда-то, у каждого обнаружится свой план, свое неотложное дело. Да, они будут бежать от всего, что потребует умения ждать. Они не смогут опоздать, даже если попытаются замедлить шаг; но и не придут раньше, даже если опрометью понесутся по кривым улицам; впрочем, и не прибудут вовремя – и не потому, что им неведом назначенный час, и даже не по причине ошибки, которая неизбежно закрадется в их расчеты, а прежде всего из-за того, что все неизменно будет начинаться с ошибки, потому что нет никакого точного часа. Но ежеминутные сообщения будут пересылаться по всем направлениям – в количестве не снившемся предыдущим эпохам, то и дело упрекая прошлые века в беспечной неторопливости. Колеса примутся вращаться с удвоенной силой, поезда помчатся еще быстрее, ракеты наконец обгонят лучи солнца. И тут же рядом – бесконечные уточнения происходящего, комментарии, пояснения, запутывающие все еще сильнее и безнадежнее. Это престиссимо сделает бешеным все вокруг, не оставит никаких шансов для спокойного взгляда; все будет проноситься перед глазами в многократно ускоренном темпе. Предельно быстро и при этом с какой-то жуткой заторможенностью. Летопись, последней главой которой и призвано стать бестолковое, невзрачное настоящее, всегда уже седеющее, уже закостенелое, уже подшитое к толстенной, разваливающейся папке (вспомним и повсеместную, неизлечимую городскую страсть к фотографированию). Все та же нужда в соотнесении происходящего с каким-нибудь событием из прошлого. Все тот же разрастающийся, но теперь уже сугубо виртуальный архив, в котором невозможно будет ничего отыскать. Или все это тоже еще одна ипостась блаженного, никем не распознанного забвения? Нет.

Однажды столкнувшись с Гретой, Петр осознает, что яма между их телами, когда-то едва заметная, теперь уже размером с овраг. На месте образа, который так и не удастся полностью стереть из памяти, на этот раз обнаружится дурная копия. Удивительно, но именно черты, когда-то казавшиеся притягательными, теперь будут больше всего раздражать, хотя исказятся лишь самую малость. Он словно увидит спектакль по давнему великолепному сценарию, поставленный какими-то халтурщиками, пытающимися выдать небрежную поделку за шедевр. Да, различит в ее пресном, усталом лице что-то отталкивающее. Ее волосы, прежде рассыпáвшиеся красотой, покажутся плохо вымытыми, измещанившимися. Еще не совсем безобразная, защищенная косметикой, но сильно подурневшая от курева и выпивки баба. Дымящаяся сигарета, брань и кашляющий смех теперь станут ее главными приметами. Внезапно в ней проступит будущая, жуткая, сумасшедшая старуха. Да, увы, даже обворожительная Грета превратится в вульгарную кутафью (позволим себе этот архаизм). Он попытается понять, в какой именно момент застывшая перед светофором у перехода девушка, уставившаяся в книжку, но не снимающая наушников, словно не успевающая насыщать свое безграничное удивление новыми оттенками, – так вот, в какой именно момент она превратится в ворчливую мегеру, обретет облик, так не совпадающий с ней и постепенно вытесняющий ее, претендующий на единственную подлинность, облик, который на ближайшие десятилетия станет ее сущностью, превратив короткий период безграничного удивления в случайный, примерещившийся отрезок жизни. Разве можно в это поверить? Разве способна она стать ничего не значащей, не существующей для него? Наверное, мы впадем в преувеличение, если так скажем. Что ж, мы и правда с чрезмерной поспешностью намерены избавиться от следов этой героини в дальнейшем повествовании, но миры Петра и Греты действительно уже не будут соприкасаться.

А пока отмотаем ленту магнитофона назад и взглянем еще раз на седьмой эпизод. Вспомните это: «Наконец, переждав беготню, Петр выйдет наружу, медленно устремившись навстречу заштрихованным моросью кварталам. Вернее, сперва окажется внутри необъятного железнодорожного храма с зарешеченным куполом. В сгустке теней. Раздающийся из репродукторов речитатив станет ударяться о стены и витрины, множиться в отражениях, менять тембр, обрастая новой каменно-стекольной резкостью…» Сколько пророческой горечи послышится в этих словах! Сколько раздора! Воздержимся от чрезмерного нарциссизма, но веселого ныне и правда будет все меньше. Точнее, шутки не иссякнут, но станут чем-то вроде дырявого покрывала, тщетно пытающегося скрыть болезненную нищету обстановки. Анекдотом, которому никто не засмеется. Или же ухмыльнется, но уже безо всякой веры в смех. Да, радостного и вправду будет мало. Теперь Петр будет проводить все дни у изголовья кровати, на которой скоро успокоится Альма.

Эпизод шестнадцатый,

по большей части он будет представлять собой цитату из мало кому известного поэтического текста

Минуту внимания! Впервые мы готовы представить на ваш суд стихотворение Петра Алексеева. Это давний его текст, написанный еще до переезда в Столицу и впоследствии принятый к публикации редакторами уже не раз упомянутого и безвременного почившего журнала «Гуманитарная прагматика».

* * *

силуэты в брезентовых дождевиках

прорастут волокнистыми лицами.

рассеиваясь,

туман обнажит

их рельеф, их извивы,

их чарующую хромоту.

и еще –

серебристые стволы их винтовок

(иней скроет ржавчину).

скоро, очень скоро

все съежится,

похороненное льдом.

на долгие месяцы

все покроется густой белизной.

как идеально точное отражение моего слабоумия.

профили исчезнут.

винтовки не выстрелят.

но мир продолжит

едва слышно говорить,

забыв о слушателе.

произносить неясные слова –

плаксивым, спотыкающимся голосом.

вязкая пена не перестанет

дыбиться.

а слушатель провалится

в сон

под аккомпанемент

грохочущей в наушниках музыки.

я буду этим слушателем?

гм.

Что ж, знатокам эта манера письма едва ли покажется откровением. Вместе с тем внимательные читатели отметят не лишенную любопытства смесь вычурных метафор и поэтической лаконичности, тягу к назывным предложениям, наконец – нарушающую привычный декаданс иронию. Воздержимся от более детального комментария. Отметим только, что определение «неофутуристический», предложенное критиком Шакуршиновым, по меньшей мере неоднозначно.

Самому Петру уже разонравятся и сам текст, и еще больше идея его публикации. Единственным оправданием стихотворения останется его грамматика. Но как раз до этого аспекта никому из читателей не будет ровным счетом никакого дела. Не страшно, Петр сможет пережить это безразличие. Произойдут и куда более недобрые события. Продолжим.

Эпизод семнадцатый,

он будет повествовать об угасании Альмы

Мысли, двоеточие. Затем текст с новой строки. Он станет четче, если прочесть его вслух несколько раз. Но, кроме Петра, никто, конечно, не станет тратить на это время.

Прости меня, ибо я согрешу. Рано услышь голос мой – рано предстану пред Тобою и буду ожидать. Открою уста мои в притче и произнесу гадания из древности. Услышь взывающий голос мой, помилуй меня и внемли мне. Тесен дом души моей, чтобы Тебе войти туда: расширь его. Что Ты для меня? Сжалься и дай говорить. Поди, стрела, железом в землю, цевьем в древо, во свою матерь – во древо, а перьем во свою матерь – во птицу, а птица в небо, а клей во свою матерь – в рыбу, а рыба в море, а железом во свою матерь – в землю, из земли взято, в землю и поди. Храни меня, как зеницу ока; в тени крыл Твоих укрой меня. Искуси меня и испытай меня; расплавь нутро мое и сердце мое; и потом пусть наново застынет оно. Да смятутся от посрамления своего говорящие мне: «Хорошо! Хорошо!» Долго ли будешь смотреть на это? Отведи душу мою от злодейств их, ото львов – одинокую мою. Да будут они, как пыль в вихре, как солома пред ветром. Да постыдятся и посрамятся ищущие меня прежнюю; да обратятся назад и покроются бесчестием умышляющие мне зло. Пусть же пищей шакалов станут они. Услышь слова мои, уразумей помышления мои. Буду славить Тебя всем сердцем, возвещать все чудеса Твои. Прииди и вселися в мя, и очисти мя от всякия скверны. Доколе мне мучиться? Вызволи меня, смилуйся надо мной. Услышь молитву мою и внемли воплю моему; не будь безмолвна к слезам моим, ибо странница я у Тебя и пришелица, как и все матери мои. Вот уши сердца моего пред Тобой: открой их и скажи душе моей: «Я спасение твое». Я побегу на этот голос и застигну Тебя. Не скрывай от меня лица Твоего: умру я, не умру, но пусть увижу его. Помилуй меня, ибо я немощна; исцели меня, ибо кости мои потрясены. Призри на меня и помилуй меня, ибо я одинока и угнетена. Доколе будешь забывать меня вконец, доколе будешь скрывать лице Твое от меня? Ибо в смерти нет памятования о Тебе: во гробе кто будет славить Тебя? Ибо Ты не дашь святому Твоему увидеть тление. Твое знание, пронизающее меня насквозь, теперь мне нужно добраться до этого знания, только зная Тебя, я смогу узнать себя. Как люди уснут, трижды поклон. Возьми топор да косача, яйцо и свечу возьми и зажги, неси на посолонь, а топор по земле тяни, а в другой руке свечу неси, и косача за горло, и яйцо. Придешь свечу с огнем поставить и яйцо, а косача убить ножиком. Пошлет с небес и спасет меня; посрамит ищущего поглотить меня; пошлет милость Свою и истину Свою. Скоро уже окажусь в лучах Ее неописуемого сияния, скоро откажусь от всякой привязанности, от всякой памяти. Скоро отброшу все, скоро сольюсь с Ее светом. Она пошлет мне слово Свое, и все растает; подует ветром Своим, и потекут воды. Сойдет, как дождь на скошенный луг, как капли, орошающие землю.

И Альма продолжит.

В самом начале еще сложно будет понять, как именно разрастется рана, как она расширится, как по капле Боль присвоит все, казавшееся собственностью, как выльется наконец за пределы тела и заслонит весь мир. Боль не будет сопровождать тебя, скорее ты сама на какое-то время превратишься в ее соглядатая, но скоро и это исчезнет, ты станешь просто местом Боли, а она перестанет казаться следствием болезни, внезапно предстанет центром, по отношению к которому болезнь начнет выступать периферией. Да, в самом начале сложно будет понять, что Боль невыразима, дословесна, речь не справится с ней, и даже крик мало что о ней скажет. Как невыносимая, сопротивляющаяся записи музыка, яростно звенящая прямо внутри тела. И все же именно благодаря Боли откроются истоки языка. Как никогда оживет проблема смысла. Что такое эта Боль? Знак чего-то? Неужели у нее не будет никакого значения? Да, легче будет назвать ее проклятием, чем поверить в то, что она случайна, что она движима удачей. Мелкий зародыш, чужак, проникший в твое тело, появившийся в уголке тебя, а потом разросшийся до громадных размеров великан, присваивающий себе все. Исчезнет ли он с такой же внезапностью? Или же это ты сама, неотъемлемая, неустранимая, малознакомая, другая ты, начинающая наконец жить своей жизнью? Вдруг все наоборот и претерпевание – единственный опыт встречи с собой, а Боль – лучшее место для этой встречи? В самом начале еще будет неясно, что она скоро (очень скоро) захватит тебя целиком, нарисует на месте твоего сутулого скелета ошеломительный знак вопроса. И все же это будет только твоя Боль, ты никогда не сможешь ее ни с кем разделить, она несообщаема. И еще. Для Боли нет большего вздора, чем история, – здесь она сразу потеряется. Но утрата истории не будет означать отмены времени, ведь Боль не перестанет длиться. Не перестанет. До поры. До поры? Эту разницу между длением и порой, последовательностью и одновременностью еще нужно будет прояснить.

Ее слова покажутся короткими вспышками между протяженностями Боли.

Какое бледное лицо. Теперь оно еще белее. Каждый кусок хлеба станет для нее осколком, разрезающим горло. А последние, с трудом выговариваемые слова – как спасительная записка, которую он станет многократно перечитывать.

Но пока Альма еще почитает вслух.

Боль придется принять одинокой, нагой. Но это будет незнакомая нагота рождающегося заново тела (старое давно станет главным врагом). И здесь вдруг откроется молитва. Нет, нет, безо всякой веры в Творца, но, конечно, и не «на всякий случай». Молитва без готовых смыслов, молитва как событие языка. Молитва, в которой место Бога займет Боль, приносящая освобождение от старого тела и обретение нового, выходящего за пределы невыносимого, ложного противопоставления плоти и духа.

Болезнь должна вызывать чувство стыда. У меня его нет. Наоборот – ощущение превосходства над здоровьем, даже какой-то страх, что Боль отпустит. Они заявят, что я захвачена болезнью, а я скажу, что почти освобождена ею. Впрочем, о болезни я никогда не узнаю, ведь мне доступна только Боль. А вдруг никакой болезни и нет? Но, конечно, я не стану спорить с ними. Молиться Боли только в больнице – нет более нелепого ритуала. Молитва должна стать непрестанной, без времени и без места. Молитва должна будет занять место и время жизни. Самая темная комната станет храмом, пылающим тысячью свечей. Для молитвы не нужно будет искать назначенного часа, она станет непрерывной, главное – не превратить ее в ритуал. Вспомни сегодняшние ассоциации с самим этим словом. Нет, молитва сольется с дыханием, станет частью тела, окажется ближе, чем речь, чем мысль. Я даже не буду ее замечать, как не станешь замечать дыхания. Это будет не ожидание благодати, а сама благодать. Молитва без всяких помыслов, добрых или злых, молитва до всяких идей, молитва раньше всякой религии, молитва, не нуждающаяся в вере. Начав с тысячи молитв в день, я приду к двенадцати или даже двадцати тысячам. Я не просто буду безмолвно молиться, нет, я научусь молчать молитвой. Я узнаю истинную радость молитвы. Это и будет подлинным, настоящим, высшим действием. Единственное условие: молитва не должна быть тысячекратным повторением одних и тех же слов, она никогда не должна повторяться, ни разу. Ее всегда надо будет придумывать заново. Даже услышанное – повторять иначе, как не станут копировать друг друга морские волны, такие похожие и всегда разные.

Ты сможешь это понять, ты – мое почти единственное везение. И вообще давно пора сказать: все мои работы такие мрачные, потому что написать о счастье, по-настоящему продумать его – вот что самое сложное. Горевать или ерничать намного проще. Я даже не смогу попытаться и уже никогда не сумею рассказать о принадлежавшем мне огромном счастье. Не удастся рассказать хотя бы самой себе. Это главное мое предательство. Наверное, виной ему моя недолговечность. К счастью ведь еще сложнее подготовиться, чем к смерти. И уж во всяком случае о нем сложнее говорить. А ты наверняка сможешь рассказать. Пусть даже это будет мрачное счастье – способное сковать, вызвать недоумение (по крайней мере, своей непредусмотренностью, случайностью, постоянной боязнью утраты). Не отступайся. Постарайся успеть. Например, о чувстве изумления. Его привычно связывать с детством, а как же быть с изумлением молодости, изумлением старения, предсмертным изумлением, изумлением любовью? Сплошные изумления, а нам до сих пор мало что известно о них, они все еще не продуманы. Так сложно, не потеряв первого удивления, продвинуться дальше, не позволить ему вытеснить предстоящие.

И еще добавит через несколько минут:

С каждым днем шлем, сдавливающий мои виски, будет сужаться. А осколок гранита в груди в конце концов разрастется до размеров тела. Я отвердею, я застыну. И знаешь, что произойдет потом? Смешно: продумаю всю экспозицию, но на вернисаж не приду. Потому что наконец сама стану скульптурой. О чем еще мечтать?.. А ты будешь молиться со мной?

Да.

У тебя тоже нет матери, ты поймешь. Перед началом молитвы поставь себя благоговейно в присутствии Матери Боли, вплоть до сознания Ее близости, вообрази свое сердце, наведи свои глаза, представь Боль, вслушайся в Ее сердцебиение, откажись от всяких правил, от любых ритуалов, расстанься наконец с мыслями, дай мыслить молитве, она все устроит и вразумит тебя, возожги в сердце радостную, живую мольбу, встреть разгорающуюся, усиливающуюся теплоту. Спали же сердце дотла. Так и пребудешь соединенным с молитвой.

Звяканье тарелок, какие-то голоса из коридора или из темной глубины палаты, но никого не будет видно. Узнает лишь отдельные фонемы. Все словно на другом языке. Нет – словно пародия на язык. Только без смеха. Без смеха. А потом голоса как по команде стихнут. Не будет ни малейших представлений о том, в какой части здания расположена палата. Ни малейших идей, в какой части города расположено здание. Их диалог (Альмы и Петра?) тоже растворится в тишине больничного воздуха, впитается ею. Или же время от времени продолжит плескаться, даже выплескиваться за края (если это края), мало отличаясь от молчания. Никто не заметит их. К счастью, никто. Странно, в этом закрытом, предельно ограниченном пространстве даст о себе знать мир, сознание. Пока это только догадка, которую нужно будет прояснить. Но неужели в сознание можно попасть только с территории болезни? Нет, пока ему еще трудно понять эту мысль.

Альма опять заговорит. Из последних сил.

А мне так и будет везти? Даже с врачами? Этот, вы с ним все еще незнакомы, часто готов меня слушать. Доктор с грузинской фамилией.

Что за фамилия?

Ксоврели…

Почему-то он скроет свое изумление.

Потом она будет только лежать в постели, рассматривая растреск потолка. Молча. Конечно, молча. Взгляд будет перескакивать с одного предмета на другой какими-то конвульсивными рывками. Постаревшее, но все еще молодое лицо. Красивое, даже слишком красивое. Все та же мелодичность улыбки.

С врачом они познакомятся на похоронах. Да, очень скоро настанут дни, в которых ее не будет. Только справки, только мельком увиденное свидетельство о смерти, напоминающее о невыносимом запахе больницы, размытые печати. Впрочем, даже они минуют его. Ведь он не родственник. Почему-то обострятся звуки. Гудение ламп, гул воды в трубах, какой-то мягкий стук. Словно тихие голоса детей, которые так и не успеют у них родиться.

Эпизод восемнадцатый,

уместность которого в третьей части, должно быть, вызовет вопросы у критически настроенного читателя

Другой мальчик. Назовем его N. Родится в другом городе. Для симметрии тоже можно назвать его N. Впрочем, нет, нельзя. Ведь это вовсе не другой, захолустный, никому не известный, а тот самый город, про который мы никак не перестанем вам рассказывать. Да-да, речь о Столице. N родится именно здесь. Ничего удивительного, такое вполне способно случиться. И в день его рождения никто, конечно, не рискнет предположить, что когда-нибудь два мальчика встретятся. И с какой, собственно, стати помышлять подобное? Что за несуразные фантазии? О втором ребенке в эту пору в Столице и вовсе никто не будет знать, кроме разве что нескольких подруг бабушки Петра, которым она непременно сообщит новость о рождении внука. Вот только ни одна из этих подруг не будет знакома с родственниками N, поэтому параллель не захочет выстраиваться. Да и почему мы вообще так поспешим ее провести? Итак, два ребенка окажутся похожи на линии, одновременно прочерченные в разных плоскостях. Сделаем вид, что это удачное сравнение.

Нужно сказать несколько слов о районе, в котором он вырастет? Извольте послушать. Самая окраина города, балкон с видом то ли на завод, то ли на теплоэлектроцентраль, теперь уж не припомнишь. Окна в парадных (лучше, конечно, назвать их подъездами) привычно будет видеть разбитыми, а все ближайшие дворы окажутся облюбованы пьянчугами. Драки у обшарпанных стен станут своеобычным вечерним занятием. Полумертвые деревья и кусты. Говоря начистоту, местечко больше подойдет для самоубийц, чем для новорожденных. Впрочем, только на первый взгляд – висельников тут всегда будет меньше, чем младенцев. Как-то так сложится. Отчего-то все эти персонажи привяжутся к жизни, хотя частенько будут говорить друг про друга слова «больше не жилец» (не в глаза, конечно, а за спиной). А их дети будут расти в этом дыму, впитывать его, превращаться в родителей. Что ж, достаточно об окрестностях.

Очень странно, но N выпадет из привычного расписания. Еще удивительнее, что ему это дозволят. Мы не возьмемся судить, почему так случится, да это и не наша задача. Впрочем, какой-то процент случайных отклонений от сложившихся традиций всегда возможен. Ах да, еще у N будет младшая сестра. Для простоты повествования назовем ее A. Пусть их имена составят английский неопределенный артикль. Ведь нам и вправду так сложно дать определение этим детям. А если поставить буквы в другом порядке, получится не слишком известный шотландский диалектизм, означающий «нет», – синоним no, на письме отличающийся от всем знакомой частицы речи лишь одной литерой, а на слух различие далеко не всегда уловимо. Вновь удивительно подходящее слово. Какие ирреальные совпадения. Отчего-то нам будет везти на них. Отчего-то нам захочется немного поговорить на иностранном языке. Простите нам эту блажь. Кстати, брат и сестра тоже полюбят поэтические игры и перестановки букв, хотя они и не станут главным источником их вдохновения. Найдутся другие ключи: первого заинтересует звук, вторую – пространство, форма вещей. И они будут делиться друг с другом самыми сокровенными мыслями: девочке захочется увидеть звуки, мальчику – услышать цвет и форму. В конце концов им это удастся. Они будут делиться друг с другом решительно всем.

И все же, несмотря на дружбу с сестрой, мальчик N нередко будет оставаться один. С девочкой A по воле брата это тоже станет часто случаться, ей придется непросто, но не будем отвлекаться, сейчас речь об N. Впрочем, они привыкнут не бояться одиночества. Так вот, N приноровится уходить в глухой, окутанный непроходимыми зарослями парк, скрываться в каких-то оврагах, не спрашивайте, где он найдет их в таком многолюдном городе. Но именно там N часами будет просиживать с закрытыми глазами, вслушиваться в мир. Особенно сильно его заинтересуют звуки на пределе исчезновения, отороченные тишиной шумы: последний, ничего не сулящий трепет гула. Бросая камни в пруд, он станет прислушиваться к затухающим всплескам. Сидя на порыжелой листве. Да, каждый крик птицы или шелест ветки предоставит ему намного больше, чем бестолковая трепотня соседских мальчишек. Он даст немой зарок никогда не вслушиваться в нее. Что бы то ни будет. Они будут дразнить его психом, и, пожалуй, эта кличка будет не так уж далека от пророческой истины. Увы, когда-нибудь кличка сбудется. Но разве станет это волновать его? Время от времени N будет кричать, как птица, а потом прислушиваться к тающему эху своего вскрика, внезапно узнавая в нем отголоски бабушкиных интонаций, понимая, что она, наверное, вот-вот начнет волноваться и уже готова позвать его даже вот таким невероятным способом: втиснув свой тихий голос в его отчаянный вопль. Тогда он встанет и возвратится домой. Как раз к ужину.

Так интересно, бабушке никогда не захочется перечить, просто не найдется такой возможности: даже ее строгость будет какой-то слишком мягкой, не по-настоящему злой. Весь ее дом будет окутан каким-то мягким облаком, в которое N станет раз за разом проваливаться, как в блаженный сон. И еще он будет всегда благодарен бабушке за умение разрешать ему вслушиваться в мир. Да, ей вовсе не покажутся странными его привычки. Или все это – преувеличение, миф из его памяти? Наверное, дело в том, что когда-нибудь N вырастет и начнет путать образ из прошлого с настоящим, давно умершим человеком. Но у нас все равно не появится другого источника, кроме его памяти. Так что доверимся памяти ненадолго. Не все в ней выдумано.

И еще одно замечание. Мы уверены, что невероятное совпадение рано или поздно бросится и вам в глаза, но лучше на всякий случай укажем на него: да, оба мальчика будут лишены матерей. Вот он, первый повод для пересечения линий. А вдруг он и окажется главным? Но сами они никогда не станут говорить об этом – ни друг с другом, ни с остальными, но как будто бы почувствуют пустоту, объединяющую их. Наверное, она же в конечном счете и разлучит их. И у того и у другого будет черная дыра на месте матери. И они никогда не смогут забыть о ней. В отличие от Петра этот второй мальчик, по имени N, несколько раз увидит свою. Маму. Но слишком мало, чтобы полюбить ее, и точно так же – очевидно недостаточно, чтобы возненавидеть. Странные свидания, лишь усугубляющие отсутствие. Мать станет для N одним из затихших, едва слышных, но не столь уж спокойных, пригрезившихся звуков. И мы больше ничего о ней не скажем.

Стоп, но ведь у A тоже не будет матери. И рассказ об этом отнюдь не менее, а в каком-то смысле даже более важен, но тем не менее мы не решимся начать его. Почему же мы не напишем об этом? Отчего мы выбрали N в качестве героя этого эпизода? Что будет значить для А это отсутствие? Или для Петра? Дело в том, что они никогда не расскажут. Потому и мы не сможем продолжить. Да, совсем обойти молчанием эту тему не удастся, но и сказать даже несколько внятных слов тоже не выйдет. Обрывать истории увлекательнее, чем завершать их.

Эпизод девятнадцатый,

он будет повествовать об исчезновении Альмы и повторном знакомстве с Або

А потом Альма перестанет жить. Да, превратится в скульптуру. Очень скоро, не сказать – на ваших глазах. С удивительным, даже неуместным спокойствием. С беспощадной готовностью. Уйдет одна, не высказав никаких просьб. Не прервав литаний безмолвия. Поэтому переход почти и не будет заметен. Уйдет легко, ночью, во сне, не заметив собственной смерти, возможно приняв ее за часть сна. Так легко, как он никогда не научится писать. Да, сдержит обещание: превратится в покоящуюся скульптуру. Пусть так, он не станет перечить. Лучше о ее неподвижности все равно не скажешь. В последний момент Альма откажется от кремации. Он не сможет понять почему. Она не станет объяснять.

В голове будут вертеться их прогулки, их разговоры. Еле уловимое дыхание. Ее почти прозрачная, лишь умножающая наготу накидка. И вот уже похороны под матовым солнцем; рыхлая, в рваных тенях, взбороненная, словно изувеченная кротами земля. Он не подойдет к гробу, не решится бросить горсть глины. Не из-за неприязни к ритуалам. Не захочет объяснять почему. Какое-то странное ощущение себя посторонним в очереди, которая будет выстраиваться из пришедших. А ведь прощающихся окажется неожиданно, даже неуместно много. Подумается, что лопаты и не нужны, что рук хватит. Откуда-то Никон найдет силы для взаимодействия с пришедшими, зачем-то постарается соблюсти все обычаи (теперь уже не нужно ничему удивляться, однако Петра испугает эта болезненная активность). Впрочем, Никон наотрез откажется от отпевания, не допустит никаких крестов и священников. По большому счету эти ритуалы будут до конца понятны лишь ему одному. Сначала возьмет в руки большую фотографию (знакомый разлом ее взгляда), а затем простоит над гробом до тех пор, пока не простятся все. Поцелует почти живой лоб. Положит фотографию в могилу. Шарф сползет с его обожженной шеи.

Еще запомнятся две абсурдно-синие кладбищенские цистерны с водой – по краям от изъеденной рытвинами дороги, словно колонны сюрреалистических ворот, готовых бесконечно долго принимать неторопливые маскарадные процессии. Эта не будет последней. Даты рождения на многих надгробиях окажутся не столь уж далеки от возраста Петра, что сильно его изумит (но нет, он ни за что не станет заниматься «подведением итогов»). Тут же рядом могильщики будут ждать своего часа. Их телефонные разговоры. Да, скоро. Сейчас уже закончат прощаться. Конечно же, он не пойдет на поминки. К внезапному неудовольствию Никона.

Будет и еще одна встреча. Врач с грузинской фамилией. Петр сразу узнает его, мгновенно вспомнит тех обязанных давно выветриться из памяти попутчиков. Подойдет к Ксоврели и попросит о встрече. Тот едва успеет ответить, как к ним подскочит Никон. Едва не столкнув врача в канаву, похожую на одну из могил, он вскрикнет (явно не собираясь дожидаться ответа, собственно, не будет ясно, к кому из собеседников он обратится, но смысла реплики это не изменит): прекрати говорить с ним! Ксоврели грустно улыбнется и отойдет в сторону. Но они, словно опытные заговорщики, уже успеют назначить место и время. Проведут несколько часов в крохотном кафе. Петр вспомнит давние медицинские споры, но не станет сообщать врачу о том, что они ему известны. С тех пор Ксоврели успеет еще больше укрепить свои убеждения, а главным примером их истинности теперь станет Альма. Он будет говорить о ней так, словно жизнь и не ускользнет из нее, словно Альма не должна никогда исчезнуть. Да, вы правы – так, как будто она святая.

Або: Это особые отношения с болью, словно обостряющие все, известное мне. Бесчеловечно выстраивать на смерти другого какие-то теории, но ведь врачи только этим всегда и будут заняты. Надо просто найти силы не скрывать это. И Никон не потеряет правоту в своем нежелании знаться со мною. Но с Альмой все не совсем так, разговоры о феноменологии боли – ее, а не моя идея. Уверен, Альма никогда не будет против. Я останусь кем-то вроде регистратора ее мыслей. Понимая, что эти записи окажутся самым ценным из всего собранного мной за много лет. Ценнее любой диссертации. Кстати, ненависть Никона той же природы, что и открытость Альмы. Все дело в непереводимости боли на язык медицины. Врачу свойственно смотреть на боль лишь как на симптом болезни. Собственно говоря, болезнь – это конструкт врача, отдаляющий понимание боли. Он не сможет сосчитать твою боль, а порой даже локализовать ее: можно сдать все анализы, получить рентгены, компьютерные отчеты и все равно остаться ни с чем. Вернее, так: когда боль слаба, локализовать ее просто, но лишь увеличится интенсивность, как боль поглотит все тело. Собственно, измерить ее невозможно, потому что боль – не то целое, которое можно легко разделить на части. Что тут делать, кроме как начать презирать врача, считать шарлатаном? Для нас останется очевидным, что мир людей с хронической болью устроен совсем не так, как наш, но только мы так никогда и не сумеем разобраться, как именно. Не считать же фиксацию уровня адреналина пониманием, а анестезию – решением проблемы. И эта пропасть между врачами и пациентами нестираема, она никуда не денется. Собственно, значение боли для пациента – это вопрос, малоинтересный для врача. Кстати, оттого что он вот-вот всерьез начнет занимать социологов и всевозможных гуманитариев, ничуть не легче. Теория, объясняющая человеку его переживание, всегда избыточна, она мало что способна прибавить к нему. Переживание всегда будет перевешивать. Но, впрочем, для этого вывода не обязательно задействовать мысли Альмы. Важнее всего ее рассказ про несовпадение боли с историей, вернее – Историей, с заглавной буквы. Хотя и с любой другой тоже, в том числе и с нашей так называемой «историей болезни». Это самое главное, хотя я пока не смогу объяснить почему. Наверное, можно говорить о сохранении внутреннего, живущего в боли времени, но оно противоположно историчности, любым схемам, в которых одно должно вытекать из другого. Скорее нужна история боли, а не болезни, а она-то никогда существовать не будет. Мы слишком погружены в рутину, взять, к примеру, больничный темп нашей работы, ну кроме суеты реаниматологов, все эти неторопливые оформления справок, раскладывания таблеток, почти нескрываемый культ очередей, ожидание приема, меланхолия стационара. Вы без труда представите клуш в регистратуре – зевающих, печатающих одним пальцем, неспособных навести порядок даже на рабочем столе. Но и врачи всегда будут лелеять этот зевающий ритм болезни, ведь и сами ни за что не станут выбиваться из него. Потому что наши методы предназначены не для феноменологии боли, а для истории болезни. И даже эти мои последние записи нельзя будет так назвать. А для Альмы боль и время останутся неразделимыми. (Да, он по-прежнему будет говорить так, словно она еще где-то рядом.) Внешне – речь о постоянстве настоящего, но вернее сказать так: каждая боль – это прежде всего угроза будущей, нескончаемой боли. И ее нельзя созерцать, ее можно только испытывать, только переносить, только терпеть. Любая боль – это боль психическая. Но поразительнее всего здесь желание Альмы взглянуть на нее как на высшее благо. Оно способно разрушить все привычные наработки. В том числе наработки боли. (Замолкнет на секунду.) Но мне пора остановиться.

Петр перескажет несколько последних монологов Альмы. Ксоврели будет заворожен идеей боли как молитвы. Не сможет вставить ни слова. Поднимет глаза на Петра и тут же отведет их в сторону.

(Внезапно.) А что у вас с верой в Бога?

Петр: Из-за излишней набожности окружавших меня людей у меня ее больше нет.

Або: Да, религиозность родственников способна уничтожить веру. И все же разве вам не страшно?

Петр: Нет, потому что мой атеизм и станет возможностью почувствовать Его прикосновение.

Або (не понимая): Как? Как это?

Петр: Откуда-то это странное озарение, эта благодать: потеряв Бога и уже не имея никакой возможности Его вернуть, лишившись всякой надежды на спасение, впервые почувствовать подлинное прикосновение Божественного. Да, быть ближе всего к Богу, больше не нуждаясь в вере в Него.

Або: Подождите, это тоже молитва без веры?

Петр: Нет, не так. Без Альмы я все равно не смогу молиться. Это предельная близость к Богу, не нуждающаяся в вере и молитвах.

Або (нет, не удивленный, нужно какое-то другое слово): Что ж, здесь мне тоже нечего сказать. Ваша встреча с Альмой и правда неслучайна. В отличие от моей.

Они будут молча пить вино. В тишине. Только тонкие, жилистые пальцы Або станут едва слышно постукивать по столу. А потом Петр внезапно спросит о школьном учителе. Задаст вопрос с каким-то странным стеснением, словно уже не будет уверен в том, не выдумка ли тот Ксоврели. Вдруг только новый, нынешний – единственно настоящий? Почти так и будет. Врач с интересом выслушает Петра и скажет. С какой-то легкостью, словно даже радостью наконец вернуться к несложной, повседневной беседе. И только что вроде бы вконец запутанный Петром собеседник теперь запутает его самого.

Конечно, это мой старший брат. Он – Мераб, а я – Або. Ну, старший – говоря условно, разница всего в три года. Отныне этот отрезок времени, когда-то столь важный, с каждым днем будет все больше терять значение (если, конечно, не считать огромной роли прошлого, присутствующего в настоящем). Погибшие родители, насильственное выбрасывание в одиночество – все это, естественно, выдумки. Даже странно видеть вас в роли попавшегося в эти неловкие силки. Впрочем, это же не вы сидящий здесь, а вы прежний, по сути еще ребенок. Дети ведь готовы к таким небылицам. Что ж, довольно оригинальный ход с его стороны. Но, увы, к вящему расстройству брата, мне не удастся вспомнить совсем ничего трагичного в его жизни. Семейные ужины, бесконечные игры во дворе, походы в музеи, занятия спортом, драки, мелкие склоки с родителями, обычное, в меру счастливое, в меру несчастное, скажем так, заурядное столичное детство. Трагичность потребуется придумать. Особенно смешно про сына простого слесаря, подлинное излишество. Учитывая высшее образование, имевшееся даже у нашего прадеда. Отец – академик, полистайте какую-нибудь мало-мальски приличную научную энциклопедию и непременно обнаружите Шоту Отаровича. А вот сыну, увы, не удастся повторить карьеру отца. Наверное, он из тех, кому всегда нужно что-то другое, но нет сил не только совершить это другое, но даже осознать, что оно такое. Поэтому отъезд тут способен предложить иллюзию выхода: ничего толком не изменится, зато появятся основания убедить себя в изменении, в радикальном отказе, едва ли не в подвиге. Конечно же, совсем не захочется смотреть на это как на тень отцовского успеха. О, такое предположение, конечно же, вызовет гнев у добровольного отверженца! Благородное, праведное возмущение! Но если представить, что брат жив, то у меня нет никаких сомнений, что следующий свой отпуск он, как обычно, проведет в Столице. Будет гулять по знакомым улицам, заглянет в консерваторию, в книжные магазины, на могилу родителей. Это же неотъемлемая часть его привычек. (Тут он попытается улыбнуться.)

Петр: А как же дом в лесу, якобы навещаемый каждые каникулы?

Або: Еще одна фантазия. Задумайтесь о простейшем: в лесу нет книжных магазинов. Откуда же возьмется столько новых книг, если не привозить их из Столицы? Ну да, придется потратить некоторое количество времени на отклеивание ценников, но ради сохранения мифа и не на такое можно пойти.

Петр: Да, теперь ясно. (Пауза.) И все-таки зачем все это вранье?

Або: Скажу так: оно – часть его природы. С самого детства. В какой-то момент ему понадобится лгать о себе, придумать драматические обстоятельства, умолчать даже о младшем брате, нередко выступавшем в роли, скажем так, доверенного лица, нашу детскую дружбу-вражду, увы, никуда не денешь, но можно хотя бы скрыть ее от других. Конечно, в какой-то момент меня в качестве слушателя ему станет мало, понадобится более подходящий, не искушенный правдой, способный поверить в совершенство обрастающей все новыми подробностями легенды. Впрочем, надо отдать ему должное, это и не совсем вранье. Скорее выстраивание образа того, кем так и не удастся стать. Наверное, что-то вроде потребности скрыть от себя внутреннюю раздвоенность (так скажут психоаналитики). Или наоборот – желание ни за что не терять раздвоенности (так скажут поэты). Кстати, если подойти ко всему с другой меркой, проделанное им не столь уж ничтожно. Осуществленный вопреки возражениям родителей отъезд сложно, конечно, назвать бунтом. Этот побег от почти немощных стариков как раз в тот момент, когда они все больше начнут нуждаться в помощи, не так уж сильно похож на героический жест, но все же это состоявшийся поступок, особенно в рамках его удивительно скупой на действия системы координат.

Петр: У меня пока что нет сил увидеть в этом что-либо, кроме странной, фальшивой недоговоренности.

Або: Но почему бы не взглянуть на это как на театр или даже как на литературу? Разве там меньше лжи? И разве там не все должно быть принесено в жертву образу? (Снова эти непосильные старания улыбнуться.)

Петр: Пожалуй. Но все равно должно будет пройти какое-то время, пока эти два мира не сумеют соединиться.

Або: В каком-то смысле все эти его ловкачества даже можно назвать бессознательной борьбой с историей (трудно сказать, с заглавной или строчной буквы, здесь понадобится какая-то промежуточная). И вообще – способна ли история вызывать какие-то чувства, кроме стыда?

Петр: Зачем впутывать сюда темы Альмы?

Або: Нет, нет. (Поймет, что он в двух шагах от того, чтобы вконец заиграться сравнениями.) Придумать отсутствие истории невозможно. Сначала придется придумать боль, а тут уже непросто скрыть фальшь. Лживая гримаса подлинного лица все равно рано или поздно проступит сквозь искренность маски. Да, наверное, это его главная, сокровенная мечта, спрятанная настолько глубоко внутри, что так и не получит шанса стать узнанной. Беда еще и в том, что первичная история в этой игре никуда не денется, она будет постоянно напоминать о себе, теснить выдуманную, подмешиваться к ней.

Петр: А вдруг самое ценное в его замысле – это невозможность его осуществления? (Громкий смех в противоположном углу кафе.)

Або: Нет, нет, не буду больше вас запутывать, а то вы, чего доброго, превратитесь в его адвоката. Между ним и Альмой, конечно, очень мало общего, лучше скажу – ничего. Это сравнение вообще случайно. Мне зачем-то захотелось поиграть в платоновские диалоги. Все намного проще. Здесь речь всего-навсего о лжи, так и не превращенной в литературу. Вопреки всем стараниям. Перед нами отчаянная неспособность осознать неосуществимость замысла. Вот здесь и надо искать фундаментальную разницу между болтуном и писателем. Еще это принято называть отсутствием таланта. (В сторону.) Хотя, наверное, я все-таки слишком жесток к нему. (Пауза.)

Затем разговор продолжится. Но мы его не услышим. Впрочем, все будет крутиться вокруг одного и того же. Петр будет чувствовать себя ребенком, из-под ног которого выбита табуретка. Мальчишкой, лежащим на полу и пытающимся вспомнить, к чему ему это несостоявшееся карабканье на табурет. Чтобы дотянуться до верхней полки? Рассказать собравшимся вызубренное стихотворение? Ощутить себя высоким, взрослым? Дотянуться до стоп Бога?

Когда они наконец соберутся уйти, официантка попросит об одном одолжении. Протянув им разрезанную пробку, произнесет:

– Пожалуйста, это наша традиция. Напишите с наружной, округлой стороны пробки свое имя, а на внутренней, ровной – самую сокровенную мечту. Обещаем, что мы никому не расскажем, а сразу приклеим пробки к одной из колонн. И тогда ваша мечта точно исполнится.

Колонны и многие стены в этом маленьком кафе действительно будут покрыты половинками винных пробок. Отчего это только теперь бросится в глаза? Ксоврели сразу же одобрит эту мещанскую затею (к чему расстраивать незнакомку?) и не задумываясь запишет какую-то мимолетную ерунду на разрезанной закупорке. Петр поколеблется и наконец тоже нацарапает. На месте мечты будет – «Забыть об истории». А на округлой части – «Петр Алексеев». Из-за выпитого вина это покажется ему коротким, почти совершенным литературным текстом, вернее даже – художественным объектом. Ксоврели спросит:

– Вам известно, где его могила?

– Да.

– Отлично, не говорите мне.

Лишь только они выйдут на улицу и попрощаются (врач скроется в темноте, насвистывая мотивчик из Девятой симфонии Дворжака), Петр осознает, что злосчастная запись на пробке – жалкое посмешище, нечто похожее на выдумку первого Ксоврели, и ему станет безнадежно стыдно. Стыдно перед Альмой. Вернувшись в комнату, он войдет в подаренный ею офорт, в его дымчатую желтизну. Как в прозрачный водопад. Как в дождь. Как в безветрие. Притаится рядом с размытыми пятнами, сольется с белесыми силуэтами в самом уголке. Войдет в ее образ, в ее сон. Да, приснится ей напоследок. Заметит, как она навсегда исчезнет в дымке собственной картины. Где-то там, где почти все откажется существовать. И вдруг подумается, что ее исчезновение – это их общее дело. Дело, объединяющее его с ней едва ли не больше, чем все их предыдущее общение. Как будто только через это исчезновение и способна стать заметной их близость. И конечно, это сродство поставит все под вопрос, выбьет из-под ног последнюю опору, лишит любого грядущего. Исчезнув, она узнает что-то, что уже не сможет передать ему. Опыт, которым он все еще не будет обладать. Впрочем, так всегда с мертвыми. Но с ней – особенно чутко. Вернее, зов донесется, но будет непереводим. Как найти в этом доживании место для будущего?

И внезапно появится ответ: полагаться на грядущее, не изменять ему, ничего не ожидая – ни хорошего, ни плохого. Попытаться быть с будущим не только (как прежде) в веселье и беззаботной дури, но не бросить его и в безнадежности, в ужасе. Все ближе подступать к Богу, поклявшись не поверить в Него. Вот чем он теперь займется. И письмо должно стать легким. Но не как прогулка, а как смерть. Нет, он не испугается патетики.

Эпизод двадцатый,

он расскажет о крушении

Чтобы избавиться от сомнений, прочтем это письмо. На этот раз – необязательно вслух.

Сложно не перепутать пятерку и шестерку. Они ведь и правда чертовски похожи. В чем-то даже больше, чем девятка и шестерка, тем более – пятерка и двойка. Как знать. Аристократическое вопрошание. Не чурающееся нищеты. Алчущее ее. Без лицемерия. Без рисовки. Без декадентства. Без фиги в кармане. Без безумия. Это важно – без безумия. Лишь с долей беспечности (что, к слову, не столь уж приятно). Так вот, настаивая на отличии, мы только усугубим неистовую схожесть. Усилим же эту мысль. Прокричим ее в мегафон. Или хотя бы сложим ладони рупором. Усугубим мысль вместо того, чтобы усиливать ошибку. Впрочем, ошибка и мысль всегда будут связаны сильнее, чем принято думать. Кстати, не синонимы ли это? Можно даже предположить, что пятерка – не более чем плохо пропечатанная шестерка. Что речь вообще должна идти об одной и той же цифре. Похожие отношения у тройки с восьмеркой. Скажем, между женским и мужским сумасшествием намного бóльшая разница. Хотя так вроде бы не принято считать. Но они абсолютно разные. Я смогу курировать отдел гендерных исследований, как только возникнет необходимость. Наверное только, это произойдет не скоро. И на приглашение я отвечу отказом. Откуда эта наша любовь к заштопыванию пропастей? С другой стороны, разница между мещанским и интеллектуальным безумием во много раз больше. С какой сеткой лучше подойти к этому – с классовой, с расовой, с массовой? Или вот не менее интересная перспектива: с таким же успехом можно открыть кафедру изучения цифровых палиндромов на экранах часов. Особенно интересны среди этих перевертышей те, что не станут меняться, даже отразившись в зеркале. 10:01, к примеру. Да, наверное, я еще напишу монографию на эту тему. Но вернемся к мыслительным ошибкам. Кстати сказать, пресловутый премиальный костер нельзя определить иначе, как досадную оплошность. Ведь нет ничего нелепее, чем возомнить возможность игры сил и энергий там, где любая импровизация будет воспринята исключительно в качестве средства донесения некоего сообщения и потому предстанет как дурацкое фиглярство. Идея самосожжения будет здесь воспринята как нечто вроде выливания себе на голову кетчупа. К чему же это мое появление там? Сам не пойму, какое-то необайройтское помутнение, наверное. Но вот что. Не надо навещать меня. Не надо думать, что я выйду на порог с потерянной, виноватой, грустно-ехидной, какой угодно улыбкой. Мол, вот оно как. Так и знай, не будет ничего подобного. И без того слишком много незнакомцев, выдаваемых этим говном за моих друзей. Имей в виду, мне нет дела ни до одного из них. Все это их шпики, тут можно не сомневаться. Так что добро пожаловать, только если появится желание стать одним из них, влиться в гнидно-навозные ряды. В общем, лучше пришли на мое имя посылку. Я смогу сделать так, что ее не вскроют посторонние руки. Тебе ничего не будет угрожать. К тому же мои небольшие просьбы не доставят много хлопот. Блок сигарет, пачку жевательных резинок, побольше шоколада, печенья, орехов, лучше раздели все это на части и заверни в фольгу, тогда я смогу быстро попрятать свертки в разных местах. Еще купи несколько бутылок лимонада и любыми способами раздобудь наркотики. Желательно опиум или мескалин. Это все. Хотя нет, еще ведь нужна одежда. Понадобятся лакированные ботинки, хороший костюм и пять галстуков (по одному на каждый будний день). Пена для бритья, по возможности итальянская. Или разыщи гель для трехдневной щетины. Перьевые ручки. Первое французское издание Пруста (достань через своих пронырливых писак хотя бы третий том). Фрукты, конечно. Голубику, манго, гранаты. Сирийскую пахлаву, японское мороженое, профитроли (шутка). Армянское вино, текилу (если не сложно). Оливковое масло, соевый соус, горчицу (не помешает). Но сначала обязательно напиши. Сходи на могилу Альмы, подробно обрисуй мне все происходящее там. И сперва прополи траву, дикие цветы (шиповник тоже наверняка понадобится усмирить), подмети плиту, вымой ограду и камни (слава богу, там нет стола). Конечно, все это надо бы сделать мне самому, но для тебя не секрет, что эти твари меня туда не отпустят. Напиши мне, обязательно напиши. Лучше начни письмо так же, как и я, с чего-нибудь «странного». Достаточно буквально десятка фраз. Они прочтут их и, споткнувшись, не смогут продвинуться дальше. Не сомневайся, так оно и будет. Уж поверь, они абсолютно безграмотны, эти горе-текстологи. Вот как в бытовом плане люди готовы интересоваться сумасшедшими, ну, скажем, рассказать в подробностях о случайной встрече с ними, притихнуть, если псих начнет кричать на весь автобус, потихоньку следить за чудаковатыми прохожими, но вот погружаться в их мышление, пытаться понять их – на это уже мало кого хватит. А стучаться в последнюю закрытую дверь – тут желающих и вовсе не найдется. Но, кстати, написанное про пятерку и шестерку – это не просто чепуха для отвода их глаз. Мне действительно интересно твое мнение на этот счет. Ответь, пожалуйста. Да, начни с ответа. А потом уже переходи к самому главному. К описанию могилы и другим новостям. Ведь появятся, наверное, новости? Не буду обещать, что меня они особенно заинтересуют, но и не стану отказываться их выслушать. К чему подобное высокомерие? Но нелишним будет признаться, что антагонизм между нами, скорее всего, начнет все больше расти, а не уменьшаться. Вполне возможно, что незначительное сходство между нами уже в ближайшие месяцы развеется как миф. И хотя ближе тебя у меня все равно никого не найдется, эти твои идеи о «будущем длении звука» и тому подобном (всего не припомнишь, да и обстоятельства не те, уж прости), нет, я не готов принять их. Или даже заострю углы. Говоря прямолинейнее, они обречены на то, чтобы остаться пустой софистикой. Пойми, записанный звук – это след, это воспоминание об уже исчезнувшем. Можно сколько угодно пытаться себя обмануть, но настоящее здесь всегда становится отправной точкой для прошлого. О будущем и говорить нечего. Для него здесь в принципе нет места. Вся эта болтовня о будущем как о чем-то, подстрекающем реальность к появлению, – не надо говорить, что эти вещи пока тобой не продуманы. Их не удастся продумать. Они неверны. Мысль – это память. Она не способна предшествовать опыту, быть сначала записанной, а потом произойти. Это элементарно: ὕστερον πρότερον. Точка. Довольно об этом. Да, общение с помощью писем теперь будет наиболее правильным. Оно вообще справедливее. И безопаснее к тому же. Поэтому медики на него почти не способны. Вот что: ни при каких обстоятельствах не вздумай доверять врачам. Все их шприцы, бинты и капельницы – это средства умерщвления. Пациенты для них – что-то вроде оборудования, готового к списанию. И, якобы намереваясь утилизировать сломавшиеся приборы, на самом деле они примутся разбирать их на части, что еще подлее. Сначала тайком, потом с неслыханной наглостью. Излечение, конечно, тоже не более чем деталь общей схемы умерщвления. Меньше всего им нужно рождение нового тела. Поэтому они и не станут препятствовать строительству храмов на территории лечебниц. Но их храмы выдадут себя нестерпимой вонью, ощутимой за километры. Она вступит в химическую связь со смрадом лекарств. Вот мое тебе предостережение. Знай, врачи и священники заодно. У них гной вместо глаз. Главное – научиться сопротивляться и тем и другим. Научиться лгать им. Имей в виду: все покоящиеся здесь – их агенты. Все эти так называемые соседи по палате (тоже мне титул) – не кто иные, как подсадные утки. Боже, как же они тупы, им никогда не научиться играть безумных. И не подумаю вступать в диалог ни с одним из них! Впрочем, они наверняка скоро умрут, и это вполне в духе навязываемой здесь идеологии жертвенности. В действительности они уже мертвы. Запомни: нельзя верить никому из них. Даже их тени – это настоящие проклятия. Их промшелое шушуканье. Его оболок. Вся эта сыпучая сухая земля не наговоренных ими слов. Как блеск гнилых факелов, как гигантский лемех крыла дохлой неясыти. Выколдовываемый блевотой. Хотя и метафоры так же тошнотворны. Но самое невыносимое здесь – это, конечно, необходимость жить бок о бок с ними. Мое упрямое молчание подозрительно для них, оно как ядовитый газ, распыляющийся по здешним коридорам, удушающий их своей неминуемой плотностью. Уверен, рано или поздно мое помалкивание выкурит их отсюда. Если только больничный смрад не прикончит меня раньше. Да, эта удушающая вонь, которую ты почувствуешь, едва переступив порог здешнего предбанника, от нее никуда нельзя скрыться, от затхлой атмосферы психушки. Здешние стены навеки останутся пропитаны этим сдавленным воздухом, объединяющим врачей и пациентов. И для тех и для других нет более жуткого святотатства, чем проветривание помещений. Уже только из-за этой вони я не пожелаю никому оказаться здесь. Впрочем, скоро исчезнет все успевшее стать знакомым. В маслянистых лужах отразятся дула автоматов, забрызганные грязью сапоги и желтоватые зубы, грызущие воротнички гимнастерок. В разрастающейся ржавчине с остервенением будут сражаться насекомые. От лая собак начнет закладывать уши. По вечерам, после сгущения теней, сонные полицейские как по команде станут испаряться с улиц, впрочем и в светлое время суток они предпочтут греться во дворах – вокруг костров, разведенных из обломков старых ящиков, вот так будут сидеть сложа руки, а не патрулировать заполненные преступниками дворы. Хлопья сажи, вздымаемые ветром. Клочки мусора. Перевернутые грузовики, распространяющие запах жженой резины. Полуразвалившиеся трибуны дряхлого стадиона станут похожи на амфитеатр, приглашающий зрителей на новое, еще более странное зрелище. Город сбросит шкуру и рассыплется на бесформенные жидкие куски. Что и говорить, в Столице станет опасно находиться. Вооруженные проходимцы, вместо военной формы выряженные в грязные дубленки, почем зря будут присваивать автобусы, автомобили, даже велосипеды. При этом у лачуг с обвалившимися крышами нередко будут парковаться лимузины, ожидающие самоуверенных мачо и матрон в норковых шубах (довольно скоро беспорядочные автоматные очереди сотрут с их лиц гонор). Участятся кражи детей, пустят слух, что их воруют для утоления голода. Но бесстрашные ребятишки не перестанут рисовать какие-то знаки на бетонных, наполовину захваченных мхом и голубоватыми грибами заборах. Дожди превратят написанные углем послания в причудливые орнаменты. Они изящно дополнят размытые надписи на выщерблинах асфальта, но все же не утратят ореола тайного языка. Тут же рядом ветер заколышет обрывки рекламных и политических плакатов (отличить их друг от друга будет еще сложнее, чем раньше). Рядом с листовками глаз различит объявление «Купим волосы». Невольно захочется удлинить фразу: «Купим волосы, ногти и дерьмо» (магнитофон зажует пленку с закадровым смехом). Разруха начнет побеждать, отвоевывать рубеж за рубежом. Люди, еще недавно казавшиеся благоразумными, захлебнутся в мерзком, квакающем гоготе. Конечно, многие попытаются сбежать. Далеко не всем это удастся. Но в вязкую темноту по размытым дорогам (если еще будут дороги) устремятся сотни повозок. Телеги с беспорядочно наваленными тюками; хнычущие голоса; ничего не выражающие, словно вырезанные из картона лица. Они потащат с собой все, что успеют собрать: все, что покажется ценным. В большинстве случаев это будут смятые, застиранные, разодранные тряпки и обгоревшие простыни, годные разве что на создание веревочных канатов – тех, что в приключенческих романах принято использовать для побега из заточения. Да, это самое подходящее сравнение. Хотя и дрянное. Вот только канаты эти окажутся удивительно ненадежными, они то и дело будут рваться, обрекая беглецов на гибель. Раз за разом все те же монотонные причитания. Даже в брани и раздражении послышится тщетная жалобность. Полуживые, унизительно застывшие между республиками живых и мертвых, почти прозрачные силуэты потянутся под нескончаемым, нудным дождем. В водяной, маслянистой пыльце. Жалкие даже в своей беспомощной ярости. Кутая хнычущих детей в платки, пытаясь согреть дыханием оледеневшие ладони, они будут идти, из последних сил держась друг за друга, падая и пытаясь подняться. Поверните вслед за ними за угол обшарпанного здания, и вы увидите, что у них не хватит сил пройти и километра по шоссе. Надо ли уточнять, что правительство утратит контроль над ситуацией? Пока военные и бандиты (если сделать вид, что в этом противопоставлении сохранится смысл) будут уплотнять кровавую кашу, политики продолжат рассуждать о недопустимости слишком резких мер, стараясь обходить темы беззаконных уличных расстрелов и нескончаемых изнасилований, тем временем священники помолятся перед телекамерами за невинно усопших, а президент (многие посчитают его двойником давно сбежавшего за рубеж правителя) ежедневно будет повторять призывы к нации о необходимости примирения – впрочем, через какое-то время телевизионщики перестанут делать вид, что это прямой эфир, а не очередной монтаж, слишком уж очевидными станут запинки на одних и тех же фразах, не говоря о неменяющемся костюме и даже галстуке спикера. На всякий случай тревожные новостные сводки будут перемежаться прошлогодними спортивными репортажами и передачами о животных (сложно представить, что еще останется кто-то, на кого эти уловки способны будут подействовать). Между тем ситуация полностью выйдет за предсказуемые рамки. Неизвестные головорезы станут швырять налево и направо бутылки с зажигательной смесью и гранаты, не щадя раненых и даже мертвых. Город станет все больше напоминать гримерный цех огромной киностудии, демонстрирующей недюжинные способности в изображении трупов. Окровавленные саваны перестанут кого-либо удивлять. И еще этот невесть откуда раздающийся звон колокола. Похожий на зловещий смех. Расстроенные животы не отменят чувство голода. Но питаться люди теперь будут чем придется. Кошки, крысы, вороны, змеи – все пойдет в готовку. К этому моменту не останется даже ни одного несъеденного муравья. Настоящим поварским искусством станет салат из травинок: выступающие из мокрой земли ростки будут срезать раньше, чем они успеют налиться соком, а размякшие катышки глины заменят брынзу. Свертки коричневых листьев всерьез начнут именовать мидиями, грязную воду – лимонадом, а плавающие в нем отбросы – зернышками маракуйи. Гурманы станут поедать слипшиеся сосновые иголки, облитые остывшим пометом ворон, белым, как вываренная куриная кожа. Найдется место и для десертов: посасывания волокон яблоневой коры и разгрызания заплесневелых желудей (они придут на смену засахаренному миндалю). Курильщики успокоят себя самокрутками из бересты, набитыми обрывками пропитанного собачьей мочой сена. В какой-то момент люди наконец перестанут стесняться употребления в пищу друг друга. Важное дополнение: единственным убежищем останутся квартиры. Да, непонятно, суеверная военщина не решится трогать здания. Частная собственность немного сохранит свою неприкасаемость. Вот она – незыблемая сила идеологии! Поэтому и мародеры не решатся на серьезные грабежи. Внутренний императив помешает. Пострадают инкассаторы, но не банки, уличные торговцы пирожками, но не пекарни, рынки, но не магазины. Примечание: с самого начала этот негласный закон не будет распространяться на кладбища – солдатня и повстанцы будут неустанно глумиться над склепами, могилами и памятниками. К слову сказать, достанется и катафалкам. Ритуальные услуги полностью утратят смысл. При желании в этом можно будет найти своеобразную логику. Практически на глазах несчастных, готовых отдать любые деньги (кому они теперь будут нужны!) за шашлык из кошки, владельцы кондитерских будут обжираться запасами зефира. Но тот, кто под открытым небом не станет жалеть даже родственников, окажется скован страхом при одной мысли о том, чтобы взломать дверь в чужую квартиру. Какое странное табу. Конечно, ни для кого не будут сюрпризом скелеты – полураздетые последними, чудом оставшимися в живых стервятниками. Кому-то еще повезет раскроить их крылья. Но вот тебе главная новость. Это сон, который наверняка повторится и сегодня ночью. Впрочем, вполне возможно, что тебе он не покажется таким уж жутким. Но для меня нет ничего хуже. Постарайся понять это. Так вот, опять приснится, что мои волосы заплетены в стоящие торчком пучки с залысинами между ними. И все какое-то липкое, словно облитое лаком. Какие-то еще прищепки на голове, что ли. Я подойду к зеркалу, чтобы разглядеть, чтó со мной, и, обхватив голову руками, медленно подниму глаза к стеклу. И тут самый сокровенный, кошмарный миг. Прическа и правда как у мертвого клоуна, но это уже не важно, потому что вместо моего лица в зеркале покажется лик Альмы. Обхватив голову руками, она засмеется, а мне захочется закричать, но дыхание застрянет в горле, и наружу вырвется лишь сдавленная, мучительная тишина. Словно беззвучное чувство вины за то, что не смогу сберечь могилу сестры от мародеров. Ее хохочущее, звенящее отражение и мой неудавшийся крик, это будет продолжаться, пока я не проснусь. Бесконечно, бесконечно долго. Уверен, они постараются сделать все, чтобы пробудить во мне ненависть к ней, но я не сдамся. Как божок по душе босыми ножками пробежит? Время идти домой.

Петр несколько раз перечитает письмо. Кое-что в этих фразах напомнит прежнего Никона, но будет и явная трещина, отделяющая нынешнее-будущее. Напишет ответ, заранее зная, что он не особенно воодушевит адресата. Врачи подтвердят, что навещать его бесполезно (да, Петр предаст его, поговорив с ними). После ухода Альмы стены жизни Никона окажутся до основания разрушенными, но в мире письма все останется почти по-прежнему. Сделаем вид, что это «почти» не так уж важно. Во всяком случае письмо останется единственным его способом связи (и одновременно окончательного разрыва) с жизнью. Обретет особую важность.

Петр вспомнит их последнюю встречу. В безлюдном, плохо освещенном книжном магазине. Обмен несколькими фразами. Как раз тогда – тщетная попытка Петра объяснить, что неспособность продумать важные для него вещи вовсе не обязательно признак их незначительности. Или даже не попытка, а так – робкое полумолчание. Взгляд Никона, еще не совсем потерянный, еще не окончательно смешавший поэтические эксперименты с засасывающей речью больничного пациента. А потом – сумрак улицы, надрезы дождевых линий, жадно проглатываемая темнота.

Наверное, они еще встретятся. Но значительно позже, через несколько безумий.

А пока все раз за разом станет проноситься перед глазами, новые болезни, новые убийства, новые несчастья, новые войны, новые лозунги, новые герои, новые ораторы, новые слушатели, новое непонимание, новые провалы, новая безвестность, новая тирания, новая демократия; поколения, каждое из которых продолжит считать себя последним, провозглашать неминуемость нового, неизбежность уничтожения старого, и самое последнее поколение ничем не будет отличаться от предыдущих, кроме лишь той мелочи, что после него действительно не будет потомства; засохшие осы, которые уже никогда не вылетят из мертвых, готовых в любую секунду рассыпаться ульев; глаза, которые никогда не раскроются; кулаки, которые никогда не разомкнутся; ноты, которым не суждено будет прозвучать; бокалы, которые никогда не будут выпиты; свечи, которые не зажгутся; голоса, которые не прервут стремительного молчания; свитки с заповедями, которые не будут прочитаны; ночи, которые не сгустятся; дни, которые не вспыхнут; дожди, которые не прольются; засухи, которые никого не изнурят; песни, которые не прозвучат; зубы, которые не заскрежещут; грязь, которая не затвердеет; гром, который никого не встревожит; пули, которые не встретят висков; бутоны, которые не распустятся; дворцы, которые не будут возведены; могилы, на которых никто не прополет траву; стихи, которые никогда не будут написаны; неделя за неделей, век за веком все эти осколки несуществования начнут еще неистовее нагромождаться друг на друга; от них нельзя будет спастись.

А вдруг сужающие круги падальщики и сияющие белые вестники – одно и то же? Вдруг все, что им нужно, – это вцепиться в чье-нибудь тело своими безжалостными костяными клювами? Откуда эта нелепая уверенность в том, что нужно подчиниться их призывам? Не время, снова покачает головой один из них. Что же им все-таки нужно? Зачем они продолжат приносить свои кольца, нити, серпы и свечи?

Звуки. Слова. Годы. Вышептывать их в темноту, в холод, в пыль. Сколько их еще будет, этих слов? Не его, так чьих-нибудь еще. Не действительных, так возможных. Не произнесенных, так молчащих. Горы, океаны, пустыни. Понадобятся они или нет? Какая разница? Лучше обманывать себя, что понадобятся, ведь все равно они нависнут чудовищной, зловещей, огромной тенью. Мы ничего не сможем поделать с ними. Продолжать вышептывать время, ничего больше. Нет ничего больше. Для нас. Для него. Еще три слова. Еще три года. Еще три пылинки. Мало-помалу скопится целая пригоршня пыли. Потом ветер снова развеет прах, и кто-то другой снова начнет собирать соринки. Продолжит строить величавые соборы пыли. И наверное, что-то наконец начнется. И наверное, что-то наконец получит возможность завершиться. Нет, вряд ли.

Итак, Петр успеет укрыться в своей каморке на последнем этаже. Да, мы изберем изысканный способ заточения нашего героя в комнату.

Часть четвертая. Комната

Эпизод двадцать первый,

попытка познакомить читателя с новой обстановкой

Продолжим.

Шуршание переворачиваемой страницы.

Петру снова семь лет. Детство выплеснется из подвалов памяти. Он попытается спрятаться в этом потоке, укрыться от взросления. Преуспеет в этом.

Теперь точь-в-точь как на тех старых слайдах, где все на своем месте и никто никогда не умрет. Сейчас он откроет глаза и побежит босиком по влажной траве, по ярко-желтым цветкам (Петр сочинит именно этот цвет), не боясь наступить на лакомящихся пыльцой пчел. В коротких шортах, в летней рубашке. С запутанным в волосах солнцем. Вслушиваясь в далекие вскрики птиц, в гул поездов, в ветер. Вдыхая поднимающийся от былинок сырой пар. Всматриваясь в раскачивающиеся вдалеке верхушки деревьев с белыми стволами. Их можно описывать бесконечно. Вот так: замедленные, повторяющиеся кадры плавных покачиваний, жуткие и красивые, предельно чужие и родные, с природой всегда так. Потом подойдет к забору (еще не сломанному упавшими от урагана соснами, да, этот пока не наступивший ирреальный день, когда деревья обрушатся прямо на глазах, но при этом не тронут его, давно взрослого, приехавшего туда спустя годы, не коснутся ни веткой, это случится не скоро, если вообще случится) и сквозь щели между досками понаблюдает за полем. Всего через год там произойдет одно событие, не такое уж важное, но оно запомнится. Они с соседским мальчишкой и его младшей сестрой (на всякий случай – речь, конечно, не об N и A, чтобы уж никому не ошибиться) будут играть в высокой траве, и к ним с какими-то глупыми издевками пристанут деревенские подростки, захотят прогнать, заставить бежать под их команды, а он безрассудно начнет драться с одним из них. Соседский мальчишка сразу удерет, как он позже будет уверять – за подмогой, но никто ему не поверит (хотя, если задуматься, в этом детском испуге не будет ничего особенно постыдного), а его младшая сестра еще долго будет считать Петра храбрецом, хотя геройство заключится лишь в том, что он получит несколько ударов в живот и упадет лицом в пыль. Никаких шансов победить в этом бою не будет, собственно, и в драку он вступит, попросту не успев осознать, какие опасности она посулит, и вполне можно представить эти воспоминания совсем иными, найдись тогда хоть одна минута на раздумье. Впрочем, и один из обидчиков, уходя, внезапно похвалит его за неуместную смелость. Или все же это какое-то неотменимое упрямство, ведь точно так же еще лет через десять неучтивый ответ какой-то шпане на темной загородной улице будет стоить ему пары стаканов крови (во всяком случае, так покажется), пролитой из носа на брюки. Снова это раздвоение на себя прошлого и себя будущего. Что еще он вышелушит из памяти? Что еще начнет роиться в его голове?

Но нет, не будет вымечтанных эпизодов, не будет никакой истории. Все выскользнет из пальцев, как растаявшее сновидение.

Семилетний мальчик поднимется по скрипучей лестнице и приоткроет заросшую плотной паутиной дверь. Какая чернота, какой контраст по сравнению с залитой светом, звенящей пчелами лужайкой! Все преувеличенно, словно в детском кинофильме. Все правильно. Отсутствие света уже почти перестанет пугать, ребенок войдет в непроглядную пыль и усядется на пол. Всмотримся и мы в эту густую темноту, попробуем различить очертания окружающих предметов. Их надломленные, затушеванные тенями контуры. Их линии, объемы, выпуклости. Как слова, готовые появиться на листе бумаги. Как вещи, которые вот-вот начнут что-то значить. («Сейчас скажу такую вещь» – почему-то подобные фразы он сразу почувствует как понятные, хотя продумает их гораздо, гораздо позже. Да, сказать можно не только слово, но и вещь. Даже теперь, после вроде бы полного разрыва связей между ними.)

Скоро, когда глаз свыкнется с черной пыльцой, так не похожей на ту, золотисто-цветочную, кое-что станет приметным, какие-то тусклые поблескивания. Да, вещи начнут проступать. Ничего особенного, просто старая мебель: шкаф, кровать, стол, два стула.

– Для кого второй?

– Неизвестно. Но не надо перебивать.

В темноте что-то сверкнет. Гораздо ярче, чем вещи. Чужой, пристальный, огромный глаз. Или нет, лучше никаких зеркал. Да, пусть здесь будет ничтожно мало вещей, пусть их описание не удастся растянуть даже на два абзаца. Неправда, Петр вполне сможет написать о них целый роман. Например, о дверной ручке, поцарапанной от частых ударов о стену, даже оставившей небольшую вмятину на потрескавшейся побелке. Будь она деревянной, не миновать ей трещин. А металлическая отделается лишь несколькими шрамами. Вмятина напомнит сморщенное старческое лицо. По вечерам дверная ручка будет отбрасывать тень, пририсовывая к смятой голове туловище. А сколько можно рассказать о пяти шагах, разделяющих узкое окно и дверь! Кстати, для ребенка их вовсе не пять, а целых десять. Их можно считать, загибая пальцы. Наверное, ему всегда так сильно будет хотеться пробежать это расстояние, что не найдется ни секунды, чтобы придержать дверь. Раз за разом этот удар об стену. Прекрасно слышный соседям. Ненавистный им. Отдающийся коротким эхом в их головах. И в его голове тоже. Как и звук двери, захлопывающейся через секунду из-за сквозняка. Привычный, как темнота. Новые и новые морщины на настенном портрете. Интересно узнать, сколько шагов здесь насчитает старик. Но нет, конечно, Петр не напишет об этом ни слова. Как и романа о дверной ручке.

– Сильно ли будет могила отличаться от этой комнаты?

– Да. Во-первых, вещей там обычно еще меньше. Во-вторых, не важно. Прекратите задавать вопросы.

Впереди еще примерно столько же, сколько позади, или даже немного больше. Неужели это просто конец еще одной «серии»? И теперь – еще одно будущее, в которое ему предстоит упасть. С какой стати называть его «остатком»? Вдруг впереди окажется еще столько же? Возможно ли? Не удастся продумать, понять это. Останется лишь повторять. Бессчетное количество раз. Пока не наступит день, означающий, что две трети, три четверти, четыре пятых уже точно позади. Что бесконечный путь от двери до окна почти пройден. Или что он так и останется почти пройденным.

– Ты умрешь здесь?

– Не стану отвечать.

И все же как описать эту комнату? Начнем с четырех стен. Какая из них покажется самой чужой? Та, что с дверью? Или та, что с окном? Нет, не сейчас. Никогда. Не нужно продолжать эту чепуху. Да, он вернется сюда. К пяти или десяти шагам (чтобы сказать точнее, нужно знать, о каком возрасте пойдет речь, а это пока не ясно). Вечером. Или утром. Без разницы. В пыльную пустошь. В помещение с окном и дверью, стулом и кроватью, полом и потолком, шкафом и зеркалом, тишиной и тишиной. Нет, все же лучше без зеркал. Конечно же, никаких картин, фото, тем более часов на стене. Об этом и речи нет. А о зеркале еще можно подумать. Пожалуй даже, без него не обойтись. Итак, вернется. Уже не пытающийся разобраться в том, что никак не начнет происходить. Изнуренный, бездумный, положит голову на стол и уснет. Или будет корчиться на полу. Наверное, уже не в Столице. Нет, конечно, мы не расскажем, что это за келья (камера, купе, каюта, ковчег). Время и место нам неизвестны.

Широко раскрытые глаза и темнота. Этого вполне достаточно, как и одной временнóй категории – дисциплинирующего ограничения, от которого мы ни за что не откажемся. Точно так одна точка или одна линия никогда не станут проще самого изощренного чертежа. Все главные вопросы сохранят свою значимость. Все главные вопросы сохранят свою значимость. Точно так одна точка или одна линия никогда не станут проще самого изощренного чертежа. Этого вполне достаточно, как и одной временнóй категории – дисциплинирующего ограничения, от которого мы ни за что не откажемся. Широко раскрытые глаза и темнота.

Время замедлится. Будет как-то по-особенному спрессовано. Звуки станут падать и растекаться под ногами, исчезать. Комната вместит тишину, приобретет форму покоя, продолжит наслаивать одно молчание на другое, разом утверждая всевластие и зыбкость немоты. Будет что-то жуткое в этой темноте, прячущей все, чем тебе никогда не удастся стать. Здесь сожмется мир. Вещи тоже почувствуют это. Внезапно рубашка на стуле раздуется от неслышных порывов ветра, расправит складки, превратится в парус. (Отчего так? Окно же будет закрыто.) Нужно попытаться встать, отыскать градусник, чтобы измерить температуру. Столь же быстро угомониться. Вот так: быть на границе собственного исчезновения. Без напряжения, без глубины. Но и без спокойствия, без осязаемых контуров. В безмятежной, плотной тревоге. В пустоте, белизной блеклого цветка распускающейся в груди. В оставленном далеко впереди будущем. Попытаться прожить так называемую вторую половину без устремленности в прошлое – так же, как в детстве. Нет, не совсем так. Совсем не так. Это просто еще одна лишняя фраза. Почти лишняя. Да, исполнить это обещание будет непросто. Продолжим думать и не думать об этом.

Эпизод двадцать второй,

продолжение череды предуведомлений

Позже. Еще через какой-то промежуток времени, если представить, что в делении жизни на отрезки еще останется смысл. Снег начнет осыпаться разлапистыми хлопьями, складывать свою ослепительную, сонную, однообразную, бесконечную мозаику. Медленно, мерно, беззвучно. За узким, вытянутым окном, в которое не будет нужды выглядывать. Косо падающие клочья снега. Разрезанный на сверкающие лоскуты занавес. Спасаясь от метели, прохожие пригнут головы, поднимут бесполезные воротники. Снова и снова их неловкие жесты, их тени. Оттиски хрустящих следов на выбеленных тротуарах. Нетрудно вообразить все это. На самом же деле слишком стемнеет, мокрые хлопья почти не будут видны, только изредка – в коротких фонарных вспышках, из-за которых снег покажется желтым; и так раз за разом, в нелепой, бестолковой игре; словно кому-то покажется забавным на мгновение зажечь их и снова погасить. Всполохи помогут заблудившимся найти дорогу к дому или, наоборот, вконец запутают, сделав все переулки похожими друг на друга. Из-за странных зарниц жидкая темнота приобретет странный блеск, словно треплемый ветром бархатный занавес начнет плясать перед глазами. Он не станет выглядывать в окно. Стены склонятся, заслонив тусклое небо. Приватная неясность наконец растворится во всеобщей неопределенности. Да, будет так.

Время, которое не станет сдвигаться с места, изменяться, останется тем же самым, и как раз уловить это тождество окажется самым трудным – такое скучное для тех, кому нужно хотя бы малейшее, в идеале постоянное разнообразие. Здесь же, наоборот, понадобится продумать скуку, неисчерпаемость повторения, его новизну, его уникальность, его безнадежный триумф. Бесконечное, многообразное повторение одного и того же. Различие как разновидность повторения. Да, да, он станет без конца твердить одну и ту же историю (не столь уж длинную) про темную комнату, потому что нет и не будет другой. Нет, не историю, просто повествование, просто рассказ, просто речь. Конечно, все сказанное останется ничтожно малым по сравнению с несказанным. Да, заранее осознанная несостоятельность замысла. Предельная чистота его возможности. Изумленная тревога. Растерянность. Замешательство. Достаточно.

Да, будет так. Приватная неясность наконец растворится во всеобщей неопределенности. Стены склонятся, заслонив тусклое небо. Он не станет выглядывать в окно. Из-за странных зарниц жидкая темнота приобретет странный блеск, словно треплемый ветром бархатный занавес начнет плясать перед глазами. Всполохи помогут заблудившимся найти дорогу к дому или, наоборот, вконец запутают, сделав все переулки похожими друг на друга. На самом же деле слишком стемнеет, мокрые хлопья почти не будут видны, только изредка – в коротких фонарных вспышках, из-за которых снег покажется желтым; и так раз за разом, в нелепой, бестолковой игре; словно кому-то покажется забавным на мгновение зажечь их и снова погасить. Нетрудно вообразить все это. Оттиски хрустящих следов на выбеленных тротуарах. Снова и снова их неловкие жесты, их тени. Спасаясь от метели, прохожие пригнут головы, поднимут бесполезные воротники. Разрезанный на сверкающие лоскуты занавес. Косо падающие клочья снега. За узким, вытянутым окном, в которое не будет нужды выглядывать. Там, за стеной. Медленно, мерно, беззвучно. Снег начнет осыпаться разлапистыми хлопьями, складывать свою ослепительную, сонную, однообразную, бесконечную мозаику. Еще через какой-то промежуток времени, если представить, что в делении жизни на отрезки еще останется смысл. Позже.

Он постарается вспомнить все когда-либо прочитанное о времени (все эти мерцающие в темноте переплеты). Можно попробовать и написать если и не о времени, не по поводу непонимания времени, то хотя бы попробовать установить некоторые положения нашего поверхностного ощущения времени: почему-то среди всех возможных возникнут именно эти слова, записанные не философом, а поэтом. Покажутся ценнее многих. Отныне не история, а блуждание наугад, случайно приводящее в так называемую точку назначения, достигать которой, честно сказать, не будет особенного смысла. Но тут же – и ощущение того, что все только еще намерено сбыться. Потому что у литературы тоже не будет никаких ясных направлений. Шахразада продолжит говорить и после смерти Шахрияра. Если начистоту, ее глоссолалиям вообще не будет дела до слушателя. Вернее сказать, ее слушатель – всегда в предстоящем, не здесь.

Речь и письмо как способы взаимодействия с будущим – вот что еще только предстоит развернуть литературе и философии. Проблема, которая не просто не разрешится быстро, но которая еще даже не сформулирована, потому что сам базис для ее постановки только предстоит разработать. Если здесь, конечно, уместно говорить о «базисе» и «разработке». Да, сначала придется найти другой язык. Поразительно, но вся история литературы не сумеет указать хотя бы на одну серьезную попытку подобного рода. Впрочем, нет – в каком-то смысле это вполне логично.

Измерение времени, основанное на якобы равномерном движении Земли, якобы точные часы, отрегулированные по ее вращению. Измерение, зиждущееся на предположении об относительной равномерности бега, нежелании замечать скачки и остановки как его внутреннее свойство. Отсчитываемые циферблатными стрелками моменты не станут принимать никакого участия в этих подъемах и спадах. Расположившись во времени, даты не сольются с ним, а лишь будут дрейфовать на его волнах. Время техники: движение, якобы исчислимое при помощи указывания на цифры. Откуда, кстати, эта уверенность в том, что происходящее нужно назвать движением? Но события будут раз за разом подверстываться под новые, все более точные и аргументированные концепции, еще больше одержимые превратить время в историю, поместить прошлое в «современный контекст», готовые радоваться, что будущее тоже имеет отношение к этим связям, что из него тоже можно извлечь пользу, еще до того, как оно наступит. Здесь же рядом – опостылевший взгляд на время как на инструмент уничтожения, запыления, взросления, дряхления, старения, стирания, тирании, ранения, брани. Снова та же чрезмерная присвоенность бывшего и теперешнего, из-за которой настоящее продолжит пролетать мимо, потому что раз за разом будет обнаруживать себя как уже состоявшееся. Как нелепо, что то же самое они захотят проделать и с будущим – уверенно шагать в него, обустроить все ненаступившее, сделать непроизошедшее событие свершившимся, превратить его в территорию реализации планов, во что-то, чем можно будет распорядиться. И главная проблема здесь – как раз сам глагол «будет», вернее его утвердительная форма. Нет, предстоящее (противостоящее?) никогда не будет нам принадлежать. Оно не уместится в противопоставление покоя и движения. Оно надежно защищено от возможности измерения, у него нет никаких следов. Его так и не удастся захламить, несмотря на отчаянные старания. Оно слишком ненадежно, чтобы сгодиться на роль проекта, и как раз поэтому готово высветить ситуацию ускользания настоящего (во всех смыслах этого слова). Единственная территория, на которой удастся спастись от катастрофы рождения. Единственное настоящее. Нет, почти настоящее. И в этом «почти» затаится вся недосягаемость, вся безукоризненность будущего. Хотя, конечно, именно это тревожащее незнание останется и последней причиной цепляться за прошлое. И все бывшее тоже продолжит ускользать. Потому что незнание захватит нас неподготовленными. Потому что должно будет пройти много лет, прежде чем мы решимся. Присвоенность еще не раз заставит отвернуться от неосвоенного, неосваиваемого, незавершимого. (Это когда еще будет! Об этом и говорить пока рано! – Все эти невозможные, пустые фразы.) Склонившись над столами, счетоводы продолжат складывать ненужные дни и минуты, сверяться с пожелтелыми календарями, продолжат готовиться к завтра, пытаясь уместить его в жалкие каталоги бывшести, превратить его в накопление информации, подверстать его к архиву, продолжат совершенствовать способы исчисления, не переставая путать циферблат с компасом, забыв о масштабе того, что еще будет упущено. Грандиозное, будущее опоздание. Последняя, стоящая за секундами протяженность. Никогда не кончающаяся. Ничего не обещающая. Никуда не спешащая.

И вот внезапно: время как роды, время как омоложение. Будущее не как то, что я прогнозирую, а как то, что врывается без спроса. Нет никаких предзнаменований его прихода. Будущее не намерено спрашивать у меня разрешения. Бывшее и теперешнее – гипотезы, которые вот-вот потерпят крах. Вслушайтесь: с минуты на минуту они затрещат по швам. Они начнут пятиться. И только тогда философия и литература перестанут быть лишь припоминанием.

Мысль как память: тут что-то не так. Тут все не так. Если и возможно определить мышление, то скорее оно окажется выпадением из времени. Итак, чтобы понять время, нужно выпасть из него в мышление? Нет, не получится дать ясный ответ. Потому что мыслить время как недостижимое – это мыслить его как будущее. Мыслить в будущем времени – вот на что нужно решиться. У него самого наверняка ничего не выйдет из этой затеи, но ясно, что с историей не удастся покончить, продолжив писать в прошедшем или настоящем времени. А с ней необходимо покончить, избавившись и от аналогий, ведь будущее нельзя ни с чем сравнить. К тому же каждая аналогия – это воспоминание. Нужно отыскать письмо, не связанное с опытом. Сделать хотя бы шаг в эту сторону. Или наоборот: летопись удастся сохранить, только записав ее в будущем времени. Только так она получит шанс остаться живой. Не обязательно сбегать от прошлого, чтобы столкнуться с будущим. Еще раз: не стереть прошлое, а перестать превращать будущее в его подвид, не представлять его ни ностальгией, ни травмой, ни чем-либо в этом роде. Прошлое – это то, что выветрено нами из предстоящего.

Да, будущее окажется для него тем взломом основ, которым для других иногда способны становиться вера, война, самоубийство, безумие, предательство, наркотики, преступление, любовь. Или все это лишь ипостаси незавершаемого, непрекращающегося будущего?

Пока не будет разорвана связка между письмом и прошлым, мы лишь продолжим нагромождать свалку на свалку. Письмо как след, как опоздание, как исток, как история, как синоним прошлого – с этим столь долго лелеемым[37] восприятием литературы теперь предстоит порвать. Все наоборот: письмо – лишь эффект будущего, еще невидимого (неслышимого) письма. Как раз потому, что прошлое бесконечно важно для человека, нужно отказаться от его притягательности, от всего, что притягивает, от всего сулящего надежность. Прошлое – исток всех привязанностей. Да, он начнет задавать вопросы тому, с кем едва ли найдется общий язык, обращаться к тем, кто никогда не ответит. Еще и потому, что вымолчанный отклик всегда будет превосходить своим масштабом все известное. И удача, и невезение черпают свои истоки в будущем. Насколько же поразительна эта способность представать громадой куда более неприступной, чем история. Тем, без чего история в принципе не способна состояться. Тем, благодаря чему возможен ее горизонт. Новая (а)историчность. Или вспышка безвременья внутри этих мыслей? События, которые станут прошедшими, но только тогда, когда мы назовем их прошлым. Когда-нибудь они скопятся в бывшее, будут прошлым, которое начнет вспоминаться. Да, история населена будущим. И поэтому она всегда будет интерпретироваться тысячами разных способов, она намного больше, бесконечно больше, чем действительно свершившееся. Впрочем, не нужно представлять грядущее лишь как причину. Но если мы не продумаем будущее, разве можно надеяться понять, что такое время и вневременность?

Постойте, что за школьный манифест?! Отказаться от цели – неужели подобное ребячество еще можно представить чем-то новым? Несусветная наглость и невежество! Эта завороженность будущим – лишь еще один подвид подростковой болтовни. Так ли уж далека она от клятв о дивном новом мире, от белиберды о загробной жизни, спасении, пришествии, воскресении? Разве продолжением этих рассуждений не станет еще одна грошовая утопия?

Чтобы соскользнуть туда, все это должно превратиться в проект. А здесь пока лишь предчувствие неясности. Разом несомненное и негарантированное, бесспорное и ненадежное. Да, будущее заставит нас обгонять себя, но это опережение нужно отличать от поспешности, от расчета, от выстраивания планов. Это опережение, дар которого – сама способность наставать. Для этого и придется раз за разом забегать вперед. Или, возможно, помыслить грядущее будет означать разрушить мысль, услышать, как она рассыплется. Но только грядущее и позволит ей собраться назад – в виде предощущения. Отчего-то грядущее благосклонно к предощущению. Не станем называть его предвидением[38]. Не станем называть его и надеждой. Это тоже будет одомашниванием неизвестного. Нет никаких оснований надеяться на будущее, нельзя быть готовым к приносимой им жестокости. Как раз отсутствие причин для зароков заставит его повернуть к безысходному шквалу, к завораживающему сиянию абсолютной случайности – ничего не сулящей, продолжающей скрываться, не совпадающей ни с заветными чаяниями, ни с самыми болезненными тревогами. Изумляющая, неспособная повториться произвольность. Нет, никакой ностальгии, никакого ужаса – ни энтузиазма, ни беспокойства перед неизвестностью. Только стояние в проеме, на самом сквозняке. Или, по крайней мере, скажем, что перед нами надежда, готовая атаковать, штурмовать, пытать всякого, кто доверится ей. Надежда, несущаяся навстречу и проглатывающая тебя. В один миг, который вот-вот наступит. Деспотичная надежда, кипящая от избытка сил.

Впрочем, нет. Не так. В невыносимо-расчетливом взгляде на время тоже нужно будет разглядеть смысл. Грядущее раскроется и в страхе, и в удивлении, и в механическом отсчете – как минимум в качестве собрания событий, которые мы упустим. Механическое время не отменит возможности события. Но дело не только в том, что как раз мнимая всеохватность расчета и определит его пределы. Прежде нужно увидеть в самом разделении времени на два (ложное и подлинное) что-то поспешное, лишнее. Это сложно: вернуть времени то настроение, которым оно окружено во сне. Его неразобранность. Заметить все, что сможет произойти. Придет целая армия скапливающихся вероятностей, ежесекундно пополняющаяся новыми добровольцами. Кишащие шансы неизбежных, грядущих событий, без необходимости выбирать между ними, без необходимости трактовать, комментировать, интерпретировать их. Сосуществование многих времен. Будет ли оно одновременным? Уместен ли этот вопрос? И при чем здесь будущее? Неужели оно снова обманет, сбежит? А откуда уверенность в том, что самое ценное – в начале? Откуда вера в то, что финал исполнен смысла? Возможно, величие финала – именно в его случайности. Будущее будет зависеть от нашего решения, только если мы превратимся в играющих детей. Возможно, взаимоотношения с будущим – это что-то вроде азарта.

Нет, прежде нужно прекратить искать начало мира в прошлом. Тогда событие мира предстанет как стоящее впереди, как то, что еще сможет возникнуть, как почти возникшее. Или вдруг будущее и наираннейшее – это одно и то же? Раннее как то, что будет, как готовящееся сбыться, как несвершившееся (как раз здесь отстоит свои права и двусмысленная, продолжающая мучать его приставка «пред» в предстоящем). Кольцо, не разделяемое на отрезки. Окружность, в которой нет начальной, срединной, конечной точки. Замкнутое время. Нет, не время. Оставленное далеко впереди как самое раннее, как предшествующее любому прошлому, как предельная возможность любого прошлого. Как нечто прямо противоположное раскатам эха. Что-то вроде копирэффекта на старой ленте: неясного проигрывания еще не зазвучавшей композиции. С той лишь разницей, что фонограмма пока еще не записана. Безмерный шепот. Единственно грядущий, хранящий все мыслимые возможности. Его предначертания. Что-то вроде ненаписанной музыки, звучащей только в голове композитора. Сгодятся ли эти сравнения? Вдруг разговор о начале мира обречен пройти мимо чего-то более важного?

Еще раз: только продумав будущее, мы, должно быть, сумеем понять, что такое время. Удастся ли его продумать? Прошлое способно не только вливаться в настоящее – существовать «сейчас», как бы параллельно настоящему, куда больше изумляет его последующая способность слиться с будущим, способность свершаться снова и снова, не обязательно в виде воспоминаний, а пусть даже в виде неясных колыханий внутри забвения. Только это и можно определить как одновременность. Прошлое и настоящее еще будут, они принадлежат будущему. Что, впрочем, не воспрепятствует любой перестановке элементов этой цепи. Но сперва нужно вернуть в нее будущее, лишить его статуса призрака. И, только встретившись с этой неразделенностью времени, мы сможем осознать раннее в будущем, углубиться в него, хотя и безо всякой надежды услышать хоть какой-то отклик. Проявления предстоящего в прошлом как более раннего, как дающего возможность прошлого. Оно станет временить себя из будущего. Приближение предстоящего и будет тем ранним, что успеет сбыться до того, как мы его заметим, если вообще заметим. Или все-таки различим, но другим зрением? Какое оно, это зрение? Почему опять ви́дение, а не слышание? Как покончить с этой путаницей (если это путаница)? Оно всегда опередит, окажется несоизмеримо стремительнее нас. И однако, оно будет различимо в настоящем. Как невмешательство, дающее всему явиться. Как нечто, разом принадлежащее и не принадлежащее времени. Как нехватка, оставляющая нас в нищете (во много раз более ценной, чем все сокровища прошлого и все чаяния настоящего). Как читатель книги, который всегда будет отдален от момента ее написания. Как что-то более важное, чем возможность действительности. Предшествующее и завершающее. Мир как всегда предстоящее (да, сразу в двух смыслах: грядущего и предшествующего всему). Как нечто предсуществующее: дающее возможность возможности, все варианты возможностей.

Просто противопоставить возможное действительному, сделать выбор в пользу возможного – разве этого не слишком мало? Нужно ли ради этого затевать столь длинное путешествие? И позвольте тогда уж еще один вопрос: как же в таком случае определить невозможность? Или здесь мы совсем заговоримся? Внезапный ответ: она и будет местом всех вероятностей, первой действительностью возможности. Неточность противопоставления возможного и невозможного тоже предстоит продумать. Неотвратимую, врастающую в нас реальность грядущего, уже не противопоставленную его возможностям. Угадать восстановленную будущность как горизонт мира[39]. Только из размаха будущего удастся заметить его. Да, нужно стать будущим.

Так всматривание в невидимость избавит от страха темноты. Смерть как благая невозможность смерти. Заглядывание за край времени, туда, где оно перестанет быть расписанным графиком. Еще раз: безо всякого предвидения, тем более – предсказания. Это забегание вперед будет похоже на всматривание в смерть – вглядывание туда, где план перестанет работать, будет абсолютно бесполезен. Письмо как связь со смертью и с будущим. Смерть как самая сокровенная способность, как заветный талант, как то, что никому не удастся отнять, как абсолютное господство над небытием. Пик силы, неотличимый от абсолютной беспомощности и немоты. Ликующее, неуместное всеприсутствие, неясная влюбленность. Головокружение, не лишенное равнодушия. В крайней точке будущего. Наконец состояться или потерпеть окончательное фиаско, какая разница. Смерть как умирание без умирания. В водопаде неосуществимого, без надежды на встречу. Роман как извечное начало романа, как то, что никогда не будет написано, не сможет завершиться. Нет, не так: не сможет даже начаться. Время как то, что, по правде говоря, в принципе не способно возникнуть. Как вечное ожидание возвращения. Почти несуществующее. Вдруг даже в самом бездарном ожидании, в самых никчемных эскизах способна скрываться неосознанная истина?

Станет быть, я начну говорить о языке. О языке, который заставит говорить. О языке, которого я почти не найду. Отчаянные, ничейные слова примутся заслонять друг друга в плотной пустоте, в юдоли страха. На это потребуется целое будущее. Да, стану говорить так, словно язык проглочу. Понадобится минута или хотя бы секунда. Для осознания чего-то важного. Но ее не будет. Язык, в котором ничего не начнется, потому что начало невозможно. К великому счастью, ведь его невозможность наконец перечеркнет многолетнее нытье о близости конца, о сказанности всего. Язык, на котором я не стану изъясняться, который не будет обращением, а его новизну нельзя будет назвать новостью. Речь, которая не будет рассказом. Слова, которые не станут ничего сообщать. Дление, которое ускользнет от истории. Язык не будет окликом, повествованием, коммуникацией. Язык, на котором невозможно будет общаться, но при этом, представьте, он не станет препятствовать переводу, не станет противиться записи. Предельно ограниченный, этот язык не окажется проще. Точно так же мир, сокращенный до пространства комнаты, не уменьшится. Язык, которого всегда будет слишком много, но которого никогда не будет хватать. Умолкнув, он продолжит звучать, хотя так и не будет расслышан до конца. Блаженный язык, отдаленный от конца и начала, но при этом вплотную приближенный к умиранию и рождению. Оглушающий и едва слышимый. Конечно, прошлое сумеет просочиться в мою речь, конечно, я не сразу научусь избавляться от него. Я не настолько самоуверен, чтобы считать, что мне вообще это удастся. Какая разница. Да, отныне я буду говорить, буду писать, буду молчать только в будущем времени. Ничего заранее заготовленного, ничего упорядоченного, но все же речь пойдет о тщательно продуманном письме. Как бы то ни будет.

А вдруг что-нибудь все-таки начнется? Способно ли что-либо начаться? Что такое начало? Кто ответит? Живые? Едва ли. Мертвые? Но в какой именно момент? И нужен ли этот ответ? Ведь, наверное, он и будет свидетельством начала. Наверное, чтобы не совершать непростительной ошибки, мертвые промолчат. И потому ничего не начнется? Или мы опять опоздаем к началу? На сколько часов? На сколько минут? Что считать опозданием? Можно ли здесь опоздать? Не пора ли отказаться от этого слова? А что будет потом? Какое утешение я вымолю? Какой воздух вдохну? Чью руку пожму? Чьему голосу начну внимать? От чьих глаз не стану прятаться? Для чьих ударов подставлю щеки? В чью ладонь всажу гвоздь? Чью шею опутаю веревкой? В чьи водопады окуну руки? Чей снег растает на моей ладони? В чьих болотах увязну? Рядом с кем усну? Чьей плотью овладею? Чью грудь сожму в кулаке? Чей щебет меня оглушит? Чьи крылья меня приголубят? Чьи клювы меня пожурят? Чьи когти меня раскроят? Кто поможет им? Кто их остановит? Кто придет им на смену? Кто ответит? Когда все это начнется? Когда все это начнется? Когда все это начнется? Когда все это начнется? Когда все это начнется? Когда все это начнется? Когда все это начнется? Кто произнесет первое слово? Кто запишет первую букву? Кто скажет хоть что-нибудь? Когда все это начнется? Я успею умереть до этого? Рядом с кем я умру? Я умру? Ответь же: я успею умереть? Сумею ли прикоснуться к будущему? Нет, не надо. Ты все равно солжешь. Даже не узнав об этом. Не сумеешь не солгать. Не солгать будет невозможно.

Эпизод двадцать третий,

еще одна попытка начать повествование

Пройдет минута. Темнота и молчание убаюкают его, как сказки, доносящиеся из детства. Они ведь никуда не денутся. Окутают, как тяжелая, горячая лава. А куда денется то время? Или оно тоже будет как-то схоронено в темноте? Как скопившаяся на антресолях пыль? Да, по комнате будут бродить души, тени, призраки. Мир отыщет его даже в затворенном пространстве. Просто он сомкнется, сожмется в крохотную точку. И потому даже тусклый, неверный свет, исходящий от вещей (он станет заметным, когда глаза окончательно свыкнутся с раздувшимся мраком), покажется взглядом далекого двойника, смотрящего из чернеющей, чернильной глубины. Сшивающего тень с тенью, наслаивающего тишину на тишину. И все-таки, перемещаясь по комнате, он решит ненадолго закрыть глаза. Сразу споткнется о какой-нибудь предмет вроде стула или вешалки для одежды. Или ржавого зеркала. Как же быть с обещанием очистить сцену от декораций? Так там все-таки будет зеркало? Как знать. Недостаток реквизита не избавит от театральности. Эти несколько предметов покажутся смутными и шаткими, перекошенными, ищущими свое место, как блики, скользящие в темноте, связь с ними будет утрачена. Или все-таки поместить сюда еще какие-нибудь вещи? Как поступить? Или нужны уточняющие описания для уже имеющихся на сцене предметов? Слегка выгнутая спинка стула, которая почти не будет видна, едва мерцающая поверхность стола, ржавчина дверных петель. Если вытянуть руку, можно ли будет до чего-нибудь дотронуться? Пол, потолок, углы, не нужно забывать и про них. Цвет ободранных обоев, наконец. Бежево-желтый? Серый?

Речь по-прежнему будет идти о комнате, в которой он вознамерится прожить некоторую часть грядущего. О хранилище будущих мыслей, жестов, слов, ударов, об их неприметном сиянии, об их спешных, чернеющих вихрях. События, о которых мы не расскажем. Комната, в которой он превратится в невидимую скульптуру. Но не умирая. Сохраняя шанс вернуться в жизнь. Если здесь будет уместен разговор о возвращении. Чем станет это дление после момента, который ознаменует завершенность всего прежде считавшегося жизнью? Будет ли этот отрезок жизнью?

Отсутствие мыслей продолжит гудеть в голове. Голоса не перестанут раздаваться из темноты. Их беспрерывный гомон. Их вкрадчивое шевеление. Будут сплетаться, наслаиваться друг на друга, почти затихать, почти возобновляться. Гибнущие, но никогда не умирающие до конца, всегда сохраняющие шанс воскреснуть. Диалоги или, вернее, перекрестные монологи. Он угадает их присутствие. Их тихий шум продолжит колыхаться. Как страницы перелистываемой книги. Да, вся комната будет заполнена тенями и звуками. И никто не сможет остановить их. Примутся топать в такт друг другу. Никуда не денутся. Взревут. Будут неустанно маршировать под закрытыми вéками. Того и гляди прорвут их. Да, толпы никуда не исчезнут, невыносимая толчея продолжится, почти такая же, как в плацкартном вагоне, как в метро, как в подвальных кафе. Но, конечно, никаких лиц. (Лишнее уточнение.) Голоса, повторяющие какую-то ерунду. Талдычащие невесть что. Никогда не угадаешь заранее, что они скажут. Но этот гул – скорее всего, он важнее смысла. И гул непременно будет дробиться, разрежаться, редеть, но никогда не стихнет. Зачем-то эта категоричность. Пусть она сохранится.

Интонации будут очень похожими, словно все нарочно примутся подражать одному и тому же голосу. Повторять все его паясничанья и кривлянья. Петр узнает его: это голос, отнявший мысли. Неужели хранители голоса сейчас войдут и вытолкают Петра наружу? Изгонят из рая (если на мгновение поверить, что это рай). Войдут? Разве они еще не здесь? Или крики донесутся из-за двери? А вдруг они не заметят его? Разве что до поры, а потом, скоро, очень скоро он будет обнаружен и не сможет сопротивляться. Ведь у него не останется сил. Но это потом, а пока он продолжит корчиться в темноте, на грязном полу, слушать их голоса, их частое дыхание, перебирать мысли, которые никогда не удастся додумать. Всматриваться в звезды, сияющие из будущего. Должно быть, давно мертвые. Он будет смеяться в темной комнате. Один. А все это продолжит уходить из памяти, пожалуй даже забудется наконец. Неужели эта комната в конце концов будет покинута историей? Неужели это свершится? Да, он больше не вспомнит ни далекого городка, ни длинного пути, ни детства, ни людей, пытавшихся научить его чему-то, ни стихов, ни ходячих призраков, он потеряет саму способность вспоминать. Даже обрывки. Даже самое ценное. Легко представить.

Станет смотреть не то сквозь стены, не то вовнутрь себя. Подумает, что комната не так уж мала. Да, она и вправду будет огромна. Снова примется ходить из угла в угол, от стены к стене, от двери к окну, от стены к двери, от окна к стене, из другого угла в другой угол. Что ж, найдется множество занятных вариантов. Так сразу все и не перечислишь. От изобилия не удастся скрыться. И все же количество не будет бесконечным. К большому счастью. Но главные вопросы, повторим, останутся теми же. Хуже того – окажутся еще более острыми. Теперь их негде будет спрятать. И радость не станет менее радостной, и тоска не будет менее тоскливой, и ярость не захочется назвать менее яростной, а пустота не покажется более пустой. Тишина, звон. Все продолжит длиться.

Его на секунду привлечет стук стекла, дрогнувшего в раме. Еще один звук чего-то неживого, благодаря которому он узнает нечто новое о себе. Едва ли не каждый звук будет приносить что-то новое. Наверное, он все-таки вспомнит о Никоне. Мы этого не узнаем. Нас это не коснется. Отметим лишь позвякивание стекла, похожее на воспоминание.

Упадет на кровать, сядет на стул, снова поднимется и начнет ходить по комнате – от окна (прикоснется рукой к стеклу) к стене, от стены (прикоснется рукой к обоям) к стене (прикоснется рукой к обоям) и так далее – по давно знакомым маршрутам. Ляжет на пол, потом встанет на стул и дотронется рукой до потолка, проведет пальцами по трещинам облупившейся штукатурки (характерный звук рассыпания ошметков). В комнате отыщется бесчисленное количество занятий. Повторение, которое вроде бы должно будет превратить все в прошлое, упрямо станет указывать в обратном направлении, раз за разом обнаруживая невозможность повторения, указывая на (пусть и едва приметную) новизну еще не случившегося. Будущее, а не прошлое – вот в чем обнаружится истинная невыносимость (или, если вам угодно, надежность) бесконечного повторения. Расстояние до потолка покажется многокилометровым.

Между тем за окном продолжит шевелиться бесцветный город. Там будут вещи, деревья, звери, птицы, наверное даже люди. Клубящиеся хлопья снега. Нет, теперь за стеной будет солнечно. Всплеск цветения. Прохожие в темных очках, шортах. Люди с теннисными ракетками. Они будут водить хороводы, там, под окном. Но как им удастся делать это, не выпуская ракеток из дрожащих рук? Вопрос вопросов. И опять – опровергающие друг друга звуки: шорох пальцев, скребущих по книге (давно закрытой), пронзительное эхо тромбона, длинные звенящие ноты (музыкант во дворе? или скорее снова что-то роящееся в памяти), далекий гул автомобилей, вой ветра. В пустоте города. В купе остановившегося поезда. Предметы затаятся в углах. Предметы затаятся у стен. Восставшие, тревожные вещи. Ноздреватый, зияющий черными пустотами снег. Крики толпы. На мгновение померещится площадь казни, палач, размахивающий отрубленной головой на радость зевакам, шелковая шаль королевы, развевающаяся на холодном ветру, как революционное знамя. Нет, все это ни к чему. Пусть лучше будут люди с зонтами. Апрель? Нет, уже октябрь. Туман, липнущий к оврагам, к стволам, к заилившейся речке, к морю. Услышит волны, они откажутся леденеть, они будут сопротивляться. Шалые воды. Что-то запузырится между пальцами. Запах перегнившей хвои, смолы и соли. Блестящие, отлакированные дождем ветки. Его промокшая шляпа. Какая еще шляпа? Упаси бог! Это будет уже слишком. Что прикажете думать о подобном? Скажите еще – канотье. С ума сойти. Сколько непредвиденных поводов для смеха. Внезапно за окном раздадутся два противоречащих друг другу звука: скрежет убирающей снег лопаты и звон капели. Какому из них поверить? Нет, не станет выглядывать. Не попадется на эти уловки. А люди побегут, не оборачиваясь, не тратя сил на крики, потом в изнеможении упадут на асфальт, спрятав головы в ямы. Наконец улицы совсем опустеют, не останется никого, даже птиц, все следы засыплет снегом. Потом покажется, что вокруг больше нет города. Только обломки фасадов, только руины и лишь каким-то чудом выживший дворик, продолжающий делать вид, что до войны еще далеко (декорации словно примчатся из письма Никона). Все вокруг уже будет лишено имен, превратится в залитый дымящимся гудроном резервуар. Несколько клочков неба между разрушенными зданиями. Впрочем, бойня давно закончится. Да, город нужно будет выстроить заново, дать ему новое имя. Теперь уже не будет вопроса, чем бы завершить. Он займется всем этим, но позже. Серый снег, ветер, иней, почти пустая комната. Комната. Ее все еще будет вполне достаточно. Даже слишком много. Чересчур много. Как ее уменьшить? Перечитает ненаписанные главы. Их снова будет не хватать. Вообще говоря, роман окажется не так уж велик. Нет, никакого чтения. Никакого чтения. Не станем забывать об этом. Просто скорчится на полу. Прислонится затылком к стене. Потихоньку станет биться об нее головой. Да, все будет бесконечно пытаться начаться. Комната вместит мир. Расползаясь по швам, мир начнет без конца проговаривать себя, полыхать. Или не начнет даже этого. За окном беззвучно и беспрерывно продолжит падать снег.

А однажды приснится что-то, не имеющее отношения к жизни. Пусть даже та же самая комната. Вдруг она утратит связь с будущим? Вдруг бесчисленные крупинки предстоящего перестанут нестись из темноты? Проведет двумя пальцами по пыльному зеркалу, прочертив кривую линию. Две почти повторяющие друг друга изогнутые линии. Включит настольную лампу. Тусклый луч смешается с серостью утренних сумерек. Два свечения затемнят друг друга. Да, будет вот так стоять перед этим кусочком темного света в белой стене. Без мыслей. Лишь гигантские белые птицы, вестники из других времен. Их грай. Кавалькада их вскриков. Они сохранятся. В этой воображаемой комнате.

Представьте, как он съежится у окна. Перед тянущимся из окна светом. Или темнотой. Не важно. Перед горизонтом жутких, бесконечно разворачивающихся «сможет быть». Продолжит проваливаться в неначинающуюся жизнь. А никуда не ведущие дороги все так же будут разветвляться за окном. Множиться. Пустеть. Нет, предметы не станут более четкими в шепоте рассветных сумерек. В дыму. В двоящемся одиночестве. Наступит неспешная тишина. Напоминающая затишье, предшествовавшее началу жизни, и покой, который придет после того, как жизни снова не станет. Тишина продлится не один день. Предвещая бездны, горы будущих слов.

Эпилог

или, скорее, заключительный эпиграф

Снежинки станут ударяться о теплое стекло. Сначала будут таять. Но прилетят новые. Очень быстро, как на ускоренной видеозаписи. Заразят холодом стекло. Налипнут снегом. Окрепнут льдом. Сперва сквозь них что-то будет видно, потом ничего. Растворяющиеся в метели звуки города. Покажется, что это плеск волн, разбивающихся о гору дома. Шум их осколков, собирающихся в новые валуны, чтобы снова штурмовать неприступную скалу. Их невыносимый, спасительный шум. Нет, тишина комнаты не впустит звуков, они будут разбиваться о ее толстые, непроницаемые стены, как те самые слепни, врезавшиеся когда-то в стекло кабины машиниста. Начальника летящего в ночь поезда. Вряд ли его кто-нибудь вспомнит. Тем более совершенно неясно, кого именно вспоминать. Покажется, что спрессованная тишина вот-вот взорвет комнату. Тогда он и решит открыть окно.

Птицы тут же сядут на подоконник. Встряхнут заснеженными крыльями и разложат перед ним свои крохотные сокровища. Выжидающе поднимут головы. И вдруг раздастся нечто похожее на звон будильника. Да, нечто, заставляющее проснуться. Бесконечное дребезжание, не собирающееся прекращаться. Уличающий его в чем-то неизвестном ему самому, но неоспоримом, как все предстоящее. Загремит сжавшийся в углу подоконника, старый, покрывшийся изрядным слоем пыли, давно превратившийся в нечто вроде музейного экспоната телефонный аппарат, теперь никто уж и не вспомнит таких – с вращающимся диском, который почему-то очень захочется назвать циферблатом, пусть и лишенным по какой-то блажи пары делений. Еще ни разу не подававший голоса телефон, выглядевший навсегда сломанным. Подумать только! Ни дать ни взять двойник аппарата консьержки из первого, давно всеми позабытого эпизода! Да, затрезвонит почем зря, хоть уши затыкай, почти что подскочит от оглушительного дребезга! И как не вовремя! Но довольно восклицаний. Ведь этот дурацкий звонок спугнет птиц именно в тот момент, когда Петр определится с выбором, протянет руку. Но они уже подхватят свои нити, кольца, серпы, свечи и разлетятся, а Петр, еще не успев даже осознать масштаб разочарования, машинально схватит изогнутую трубку, а другой рукой зачем-то поднимет с подоконника аппарат, высвободив змеящийся кабель. Шнур упадет на пол, подняв облако пушистой пыли. Вестники расправят крылья и неподвижно закружат в воздухе. Их еще будет видно. Застывшие, каменные крылья. Широкие, распластанные тени. Померещится, что их шеи обвиты змеиными хвостами. Птицы процарапают на небе несколько неясных, изломанных линий. Уже через мгновение черные точки в громадной пустоте неба исчезнут, пропадут, словно последний ориентир в разрушенном бомбардировкой городе.

Поднеся трубку к уху (да, после нескольких мгновений гулкой тишины – точь-в-точь как в одной всем известной, но прочитанной до конца лишь самыми терпеливыми читателями книге; чего уж там – Петр и сам увязнет на пятом томе), он услышит нечто невозможное, нечто, заставляющее забыть все, даже снежных птиц: голос своей бабушки.

Я тут, внизу, напротив твоего окна, в телефонной будке, посмотри, помахать тебе рукой?

Помаши, да, и я тоже сейчас помашу, только телефон поставлю.

Петя, внучок, вот что тебе скажу, нельзя соскучиться сильнее, чем теперь, возвращайся уже ко мне, довольно странствовать!

Да, сейчас, прямо сейчас спрыгну, конечно!

Бог с тобой, зачем прыгать, что за глупости, спустись по лестнице, я подожду, никуда ведь не денусь. Времени же предостаточно.

Да, да, предостаточно, но только скажи, ты ведь простишь меня за ту книжку, простишь, ведь правда?

Да что ты, Петенька, о чем разговор, какая книжка, я уж давно прости…

Голос прервут гудки. Он прокричит в окно, что сейчас спустится, и тут же выскочит за пределы комнаты. Побежит по коридору к двери на лестницу, помчится вниз, хватаясь за перила, за стены с осыпающейся штукатуркой, за холодный воздух. Вот так скроется в змеящихся лестничных пролетах, поспешив навстречу ничуть не изменившейся за все эти годы бабушке, которую, конечно, никогда не увидит. Он, уже начинающий седеть. Нет, не станем преувеличивать. У него по-прежнему не будет ни одного седого волоса.

Сбегая по лестнице, он еще раз осознает: нужно выбрать кольцо. Без уверенности в том, что этот символ – верный, но с неизвестно откуда пришедшим знанием, что неверны все остальные. В следующий раз, когда вестники появятся (если они явятся), он все-таки возьмет его. Не понимая, нужен ли этот выбор. А еще на мгновение вспомнит о надкусанной сушке, нанизанной на мизинец. Снова и снова придется разбираться с тем, почему все мгновенно способно превращаться в нелепую карикатуру, в дурацкий анекдот. И еще: неужели мы не сможем помыслить ничего сложнее и совершеннее круга? Но вот он уже сбежит на первый этаж.

Дверь подъезда распахнется, и его тут же оглушит свист метели. В непроглядной белизне ничего нельзя будет разглядеть. Или это будет не подъезд, а створка калитки, за которой раскинется засыпанный снегом бесконечный фон. Или же распахнется печная дверца, которая и вправду окажется холодной, а внутри печи вместо пылающих поленьев обнаружится не пепел, а осколки еще не растаявшего льда, их синие переливы.

Я еще тебе перезвоню! – крикнет то ли бабушка ему, то ли он бабушке.

Я напишу тебе! – крикнет седой ребенок еще через несколько дней.

Что ж, должно быть, теперь все сможет начаться. Ах, надо ли рассказывать дальше? В глубине неба снова заплещутся крылья. Довольно, все это давно уже в будущем.

2014–2019

Сноски

1

(Пора прибегнуть к помощи сносок.) Сложно поверить, но электронные устройства, словно всеохватная зараза, уже успеют добраться даже до столь захолустных мест.

2

Эти воспоминания вдруг перебьет оклик бабушки (и вся невнятность связанных со временем правил): «Иди уже обедать! Сбегут от тебя, что ли, эти книжки?»

3

Тут необходимо объясниться. Признаем совершенную выше ошибку. Путешествие без книг лишит нас всякой возможности найти Петру какое-либо занятие на время этой поездки. И хотя мы совсем не в восторге от выстраивающегося здесь довольно-таки топорного противопоставления аристократичного (на свой лад) юноши и глупых простолюдинов, кроме чтения, увы, здесь ничто явно не придет на выручку. Помилуйте, не сажать же его за игру в карты! Это будет равносильно тому, чтобы посадить в лужу. Поэтому, пока не поздно, поправимся: в последний момент он все-таки захватит из своей домашней библиотеки несколько попавшихся под руку изданий. Простите за эту оплошность, но попробуем отыскать в ней определенную пользу: как знать, вдруг этими извилистыми тропами мы мало-помалу приблизимся к противоречивому внутреннему миру героя? Конечно, не настолько, чтобы отождествлять себя с ним (скорее осознаем вопиющую наивность этого занятия), и все же мы вот-вот привыкнем к нему, понадобится лишь толика терпения. Да, наши неловкие попытки подступиться к его нутру постепенно обретут уверенность! Оригинальный характер, претерпев множество испытаний, выкристаллизуется на изнанке нашей памяти! Мы начнем узнавать его походку даже в сумерках, даже в самых многолюдных местах! И все же, надо думать, еще не раз испытаем удивление при встрече с ним. Не так-то легко вырваться из силков разрастающейся сноски, но соберем волю в кулак, пресечем пустое многословие и вернемся к основному тексту.

4

Про такого персонажа уместно сказать: не думающий о завтрашнем дне, умеющий беззаботно наслаждаться сиюминутностью.

5

Довольно скоро выяснится, что все они – врачи, но пока это секрет.

6

Черт побери, в каком веке все это будет происходить?!

7

Место для них найдется разве что в звукоподражательной сноске: «Э-э-э… М-м-м… Л-л-л… А-а-а…» Как-то так.

8

Задача и вправду весьма непростая. Чтобы решить ее, нам потребуется некоторое время.

9

Не протестуйте, мы и сами обескуражены!

10

Впору считать, что в наше повествование проник мультипликационный герой. Но как быть, если внешность именно такова?

11

Примем этот обратный алфавитному порядок.

12

На этот раз, напротив, предпочтем алфавитный порядок хронологическому или какому-либо другому (если, конечно, это порядок).

13

Боже праведный, сколько мрачного ликования в этих восклицательных знаках!

14

В какой именно момент Петра настигнет сон? Застанет ли он распитие коньяка? Присоединится ли в последний момент к докторской пирушке? Напьется ли в одиночестве, вернувшись назад лишь после закрытия вагона-ресторана? Ни с того ни с сего превратится в жалкого сомнамбулу? Вы правы, вопросов здесь больше, чем ответов.

15

Постараемся впредь поменьше расстраивать нашего героя.

16

В столичной литературной среде необязательно работать всю жизнь в одном жанре, но во избежание лишней путаницы лучше сразу определиться со своим основным призванием – проза, стихи, пьесы и т. д.

17

Споры о правомерности использования мужского рода в подобных случаях вряд ли когда-нибудь закончатся.

18

Невероятно, но так.

19

Заменяющая плюмаж черная лента на его канотье отчего-то напомнит траурную, по-видимому предвещая грядущие события. Они так печальны, что до поры не будем приближать их.

20

Позвольте нам время от времени отвлекаться на невинные шутки, но сейчас, вдоволь поострив, мы воздержимся от хохмы про Александра Блока.

21

Больше всех, однако, ужаснется поджавший лапки паук, ведь его ажурный дворец едва не окажется разрушен.

22

Он слегка запнется на этих стоящих вплотную друг к другу «у».

23

Надо сказать, не все заметят разницу в произношении. Подавляющему большинству послышится тавтологично-комичное заявление «не Борис, а Борис». В любом случае ведущий, занятый нанесением на губы гигиенической помады, никак не отреагирует на робкую придирку.

24

Преследуя в чем-то схожие цели, воздержимся и мы от изложения подробной биографии поэта Небова, невзирая на то что история его литературных побед легко уложится в один абзац. Желающие смогут ознакомиться с указанной биографической справкой на страницах журнала «Рдеющая смоковница» (выпуск № 2).

25

Почему-то малейшая подготовка к декламации собственных текстов всегда будет казаться поэтам шагом на территорию актерства и фальши, едва ли не сделкой с дьяволом, которой они сознательно предпочтут искреннее бурчание – монотонный лепет, идущий из самой глубины сердца. Пожалуй, эта привычка способна кое-что прояснить в нашем желании сорвать с них туники и хорошенько отхлестать мерзавцев лавровыми венками. Но сумеет ли это заткнуть их?

26

Не приставайте с вопросами, откуда у провинциала переводческие способности. Прилежность, усердие, везение – мало ли что еще.

27

Петру захочется возразить, напомнив о способности мыслить непрозвучавший звук, но он промолчит.

28

Здесь цезура.

29

Здесь нужна ремарка «Указывая на горы оборудования» или «Повернувшись к загромождающим пространство процессорам, микрофонам, компьютерам, соседствующим с допотопными кассетными деками и драм-машинами».

30

А именно Эльдара Максимовича Лигвецрейтера-Шумовского, главного редактора достопочтенного журнала.

31

Ремарка: «Общий смех».

32

А именно Лигвецрейтер-Шумовской.

33

От фрагментов «Блеска в глазах» мы воздержимся, но для полноты картины невозможно не привести хотя бы парочку моностихов фельетониста Жоржа Ящикова. Вот первое одностишие из цикла «Французские философы», озаглавленное «Фламель»: «Николя ни дворя». Вот второе, озаглавленное «Ризома»: «Жиль-Быль Делёз». Остальные стихи – по подписке.

34

В сотый раз сделаем вид, что судорожно прокручивать стрелки часов – не единственная наша потребность.

35

Не вдаваясь в ненужные подробности, отметим, что карьеру Лигвецрейтера-Шумовского бесславно подкосит алкогольная истерика.

36

А как же Георгий Шалвович? – спросите вы. Неужели он не вступится за своего соратника?! Сообщим же наиболее любознательным и дотошным читателям: увы, нет. Ведь олигарху донесут об отвратительной привычке «друга» за глаза называть его Скунсом. От грома и молний беднягу спасет только новое увлечение Гоши – метание ядра, которому он, забросив поэзию, отныне посвятит все свободные часы. Впрочем, злые языки будут поговаривать, что какой-нибудь из этих свинцовых шаров в один прекрасный день непременно угодит в голову Шакуршинова. Между тем дальновидный Гончарски сообщит Скунскому, что страницы журнала всегда открыты для его новых текстов.

37

На всякий случай уточним: в том числе, конечно же, и им самим, несмотря на звучные отрицания.

38

Он действительно откажется от этого заголовка для романа. Буквально через мгновение.

39

Здесь, в этой комнате. У него же пока нет намерений покидать ее.

Content

Анатолий Рясов
Предчувствие. Роман

Пролог, что попытается выступить в роли камертона

Часть первая. Отъезд

Эпизод первый, сделаем его похожим на завязку, хотя и не станем сообщать почти ничего ни о главных, ни о второстепенных героях дальнейшего повествования

Эпизод второй, к радости пытливого читателя мы поведаем кое-что о главном герое романа, но бо́льшую часть страниц посвятим некоторым приметам провинциальной жизни

Эпизод третий, сейчас мы едва не обрушим на героя непоправимую катастрофу

Эпизод четвертый, назовем его «Путь»

Эпизод пятый, назовем его «Тот же самый путь»

Эпизод шестой, мы наполним его всевозможными странностями

Часть вторая. Столица

Эпизод седьмой, который расскажет о некоторых особенностях жизни мегаполиса

Эпизод восьмой, в котором мы познакомимся с Гретой

Эпизод девятый, кульминацией которого станет нешуточная потасовка

Эпизод десятый, который поведает нам о другой авантюре

Эпизод одиннадцатый, в котором мы попробуем познакомиться с Никоном

Эпизод двенадцатый, а вернее – еще одна интермедия, которая предоставит любезному читателю возможность немного перевести дух

Эпизод тринадцатый, в котором мы попробуем познакомиться с Альмой

Эпизод четырнадцатый, который предоставит все шансы захлебнуться в океане литературной жизни

Часть третья. Почти та же столица

Эпизод пятнадцатый, он будет исследовать связи между крупной прозой и блужданием по городским улицам

Эпизод шестнадцатый, по большей части он будет представлять собой цитату из мало кому известного поэтического текста

Эпизод семнадцатый, он будет повествовать об угасании Альмы

Эпизод восемнадцатый, уместность которого в третьей части, должно быть, вызовет вопросы у критически настроенного читателя

Эпизод девятнадцатый, он будет повествовать об исчезновении Альмы и повторном знакомстве с Або

Эпизод двадцатый, он расскажет о крушении

Часть четвертая. Комната

Эпизод двадцать первый, попытка познакомить читателя с новой обстановкой

Эпизод двадцать второй, продолжение череды предуведомлений

Эпизод двадцать третий, еще одна попытка начать повествование

Эпилог или, скорее, заключительный эпиграф

Сноски