Плеханов Андрей Вячеславович

Демид. Пенталогия (СИ)

Андрей Плеханов

Бессмертный

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧУЖАЯ ИГРА

ГЛАВА 1

Демид бежал по обочине и облачка бурой пыли вылетали из-под его ног. Дорога поднималась в гору и грузовики нещадно газовали, обдавая его сизой гарью. Смесью дыма и угарного газа, выхлопами низкосортной солярки.

"Хээй-се! Хээй-се!" Вдох-выдох, вдох-выдох.

Это называется утренняя пробежка. Полный букет всяких гадостей.

Демид не думал об этом. Он знал, что всего два километра нужно пробежать ему по вонючей дороге. Пробежать, чтобы свернуть с шоссе в поле. А дальше – мягкая, дружественная тропинка среди юной пшеницы. Речка вдали вытянулась прохладной зеленой лентой...

Демид шарахнулся в сторону и едва не полетел на землю. Астматический звук мотора рявкнул у самого уха. Грязно-белый жигуленок пролетел в десяти сантиметрах от Демида, бампер мотался из стороны в сторону, чудом удерживаясь на ободранной заднице машины.

"Урод! – Дема сплюнул под ноги. – Чтоб ты заглох!"

Жигуль обиженно чихнул, дернулся и встал на обочине.

Солнышко начинало припекать все сильнее.

"Хээй-се! Хээй-се!" Дема пошлепал дальше – мимо злополучной машины. "Fuck you!"* [Мать твою! (англ.)], – крикнул-выдохнул. По-русски матюкаться неинтересно. Вот по-английски – это пожалуйста.

И вдруг в спину: "Excuse me!"* [Извините! (англ.)] Тонкий такой голосочек. Жалобный.

Дема резко затормозил и оглянулся. Машина сиротливо стояла на обочине. "Пятерка" с подбитым правым глазом, безутешная и неухоженная. Из окна машины высовывалась юная белобрысая голова.

"Хлопчик. Осваивает папину машину втайне от предка. Сейчас станет просить помощи. Дяденька, толкните машинку. Папка ругаться будет. Будет, сыночек, обязательно будет! Сейчас фингал под глазом тебе нарисую, чтоб не пугал мирных спортсменов..."

Демид пошел к машине. Не спеша, пытаясь придать себе строгий вид. Злости почему-то не было.

За рулем сидела девчонка.

Симпатичная девчонка, между прочим. Очень симпатичная, хотя и изрядно перепуганная.

– Глохнем потихонечку? – Демид наклонился к окну.

– Нelp me, please. I don't speak Russian*. [Помогите мне, пожалуйста. Я не говорю по-русски. (англ.)]

Демид хмыкнул.

"Помоги ей... Хорош из меня помощничек! Гол, как папуас! – Из одежды на Деме присутствовали только красные спортивные трусы с надписью "Крылья Советов". – Иностранка, стало быть. На задрипанном Жигуле. Так-так... Притворяется? Или в самом деле? Не станет наш человек в такой ситуации просить помощи по-английски. Не поймут. Могут и морду набить. В лучшем случае. А в худшем... Да... – Демид вытер рукой пот со лба. Он лихорадочно вспоминал хоть какую-нибудь фразу на английском. – Что там говорить-то нужно в таких случаях? Мир вашему дому? Как поживает ваша мамочка?"

– Do you speak English?* [Вы говорите по-английски? (англ.)]

– Ye! I really don't know what to do. This damned car... I hate this! It stalls all the time! Something is wrong with the ignition. How can I get in touch with the service station?* [Да! Просто не знаю: что делать. Эта проклятая машина... Ненавижу ее! Она все время глохнет. Что-то случилось с зажиганием. Со станцией автосервиса можно как-нибудь связаться? (англ.)]

"Затараторила! Сервис стэйшен ей нужен. Как занесло тебя в эту глубинку, дорогуша? Между прочим, встретив на шоссе местного голого аборигена, прежде всего нужно ему представиться. Таков наш обычай. Мы без церемониев не могем".

– Excuse me, madam. Let me introduce my modest person. Demid, the best runner and the worst mechanic in this village.* [Извините, мадам. Разрешите представить свою скромную персону. Демид, лучший бегун и худший механик в этой деревне (англ.)]

– Oh, I'm sorry! I am Jane. Sorry, but I'm very afraid. I'm a bad driver, but I can pay you. I am an American...* [Ой, простите! Я – Джейн. Извините, я очень испугалась. Я плохой водитель, но могу вам заплатить. Я американка... (англ.)]

"Бр-р-р. Мозги-то ведь не железные". Демид уже начал забывать английский, и быстрая речь этой девушки сливалась для него в непрерывное "хаумачтаймвиллзэрипэатэйк".

– Don't hurry, Jane. I must confess that my English is wery bad, and I hardly understand your quick speech. So let me try to fix your car.* [Не спеши, Джейн. Должен признаться, что английский мой – очень плохой, и я с трудом понимаю твою быструю речь. Позволь мне попробовать починить твою машину (англ.)]

Порозовела, улыбнулась в первый раз. "Пора бы, американцы должны улыбаться все время, показывать свои белые зубы, а иначе сразу становятся похожими на нас, русских – мрачных и вечно страдающих от похмелья".

Девчонка подвинулась на правое кресло. Демид плюхнулся за руль. Поерзал на сиденье. Пощелкал по приборной панели. Провел пальцем по пыльному стеклу спидометра.

"Еле живая машинка-то! А ведь не старая! Года ей еще не будет. Убили тебя, жигуль ты мой ненаглядный, безо всякой жалости. Без скидки на российские дороги. Угробили проклятые иностранцы. Ну правильно, чего жалеть! Небось, денег куры не клюют". Он попытался понять, о чем думает американка, но вникнуть в ее беспорядочные мысли оказалось для него задачей непосильной. Думала она не на русском языке. Дема никогда еще не лазил в мысли иностранцев.

Демид повернул ключ. Загорелась лампа зажигания, но мотор сохранял угрюмое молчание. Минуту Дема остервенело щелкал ключом, пытаясь вызвать хоть каплю жизни в механическом трупе.

"Стартер, проклятый стартер. – Он представил себе обугленные щетки, подгоревший коллектор – все в саже и маслянистом дерьме. – Безнадега. Надо лезть под капот".

– I think the starter is faulty. Do you have the starting handle? Wrenchs? Tools?* [По-моему, стартер барахлит. У тебя есть ручка для завода машины? Ключи? Инструменты? (англ.)]

– I'm afraid not. I left them at home.* [Боюсь, что нет. Я оставила их дома. (англ.)]

– Ну и дура! -сказал Демид. Громко и зло.

Он вынул бесполезный ключ из гнезда и попытался вспомнить нечто важное. Ага. Машина встала, когда он пожелал ей заглохнуть. Было ли это случайностью? Демид знал, что иногда может контролировать действия людей, мысленно заставляя их выполнять свои приказы. Он не был в восторге от такой своей ненормальной способности, но факт оставался фактом. Иногда он понимал, о чем думают люди, окружающие его – нет, он не читал мысли, он просто вдруг начинал ощущать, что творится в чужой голове. Но приказать машине? Такое ему и в голову не приходило. Наверное, проще было попытаться завести машину с толчка, или, на худой конец, прицепить жигуленок к какому-нибудь грузовику – до города было не так уж и далеко. Но Демид сидел и молчал. Он пытался вспомнить свои ощущения, когда он заставил машину заглохнуть.

"Нет, ничего не помню. Ничего... Э-эй, стартер, ты слышишь меня? Заводись! Крутись, подлец! Вращайся".

Демид стиснул зубы, напрягся, мысленно пытаясь провернуть стартер. Боль отозвалась резким толчком в затылке. Никакой реакции. Двигатель молчал.

Дема закрыл глаза и улыбнулся, кулаки его разжались. Он вдруг перестал воспринимать машину как механическое существо, сборище соединенных между собой шестеренок, шлангов и болтов. В глубине сознания он уловил нечто похожее на душу этой жестянки на колесах. Жигуль чувствовал себя сейчас, как пятилетний ребенок, который обиделся на маму, отшлепавшую его за разорванные штаны.

– Ну, что ты, малыш, не обижайся, – сказал Демид. – Прости свою глупую хозяйку. Она ведь такой же ребенок, как ты. – Дема погладил руль – пластмассовая поверхность его была теплой и гладкой.

Стартер заработал. Звонко и спокойно. В голосе его слышалось: "Я самый исправный стартер на свете, похвалите меня, пожалуйста!". Демид нажал на педаль газа, мотор чихнул и уверенно набрал обороты. Дема открыл глаза – американка вытаращилась на него с изумлением и испугом. Удивляться было чему – Демид забыл вставить ключ зажигания в гнездо. Двигатель работал и без этого.

– Ничего, ничего, спокойно, – пробормотал Демид и вернул ключ на место.

Маленькая теплая рука опустилась на его колено.

– Оh, how did you cope?* [О, как у вас это получается?(англ.)]– Девочка смотрела на него, как на волшебника.

– Very simple. That's a kind of magic.* [Очень просто. Что-то вроде волшебства (англ.) – Фраза из кинофильма "Горец".]

– Sorry, I was too much trouble for your. Thank you for all you've done for me. I don't know what to do for you. Maybe...* [Извините, я доставила вам столько хлопот. Спасибо за все, что вы для меня сделали. Даже не знаю, как вас вас отблагодарить. Может быть... (англ.)]

– Слушай, говори по-русски, а? Это будет самым большим подарком. Понимайт?

– Нье понимаю, – неожиданно сказала девушка. – Плохо знаю русски. Извиньите. Sorry.

"Ах ты глупышка! – Дема растрогался. – Надо же, русского языка не знает!"

– Jane, you must go. You are wonderful girl, but I think this place is not suitable for communication. Go and good luck!* [Джейн, тебе надо ехать. Ты замечательная девушка, но мне кажется, что это место не очень-то подходит для разговора. Поезжай и всего хорошего!(англ.)]

– Thank you very much, Demid! Where can I meet you? I'd like to present you something for a keepsake.* [Спасибо вам огромное, Демид! Как вас найти? Я бы хотела подарить вам кое-что на память.(англ.)]

– Here is my telephone number, – улыбнулся Дема и написал ручкой номер на ладошке девушки. – Well, don't hate your car. I think, this is very miserable creature! Good bye!* [Вот мой телефон. Да, зря ты ненавидишь свою машину. Мне кажется, это очень несчастное создание! Пока! (англ.)]

Он вылез из машины и побежал дальше. Не оглядываясь.

* * *

"Зря я так быстро смотался. Пригласил бы эту американку на дачу. Чайку бы погоняли. На англицком поговорили. Может быть, я бы ей и понравился?"

Если бы бедный Дема знал, какие последствия в его жизни будет иметь эта встреча, он бы сменил внешность, ушел в глубокое подполье и год не высовывал носа. Но он бежал, блаженно щурясь от солнца и вспоминал забавную белобрысую девчонку.

ГЛАВА 2

– Подъем! – громко скомандовал Демид.

Было уже одиннадцать часов утра, а он все еще сидел на диване, положив ноги на табуретку, и никак не мог заставить себя вымыть посуду после завтрака. Честно говоря, тарелки были не мыты также и с ужина. Посуда уныло кисла, сгрудившись жирными фаянсовыми блинами в раковине и на кухонном подоконнике. Это был своеобразный запой, хотя не водка, а лень и слабовольность правили бал в маленькой квартирке Демида.

Так начинался каждый отпуск Демы, если он только не уезжал немедленно из дома. Обычно жизнь его была расписана по минутам и он не позволял себе расслабиться. Вечный цейтнот – вот что было уделом Демы. И мечты его носили некий отвлеченно-утопический характер: "Господи, дожить бы до отпуска! Клянусь, я не буду более думать о работе, я сделаю все то, что задолжал своим друзьям и себе самому". И список неотложных дел давно уже был составлен, и на первом месте, конечно, стояли дела самые приятные и милые сердцу, и ничто не препятствовало наконец предаться долгожданному действу

(С чего начать? Открыть учебник китайского языка и вглядываться в хитрые закорючки до белых пятен в глазах? Позвонить Лариске – сказать, что виноват и приглашаю ее на ужин при свечах? Чертыхаясь готовить курицу, мыть пол, целовать ручку, пить сухое вино и чувствовать что все это не то, не то, не то... Повесить полку в ванной? Долбить дурацкую стенку дрелью, ввинчивать шурупы, хряснуть кривую полку молотком чтоб она разлетелась на тысячу кривых осколков...)

Увы, увы, увы... Все эти дела не требовали принуждения. Они были лекарством для души и нуждались во вдохновении. А вдохновение не приходило... Демид третий день лежал кверху пузом на диване и читал какую-то кретинскую фантастику, от которой выворачивало кишки.

Дема медленно, как во сне, поднял правую ногу и поставил ее на пол. Нога не выражала особого желания идти куда-то. Она глядела на хозяина с немым укором: "Послушай, мужик, оставь меня в покое. Если я к тебе приделана, это еще не значит, что ты можешь заставлять меня делать все, что тебе заблагорассудится. Положи меня обратно. Считай, что меня вообще нет. Я тоже в отпуске".

– Ну-ну, не балуй, – лениво сказал Демид.

Господи, да что же это такое! Неужели никто о нем так и не вспомнит? Небось, когда он занят так, что дым из ушей валит, всякие там друзья просто покою не дают, всем почему-то до зарезу нужен Демочка, и немедленно! А теперь, когда он сражен острым приступом хандры и лени, когда у него нет сил доползти до телефона, ни одна собака не позвонит. Лежи и помирай тут с голоду.

Телефон зазвонил.

– Да перестань ты звонить, гад! Подушкой, что ли, в тебя запустить? Звонют и звонют, не дают человеку отдохнуть... Сейчас в гости напросятся, уборку делать придется...

Так бормотал Демид Петрович Коробов, вялой трусцой продвигаясь к телефону. Он был страшно рад, что кто-то вспомнил о нем. Без внешнего импульса выйти из своего каталептического безделья он был не в состоянии.

– Будьте добры, позовите пожалуйста к телефону господина Коробова, если вас не затруднит, – сказал в трубке незнакомый мужской баритон, слишком твердый для такого излишнего количества вежливости. Акцент выдавал иностранца.

"Хорошая школа, – подумал Демид. – Не то что мои други: "А? Дик, ты что ль? Чо?" Здороваться его научили".

– Да, это я.

– Доброе утро, господин Коробов. Разрешите представить себя: Энтони Рэйнхарт, сотрудник предприятия "Эджоу Вуд". Я беспокою вас по конфиденциальной просьбе господина Ника Эджоу, исполнительного директора компании. Вы были так добры оказать услугу его дочери Джейн три дня назад...

– Я понял, о чем речь, господин Энтони (фамилию Демид сразу же забыл). Это вы о девушке такой симпатичной, которая катается по России без комплекта гаечных ключей? Что же вы ее так отпускаете? Это не игрушки. У нас так нельзя. Передайте господину... папе (Дема уже забыл его и имя и фамилию), чтобы купил ей инструменты, шофера и двух телохранителей. Да и машину ей дайте получше. Это же не машина, это гроб с музыкой! Она на ходу разваливается! Пардон...

– Видите ли, в чем дело, господин Коробов. Джейн Эджоу не представляет в России бизнес своего отца, а занимается исследованиями, занимающими ее собственный интерес. В связи с этим возникают определенные трудности в э-э... контролировании процесса ее перемещения.

"Дело понятное, – подумал Демид. – Попробуй, уследи за такой симпампулькой. Да еще и богатой, оказывается".

– Господин Коробов, – продолжал меж тем голос в трубке. – Мистер Эджоу приносит свои глубочайшие благодарности и хотел бы встретиться с вами в приватной беседе для обсуждения некоторых бизнесовых предложений.

– Хорошо, я согласен.

– Если вас не затруднит, встреча состоится сегодня в шесть часов вечера в ресторане "Торос". Прислать за вами автомобиль?

– Нет, нет, спасибо! Доберусь сам.

Демида передернуло. Не любил он ездить в чужих машинах! Хотя у него не было повода подозревать, что на его драгоценную личность может быть совершено покушение, подсознательная настороженность уже руководила его поступками.

"Когда это было в последний раз? Зимой. Да, зимой".

Полгода назад, в декабре, Демид в очередной раз влип в неприятную историю. Позвонил ему старый знакомый. "Дик, двести баксов поиметь не желаешь? Вечерком в ресторан со мной прокатиться. Для моральной поддержки. Братан, ты не волнуйсь, дело там на две минуты. С ребятками перебазарим, "бабки" возьмем и едем домой обмывать. Разборок не будет, даю слово. Просто человек надежный нужен. Такой, как ты, Дем..."

Знал Демид, почему его приглашают. Демид был удачливым – об его везении ходили легенды. Он умудрялся выходить с пустяковыми царапинами из самых жутких переделок. Говорили о том, что заговоренный он, мол, от ножа и даже от пули. Дема только усмехался, когда слышал про себя такие байки. Сам он хорошо знал причину своей везучести.

Дело было грязным, как большая куча навоза. Это было ясно – в другие дела Демида почему-то не звали. Согласился. Конечно, согласился, идиот. Из-за денег. Все из-за них, проклятых. Двести "зеленых" за вечер – шутка ли сказать! Влез он тогда в долговую кабалу, нужно было расплачиваться за квартиру.

За два часа до поездки он опустился на колени на пол, закрыл глаза, отключаясь от окружающего мира, и попытался представить, что произойдет сегодня вечером.

Он мог сидеть так подолгу – не взывая к Богу, Космосу или темным силам мира. Он просто сидел и ждал. И иногда знание приходило к нему – он вдруг понимал, что произойдет с ним в будущем. Но чаще узнавал внезапно. Слишком поздно. Когда оставалось лишь несколько секунд – уже не на выбор, а только на последнее движение, способное в очередной раз сохранить ему жизнь.

Не раз звали Демида работать телохранителем, суля хорошие деньги. Но Демиду было страшно. Он не боялся, что его убьют или покалечат. Сделать это было трудно – боец он был хороший, да и ангел-хранитель его не забывал. Дема опасался, что может не выполнить своего высшего предназначения, для которого был рожден и существовал на белом свете. Что это было за предназначение, Демид не знал. Наверное, он сам вбил эту блажь себе в голову, а жизнь его ожидала самая обычная – суетливая и бесцельная. Но Демид жил, подчиняясь собственной интуиции, а она редко его подводила. И поэтому Демид вел образ жизни, странный для большинства его друзей, давно бросившихся в темные воды предпринимательства. Он работал в университете, скромным преподавателем на биофаке.

А приятели Демы один за другим покидали насиженные места в научно-исследовательских институтах, где некогда создавались радиоуправляемые ракеты, в школах, где контрольные нынче списывались за пачку жевательной резинки, в больницах, где врачи терпеливо объясняли своим полуживым пациентам, что лекарств нет и не предвидится. Они получали должное количество пинков от конкурентов, раньше вступивших на каменистую тропу бизнеса, они разорялись и плакались Деме в жилетку. Они приобретали опыт борьбы с удавкой, именуемой налогами и робко знакомились с квадратными молодыми людьми, обещавшими "прикрытие" и решение всех проблем в лучшем виде. Многие из деминых друзей давно перессорились друг с другом, но все они неизменно захаживали к нему в поисках давно забытого спокойствия. "Знаешь, Дик, хорошо тебе! Сидишь на своем окладе, никаких тебе проблем. А у меня вот и баланс несданный, и "волжак" без конца барахлит, и жена волком смотрит, что дома не ночую, и финны вот опять нос воротят – контракт, видите ли, не выполняю! Не жизнь, а каторга!" "Что же, ребята, – неизменно ответствовал им Демид, – каждый создает проблемы сам, все дело в том, как к ним относиться. Наведите порядок в душе своей, ибо счастье человека лежит не вне человека, но в нем самом". Друзья похохатывали, били Дему по плечу и глушили коньяк стаканами.

Друзья же и сватали телохранителем Дему к темным личностям разного пошиба.

Жить без денег было унизительно. И Демид, скрипя зубами, кляня себя за малодушие, соглашался. Дела эти были почти безнадежные. Подводила слава везунчика, каковым слыл Демид. Его везли на убой как счастливый талисман в смутной надежде, что он отобьется. Что, спасая свою жизнь, защитит не только себя, но и своего хозяина.

В тот злосчастный вечер он не получил никакого откровения. Он не узнал ничего. Но слово было дано. И Дема стоял на промозглом ночном перекрестке, дожидаясь машины, пританцовывал и костерил мороз на чем свет стоит. Он не мог позволить себе надеть длинный тулуп и тем самым лишить себя спасительной подвижности. На нем была лишь куртенка, слишком легкая для метели и парусившая на ветру. Наконец из искристой мглы показались два расплывчатых желтых круга фар. Рядом с Демидом остановился "Мерседес", задняя дверь раскрылась и оттуда вылез человек.

"Ну ладно, братки, до завтра!" – крикнул он и отошел в сторону. Из окна махнули рукой: "Демид, ты? Залезай!" Дема согнулся, полупросунувшись в машину, и попытался разглядеть обстановку в темном салоне.

Неожиданный толчок вбил Демида внутрь – парень, который остался на улице, с разбегу вбросил его в машину, сам впрыгнул следом и захлопнул дверь. Мерседес рванул с места и Демид обнаружил, что зажат между двумя горами мускулов в кожаных куртках, остро воняющих потом, а к шее его приставлен нож. Более горячего оружия пока не наблюдалось, но Дема догадывался, что без него не обойдется.

– Так, мужики, – раздался знакомый голос с водительского места, – с ним хлебало не разевать! Сейчас вывезем на Казанку, там и поговорим без лишнего шухера.

– В чем дело? – хрипло спросил Демид. – Продал меня, Коля? Ой, нехорошо так поступать, видит Бог! За кого хоть страдаю-то?

– Ты еще спрашиваешь, мой сладкий? За всех, супермен мой хренов, за всех. Много ты знать стал. Суешься, куда не следует. Вот и расскажешь нам что-нибудь интересное. Особенно про Короткого. Про кореша своего Петечку.

– Хрен тебе, – сказал Демид. – Я тут не при чем. С Петей сам разберешься. А меня отпусти, пока я не обиделся. Я мужик добрый, постараюсь забыть.

– Слыхали, братва, какого героя везем? – Мужики сзади заржали, но как-то неуверенно. – Опять слинять надеешься? Везучий, значит? Посмотрим... Пата, еще раз говорю, с ним осторожнее! Он у нас такой крутой, еще не понял, с кем дело имеет!

Парень справа осклабился, теснее прижался к Демиду, для острастки кольнув его ножом в шею. Машина тихо шуршала по шоссе, выезжая за город. Дело было совсем плохо – везли его убивать. Даже музыку не включили – все напряженно молчали, ожидая от Демида какого-нибудь сюрприза.

"Дема, не злись, – Демид любил разговаривать с самим собой – это всегда его успокаивало. – Ситуация, конечно, не подарок. Но шанс есть. Ножичек у этого Паты небольшой, несерьезный, я бы сказал. Судя по всему, мозгов у него тоже маловато. Нож держит по-дурацки – руку локтем вниз вывернул. Если что, пойдет вскользячку. Кто их учил, идиотов?"

Демид криво усмехнулся. Приходилось ему попадать в передряги и похуже.

"Мерседес" резко затормозил, съезжая с ледяной полосы на асфальт, и демины соседи, не удержавшись, резко наклонились вперед. Дальнейшее не заняло и нескольких секунд. Демид быстро выпрямил ноги и откинулся назад. И тут же хряснул открытой ладонью в нос своего левого опекуна. Парень коротко хрюкнул и захлюпал кровью. Пата с ножиком еще не опомнился, но Демид знал, что в следующую секунду лезвие воткнется ему в бок. Деме повезло. Жлоб за рулем с хриплым ором ударил по тормозам и машину занесло на обледенелой дороге. Парня с ножом отбросило в угол. Демид свалился вниз с сиденья и схватил нож за лезвие, чувствуя, как острое железо вспарывает ладонь, затем соскользнул на запястье врага. Быстрое крутящее движение – хруст костей – и нож полетел в сторону. Пата завизжал, как поросенок и попытался вскочить. Хороший удар кулаком между раздвинутых ног успокоил его и сложил пополам. В следующую секунду Демид открыл дверцу и нырнул головой вниз, прямо в снежный сугроб. Он покатился с насыпи, отплевываясь от колючего снега, запорошившего лицо. Из машины доносился мат, ребятки на задних сиденьях выли в два голоса. Демид, проваливаясь по колено в снег, побежал к ближайшим кустам. Он знал, что теперь без "Калашникова" справиться с ним невозможно.

В машине тоже это знали. Через минуту "мерс" развернулся в туче белой пыли, и покатил к городу. А Дема сел в снег, и стал, морщась, стягивать с руки разрезанную перчатку...

Вот такую противную историю вспомнил Дема, стоя с телефонной трубкой. С тех пор он очень настороженно относился к чужим машинам, а "мерседесы" не мог видеть даже издалека. Загасить тот конфликт стоило больших усилий, и уже с зимы Демид не ввязывался ни в какие сомнительные дела. Он вел размеренную, хотя и бедноватую жизнь – плелся на автобусе на работу через полгорода, по вечерам ходил в спортзал или сидел с друзьями, а по утрам открывал окно и занимался китайской гимнастикой.

– Господин Коробов, вы слышите меня? – в сотый раз вопрошал вежливый голос в трубке. Демид задумался и совершенно забыл о своем собеседнике, проявляющем ангельское терпение.

"Соглашайся, Демид, – сказал он себе. – Это же иностранцы. Они люди приличные. Сразу резать не будут. Может быть, туда придет эта забавная куколка, Джейн, подарит тебе коробку конфет, чмокнет в щечку и пригласит в гости в Америку..."

– Да, да, господин... Энтони. Я приду.

– Запишите, пожалуйста: Ник Эджоу. Вас встретят в ресторане.

– Хорошо, до свидания.

ГЛАВА 3

Демид стоял у зеркала и рассматривал свое изображение.

"Из личного досье: Коробов Демид Петрович. 28 лет. Русский. Особые приметы – среднего роста (178 см), среднего телосложения. Нос прямой (сломан два раза, но удачно выправлен), глаза серые, волосы – темно-русые.

Стандартный советский набор.

Татуировки – не имеется.

Правда, хватает шрамов самых разных калибров, но на физиономии – только один. Над правой бровью. Улыбка умная, но кривая. Зубы тоже кривоваты. Не Ален Делон, одним словом...

Дополнительные сведения: образование высшее, холост. Сексуальная ориентация – обычная. Любит он женщин, любит. Некоторые из них отвечают ему взаимностью (паспортные данные последних не указываются).

Психологическая характеристика: интроверт неярко выраженного типа.

Переводим: живет внутри себя, для самого себя и на окружающую действительность обращает мало внимания. Главный канал общения с окружающим миром – желудок".

Дема встал в позу Горация и прочитал стихотворение, сочиненное им однажды в минуту максимального познания собственного "Я", то есть после хорошего ужина:

Много всяких философий

Напридумывали люди,

Услаждая чашкой кофе

Свой объемистый желудок.

А в своем мировоззренье

Два столпа я отмечаю:

Толстый-толстый слой варенья

И большая чашка чая.

Итак, Демочку пригласили в ресторан. Собственно говоря, ничего особенного в этом не было. Когда Дема был еще студентом биофака, в рестораны он хаживал частенько, любил хорошо покушать, да что греха таить, иногда и выпивал (друзья брали с собой авоську водки и ставили под стол, весело обновляя бутылки под недовольное брюзжание официантки). Времена были дешевые и непосредственные. Последние же два года Дема в ресторан не попадал. У него появилась своя квартира, и надобность в таких походах отпала – друзья появлялись регулярно, чаще в поздний час, принося с собой атмосферу веселья, и роскошь человеческого общения, приправленную ностальгией о былом. Дема был хозяином радушным, любил посмеяться и накормить гостей. Чем-нибудь изысканным. Например, магазинными пельменями.

Дема стоял перед зеркалом и пытался вспомнить, что одевают приличные люди при деловых встречах с иностранцами. Наверное, лучше всего было бы надеть костюм. Но... Дема открыл шкаф и кисло посмотрел на пиджак серенького ослиного цвета, сиротливо выглядывающий из самого угла. Дема не любил костюмы – в них он чувствовал себя скованно, пиджак спеленывал его плечи как смирительная рубашка и приходилось бороться с постоянным желанием закатать рукава до локтя. К тому же костюмчик этот Демид купил лет восемь назад, для своей свадьбы (так, к счастью, и не состоявшейся), и почти не надевал с тех пор. Теперь он уже явно устарел, да и сшит был не лучшим образом – плечи были в обтяжку, зато в области живота обнаруживались болтающиеся на ходу излишки материи – костюм был сшит на стандартного российского пузатого дядьку. Демочка потрепал пиджак по сутулому загривку.

– Виси, кореш! Твое время еще не пришло.

В конце концов, Дема остановился на свободных летних брюках, мягких кожаных туфлях, водолазке и легкой светлой куртке. Все это выглядело достаточно стильно, а, главное, Демид чувствовал себя в этом наряде спокойно и уверенно. Он побрился, почистил зубы, исполнил перед зеркалом несколько танцевальных па, неуловимо напоминающих у-шу стиля "Северной бабочки" и отправился на встречу.

Демид подошел к "Торосу" легкой пижонской походкой. Дневная жара уже спала, и в воздухе разливался упоительный запах цветущих лип. Демид повернулся на носке и отставил ногу в незаметном чужому глазу чечеточном движении. Сейчас он исполнял роль непревзойденного эстета (но не сноба!) пожалуй, жизнерадостного эстета, вот это самое то! Не хватало только тросточки и туфель с железными набойками.

– Буоно джорно, любезнейший, – сказал он средних лет швейцару, который с угрюмым видом сидел на стуле около открытой двери, читал "Комсомольскую Правду" и перегораживал вход своими ногами. – Не соблаговолите ли вы принять ножку?

– Чево? – швейцар посмотрел на Дему, как на идиота.

"Тросточкой бы его... Да по мордасам".

– Копыта убери, чево...

Демид кинул швейцару пятерку и прошел внутрь.

Час был ранний. В зале царил приятный полумрак, не было даже накурено, народу было мало и оркестр еще не начал свою игру. Демида подвели к столику, стоявшему в отдалении от сцены и сервированному в стиле "а-ля-рюсс". Из-за стола встал мужчина, вежливо кивнул головой и подал Демиду руку.

– Господин Коробов? Рад вас видеть. Ник Эджоу. Впрочем, можете величать меня просто Николай Игнатьевич. Николай Игнатьевич Ежов.

"Вот те раз! То иностранцы, то нет! Черт ногу сломит".

– Демид Петрович Коробов, лучше просто Демид. Так вы что, извините, из наших?

Мужчина улыбнулся. Вид у него был вполне американским. Хорошо одет. Глаза голубые, глубоко посаженные и спокойные, морщинки вокруг глаз. Светлые волосы, мало тронутые сединой и зачесанные назад. Большие грубоватые руки. Было ему лет пятьдесят и он был очень похож на свою дочь.

– Да, пожалуй, именно так и можно сказать – из наших. – Эджоу развел руками. – Бывший гражданин Советского Союза, бывший беженец со статусом религиозного меньшинства, бывший безработный... Все – бывший... А теперь – обычный бизнесмен. Канадец, позвольте так выразиться, русского происхождения.

Ник поманил рукой официанта:

– Эй, человек! Бутылку смирновской, пожалуйста! Вы водку пьете? – обратился он к Демиду.

– Да, немножко можно, – скромно сказал Демид. Этот канадец не был похож на русских, вырвавшихся пять-десять лет назад за границу и теперь приезжающих, чтобы почувствовать себя в России человеком первого сорта, гордо проехать по улицам на арендованном "форде" и утереть нос старым друзьям и недругам. Он выглядел основательно и внушал доверие.

– Ну что, Демид, за знакомство? – Николай отвинтил белую крышку с плоской бутылки.

– За знакомство, Николай Игнатьевич!

"Эджоу, канадский бизнесмен. Он же Ежов, русский мужик. Бывший. Чего ты дергаешься-то, Дема? Неплохой человек, кажется. Это стереотип наш извечный, что иностранцы все милые и глупые, как дети, и облапошить их ничего не стоит. "Русские прусских всегда бивали". А вот с нашенским человеком нужно держать ухо востро. Тебе-то не один ли черт, Ежов он или Эджоу? В конце концов, тебе от него ничего не нужно. А ты ему зачем-то понадобился".

Дема откинулся на спинку стула. Водка была ледяной, еда вкусной. Чем не жизнь?

"Впрочем, ты знаешь, зачем. На этот раз знаешь".

– Прожил я в Канаде без малого двадцать пять лет. – Ежов молодецки тяпнул рюмку и занюхал бутербродом с черной икрой. – Но родину свою забыть не могу. А порою кажется, что и не уезжал от нее никогда. Повезло мне. Если и есть на свете страна, похожая на Россию, то это – Канада. Знаешь, Демид, в нашем городке каждый третий – русский или украинец. Конечно, не такие, как я – беглые совграждане. Эти люди уехали за море еще в начале века, и не одно поколение сменилось. И язык уже многие подзабыли, вот разве что только вера осталась. Православная. Я ведь сам-то из староверов. Уехал из СССР под предлогом религиозных преследований. Хороший был предлог... Хотя и не больно-то я был тогда верующим... Это уже потом, когда наглотался я досыта английского языка, наелся ихних гамбургеров, наработался уборщиком в ихних фаст-фудах, потянуло меня к чему-то родному. Хоть и не советскому, может быть, а к русскому. Так и осел я в лесной Канаде. Хорошо там. Природа как в России – леса сосновые, черника, грибы. Лисицы такие же рыжие. Глухари есть, охота замечательная. Любишь охоту, Демид?

– Нет, не пробовал. – Демид считал, что убивать животных нехорошо.

– Ничего, что я перешел на ты?

– Конечно, конечно.

– Ты уж прости меня, Демид Петрович. Хоть я давно уже, вроде бы, иностранец, но человек простой. Что ж тут поделаешь? Вырос я в крепкой крестьянской семье. Слово отца у нас было – закон! И хотя батька мой, бывало, драл меня розгой, обиды на него не держу.

Николай перегнулся через стол к Демиду, доверительно постучал узловатым пальцем по столу:

– А я вот дочку свою, между прочим, пальцем не тронул. А кто тронет, тому голову оторву.

Сел. Выпили еще по стопке.

– Глупая она еще. Но в церковь ходит, это хорошо. Без этого нельзя, Дема, так я тебе скажу! Нынешние, они... От беса многое. Мутит он людей, застилает глаза. А Россия гниет заживо – смотреть больно. Не чужая она ведь, матушка.

Николай замолчал и грустно подпер голову рукой. Было в нем что-то патриархальное. Демиду такие люди встречались редко, и он слегка их побаивался – трудно было найти точки соприкосновения между их простой, основательной философией, и его собственным мировоззрением, эклектично составленным из обрывков экуменистического христианства, дзен-буддизма и житейской психологии российского горожанина.

– А Джейн совсем не говорит по-русски? – спросил Демид.

– Янка-то? Почему не говорит? В семье-то мы по-нашему говорим. Сызмальства приучал...

"А я ее дурой назвал. Шпионка".

– А что же она со мной только по-английски разговаривала?

– Ну, милый, ты сам ей дал поблажку, начал по-английски. Обматерил ее, кстати сказать. Она мне все рассказала. И правильно, что обругал. Потому что за дело. Шлендает где попало, у отца не спросясь... И перепугалась она очень. Вот ты представь себя на ее месте. Слава Богу, что хоть ты, мил человек, хорошим оказался, помог девчонке. А если б нехристь какой был?

– Угу.

– Она сейчас в Москву уехала на две недели, углубленный курс русского там проходит. Вот вернется, посмотрим, чему ее там научили. Вообще-то она в первый раз в России. Могла бы и почаще сюда приезжать. Я сам-то отсюда почти не вылезаю. Дела, дела.

– Бизнес?

– Да, бизнес. Станки деревообрабатывающие поставляю. У нас в Канаде все это на высоком уровне. Станками не интересуешься?

– Нет, – сказал Демид. – Я – специалист по кишечнополостным. Обсудить не желаете?

– Ладно, Демид Петрович. Не будем, как говорят в России, тянуть кота за хвост. Суть дела такова. Моей дочке нужна хорошая нянька. По-моему, ты подходишь.

"Угадал. Конечно, я угадал".

– Николай Игнатьевич, вы же в первый раз меня видите! Не слишком ли вы рискуете, предлагая работу совершенно незнакомому человеку?

– Ну, положим, справочки я о тебе навел. Кое-что узнал, друг мой ситный. И даже о всяких твоих художествах и приключениях, которыми бы охотно заинтересовалась ваша родная милиция. Знаю, знаю... Везучий ты, говорят, и от пули заговоренный! Но, честно говоря, меня это мало волнует. По глазам я вижу человека! Поверь мне, жизнь я за свои полвека повидал, жизнь меня била достаточно, в людях научила разбираться. Много тут всякой шпаны крутится, охранниками называются. Может, люди среди них и есть неплохие, не хочу греха на душу брать. Но смотрю в глаза и вижу – сердцевина-то трухлявая, вот в чем дело! А сердцевина должна быть твердой, из крепкого дерева. Воспринимай мои слова как хочешь, но в тебе это есть. Все остальное – ерунда, жизнь слабого человека всегда сломает, каким бы он каратистом не был. А тебе природой многое дано, из тебя, Демид, может толк выйти, если не загордишься. Ты вот лучше скажи откровенно, в Бога-то веришь?

– Верю, – сказал Демид. – А кто ж в него нынче не верит?

– То есть, что? Христианин ты, или любитель какой-нибудь новоявленной буддистской белиберды?

"Так, значит? В душу лезешь?.."

– Вопрос непростой, Николай Игнатьевич... Что такое Бог? Старичок такой конкретный бородатый, который сидит на небе и присматривает за своей паствой? Для меня Бог – это нечто внечеловеческое. Дух и разум вселенной, нематериальная среда, окружающая всех нас – всегда и везде. Эта среда разумна и представляет доброе начало. Она универсальна – она существует и для человека, и для любого другого живого существа. И на земле, и в других мирах, если они, конечно, есть. В неканоническом Евангелии от Фомы Иисус говорит: "В доме Отца моего небесного обителей много". Понимаете: "много обителей"! Наверно, и у медведя есть свое понятие о Боге, и у марсианина. Но ведь человек-то есть человек, и понять что-либо он может только по-человечески, исходя из знакомого ему образа. И Бог в его представлении не слишком отличается от человека! Бог говорит с ним языком, понятным человеку. Иисус Христос – что может быть понятнее? Но куда же нам тогда девать Будду, Магомета, Кришну, Браму и прочих Богов-человеков? Ведь в них верит не меньшее количество людей, чем в Христа! Объявить этих людей грешниками? Проклясть? Уничтожить?.. Все не так-то просто, Николай Игнатьевич. Да, я верю в Бога. Да, я – христианин по воспитанию своему, потому что родился в этой стране. Но я не могу просто слепо следовать обрядам, надеясь, что за соблюдение поста, например, мне спишется пара грехов на том свете...

Не очень-то Демид любил разговаривать на эту тему. Как Бог некогда вылепил человека, так и Демид вылепил, придумал себе Бога, наиболее подходящего к его представлениям о морали и религии. Никто не считал Демида своим. Знакомые православные священники хмурились и называли его безбожником, буддисты заявляли, что он дилетант и зазывали в свою общину, чтобы лучше познать учение Прозревшего, любители порассуждать о вселенском начале перебивали его и начинали развивать свои собственные идеи о потусторонних мирах и "Пси-поле".

К удивлению Демида, Николай слушал его задумчиво и внимательно.

– Ну что же, идея интересная, хоть и не новая, – медленно изрек Николай. – Космический разум... Я не буду бить горшки, доказывая, что ты не прав. И что если ты русский, то должен придерживаться традиционного православия. Я сам не настолько религиозный человек, каким, к примеру, был мой отец. Он после твоих рассуждений точно бы в драку полез (а мужик был здоровый!) Только я тебе честно скажу – мне жалко, что умирают древние обряды и сам великорусский образ жизни. Это было хорошее средство держать людей в узде, в добром смысле этого слова. Может, русский мужик был и не особенно грамотен, но он с детства знал, что надо быть почтительным к старшим, хлебосольным к гостям, умеренным в питии. Садился ли кто за стол, или вставал из-за стола, непременно осенял себя крестным знамением. Попробуй я сейчас перекреститься, или хуже того, помолиться за столом – ведь посмотрят как на сумасшедшего! Русский знал все – с какой ноги первее сапог снимать, как новорожденному имя дать, как по воде на Лаврентия погоду на осень угадать. Жизнь его была определена со всех сторон, так ведь и баловства было меньше! А сейчас? Я по своей работе много езжу по деревням – даже бабы матерятся, так что дым стоит. Куда это годится?

Ты только не подумай, что я ретроград, монархист и прочая. В стране, где я живу, тоже много всякого отребья, как бы у вас ни расхваливали Запад. Но когда я вижу, что творится в России, мне приходит в голову, что здесь не обошлось без дьявольского вмешательства. В сатану-то веришь?

– Да нет, не верю. По моему, все дьявольское – от людей. Бесовское начало сидит в каждом из нас, хотя и не в каждом проявляется. Таких мерзостей, какие может изобрести человек, ни один Люцифер не придумает. Я думаю, тут вы правы – человеку нужна узда, может быть, и не тугая, но не позволяющая ему совершать насилие, убивать, воровать.

– Философ ты, Дема, однако... На всяк вопрос у тебя целая речь заготовлена. А вот скажи-ка мне – про "русских сатанистов" никогда не слыхал?

– Нет. Это что-то новенькое.

– Это действительно новенькое. Чисто американское явление, скажу я тебе. В Америке ведь модно быть сатанистом, геем или страдать аутизмом. Ах, это ведь так загадочно! Это так возвышает, это выделяет из толпы. Это говорит о принадлежности к избранным. В конце концов, это дает возможность за что-то побороться. Действительно, за что еще бороться в стране, в которой все зажрались, если не за права несчастного Сатаны! Люди не понимают, с чем они играют! А в Канаде появились еще и "русские сатанисты". Колдуны, по-нашему. Эти идиоты считают, что вступать в союз с Дьяволом, наступая правой пяткой на святой крест, бормотать богохульства на ломаном русском и портить настроение православным в храме, стоя спиной к алтарю – гораздо таинственнее и аристократичнее, чем делать то же самое на европейский манер.

– А у нас все только говорят и пишут, что колдуны – хорошие, славные такие ребята, порчу снимают, домовых выгоняют, любовь привораживают, в Бога верят. Без колдунов сейчас – ни ногой.

– Знаю, читал. Это не колдуны. Шваль болотная.

Демид вспомнил историю, которая произошла с ним однажды. На кафедру, на которой Дема работал ассистентом, повадился ходить мужичок. Он был неопрятен, бородат, лысоват, в мутно-зеленых глазах его временами вспыхивал ненормальный огонек. Не любил Дема таких людей. Этот называл себя колдуном, шлялся по комнатам, всюду совал свой острый нос и нудно выклянчивал всякие фетиши – крокодильи зубы, шакальи глаза, сушеные цветки аконита и прочую подобную дрянь. Его где-то шугали, а где-то и вежливо объясняли, что таковых предметов на кафедре не водится. Однажды поганец, обозленный отказами, пристал к девчонкам-лаборанткам, обещая им всяческие несчастья, размахивая руками и бормоча ужасные непристойности. Девчонки подняли визг и Демид, пересилив брезгливость, пошел разбираться с обнаглевшим кудесником. Он открыл дверь лаборантской и вежливо предложил:

– Слушай, мужик, ты мне надоел. Мотай отсюда. Чтобы я тебя тут больше не видел.

Но "чародей" решил наглеть дальше, выкатил глаза на Дему, и обдавая его запахом лука и гнилых зубов, заскрипел:

– А на тебе, жеребец окаянный, порчу нашлю лихую. Будет черный сглаз твое кости знобить, тело мучить!

Дема сгреб поганца за лацканы засаленного пиджака, приподнял так, что обшарпанные штиблеты колдуна оторвались от пола, и негромко, но внятно сказал:

– А вот за это – в лоб получишь.

Мужичок хотел крикнуть еще что-то страшное, но взглянул в глаза Демида и осекся. Взор его потух. Бормоча под нос, он выкатился за дверь и больше не появлялся.

Эту историю Дема любил рассказывать в компании и каждый раз она вызывала взрыв смеха. Все начинали рассказывать хохмы о своих встречах с "экстрасексами", энергоцелителями и колдунами. В Демином кругу этих людей всерьез не воспринимали.

Именно поэтому Демид и не решился рассказать эту историю сейчас – слишком уж серьезно относился к подобным вещам Николай. Непонятно было только, к чему вообще весь этот разговор о колдунах, сатанизме и прочем.

Демид огляделся. Они просидели целый вечер за неотрывным разговором, и было уже довольно поздно. Меж тем народ в ресторане вовсю гулял. Оркестрик на сцене играл танго, несколько пар исполняли какое-то подобие этого танца, большинство же, обнявшись, медленно передвигались на месте, соблюдая направление по часовой стрелке. У стены столы были сдвинуты – там, очевидно, происходил банкет. Красномордый толстяк в розовой рубашке и сдвинутым набекрень галстуком исполнял роль тамады и безуспешно пытался придать видимость единства застольному коллективу. Атмосфера в зале была пьяно-радушная, в такие моменты можно подойти к любому в зале, завязать беседу и через пять минут уже сидеть с ним в обнимку и вспоминать общих, в неизъяснимой закономерности выявившихся знакомых. Еще не наступило время хмельных разборок и мордобития в туалете, хотя, навострив слух, можно было услышать доносящееся с отдельных столиков извечное российское: "Серега, ты не прав!" как предвестник грядущих катаклизмов. Демид почувствовал явное перенасыщение – и едой, и питьем, и ресторанным шумом, и разговором.

– Николай Игнатьевич, спасибо за интересную беседу. Приятно было с вами познакомиться. Но, честно говоря, мне пора идти. Поэтому мне хотелось бы кратко поговорить о деле. – Хорошо было в ресторане, но Демид не был настроен на всенощное бдение с непременной утренней головной болью. – Итак, вы предлагаете мне работу телохранителя для вашей дочери. Вы считаете, что я вам подхожу. Обо мне, насколько я понимаю, вы достаточно информированы. Наверное, вы знаете, что последние полгода я отказывался от всех подобных предложений, но для вас я сделаю исключение. Я буду с вами работать и со своей стороны могу гарантировать, что с Джейн ничего плохого не случится. Только ради вас.

"Ради девчушки. В ней что-то есть".

– Спасибо, Дема. Мне подходишь только ты. Только ты. Я верил, что ты не откажешься.

– Еще вопрос: что будет входить в мою работу?

– Да ничего серьезного. Будешь забирать ее утром из гостиницы, отвозить на машине по ее делам. Будете, наверное, много ездить по селам – ее работа связана с русским фольклором. Ну, переводчиком будешь, если понадобится. Если ей захочется, отведешь ее вечером в ресторан, или там в дансинг. В театр. Всего два месяца. Устроит тебя такое?

– Устроит.

– Ну и славно. А вообще-то она девчонка славная, приятная. Только постарайся удержать ее от излишних приключений. Она мастер находить неприятности на свою шею, а Россия – все-таки не Канада.

– А... Да, вот еще...

Дема замялся. Глупо как-то было сейчас спрашивать о деньгах. Сочтут еще скаредой. Да только Николай Игнатьевич понял его и без слов.

– О деньгах не беспокойся. Получишь на руки чистыми четыре тысячи долларов за два месяца работы. Поверь мне, это очень приличные деньги. Или ты, как истинный русский патриот, предпочитаешь рубли?

– Я, как истинный советский патриот, предпочитаю валюту.

Названная сумма Демиду очень понравилась. Раньше, когда он подрабатывал в охране, у него водились денежки, и немалые. Но теперь, когда он оставил это опасное занятие и стал жить на скудную преподавательскую копейку, такой заработок показался баснословным.

– Ну что, все ясно?

– Да, вполне.

– Тогда приходи завтра в мой офис, и мы оформим договор. Джейн приедет через две недели, так что у тебя пока есть время для отдыха. Можешь съездить куда-нибудь в Сочи.

– Да нет, в Сочи как-то не тянет. В деревне дел полно.

– Демид, я жду тебя завтра в девять утра в офисе. Вот моя визитная карточка. От машины опять откажешься?

– Да нет, пожалуй. Надеюсь, у вас не "мерседес"?

– "Ауди"-сотка подойдет?

– Потянет.

– О, это уже знак доверия! Польщен, польщен!

Николай похлопал Демида по плечу и они расстались.

ГЛАВА 4

Следующие две недели Демид посвятил войне. Войне за родную землю с супостатом, посягнувшим на самое святое. Битва была изматывающей и кровопролитной, противник нес потери, но не сдавался. Новые полчища врагов вставали на смену павшим и теснили Демида, творя свое черное дело и пядь за пядью уничтожая плоды Деминого труда.

Демид воевал с воронами.

Демид любил огородничать и знал в этом толк. На своих шести сотках, где каждая горсть земли прошла через его пальцы, он чувствовал себя настоящим хозяином. Он умело применял и светлое социалистическое учение товарища Мичурина, и порочную, развенчанную партийными конференциями буржуазную генетическую теорию Менделя-Вейсмана-Моргана. И то и другое давало хорошие плоды, мирно соседствующие на обеденном столе, несмотря на непримиримые классовые позиции. Дема был грамотным и трудолюбивым человеком, и соседи его уважали. Конечно, случались и неприятности – его нежные акклиматизированные растения мерзли и усыхали, на них нападали прожорливые гусеницы, тля и вирусы неизвестной породы. Демид терпеливо сносил пакости, творимые матушкой-природой, и выхаживал своих питомцев.

Той ночью Демид спал беспокойно. Странный сон снился ему. Он бежал по огромному белому полю, падая и проваливаясь по пояс в снег. На нем было какое-то рубище, волосы светлыми космами падали на плечи. В руке у Демида был тонкий, леденящий пальцы серебряный меч. "Главное – не открыть грудь, – бормотал он на бегу, – Враг не должен увидеть Знак". Он снова упал, запутавшись в полах своего драного зипуна. А когда поднял голову, увидел высокого старика. Старец был одет в черный бараний полушубок, вывернутый наизнанку и запахнутый на левую сторону. В руке он держал большой посох с острым железным крюком на конце. Желтоватая борода растрепалась на ветру, черные глаза из-под кустистых бровей смотрели властно и зло.

Демид попытался встать, но старик вытянул когтистую руку и неодолимая сила придавила Дему к земле. Он ткнулся носом в снег.

– Лежи, пес, – сказал старик. Голос его оказался неожиданно высоким, с визгливой хрипотцой. – Скрычу я: розынься земля, росступисе на триста локтей и оттоль выйди вороны черны числом тьма. Пристаньте сему человеку, рабу Демиду, вороны черны, клюйте глаза его ясны, сердце его ретивое, во все семдесять жил, семдесять составов. Тем моим словам замок, а ключ у самого сатаны в коленех. Во веки веков!

Он взмахнул рукой, и бросил Демиду в лицо горсть черного порошка. Демид прищурил глаза, ожидая, что их припорошит едкий пепел. Но пыль чудесным образом зависла в воздухе и осела на снег, не достигнув Демида и образовав возле его головы черное окружье. Колдун испуганно отшатнулся и оскалился, обнажив желтые клыки.

Резкий протяжный звук раздался в воздухе – как будто лопнула гигантская струна. И Демид оказался в центре огромной движущейся тучи – сотни черных воронов с клекотом набросились на него. Демид на мгновение оглох от оглушительного грая, биения крыльев, в мельтешащей черной метели нечем было дышать. Демид перекатился на спину, и, держа двумя руками серебряный меч, описал им в воздухе крест. Птицы с криками разлетелись в разные стороны...

Демид резко открыл глаза и проснулся. Сердце его бултыхалось где-то в животе, кожа покрылась липким холодным потом. Руки саднило. Демид поднял руку и увидел на ней несколько свежих кровоточащих царапин, словно нанесенных когтями. Громкий шум, разбудивший Демида, казалось, шел со всех сторон. Но через несколько секунд, стряхнув остатки омерзительного сна, он понял – вороний галдеж раздавался с его огорода.

Демид натянул штаны, подскочил к двери и осторожно приоткрыл ее. Ему казалось, что в продолжение сна гигантские черные птицы набросятся на него. Но нет – это были обыкновенные деревенские вороны – серые и наглые. Два десятка их кружилось над огородом, бросаясь к земле и снова взмывая вверх. Демины посадки представляли собой жалкое зрелище – вырванные с корнем, исклеванные и загаженные ростки лежали на земле как искалеченные дети. Демид, взвыв от ненависти, схватил камень и запустил им в птицу, тупо клевавшую гороховую поросль в двадцати шагах от него. Удар был метким, ворону отбросило, и она с клекотом закрутилась по земле. Демид, не помня себя от ярости, расстреливал ворон всем, что попадалось под руку. Через пять минут птицы покинули поле боя, оставив на огороде три черных изломанных трупика.

Дема, как мог, подлечил искалеченные растения, хотя ущерб был ужасен. Он уже забыл о злосчастном сне, но пребывал весь день в раздраженном состоянии. Успокоился только к вечеру, после того, как помог отладить соседу Лехе забарахливший радиоприемник и выпил с ним изрядное количество водки.

Наутро вороний налет повторился. На этот раз Демид не стал позорно лупить нечисть камнями, а побежал к Лехе за дробовиком. Они устроили оглушительную артиллерийскую канонаду, взбудоражив похмельную с утра деревню. Вороньи тела усеяли поле брани, но на следующее утро все повторилось по-прежнему. Птицы пикировали на грядки как истребители, с пугающим безразличием относясь к собственной смерти. Количество их увеличивалось с каждым днем. Вороны с неотвратимой точностью появлялись над огородом в предрассветный час и уничтожали все живое на плантациях Демида. Демид пытался закрыть растения толем, но птицы остервенело бросались на преграду, теряя перья и оставляя на земле пятна крови.

Лишне говорить, что над другими огородами в деревне ничего подобного не наблюдалось.

Деревенские жители собирались вокруг Деминого забора, курили, почесывали в затылке и обсуждали невиданную напасть. Большинство склонялось к мнению, что это проделки нечистой силы и советовали окропить опоганенное место святой водой. Но Демид отмахивался от таких предложений. Да и спасать, в сущности, было уже нечего. Вся зелень в саду была склевана. Черные каркасы яблонь болезненно кривились над пятнистой, загаженной нечистотами почвой.

* * *

Атаки ворон продолжались семь дней. На восьмой день они не появились. Демид перебрался в городскую квартиру. Здесь было душно, пыльно, надсадный шум машин доносился из распахнутого окна. Но все же это было лучше, чем тошнотворное воронье галдение и растерзанный труп огорода

Накануне дня встречи с Джейн Демид долго лежал на диване и мысленно представлял себе беседу с ней. Он составлял различные варианты разговора, переходя то на русский, то на английский, проклиная себя за тупость и косноязычие. Он закрывал глаза и рисовал в воображении эту девушку – говорил с ней, брал ее за руку, гладил по волосам. Джейн представлялась то простой и ласковой, то холодной и официальной, полностью погруженной в научные изыскания и забывшим о существовании мужского пола. Но все это было не то! Ему не терпелось увидеть настоящую, живую Джейн.

Все получилось гораздо проще, чем представлял себе Демид.

В девять утра Дема вошел в кабинет мистера Эджоу. Николай Игнатьевич сидел за широким столом, уткнувшись в какие-то бумаги. В углу комнаты, в большом кожаном кресле, сидела Джейн. Увидев Демида, она вспыхнула, смущенно улыбнулась и сказала: "Здравствуйте". Голос ее прозвенел в комнате как колокольчик. Демид вдруг почувствовал, что тоже краснеет.

– Доброе утро, господин Эджоу. – сказал он.

– Привет, привет, Демид Петрович. Рад видеть тебя в цветущем здравии и хорошем расположении духа, – Ежов вышел из-за стола и пожал Демиду руку. – Яна, это Демид, твой ангел-хранитель и почетный bodyguard* [Телохранитель (англ.)]. Прошу если не любить, то хотя бы жаловать. Благословляю вас, дети, на добрые дела. Но только не на ратные подвиги, Джейн, предупреждаю тебя!

Он обнял за плечи дочь, вставшую из кресла. Девушка явно была смущена.

– Моя дочь Яна. Отъявленная авантюристка. Не смотри, что заалелась, как невеста на выданье. Она тебе еще покажет, почем фунт лиха.

– Ну, папа!

– Ладно, ладно. С Богом, ребята.

Он вышел из комнаты. Демид молчал, не зная, как начать разговор. Джейн уперлась взглядом в верхнюю пуговицу его рубашки и никак не могла поднять глаз. Это была уже не та девчушка-подросток, с которой он встретился полмесяца назад на пыльном шоссе. Девушка была удивительно хороша собой – приятный славянский овал лица, аккуратный нос, большие голубые глаза и неожиданно чувственный красивый рот. Она загорела, веснушки на носу придавали ей очаровательную непосредственность.

– Вот, Демид, как все получилось. Даже не верится, что вы будете работать со мной. Спасибо, что согласились. – Она заговорила на русском и русский этот был совсем неплох, только небольшой акцент выдавал в ней иностранку.

– Джейн... Привет, Джейн... – Он подал ей руку и она взяла ее в свою теплую ладошку. – Зови меня на ты, хорошо? А то я каждый раз вздрагиваю, когда слышу это "ВЫ".

– Хорошо. Тогда ты не зови меня Джейн. Меня зовут Яна. Это мое натуральное имя.

– Натуральное?

– Ну, правильное, природное. Natural.* [Природное (англ.)] Природа хочет, чтобы меня звали Яна.

– Замечательно. Я согласен с природой. Это имя тебе идет.

Яна рассмеялась. А Демид почувствовал себя на седьмом небе от счастья. Боже мой! Он держит эту девушку за руку и она улыбается ему. Он будет катать ее на машине по городу и ходить с ней в театр. И за это удовольствие он получит еще и четыре тысячи долларов. Целое состояние!

"Господи, вот лучшее подтверждение тому, что ты существуешь на свете. Благодарю тебя, Боже, что ты не оставляешь меня в заботах своих и прошу, удержи меня от греховных мыслей. Ибо они бродят во мне в невероятном количестве. Аминь".

– Демид, – прервала его эйфорический полет Яна, – нам предстоит очень много дел. Пойдем.

– Куда?

– Сперва кушать. Ты ведь голодный?

– Ага. – Дема счастливо кивнул. Голоден он не был, но отказаться от завтрака было выше его сил. В конце концов, никогда не помешает подкрепиться про запас. К тому же Дема знал, что иностранцы обсуждают все дела за столиком в ресторане.

– Пошли.

– Яна, ты замечательно говоришь по-русски. Правда.

– Я на этом языке с детства разговариваю. Разве не заметно?

– При нашей первой встрече я этого не заметил.

– Это был тактический прием. – Яна посмотрела с хитрецой. – Я смоделировала острую ситуацию. Тебе не понравилось?

– Хм... Ты и вправду хулиганка! Ну, а если бы это был не я, чем бы это могло кончиться?

– Это мог быть только ты. Эта встреча была не случайна. Хотя я поняла это не сразу.

– Вот как? Звучит таинственно... И что же дальше?

– Я тебе расскажу все подробнее потом.

Они вышли на улицу. Яна подошла к знакомой "пятерке" и похлопала ее по обшарпанному капоту.

– Не соскучился по ней?

– Это не машина. – Дема скривился. – Это чучело машины! Откуда ты выкрала это? Из музея, отдел палеолита? Давай вернем это обратно. Пусть стоит там, в музее вымершей фауны, пылится дальше между мамонтами и шерстистыми носорогами...

– Это наш автомобиль. У нас нет другого.

Демид почувствовал себя глубоко несчастным. Он-то уже представлял себя за рулем какого-нибудь "вольво", правая рука на нежном колене... нет, предположим, на рычаге автоматической коробки передач. Затененный кожаный салон с кондиционером, электронная система управления. Диззи Гиллеспи томно извлекает свинг из своей трубы через колонки квадросистемы... А что ему предстояло сейчас? Валяться в дорожной пыли под этой колымагой, заправляя на место вывалившиеся кишки?

– Ну, твой папа...

(СКВАЛЫГА!!! Не сказал. А был бы прав. Стеснительность помешала.)

... не понимаю я твоего папу! – Дема почесал в затылке. – О чем он думает? Телохранителя тебе нанял, а о нормальной машине не позаботился! Сам-то на "ауди" ездит...

– Демид, не расстраивайся. Это не такой уж плохой автомобиль. Мне говорили, что он очень подходит для российских дорог. Кроме того, за две недели его хорошо отремонтировали.

Особой уверенности в ее голосе не было.

* * *

Утро было по-июньски ясным, и день обещал быть жарким. Небо понемногу теряло голубизну, покрываясь белесым солнечным маревом. Но на волжском откосе, куда они приехали, было зелено, огромные вековые липы давали приятную колышущуюся тень. С высоты Дятловых гор на много верст была виден низкий левый берег Волги, с его извилистыми заливными лугами, пересеченными тонкими коричневыми ниточками дорог. Яна показала рукой:

– Вот туда мы с тобой и поедем. Только гораздо дальше, на север. В страшные керженские леса. На поиски приключений.

– Здорово. Слушай, а зачем нам эти леса? Был я там, ничего страшного там нет. Разве что десяток облезлых волков. Давай лучше махнем в Австралию, охотиться на крокодилов! Вот уж страху-то натерпимся!

– Нет, мне нужно туда! В Австралии я уже была.

Демид завистливо развел руками.

На завтрак заказали курицу-гриль, поджаренную до канцерогенного хруста, сок и мороженое. Яна явно не считала калории и не боялась испортить свою хорошенькую фигурку. Ее волновали другие проблемы.

– Демид, давай оставим шутливый тон. Я понимаю, что вещи, о которых мы сейчас будем говорить, для тебя очень непривычны. Но ты должен если не поверить, то хотя бы допустить такое, от этого зависит судьба очень многих людей. Я очень прошу тебя, Демид.

– Хорошо, хорошо, Яна. Ты не думай, что я всегда такой болтун. Я могу быть и серьезным. – Демид придал лицу умное выражение.

– Вы с отцом уже начали разговор о колдунах. Скажи мне еще раз: что ты о них знаешь?

– Да что о них знать-то? Развелось сейчас "колдунов", как собак нерезаных – потомственных и самочинных, даже какие-то магистры колдовского ордена. Забавно!.. Жил себе человек, жил, работал дворником или, к примеру, радиоэлектроником. И вдруг стал колдуном. Сначала я никак не мог понять этого. Считал простым шарлатанством. Но после некоторых размышлений решил, что это – все же вещь объяснимая и для человека вполне естественная. Человек ведь так устроен: надо ему во что-то верить. А человек больной, сломленный недугом, склонен к вере в сотню раз больше, чем здоровый. Он подсознательно ждет чуда. Он напридумывал себе половину болезней сам. Он ежеминутно прислушивается, не екнет ли сердечко, не заноют ли косточки. Ах ты, батюшки! Рак, наверное! Или сглаз, порча окаянная! Таких людей плохо лечат таблетки. Им нужно слово. А еще лучше – все то, что связано с какими-нибудь обрядами: размахивание руками, заговоры, свечи и прочие мистические штучки-дрючки.

– Не все так просто... – Яна даже привстала с места.

– Подожди, подожди, Яна. – Демид улыбнулся. – Дослушай меня до конца. Я не говорю, что все колдуны – негодяи и шарлатаны. Вовсе нет! Есть среди них и профессионалы, да вот только профессию эту я недолюбливаю. Я признаю, что существует явление, которое можно назвать мистическим, волшебным воздействием. А можно назвать его и просто психическим внушением – с какой точки зрения посмотреть. Но действует оно только на людей, которые в это верят, которые хотят, чтобы это на них подействовало. И совершенно не действует на тех, кто в это не верит. Вот в чем дело-то!

– Но ведь на верящих-то действует! Как ты можешь это объяснить?

– Человек – хитрая машинка, устроен он совсем непросто. Тот, кто создавал когда-то человека, сконструировал его весьма умно. Встроил в него механизм самовосстановления. Да только человеку ничего об этом не сказал, когда выгнал его из Рая. И теперь в любом человеке есть это – умение излечить свои болячки и преодолеть душевный недуг свой. Есть дар божий. Проблема в том, что большинство людей до этого умения добраться не может. Может быть, от незнания. А чаще всего – просто от лености душевной. Проще гораздо, когда придет кто-то извне: сильный, умный, зловещий, древних слов наговорит, страху нагонит. И включит, так или иначе, твой механизм самоисцеления, заржавевший от бездеятельности.

– Откуда ты все это знаешь?

– Можешь мне поверить. Я – не мистик. Я – юный натуралист с двадцатилетним стажем. Кандидатскую защитил. Работа у меня такая.

– Нет, подожди... – Яна упрямо мотнула головой. – Мы же о колдунах говорили! Колдуны, они...

– Да не все ли равно! Колдуны, бодуны... Говорю тебе – все эти заклинания – только внешний толчок для подключения собственных резервов организма. Можно делать это по телевизору, даже по радио – эффект все равно будет. А уж к какой форме магии обратиться – зависит от самого человека. Если это – индивидуум с высшим образованием, с неизжитыми остатками материализма в душе, то для него, как бальзам для сердца – разговоры об энергетике, биополе, всяких там микролептонах и экстрасенсорике. А для простого человека все это – китайская грамота. Ему попроще нужно идею, покондовее! И вот появляются народные колдуны, недобитые при культе личности. Они действуют ворожбой, крестом и молитвой. Современный колдун – это не сатанинское отродье. Он в газету интервью дает, клянется, что он – хороший, добрый и ласковый. Ему хочется верить. Но, по моему, все это не сверхъестественное, а просто психическое воздействие. Вот что я обо всем этом думаю.

– Да, ты, конечно, прав. – Яна грустно покачала головой. – И ты можешь не менять свое мировоззрение. Потому что то, ради чего я сюда приехала, не имеет к этому почти никакого отношения. Те люди, о которых ты говорил, которые лечат людей заговорами и именем Божьим, не являются колдунами. Во все века их называли ЗНАХАРЯМИ. Знахарь всегда обращался к Богу, и ни за какие деньги не согласился бы назвать себя нечестивым именем колдуна. Просто сейчас люди забыли, что есть что, и готовы назвать себя хоть инопланетянами, лишь бы произвести побольше впечатления. Запомни, пожалуйста, старое русское определение: КОЛДУН – ЭТО ЧЕЛОВЕК, ПРОДАВШИЙ ДУШУ ДЬЯВОЛУ.

– Запомнил. Значит дело лишь в классификации?

– Прочитай-ка вот это.

Яна достала из сумки папку. В ней обнаружился старый, пожелтевший, но аккуратно сохраненный лист, вырванный из книги и напечатанный затейливым старорусским шрифтом. Демид погрузился в чтение.

"Когда христианская религия вступила в свои права, тогда изменился древний строй и быт народов, и борьба завязалась между одряхлевшим язычеством и христианством, по поводу новаго вероучения. Здесь все пришло в колебание и открылась самая благоприятная почва для развития всего чудеснаго и сверхъестественнаго. Как в язычестве жрец был посредником между богами и человеком, так в христианстве колдун (или, что то же самое, ведун, ведьмак) – есть лицо посредствующее между людьми и духами, которых христиане называли нечистыми, или злыми, сопричисляя их к обитателям ада, подвластным дьяволу, за их злыя направления против людей. Колдун мог обращаться к злым духам с тем, чтобы причинить то или другое зло человеку, так как духи тьмы или дьявол неспособен на добро, потому, что сам он злой враг творения Божия, всегда готовый к разрушению Его создания. Эти злоумышенныя люди отрекаются от Бога и царствия небеснаго."

Далее в листке перечислялись злые деяния, которые мог совершать колдун, рассказывались народные приметы, по которым можно было отличить колдуна от простого христианина. И, наконец, говорилось о смерти колдуна:

"Есть поверье в народе, что покуда колдун не передаст свою волшебную силу, земля его не принимает. Это явление происходит оттаго, что заключил он договор с нечистою силой, и та его мучит, не оставляя и требуя, чтобы нашел ей новаго хозяина. Бывали случаи невольнаго становления колдуном, когда умирающий ведьмак отдавал силу вреда с ковшом воды или, к примеру, с веником, взятым у него дитем по незнанию. В случае же, когда колдун не передал никому свой тайны, нечистая душа его не может найти успокоения в смерти, и он по ночам выходит из могилы, вводя в смятение чувств добродетельнаго христианина.

Обыкновенно, чтобы колдун лежал спокойно в могиле и не тревожил живых, вонзают трупу между лопаток осиновый кол и тем, по мнению народа, посещение колдуна прекращается".

На этом страница обрывалась. Демида поразила обыденность, с которой неведомый ему автор писал о колдунах – как будто они встречались ему каждый день.

– Ну что, Демид, разобрался в терминологии?

– Да. Ну, предположим, я уяснил, что такое настоящий колдун, и чем он отличается от знахаря. А суть-то, суть в чем? Мне в принципе все равно, колдун или знахарь, или черт с рогами. Ты что, занимаешься русским фольклором?

– Нет, я занимаюсь колдунами. Как раз теми самыми, настоящими.

– Так, понятно. – Демид нахмурился. – По глазам вижу, что ты в них веришь.

– Я тоже в них не верила. Но мне пришлось столкнуться с очень неприятными обстоятельствами, и я убедилась, что злые колдуны существуют.

– Хорошо. Едем дальше. Пока я не спрашиваю о цели твоего путешествия. Но ты должна считаться с тем реальным фактом, что я в колдунов не верю. Ты не боишься, что это может стать серьезным препятствием? Проще говоря, гожусь ли я тебе в помощники?

– Ты в них тоже поверишь.

– И как же ты меня заставишь?

– А очень просто. Я вижу, что ты – человек сугубо реальный. Ты можешь поверить только в то, что потрогаешь своими руками. И как раз это дает мне уверенность в том, что ты станешь моим союзником. Если ты увидишь нечто, выходящее за рамки твоих привычных представлений, ты не будешь говорить, что у тебя галлюцинации и такого быть не может. Ты просто воспримешь это как факт. Так?

– Да, пожалуй так.

Это действительно было так, и Демид не мог не признать это. И признать это было не очень-то приятно. Неприятна была Деме твердая уверенность девушки в своих действиях. Она заранее распланировала его поступки, основываясь не на интуиции и вдохновении свыше, как было бы естественно для российского человека, а на точном знании психологии, научно выверенной теории. Обидного в этом ничего не было, просто это было как-то не по-нашему. Демид представил, как Джейн сидит за компьютером и внимательно просматривает досье на некоего г. Коробова, постукивая длинными ногтями по клавишам. Дема уже не раз сталкивался с подобной расчетливостью со стороны иностранцев, и относился к этому совершенно спокойно, как к должному. Но естественное для иностранки поведение разбивало образ милой, беззащитной девушки, который создал Демид в своем воображении.

– Ты не обижайся, что я на тебя так наседаю, – сказала Яна, ласково глядя на Демида. – Я думаю, что в будущем ты убедишься в том, что я права. Ты покушал?

Демид, очнувшись, посмотрел на куриные косточки, которые он перемолол зубами как пес. По крайней мере, не перемазался до ушей в жире, и то хорошо.

– Спасибо... Все было очень вкусно. – Дема сдержал естественное желание облизать пальцы и культурно вытер их под столом об скатерть.

– Это разве вкусно? Я когда-нибудь угощу тебя тем, что готовлю сама. Говорят, у меня хорошо получается. Папе нравится.

"Интересно, только ли папе? – ревниво подумал Демид. – Хочу, чтобы ты угостила меня завтраком, даже если это будет пережаренная яичница".

– Яна, у меня есть деловое предложение. Давай возьмем бутылочку сухого вина и посидим где-нибудь на откосе. Что толку сидеть в этой стекляшке? Уверяю, что тебе понравится.

– Дема, а как же машина? Я знаю, что за рулем у вас пить нельзя.

– А сегодня нам и не нужна машина. Мы поставим ее на стоянку. Просто погуляем по городу. Если нужно, проедемся на трамвае. Зайцем. Это очень романтично.

– Зайцем? Это что? Снаружи прицепимся?

– Зачем же снаружи? Изнутри.

ГЛАВА 5

Яна и Демид сидели в парке под сенью большого дерева. Дема прислонился спиной к шершавому коричневому стволу и вытянул ноги. Яна устроилась напротив на толстой коряге, отполированной сотнями сидевших до нее. Она сняла обувь и положила ногу на ногу. Гладкие колени девушки, не прикрытые короткой юбкой, находились на уровне деминого лица и он с трудом удерживался от желания погладить их. По алее гуляли молодые мамаши с колясками. Дышалось легко, молодой летний ветерок шелестел в листве, по траве прыгали светло-зеленые солнечные блики. Выпитое вино растекалось по телу Демида волной блаженной расслабленности.

– Демид, ты слушаешь?

– Да.

– Слушай. Все это началось полгода назад. Зимой. Отец у меня уехал в Россию, и мы остались в доме вдвоем с братом. Его зовут Алекс, по-русски Саша. Ему двадцать девять лет, он не женат. Вернее, развелся. У меня есть еще один брат, Юджин. Женя. У него семья, он живет в другом городе. А я – самая младшая.

– А мама?

– Она умерла пять лет назад.

– Извини...

– Ничего. Однажды я пошла в церковь на воскресную службу. У нас в русской церкви, если нет праздника, народу бывает немного, и все знакомые. И в этот раз все было как обычно. Я стояла недалеко от выхода и все прихожане стояли ко мне спиной. Неожиданно я почувствовала на себе чужой взгляд. В левом крыле церкви, лицом ко мне и спиной к алтарю, стоял пожилой мужчина и разглядывал меня. Знаешь, неприятный такой взгляд, словно тебя раздевают.

Дема кивнул. Он представил Яну в платочке, раскрасневшуюся от мороза, с тоненькой свечкой в руках. Ну просто картинка!

– Я отвернулась от него и попыталась сосредоточиться на службе. Вдруг я ощутила, как что-то чужое вползает в мое сознание, подавляет мои собственные мысли. Я представила, как священник скидывает одежду, и остается голым, с толстым белым брюхом. Это было настолько мерзко, настолько непохоже на мои мысли, что меня замутило. Я бросила взгляд на старика. Он продолжал сверлить меня глазами – бородатый, неопрятный, в длинном старом пальто и валенках. И улыбался – глумливо, похабно! Я прошептала: "Изыди прочь, сатана". Он отшатнулся, как будто я ударила его, и мысли мои очистились. Лицо его искривилось, он пробормотал какое-то ругательство, и выскочил из церкви, чуть не сбив меня с ног.

Демид с изумлением посмотрел на Яну. Лицо ее покрылось лихорадочным румянцем. Она соскочила со своей коряги и изо всех сил стукнула кулаком по дереву. Кажется, это несколько привело ее в чувство.

– В церкви никто, кроме меня, не обратил внимания, что произошло. Я попыталась успокоиться. Я сказала себе, что это обычный сумасшедший оборванец, которые постоянно толкутся на паперти. Но настроение у меня испортилось, как будто меня облили грязью. И страх. Мне было страшно! Я больше не могла стоять на службе, поставила свечку и вышла на улицу. Ты представляешь, этот мерзавец стоял и ждал меня! У меня появилось желание убежать от него со всех ног. Но я сделала вид, что не замечаю его и пошла мимо. Он схватил меня своей грязной рукой за куртку, уставился прямо в глаза и забормотал: "Что, девка, брезгуешь мной? Молодого кобеля тебе подавай?" Я закричала: "Отпустите меня!" и попыталась оттолкнуть его. Но он вцепился в меня, как клещ. Он заговорил. "Пожалей старика, девка. Подай денежку на пропитание!" Было очень необычно, что он говорил по-русски. Это было просто невероятно! Я знаю всех russian в нашем городке, в основном это – люди состоятельные. Чтобы русский у нас опустился до нищенства – такого сроду не бывало. К тому же нищие в Канаде выглядят совсем по-другому. Это профессиональные бездомные, их ни с кем не спутаешь. А этот словно сбежал из России, таких, как он, я видела только разве что в кино. Я бросила ему монету и вырвалась. Он ухмыльнулся. Потом зажал монетку в руке и потряс ей в воздухе, как будто угрожая мне. Я отвернулась от него и пошла прочь.

Яна встала на колени рядом с Демидом и сделала большой глоток из бутылки. Проходящие по аллейке люди бросали на нее изумленные взгляды, но она не обращала на это внимания.

– В ту ночь я плохо спала, мне снились кошмары. Среди ночи с улицы раздался жуткий вой. Я вскочила и подбежала к окну. Но на улице было темно, мне так ничего и не удалось разглядеть. Заснуть я уже не смогла. Когда начало светать, я наконец-то преодолела страх, оделась и вышла на улицу. От нашего крыльца по снегу тянулся кровавый след, он вел к большому дереву, которое росло у дороги. Когда я увидела то, что висело на дереве, то закричала, как сумасшедшая. Из дома выбежал мой брат, но я ничего не могла сказать, только плакала. На дереве висел мой кот Тим. Мой любимый кот, ласковый и пушистый. Кому он помешал?! Он был прибит гвоздями к дереву! Он был распят, как Иисус! Страшная, уродливая пародия на распятие. Бедный мой кот! Он был весь в крови, в бурой засохшей крови, а живот его был распорот, и кишки свисали до земли. Брат снял Тима и закопал его. Я не могла видеть это. Только через несколько часов мне удалось привести себя в порядок и я отправилась в полицейский участок. Я думала, что там все всполошатся, когда услышат о такой бессмысленной, невероятной жестокости. Но никого моя беда не взволновала. Молодой полисмен, с которым я разговаривала, спокойно посмотрел мне в глаза и сказал: "Я очень сочувствую вам, мисс. Очень жаль, что убили вашего кота. Я даже знаю, как это выглядело. Его приколотили гвоздями к дереву на высоте три фута два дюйма. Живот распороли, а кожу с головы содрали". Я была ошеломлена его информированностью: "Откуда вы знаете?" "Третий случай за последний месяц, мисс. И пятнадцатый, если не ошибаюсь, за год. Какой-то извращенец убивает кошек. Кошек, к счастью, а не людей. Так что отдельного дела я заводить не стану, а только приобщу ваш случай к другим, уже имеющимся. Не переживайте, прошу вас. Следствие уже ведется".

Джейн была неплохой рассказчицей. Она живо, в лицах изображала людей, подражая их говору, и Демид представил их, словно они стояли перед ним – чернокожий сержант, медлительно перекатывающий во рту жвачку, старик-нищий в обносках из канадской помойки.

"Кино. Вот на что это похоже".

– Я была поражена: пятнадцать убитых живых тварей, и никто не бьет тревогу! Но когда я заявила об этом полисмену, он доверительно сказал мне: "Простите мисс, насколько я догадываюсь, вы – russian?" "Да, ответила я". "Тогда вы должны знать об этом больше меня. Это типичный почерк "русских сатанистов". Все убитые кошки были "русскими", если можно так выразиться. Впрочем, таким же способом убивают еще и коров, и овец... Это омерзительно. Но все же жертвы – животные, а не люди. В наших интересах поймать этих негодяев. Но увы, пока мы ничего не можем сделать. Еще ни один мерзавец не покусился днем на частную собственность в виде кошки, нагло приколотив ее к дереву на глазах у хозяйки. Все делается ночью. А что нам достается – кошачьи трупы? На них, знаете ли, отпечатков пальцев не остается. Sorry."

Так я впервые узнала о "русских сатанистах". Я решила, что это – шайка местных пакостников. Знаешь, у нас много таких. Подростки временами сходят с ума от безделья. Курят марихуану, красят волосы в зеленый цвет, читают непотребные книги. Воображают себя поклонниками дьявола. Для таких прибить к дереву десяток кошек – невинное развлечение. И я немного успокоилась.

Но неприятности на этом только начались. Сначала в нашем доме появился отвратительный запах. Он шел отовсюду, изо всех щелей, никакое проветривание не помогало. Начало заедать замки, они закрывались намертво, хотя никто к ним не прикасался. Пришлось снять все внутренние замки и задвижки в доме. Двери начали отчаянно скрипеть и хлопать сами по себе. На полу в спальне отца появилось огромное кровавое пятно. Один раз утром я обнаружила, что тяжелый шкаф ночью бесшумно сдвинулся на шесть футов и забаррикадировал дверь. Мне пришлось выбираться через окно. Наконец, однажды ночью большой ворон влетел в мое окно, со страшным громом разбил стекло, и тут же сдох у меня на кровати. Мы с братом уже не могли жить так. За неделю дом превратился в скопище кошмаров! Я стала настоящей неврастеничкой, я пугалась любого шороха. Саша, человек сильный и выдержанный, стал спать с револьвером под подушкой. И у меня созрело вполне естественное решение – обратиться к священнику и окропить дом святой водой.

В то утро я направилась к церкви, полная решимости отстоять свой дом от кого бы то ни было – хоть от шайки преступников, хоть от нечистой силы. Погода была морозная, солнечная. Я шла и думала: "Все будет хорошо, ведь есть же Бог, и он защитит меня". Оставалось несколько минут ходу до церкви. Вдруг я запнулась на ровном месте и полетела носом в сугроб. Я встала и оглянулась. Дорога была абсолютно ровной, непонятно, обо что я умудрилась споткнуться. На улице никого не было. Я отряхнулась и пошла дальше. Но через несколько шагов я снова полетела вниз лицом – как будто невидимая рука дернула меня за ногу. Я очень испугалась и побежала к церкви изо всех сил. Но через несколько секунд меня буквально подкинуло и я упала – чуть голову не разбила. Я перевернулась на спину и увидела того самого оборванного старика. Он стоял рядом и гнусно ухмылялся. Я закричала: "Что вам от меня нужно? Оставьте меня в покое, ради Бога! Оставьте меня! Я ничего плохого вам не сделала!" Он посмотрел на меня презрительно – как на дохлую кошку. Знаешь, что он сказал? "Никуды ты теперя не денешься, голуба! Здеся ты у меня. Денежка-то, вот она!" Он раскрыл ладонь и я увидела тот злосчастный двадцатипятицентовик, который я кинула ему как милостыню. Потом он нагнулся ко мне, положил руку на грудь и заговорил. Я попыталась встать, но не могла даже пошевелиться. Потом мне стало больно, очень больно, и я потеряла сознание...

Очнулась я уже в постели, в больнице. Рядом сидел Саша. Милый мой брат! Он так выручал меня и поддерживал. А главное, он мне верил! Мне ведь никто не верил, Демид! Ты, наверно, и сейчас считаешь, что я плету какую-то небылицу?

– Да нет, что ты, Яночка, милая. Я тебе верю. Честное слово.

– Саша сказал, что меня нашли на улице, в полумиле от церкви, я лежала без сознания. Сколько я так пролежала? Никто не знает. Конечно, я сильно простудилась. Врачи поставили мне диагноз: пневмония. Я очень плохо себя чувствовала. Я умирала. Меня лечили антибиотиками, кололи много раз в день. Инфузии в вену. Но ничего не помогало. Я задыхалась. А главное, я боялась спать. Стоило только мне заснуть, как начинали сниться жуткие кошмары. Врачи говорили, что я скоро миную кризис, поправлюсь, но в их глазах я видела: "Бедная девочка! Мистер Эджоу, мы приносим вам свои соболезнования. В таком юном возрасте..." А я не могла позволить себе сдаться и просто умереть. Я боялась попасть в ад, в тот самый, что снился мне в кошмарах.

И я сбежала из больницы. Вечером, когда сменялись медсестры. Я потихонечку добралась до выхода, и там меня ждал брат. Он посадил меня в машину и отвез к знахарке. Ты вот смеешься над знахарями. А она спасла меня. Если бы не она, я бы уже давно умерла. У меня действительно не было болезни, которую можно бы было вылечить лекарствами. Это было гораздо хуже.

Демид встал, расправляя затекшую от неудобной позы спину. Яна глядела на него, не отрываясь. И он увидел в ее голубых глазах, где-то на самом донышке, незатихшую пережитую боль. Нельзя было сказать по этой красивой загорелой девушке, что полгода назад она была высохшим дистрофиком с горячечным румянцем на щеках, но глаза ее не лгали.

– Это была очень своеобразная и образованная женщина. Она редко занималась знахарством, никогда не афишировала свое умение и не брала за лечение денег. Но она была потомственной русской знахаркой, единственной настоящей во всем нашем округе. Саша отвез меня к ней, хотя она жила в другом городе, и нам пришлось проехать шестьдесят миль. Я даже не помню, как мы добирались. Я впала в бредовое состояние. Но когда Саша внес меня на руках в ее дом, я сразу очнулась. Эта женщина просто излучала добро. Я не знала, сможет ли она мне помочь, но ей-богу, мне стало легче. В ней не было совершенно ничего таинственного. Это была обыкновенная представительница среднего класса. Но она знала. Она поняла, что со мной случилось, лишь только бросила на меня первый взгляд.

Знахарку звали Надя. Не Надежда, а просто так коротко и ласково – Надя. Увидев меня, она всплеснула руками. "Ой, доченька, худо тебе. Не простая это болезнь, не вылечат ее доктора. Злой человек наложил на тебя чары – как стальные оковы, они сжимают душу твою бедную и не дают вздохнуть. Наслал он на тебя лихорадку лютую – трясавицу. Кто же это сделал такое? Не видела ли ты худого человека, доченька? Не давала ли ему чего?" Я прошептала: "Я знаю. Старик. Дала ему монетку". Надя охнула: "Да что ты, милая! Разве можно так делать? Это ведь был колдун, злой ведьмак, гореть ему вечно в аду! Никогда ничего не бери от таких людей и ничего им не давай, как бы ни просили. Он ведь не монетку, он власть над тобой взял!"

Она попросила Сашу выйти, раздела меня и внимательно осмотрела. И вдруг побледнела, как мел. Она едва не упала в обморок – она увидела на моей коже нечто, потрясшее ее до глубины души. Она перекрестилась и прошептала: "Свят, свят". Но она была сильной женщиной, эта Надя. Она взяла меня за руку и сказала: "Смогу я тебе помочь, изгоню лихорадку злую Огнею да сестер ее Ломею и Корношу. Будет тебе избавление, красна девица. Попей вот завара душистого травяного да спи-поспи..." Под ее шепот я заснула – впервые за много дней спокойно, без кошмаров...

Демид сидел на поваленном дереве и слушал Яну, полностью отключившись от окружающего. Внезапно он уловил тонкий запах в воздухе – мистический аромат сжигаемой смолы. Запах становился сильнее, а окружающий мир потерял четкость. Кусты, деревья задрожали, растворяясь во мгле, и затем он обнаружил, что стоит в большой полутемной комнате, освещенной прыгающими язычками свечей. Как будто перед его глазами сменили картинку. Видение было настолько реальным, что он зажмурил глаза и снова открыл их, ожидая увидеть привычный пейзаж зеленого парка. Но нет – перед ним были стены, увешанные пучками душистых трав, большой иконостас в углу, плотно зашторенное окно. У стены стояла большая кровать, на ней лежала обнаженная худая девушка, до пояса укрытая одеялом. Длинные белые ее волосы рассыпались по подушке, тонкие руки лежали поверх одеяла. Глаза ее были закрыты. Демид не сразу, но узнал – это была Яна. У икон на коленях стояла женщина в длинной полотняной рубашке. Сперва Демид не слышал ни слова, но постепенно появился голос, словно кто-то медленно поворачивал ручку настройки звука:

– ...и святыи архистратиги Божии: Михаиле, Гаврииле и святыи Кузьма и Демьяне, и святыи девять мученик, и преподобный отец Сисиний и все святыи, избавьте рабу Божию Яну от всякой болезни, от лихорадки, огневиц, трясовиц и утренних, костоломных, жильных корчуньев, и изгоните из сей рабы Божьей Яны изнутри живота и сердца ее. Крест – бесам язва, крест – трясовицам изгнание... Аминь.

Демид осторожно дотронулся до распятия, висевшего на стене, пытаясь убедить себя в реальности происходящего. Но рука прошла сквозь крест бесплотной тенью, не задев его. Демид деликатно кашлянул, пытаясь привлечь внимание, но ни звука не раздалось в комнате. Женщина поднялась с колен, не видя Демида и не ощущая его присутствия. Знахарка подошла к спящей девушке, обмотала ниткой несколько длинных соломин и зажгла их, обнося дымящий пучок вокруг головы больной и нашептывая бесконечные заговоры.

Демид бесшумно подошел к кровати, и поглядел на Яну. На ее левой груди, прямо над розовым коническим соском, виднелся маленький черный знак – словно паучок вцепился в тонкую белую кожу. Зловещий холодок пробежал от затылка Демы по позвоночнику. Он наклонился, пытаясь рассмотреть метку.

– Слышь, братишка, дай закурить! – Демид услышал голос и видение пропало, словно ветерок сдул дымку тумана. Демид снова сидел на поваленном дереве, вцепившись в жесткую кору до боли в пальцах. Он обернулся и увидел человека, стоявшего позади него. Парень нетвердо стоял на ногах, глаза его были мутными, спортивный костюм был измазан зелеными травяными полосами и разорван на колене. Яна прижалась к стволу липы, и пристально всматривалась в лицо чужака, словно пытаясь рассмотреть в нем знакомые черты. Парень пошатнулся, дохнув в лицо Демида запахом перегара, и повторил:

– Браток, ты чо, спишь, что ли? Угости куревом-то.

– Нет курева. Извини, – хмуро пробормотал Демид. Его слегка знобило. Незнакомец раздражал его, он не вписывался в мистическую картину происходящего, безжалостно разламывая ее на куски своим похмельным реализмом. Пьяный сжал губы, в глазах его появилась тупая злость.

– Чо-то я не понял, братишка. – Он попытался положить заскорузлую руку с грязными ногтями на рукав Демида, но промахнулся, покачнувшись. – Ты ч-чо, зажал?

– Зажал, – ответил Демид, холодно взглянув в глаза оборванца. – Еще вопросы есть?

Парень осекся. Он примирительно помахал перед собой ладонями.

– Лан-но. Понял. Ты чо, мужик, обиделся? Не, ты не думай. Все нормально. Башка трещит, б... Вчерась дали хорошо... Щас пацаны за пузырем сбегают. Серега пошел. Слышь, братишка, махнем по маненькой?

– Нет, не буду.

– Я не понял. Ты чо, не уважаешь, что ли?

– Слушай, друг, иди, а? Ты видишь, я занят.

– Ага! – мужик пьяно подмигнул. – С телкой разговоры ведем, вино пьем, со мной не хочем. Ну-ка, чо у вас тут? Кислятина, што ли?

Он нагнулся к полупустой бутылке, стоявшей на земле, и поднял ее. Яна неприязненно отпрянула в сторону. Демид раздраженно скривился и отвесил хорошего пинка по тощей заднице наглеца. Тот выронил бутылку, вылив остатки вина, и мешком свалился на землю.

– Хватит валяться. Быстро вставай и отваливай. – Демид еле сдерживался, чтоб не стукнуть хорошенько этого придурка. Он не переносил алкоголиков.

Пьяный медленно поднялся, и скрючившись, ретировался в кусты. Демид виновато посмотрел на Яну.

– Всегда так. Всегда найдется какой-нибудь дурак, который испортит все настроение. Ты не очень расстроилась?

– Да нет... С тобой мне нечего бояться. Ты такой сильный!

"Что со мной произошло? Наваждение? Со мной не случалось такого раньше. Это похоже на галлюцинацию. Но в то же время я уверен, что то, что я увидел, происходило на самом деле".

Дема иногда любил читать книги про всякие мистические штучки. Не то что бы он верил всему, что было написано на бумаге, но, по крайней мере, находил это забавным. Теперь же, когда он столкнулся воочию со сверхъестественным, ему жутко захотелось стать материалистом, чтобы найти всей этой чертовщине физическое объяснение, расклассифицировать, докопаться до причины и устранить, как вредное явление. Он чувствовал, что рациональная база его жизни шатается под ногами и все меньше событий, которые происходят с ним, поддаются какому-либо логическому анализу.

– Яна, что за знак увидела знахарка? Это был паучок такой черный?

– Откуда ты знаешь?! – Янка испуганно отшатнулась от Демида. – Ты... Ты – телепат, да?

– Психопат я, – пробормотал Дема. – Крыша у меня временами едет.

– Дема, на мне осталось дьявольское проклятие... Знахарка не смогла его снять, хотя и вылечила меня от болезни.

Яна смущенно расстегнула две пуговицы на рубашке и отвернула воротник, обнажив уже знакомый Демиду знак. Он несколько увеличился с тех пор, паук стал толще и выглядел увереннее, словно медленно набирался силы, выкачивая ее у девушки. Яна дотронулась губами до уха Демида и прошептала:

– По-моему, он растет...

Демид кивнул. Яна застегнула рубашку.

– Я тогда проспала три дня, и, когда проснулась, почувствовала себя здоровой. Но Надя сказала мне: "Не радуйся, доченька. Вылечила я твое тело, но душа твоя не спасена. Лежит на тебе проклятие лютое, замок на нем заколдованный, и его снять я не в силах".

"Плохо. Плохо. Это не по моей части. С таким я еще не сталкивался".

Яна тяжело вздохнула.

– Ты знаешь, если мне не удастся снять заклятие, я постепенно превращусь в рабыню этого человека. Как зомби. Представляешь, буду ходить черная, полуразложившаяся, с пустым взглядом, и пить кровь младенцев...

Яна закатила глаза, оскалила зубы и помахала скрюченными пальцами в воздухе. Демиду стало очень жалко бедную девочку. Она пыталась сохранить самообладание, но невысказанная черная тоска глодала ее душу.

Она попала в скверную историю, и Демид не знал, как ей помочь.

ГЛАВА 6

Демид и Яна шли вдоль самого берега Волги. Человек в своей ложносозидательной деятельности уничтожил здесь чистые песчаные отмели, замуровал их в сухую бетонную корку. Растрескавшийся белесый панцирь украшали осколки зеленого стекла, окурки и пучки выгоревшей травы, пробившиеся к свету сквозь трещины. На этом жестком матрасе кое-где сидели мальчишки, подставляя солнцу тощие спины. Справа высокий берег поднимался зеленой шершавой горой, нависал над древним краснокирпичным монастырем, настороженно уставившимся башенками церквей в небо. К монастырю поднималась дорога, усыпанная углем и раскрошенными обломками кирпича. По ней изредка осторожно проезжали машины, заставляя дрожать знойный воздух.

– Демид, – задумчиво спросила Яна, поддавая ногой гальку, попадающуюся на дороге. – Почему человек так уничтожает природу? Он вообще не обращает внимания на то, что она существует. Он делает все только так, как ему заблагорассудится, и окружает себя какой-то уродливой грязью. Это не только в России, это почти везде так. Человек обкрадывает сам себя, и удивляется при этом, что он несчастлив, что ему тяжело жить. Разве не так?

Демид пожал плечами. Он был ребенком урбанистического века, он вырос здесь, в этом городе, и никогда не обращал внимания на пыльность и захламленность этого места. Да, действительно – грязновато немного. Но откровенно говоря, это было далеко не худшее место в городе.

"Все дело в привычке. Очень легко привыкнуть к свинарнику. Особенно, если ты никогда не жил нигде, кроме него".

– Яна, – сказал он, – вернемся к нашему делу. Я верю тебе. Как ни странно, верю. Не обижайся, это совсем не просто для меня, ведь я никогда не верил в сверхъестественные силы. Теперь я сказал себе: "Демид, может быть, весь мир сошел с ума, но это существует". Но скажи, Яна, чем я-то тебе смогу помочь? Почему ты решила, что я подхожу? С тебя ведь нужно снять заклятье. Здесь нужен человек, который в этом разбирается. Профессионал, так сказать. Хорошо, в Канаде таких нет. Тогда мы найдем такого здесь. Обязательно найдем. Мне кажется, наши дальнейшие действия должны заключаться в этом.

– Все правильно, Дем. Мы и будем искать такого человека, хотя это намного сложнее, чем ты себе представляешь. Здесь не подойдет ни один знахарь, даже самого высокого ранга. Нужен совершенно особый человек.

– И что же это за человек такой?

– Не знаю.

– Ну ладно, ты не знаешь, как его зовут. Но хоть как он называется? Может, это ремесло какое-нибудь специальное?

– Не знаю.

– И как же ты собираешься искать такого человека?

– Найти его можешь только ты.

– Опять старая песенка! Ну почему только я? Что во мне такого особенного? Я не против, пускай это буду я. Просто я боюсь, что ты заблуждаешься, и я не смогу тебе ничем помочь. Это будет слишком серьезная ошибка.

– Я тебе еще не все рассказала. Со мной случилось еще одно происшествие. Оно дало мне ключ к тому, как действовать дальше. Я тебе еще не надоела своими бесконечными сказками?

– Да нет, нисколько. Только это не сказка. Это сложная детективная история, и я обязательно должен в ней разобраться. И не упустить ничего значительного.

– Хорошо. Тогда слушай дальше. После той истории, которая приключилась со мной, я не могла оставаться дома и, как только поправилась, уехала. В Квебек. К своему второму брату, Жене. Помнишь, я тебе про него говорила? Он совсем не такой, как я, или, например, как Саша. Он никогда не станет лезть в авантюры со знахарством. Я не рассказывала ему про наш случай, потому что знала, что он сразу же начнет активную деятельность. Например, обратится в полицию в связи с нанесением его сестре телесных повреждений неопознанным бородатым субъектом. Или подаст в суд на врачей госпиталя по поводу некачественного лечения или неправильно поставленного диагноза. Сам понимаешь, это – не то, что нужно. Поэтому я просто сказала, что приехала погостить на недельку. Жена у него – канадка французского происхождения. Франкофон, как их называют в Канаде. Или франкофонша? Представляешь, они говорят дома по-французски! И Женя, и жена, и двое детишек. А я по-французски ни бам-бам!

– Ни бум-бум.

– Да, ни бум-бум. – Яна улыбнулась. – Больше всего я боялась навлечь неприятности на своего второго брата. Я бесцельно слонялась по городу, заходила в музеи, магазины, но ни на чем не могла сосредоточиться. Я просто не знала, что мне делать, как найти выход из положения. Тем вечером я возвращалась домой пешком. Было еще не поздно, около шести часов, но стемнело по-зимнему рано. Я проходила мимо металлической фигурной ограды, которая окружала небольшой парк. Деревья стояли в снегу, на лапах у них были большие белые подушки... Иногда снег сваливался с ветвей с таким тихим шелестом... как шепот. Знаешь, было так красиво, тихо и безмятежно. – Лицо у Яны приняло мечтательное выражение, глаза стали темно-синими, словно в них отражался тот зимний вечер. – Я стояла лицом к ограде и смотрела на деревья. Мне не хотелось верить, что что-то в моей жизни разладилось, что самой мне угрожает смерть. Все это было так далеко... Вдруг сзади меня раздался негромкий мужской голос:

"Девушка, не оборачивайтесь, пожалуйста!"

И опять на русском языке! От ужаса у меня перехватило дыхание, я попыталась повернуться, но не смогла. Что-то удерживало меня – как в тот день, когда на меня напал колдун. Но только вдруг я почувствовала – сила, исходившая от человека, который стоял сзади, была доброй! Я поняла это – незнакомец не желал мне зла!

"Ну вот и хорошо, что вы успокоились, Яна, – сказал голос за спиной. – Я не сделаю вам ничего плохого. Я разыскал вас, чтобы помочь, хотя это было нелегко. Извините, что не даю вам обернуться, но вы не должны видеть мое лицо".

Голос был тихий, очень приятный и внушающий доверие. Мне показалось, что он принадлежал мужчине лет пятидесяти. Я не могла повернуться и посмотреть на него, поэтому закрыла глаза и нарисовала его в воображении. Я решила, что он высокий, широкоплечий, седой. Очень красивое и благородное лицо. В длинной шубе до пят и высокой бобровой шапке.

– Ну просто Шаляпин какой-то!

– Нет, скорее Шон Коннери.

– Ты его так и не увидела?

– Нет. Может быть, это был маленький рыжий горбун двадцати лет с зубами, как у кролика. Какое это имеет значение? Все равно я всегда буду боготворить и идеализировать этого человека. Он сказал:

"Вам не повезло, Яна. На вас наложил проклятие очень злонамеренный и сильный колдун. Такие, как он, встречаются редко, и большую часть своего жизненного срока они стараются вести себя более или менее прилично, не прибегая к сильным средствам. Но с возрастом, с накоплением в них дьявольской силы, эти люди неуклонно деградируют, теряют разум и становятся бесноватыми неконтролируемыми животными. Так и эта нелюдь. Имя его – Агей. Очевидно, вы невольно оказали ему сопротивление. Он пришел в крайнее раздражение и обрушил на вас всю свою губительную силу. Он наложил на вас страшное заклятие, какое обычный колдун произвести не в силах. Он осквернил ваш дом, и жить там больше нельзя. Впрочем, об этом вы уже знаете. А теперь я скажу вам о том, о чем вы еще не знаете. Простите, страшно говорить такое, но вы должны знать... Вы сбежали от Агея в другой конец страны и считаете, что обеспечили себе хотя бы временную безопасность. Но для колдуна это не имеет никакого значения. Он с легкостью найдет вас в любой части света. Знаете, что ждет вас тогда в дальнейшем? Если вы ничего не предпримете, брат ваш умрет в безумии через две недели. Другой брат и вся его семья погибнут позже. Вы, Яна, быстро превратитесь в агрессивную и невменяемую старуху. Дом же ваш навеки станет зачумленным местом, люди будут избегать его и рассказывать про него страшные небылицы..."

Я оцепенела от ужаса. Конечно, это могла быть издевательская шутка какого-то прохвоста, который узнал о наших бедах. Но я верила каждому его слову и ничего не могла с собой поделать. Я обратилась к нему: "Sir, help me, please! What can I do?"* [Сэр, помогите мне, пожалуйста! Что мне делать? (англ.)] На английском. Я не настолько хорошо знала тогда русский язык, чтобы разговаривать на нем. Но он с неожиданной настойчивостью сказал: "Яна, говорите по-русски, пожалуйста. Я совершенно не знаю английского".

– Ага, – задумчиво произнес Демид. – Стало быть, он русский.

– Ну конечно! – Яна посмотрела на Демида, как на слабоумного. – Конечно, он – русский! Я собралась с мыслями и переспросила:

"Что же мне делать? Ради Бога, ведь должен быть какой-то выход!"

В карман мой опустилось что-то тяжелое.

"Эта святая вещь оборонит вас от ведуна. Это средневековый Крест Господень, почитаемый доминиканскими монахами и освященный, по преданию, самим Святым Домиником. Он имеет большую силу и отныне вы, и только вы становитесь его хозяйкой. Он поможет обуздать бесчинства колдуна и уничтожить большую часть его бесовских наговоров. Но само проклятие ни с вас, ни с вашего брата оно не снимет. Его не сможет снять и сам Агей, даже если захочет. Ибо сила этого проклятия необычайна. Оно не имеет обратного хода. И будет сохраняться, пока жив Агей."

"Господи, неужели я проклята навеки!?", – взмолилась я.

"Да, если смиритесь с судьбой. Но вы должны отправиться в Россию. Ваш долг божий состоит в том, чтобы разыскать некоего человека. Запомните: только тот, кто убьет этого колдуна, может освободить вас от его проклятия".

"И что же это за человек?"

"Этого я вам говорить не должен".

"Ну пожалуйста, скажите хоть что-нибудь! Как же я найду неизвестного мне человека в неизвестной мне стране? Это все равно что искать иголку в стоге сена!"

"Полагайтесь на волю Божью, на собственный разум и интуицию. Ищите – и обрящете!"

Дальше он рассказал мне, как при помощи подаренного креста очистить мой дом от бесовского присутствия...

* * *

Дема и Яна не заметили, как выбрались на Верхневолжскую набережную. Ноги у Демида ныли. Очнувшись после спячки, желудок обнаружил свою вопиющую пустоту и подал сигнал тревоги. Дема глянул на часы.

– Мать честная! Уже полшестого! Яночка, милая, извини, что я тебя перебиваю. Ты кушать не хочешь?

– Хочу, ужасно хочу! – Яна внезапно поняла, насколько голодна. – Быстро веди меня кормить куда-нибудь, а то папочке пожалуюсь! Бросил машину, таскает меня по всему городу, да еще и голодом морит!

Они с хохотом ввалились в маленький хлебный магазинчик, до смерти напугав пожилую продавщицу, купили большой мягкий батон и тут же растерзали его, рыча от голодного вожделения.

– Дем, я устала. Давай поедем в гостиницу. И не смотри на меня так хитро! Я знаю, что ты сейчас скажешь. Ты предложишь мне прогуляться туда через мост. Или нет! Ты предложишь переплыть Волгу. Полчаса – и мы на месте. Я угадала?

– А что, неплохая идея!

– Я поеду на такси. Можешь плыть сам. Если хочешь, могу тебя взять покататься с собой.

– Конечно поеду. Ишь, чего надумала – одной кататься на такси! Стоит только кому-нибудь услышать твой американский акцент, вся мафия тебе на хвост сядет.

– Нет у меня никакого акцента!

– Яночка, милая! Если бы я заявился в Америку со своим английским и начал утверждать, что у меня нет никакого акцента, что бы ты сказала?

– Что ты больной синдромом Дауна, хотя и очень милый. Нет, правда, в твоем произношении есть что-то от даунов. Ой, не дерись!

– Ну ладно, прощу за то, что милый. Поехали.

* * *

Такси вырулило на площадь, носящую имя Вождя и украшенную его гигантской статуей. Черный бронзовый Ильич гордо вытягивал многометровую руку в революционном порыве – казалось, сейчас он сорвется со своего надоевшего пьедестала и, чеканя многотонный шаг, перейдет Волгу, которая окажется ему по колено. Сзади от фигуры Вождя толпился трехметровый металлический народец, символизирующий пролетариат, беднейшее крестьянство и, вероятно, РККА. Сто лет назад эта площадь была заполнена ярмарочными балаганами – красивыми деревянными домиками в русском, китайском, турецком стиле. Со всех концов мира стекалось сюда деловитое племя купцов, они торговали любыми товарами, какие только существовали на свете, и, наверное, считали что так будет во веки вечные. По весне все это ярмарочное безобразие затоплялось разливающейся рекою, и из воды торчали только шпили балаганных башенок, да два величественных собора молча отражались в хмурой мартовской синеве. Но время смахнуло свой разрушающей ладонью этот рассадник человеческих страстей и ныне только витиеватое здание Большого ярмарочного дома напоминало о прошлом. Теперь все здесь было современно, просторно и прямоугольно. Гостиница, в которой поселилась Яна, занимала почетное место по правую руку от Ленина и даже превосходила его ростом, поглядывая на бронзовую макушку сверху с некоторым снисхождением.

Демид первым выскочил из машины, обежал ее и открыл дверцу, с чрезмерным усердием помогая выйти Яне. Она гордо ступила на тротуар, окинула окрестности величавым взглядом и произнесла со страшным иностранным акцентом:

– Спасьибо, малтшик! Отнеситье вещи в мой номьерр!

Пришлось Демиду подниматься в номер Яны. Далее пришлось сопроводить ее в ресторан, и плотно перекусить. Настолько плотно, что, когда с ужином было покончено, Дема чувствовал себя так, словно проглотил футбольный мяч. Это было здорово. Не хотелось думать о предстоящих проблемах, о каких-то нечесаных колдунах, заклятиях, ворожбе и прочей дряни. Нет, Дема определенно был несерьезным молодым человеком и ироническое отношение к окружающей действительности не давало ему глубоко проникнуться сложностью положения.

– Дема, пойдем в номер. Я так и не рассказала тебе все до конца.

– А может, хватит на сегодня? Пивка тяпнем, на дансинг куда-нибудь сходим?

– Перестань ерничать. У меня как-то не получается долго веселиться. Мне хочется отвлечься, забыть обо всех моих делах, но что тут поделаешь? Я – как больная СПИДом. С виду здорова, но знаю, что ношу в себе эту гадость, да еще и боюсь заразить ей кого-нибудь из близких.

Они поднялись в номер. Большая комната была обставлена в советском гостиничном стиле – кровать с подушкой, стоящей домиком, небольшой диван, кресло и журнальный столик. Яна включила настольную лампу, и комната погрузилась в уютный полумрак. Девушка забралась с ногами на кровать и грустно посмотрела на Демида.

– Дем, может быть, действительно на сегодня достаточно? По-моему, у тебя несерьезное настроение.

– Да нет, Яна. Все нормально. Прости, если я тебя чем-то обидел. – Он сел рядом с девушкой и она положила голову ему на плечо. Некоторое время они сидели в задумчивой тишине.

– Ну хорошо. Помнишь, я рассказала тебе о встрече с незнакомцем. Он объяснил мне, как очистить мой дом. А потом... Я вдруг почувствовала, что меня больше ничто не держит и сразу повернулась. Но сзади никого не было. Представляешь, не было даже следов на снегу! Как будто мне все причудилось. Я сунула руку в карман. Крест был на месте. Вот, смотри.

Она достала из сумочки крест и положила его в руку Демиду. Крест был тяжелым и теплым – словно живым. Он был сделан из полированного серебра – чистый и белый. Два простых прямоугольных брусочка без рисунков и надписей. Дема покачал его на ладони.

– Как же ты носишь его в сумке? Его же можно потерять. Украсть, в конце концов, могут.

– Его нельзя украсть. Однажды какой-то воришка разрезал у меня в автобусе сумку и попытался его вытащить. Знаешь, как он закричал! Крест обжег ему руку! У него на ладони остался красный знак, как будто клеймо выжгли. Этот крест чует плохих людей. И дом мой очистить он мне помог...

– Как это было?

– Я внимательно осмотрела всю мою комнату, и на медной ручке рамы снаружи обнаружила длинный волос, завязанный узлом. Он был не человеческий – какой-то жесткий и странный, как будто собачий или волчий. Я ожидала, что найду его, и знала, что ни в коем случае нельзя дотрагиваться до него руками. Или позволить дотронуться до меня. Потому что он был как живой! Я взяла его пинцетом, а он начал извиваться! Я дотронулась до него крестом и он вспыхнул. И мгновенно сгорел, даже без запаха. Потом я тщательно вымыла все в доме и собрала весь сор до мельчайшей пылинки. Все это сожгла в камине, набросав туда цветков пижмы и бузины, плакун-травы, девясила. Пепел выгребла и развеяла в полнолуние в ельнике со словами: "Прими, колдун, свои чары обратно". После этого я сама освятила воду своим крестом, обошла все углы в доме, обрызгала все углы святой водой и трижды прочитала в каждой комнате наговор против нечистой силы. Священника не приглашала. И ты знаешь, помогло! Я просто чувствовала, как с каждой отвоеванной комнатой свежий воздух врывается в наш дом, как будто раньше что-то не давало ему туда проникнуть.

А через неделю приехал папа. Я боялась, что с его приездом все неприятности начнутся снова, что Агей попытается причинить зло отцу. Но ничего не произошло. Видно, мой крест оберегал всех нас. Но я знала, что спокойствие это – до поры до времени, и мне нужно собираться в Россию. Я сказала отцу, что собираюсь изучать русский фольклор. Что в будущем собираюсь поступить в университет, а сейчас записываюсь на курсы изучения русского языка. Знаешь, как он обрадовался! Он просто прыгал вокруг меня! Он ведь помешан на всем русском. Хочет возрождать здесь старообрядческие общины, церковь в одном селе построить. Он даже не знает ничего, что творится с его дочерью. И слава Богу, что не знает. А то он с ума сойдет. Папка у меня замечательный. Понравился тебе?

– Очень, – соврал Демид. Мистер Ежов был человеком, безусловно, основательным и приятным. Но вот машину своей дочке ненаглядной мог бы и получше дать. Американцы, они все жмоты.

– Ну и славно. Знаешь, как деревенские мужики его любят! Они часами могут о чем-то разговаривать, он для них совсем свой.

– Свой в доску. У нас это так называется.

– Свой в... доску? Надо запомнить. – Янка уютно устроилась на подушке. – Дем, расскажи мне что-нибудь, – сказала она сонным голосом. – Только не страшное.

– Ладно... Хочешь, расскажу, как монах Бодхидхарма беседовал с великим императором У-ди? Это не страшно, честное слово.

Яна заснула через пять минут под тихий рассказ Демида. Она свернулась калачиком и лицо ее приняло по-детски безмятежное выражение. Дема прикрыл ей ноги покрывалом – осторожно, чтобы не разбудить. А потом погасил лампу, прилег на диван и сразу заснул.

ГЛАВА 7

Демид проснулся от мягкого прикосновения к щеке. Демид уловил нежный мятный аромат. Демид вспомнил все, что случилось с ним и понял, что счастлив.

Демид открыл глаза и увидел Яну.

С ним случилось то, что он встретил Яну.

Она сидела рядом с ним, на краешке дивана, и улыбалась. На ней была длинная белая майка, а на майке были нарисованы голубые крылышки с оранжевой надписью "TORONTO FLYERS". Две буковки "R" поднимались возбуждающими бугорками на груди девушки. Майка едва прикрывала длинные загорелые ноги Яны.

Демид понял вдруг, что счастлив не совсем. Что есть еще кое-что, что он может получить, и что сделает его еще более счастливым. Окончательно счастливым.

Если Яна, конечно, захочет.

А она должна захотеть. Она не может не захотеть его.

Но это потом. Потом. Нельзя спешить, потому что счастьем тоже можно подавиться. Насмерть.

– Доброе утро, соня. – Янка наклонилась к Демиду и провела рукой по его волосам.

– Яна... – Дема взял руку девушки и поцеловал ее в ладошку. – Здравствуй, Янка. Значит, ты мне не приснилась?

– Приснилась. Сейчас превращусь в страшное чудовище.

– С голубыми крылышками?

– Вставай, фантазер, – засмеялась Янка. – Я приготовила завтрак.

Демид откинул голову и закрыл глаза.

"О Боже, мечты сбываются. Конечно, это будет пережаренная яичница!"

Но на завтрак была не яичница. Яна сделала несколько больших бутербродов, переложив колбасу и сыр листиками петрушки. И заварила чай. Дема сполоснул физиономию в ванной и критически посмотрел на свое изображение в зеркало.

"Да, конечно, не Том Круз. И побриться не мешает. Ладно, двухдневная щетина сейчас в моде!"

Дема бесшумно вошел в кухню. Яна стояла, повернувшись спиной к двери, и смотрела в окно. Мягкий утренний свет проникал сквозь одежду и обрисовывал ее тонкий силуэт. Демид мысленно обвел эту картину в рамку, назвал ее "Девушка, которую я хочу" и повесил на стену в своей комнате.

Яна повернулась, и Демид быстро отвел взгляд, изобразив, что дьявольски заинтересован бутербродами.

– Ну, мистер Холмс, каков ваш план действий? – спросила Яна. Она откусывала от бутерброда небольшие кусочки и запивала их горячей жидкостью. Взгляд ее был лукавым. Она смотрела на Демида как на забавную зверушку из зоопарка. Так детишки смотрят сквозь толстое поцарапанное стекло на удава, заглатывающего мышь. Дема запихал бутерброд в рот и чавкал, пытаясь запить его чаем и прожевать.

– У меня ешть ошлишное прежложение. – Дема наконец-то проглотил хлеб и вздохнул свободно. – Берем машину, едем к одному ханурику. Он свихнулся на колдунах и магии. Конечно, сам он ничего нам дать не сможет, но, может быть, назовет пару подходящих людей.

– "Ханурик"? Это что такое?

– Увидишь – поймешь.

– Дем, – помолчав и собравшись с мыслями, сказала Яна. – Спасибо, что остался со мной переночевать. Мне одной бывает очень страшно.

– Не за что. Это теперь моя обязанность – охранять тебя днем и ночью. Надоем тебе еще до смерти.

– Дема, я спала спокойно? Ничего странного ночью не происходило?

– Нет, вроде бы. А что такое? Что могло случиться?

– Да ничего. Все хорошо. – Яна попыталась изобразить улыбку, но глаза ее не улыбались.

* * *

Они долго петляли по узким улочкам старого города, осторожно переезжая через огромные выбоины, сохранившиеся здесь с незапамятных времен. Большинство домов явно пережили свой век и нуждались в ремонте. Но в самой атмосфере тихих улиц, спрятавшихся в тени тополей, витал неумерший дух российского провинциального гражданства. Многие поколения людей рождались в этих домах, гоняли босоногими пацанами по пыльным обочинам, вырастали, заводили детишек, и незаметно старились. Некогда эти дома принадлежали людям зажиточным – те выстраивали их на зависть бедным соседям, и само строение говорило о солидности хозяина. Отштукатуренный первый этаж с полукруглыми окнами предназначался для кухни, подсобных помещений, а часто и для бакалейной либо скобяной лавчонки. На втором же этаже размещались светелки и гостиная с непременным пузатым самоваром. Выглядывая из окон второго этажа, гордый российский мещанин обозревал окрестности, заполненные мельтешащим людом, и чувствовал себя вознесенным над земной суетой. Но за полтора столетия домишки перекосились, словно параличные старики. На фоне выступающих за их спинами серых многоэтажных параллелепипедов они выглядели архаично и настороженно. Да и народ жил здесь уже не тот – энергичные жители давно перебрались в новые бетонные кубики и наслаждались горячей водой, канализацией и мусоропроводом. А в обветшавших сырых комнатушках с провисшими потолками ютились старушки, спившиеся мужики, да малоимущие молодые семьи, с отчаянья снявшие по дешевке квартиру и теперь ежечасно бегающие за водой к колонке, чтобы стирать пеленки своего недовольного младенца. Городские власти были не в состоянии расселить отсюда людей и начать новое строительство, ибо в каждой крохотной квартирке оказывалось прописанным такое количество родственников самого разного калибра, что хватило бы заселить целый подъезд девятиэтажного дома.

Демид остановил машину около особнячка, некогда окрашенного в бодрый розовый цвет. Теперь от былой роскоши остались только неровные лишайные пятна, да ажурный козырек над входом, сохранивший один чугунный столб, а с другой стороны подпертый длинным бревном. Покрытие на первом этаже отваливалась большими клочьями, обнажая решетчатую дранку и гнилой деревянный сруб.

Яне, кажется, очень понравилась вся эта экзотика. Она с любопытством озиралась, выйдя из машины. Демид дернул за ручку, и дверь едва не вывалилась из косяка. Дема осторожно приоткрыл ее. Из темного коридора потянуло затхлым запахом. Дема поманил Яну рукой и они поднялись по крутой лестнице, настолько расшатанной, что у нее не было сил скрипеть – она издавала только трухлявый шепот. Демид без стука раскрыл дверь, ощетинившуюся космами пакли и крикнул:

– Костя, ты здесь?

Одеяло на диванном матраце, стоявшем без ножек на полу, зашевелилось и оттуда высунулась лохматая голова существа неопределенного пола. Худая рука зашарила по полу, нашла очки и водрузила их на нос. Комната была почти свободна от мебели – только вышеупомянутый диван, деревянный стул и сгорбленный письменный стол украшали ее. Везде – на столе, на полу, на подоконнике, были разложены книги, газеты, журналы, желтые стопки вырезок. При всей бедности обстановки чувствовался какой-то порядок, в расположении бумаг был виден смысл, неясная, но определенно существующая цель. Человек, который здесь проживал, не был пропойцей, он просто пренебрегал материальными благами во имя некой идеи.

– Принимай гостей, – сказал Демид. – Познакомься, Яна. Это Константин... – Демид прищурился, пытаясь вспомнить фамилию, но потом оставил это безнадежное дело. – Просто Костя.

– Очень приятно, – мило улыбнулась Яна.

Молодой человек сел на диване, прикрыв тощие ноги одеялом, и смущенно кивнул головой.

– Костя, мы к тебе на две минутки. Нам нужен человек, который хорошо разбирается во всяких колдовских штучках. Дай адресок.

– А я не подхожу? – спросил Костя обиженным тоном.

– Не подходишь. У тебя каша в голове. Давай, давай, шевелись.

Яна укоризненно поглядела на Демида. Но он не собирался тратить целый день на выслушивание костиных бредней, в которых в неразделимый клубок связались НЛО, зеленые человечки, биополе и микролептонные потоки. Он собирался без лишних нежностей выудить информацию и наконец-то заняться делом.

Костя натянул старые тренировочные штаны, смущенно извиваясь под одеялом. Потом встал и подошел к своей священной коллекции.

– Тебя какие колдуны интересуют? Русские? Европейские? Африканские?

– Мадагаскарские! – огрызнулся Демид. – Я же тебе сказал: дай адрес какого-нибудь местного колдуна, и не самого завалящего.

– Хорошо, хорошо, Дема. – Костик начал суетливо рыться в ворохах бумаги и, наконец, выудил потрепанную записную книжку. – Вот, – показал он пальцем адрес. – По-моему, это подойдет. Это бабка Матрена, известная как Мокошь. Живет в двадцати километрах от города. И вот этот адрес запиши: это очень умный человек, он может проконсультировать тебя по вопросам магии.

– Спасибо. – Демид записал адреса на бумажке и сунул в карман. На, это тебе. – Он сунул деньги Косте в руку.

– Ой, Дем, не надо. – Костя зарделся. – Ты что, я и так тебе обязан. Ты для меня столько сделал...

– Ничего я для тебя не сделал, если ты так живешь. Бери деньги, а то помрешь тут с голоду. А лучше бросай свою бумажную фанаберию, займись делом. Шизанешься ведь окончательно.

– Дем, ну подожди, я тебе объясню...

– Ничего мне объяснять не нужно. Мы с тобой все выяснили сто лет назад. Если соберешься стать нормальным человеком – звони. Постараюсь помочь. Ну ладно, пока.

Демид похлопал парня по плечу, взгляд его несколько потеплел. Он повернулся к Яне и тихо сказал:

– Пойдем, пока эта избушка не развалилась.

* * *

– Демид, за что ты его так? – грустно спросила Янка.

– Как? Знаешь, сколько я с ним пронянчился? У него же золотые руки, он радист от Бога. Он своими руками может любой "Панасоник" сконструировать и собрать. Три года назад у него все было – дом, отличная жена, куча друзей. Но он все это бросил – и ради чего? Ради идиотских штучек, которыми люди морочат друг друга? Не могу я этого понять...

Яна молчала, упрямо сжав губы. Демид несся по загородному шоссе, обгоняя пыхтящие машины и понемногу успокаиваясь. Константин явно не вписывался в его жизненные установки, но не стоило из-за этого так расстраиваться.

"Демид, чего ты добиваешься? – сказал он сам себе. – Ты хочешь сделать всех людей счастливыми? Ты вбил себе в голову, что ты – самый правильный человек на свете, а теперь хочешь переделать всех остальных по собственному образцу? Выкинь эту блажь из головы. Все люди устроены по-разному. Каждый выбирает свой собственный путь, и если он предпочитает жить как идиот, пускай так и живет. Не надо лезть к нему в душу и доказывать, что он несчастлив. Он просто реализует свою карму. Ты ведь не Бог, Демид. Ты не можешь лепить человека по образу своему и подобию. Ты простой человечишка, а порою – просто самолюбивый и напыщенный болван. А потому не смей свысока относиться к людям. Помни золотое правило – Хочешь сделать человека счастливым – оставь его в покое".

– Хочешь сделать человека счастливым – оставь его в покое, – пробормотал Демид и очнулся. И обнаружил, что несется по дороге с дикой скоростью, полностью утопив педаль газа и обгоняя всех подряд. Автомобили испуганно шарахались в стороны, возмущенно сигналя. Дему прошиб холодный пот. Езда с такой скоростью на машине, у которой в любой момент могли отказать тормоза или рулевое управление, была самоубийственным разгильдяйством. Он резко затормозил и вырулил на обочину.

– Демид, что случилось? – Яна с недоумением смотрела на своего лихого шофера.

– Я даже не заглянул под капот, прежде чем ехать на этой развалине.

Демид открыл крышку капота и глаза его полезли на лоб.

– Ничего себе! Янка, что это такое?

– Где?

– Вот это. – Демид ткнул пальцем в железные внутренности Жигулей.

– Мотор, я так думаю.

– Это не просто мотор. Это НОВЫЙ МОТОР! Смотри-ка, сплошное новье. Блестит, как с завода. – Он полез пальцами под масляные шланги, обжигаясь о разогретый металл. – Ничего не течет. Сухо и горячо, как в Каракумах. – Демид опустился на четвереньки в дорожную пыль и попытался засунуть голову под машину. – Резина новая... И глушак даже не заржавел. Слушай, что это такое? Опять проделки старого колдуна?

– Демид, что тебе не нравится?

– Мне не нравится? – Демид кряхтя выпрямился. – Да я просто тащусь! Какой-то шутник подменил нашу машину! Взял старый, побитый кузов и поставил его на новый Жигуль. Новый, понимаешь, полностью новый!

– Ну, машина ведь побывала в ремонте...

– Не понимаю, какой смысл пересаживать старую жестянку на новую несущую часть и мотор. Легче просто взять новую машину...

Демид посмотрел на Яну и понял, что его провели. Янка не смогла удержать серьезную мину и прыснула в кулачок. Потом изобразила скромную улыбку.

– Ну, я просто решила, что лучше оставить для новой машины старую внешность. Это обошлось недорого. Чуть подороже, чем новые Жигули. Я подумала, что так мы будем привлекать меньше внимания.

Демид ошарашенно молчал, не зная, что сказать. Вот это подколка! Хохма стоимостью в его годовой заработок! Нет, он явно недооценивал эту девчонку.

– Ну Демид, извини, что я не предупредила тебя. Не молчи.

– Янка, ты чудо. В перьях.

Демид, все еще не веря случаю, плюхнулся на сиденье. Приключения последних дней выбили его из колеи, и когда серый металл нового двигателя тускло блеснул на солнце, ему показалось, что у машины сейчас вырастут клыки или длинный полосатый хвост, хищно бьющий по земле. Он осознал, что живет в ожидании подвоха со стороны любой, пусть даже самой привычной вещи. По крайней мере, это происшествие можно было объяснить простыми земными причинами, не прибегая к черной магии.

– Демид, а куда мы едем?

– К бабке Матрене. Называет себя колдуньей, хотя, по твоей классификации – это знахарка.

– А что мы будем там делать?

– Посмотрим. Не думаю, что она такая сильная колдунья, чтобы снять с тебя заклятье. Но, по крайней мере, познакомимся поближе с предметом нашего расследования. Поговорим, поглядим, на что она способна.

"А заодно попробую забраться к ней в мыслишки. Глядишь, и выужу какую-нибудь информацию".

Он давно не занимался этим делом. Путешествие по чужим мозгам (Демид называл его "подглядыванием") требовало много энергии, да и относился к нему Демид с какой-то брезгливостью. К тому же, большинство людей, к которым Демид пытался пролезть в мысли, сразу ощущали беспокойство, иногда даже впадали в панику. И все же стоило вновь заняться этим. Потренироваться для пользы дела.

– Дем, а как мы узнаем, хорошая это знахарка или шарлатанка? Может быть, только время потеряем?

– Ну, если этот адрес мне дал Костик, это уже неспроста. Конечно, она сходу должна определить, что ты – девушка необычная. Я думаю, что даже твоя аура должна ее очень испугать. Если она ничего не почувствует, грош ей цена.

Они свернули на проселочную дорогу и покатили к недалекой деревеньке, оставляя за собой шлейф пыли. На окраине Демид тормознул около сморщенного деда, сидевшего на скамейке и пыхтевшего вонючей самокруткой.

– Добрый день.

– День доброй.

– Не подскажете, где дом бабки Матрены?

– Мокошь-то где живет? Да тута, через три дома будет.

Изба бабки Матрены не слишком отличалась от других домов на улице. Черный сруб без особых изысков не украшали никакие колдовские чудачества, как, например, прибитые крест-накрест лошадиные челюсти или медвежий череп, насаженный на кол. Едва Демид подошел к калитке, из конуры вылетел плечистый лохматый пес, гавкая басисто, но без особого усердия. Хозяйка дома, перекатываясь, словно прихрамывая на обе ноги, шла из огорода. Рукава ее были засучены, большие руки с пальцами, искривленными и расплющенными артритом, были испачканы в земле. Глаза из-под старого цветастого платка, повязанного на голову с какой-то пиратской лихостью, смотрели на незнакомцев хмуро и подозрительно.

– Добрый день. Не вы ли будете Матрена?

– Ну, я буду. По какому делу приехали – по хорошему или плохому?

– Да вот, вас рекомендовали нам. Нам нужно обследовать девушку... – Демид показал глазами на Яну, стоявшую поодаль и напряженно всматривавшуюся в лицо Мокоши.

– Комендовали? Кто это вас комендовал? Ничаво такого я не делаю, и оставьте стару женщину в покое.

– Извините! Почему вы не хотите иметь с нами дела? Нам очень нужна помощь!

Матрена обернулась.

– Помощь, говоришь? Да никто ей не поможет! Не знаю, чего такое она исделала, но грех на ней лежит великий. Не буду я с ней связываться, да и тебе, мил человек, не советую. Проклята она, загублена.

Демид посмотрел на Яну. Она стояла, побледнев. Внезапно Яна крикнула жалобным, срывающимся голосом:

– Матушка, не уходи, Христа ради! Пожалей меня, моей вины здесь нет! Если ты мне не поможешь, Господь тебе не простит!

Даже пес притих и посмотрел на Яну грустными глазами. Матрена остановилась в раздумье. Потом мотнула головой в сторону дома:

– Ладно, проходите.

В доме пряно пахло травами. По стенам были развешаны пучки сухих растений, обстановка чем-то напомнила Демиду комнату Нади. Только здесь не было примет цивилизации – телевизора, радио, даже электрической лампочки. Очевидно, вечером дом освещался свечами. Яна, входя, поклонилась и трижды перекрестилась на образа. Старуха посмотрела на нее с интересом.

– Ну, мила девица, чего ты хочешь со старой Матрены? Чтоб полечила я тебя или чтоб паренька тебе красивого присушила? Или тоску на кого напустила?

– Полечите меня, бабушка.

– Ишь, куды хватила. Дай-кось, посмотрю я на тебя, девонька. Как зовут-то?

– Яна.

– Яна... Как-то не по-нашему. И разговаривашь не по-нашему. Откуда взялась така?

– Эстонка она... – Демид попробовал встрять в разговор, делая Яне знаки, но бабка яростно сверкнула глазом в его сторону, и Дема заткнулся. Да, что и говорить, залезть без скандала в мозги к такой шустрой бабке было делом немыслимым.

Матрена не спеша водила руками перед девушкой, хмурясь и что-то шепча под нос. Потом вдруг перекрестилась и сплюнула через плечо.

– А ну-ка милка, скидай сорочку-то. Покажь, что у тебя за знак там такой бесовской. Думашь, не вижу? Сымай, сымай, стесняшься, что ли?

Янка смущенно покосилась на Демида, но он молчал. Она перекрестила руки и стащила майку через голову. Две аккуратные грудки упруго подпрыгнули, и паучок подпрыгнул вместе с ними.

– Изыде дьяволе от дому сего, – пробормотала знахарка. – Никак, сам Агей тебя пожаловал. Его знак-то, не спуташь. Где ж ты, милая, этому супостату дорогу перешла?

Глаза у Демида полезли на лоб. Что угодно он ожидал услышать, но только не это. Чтобы бабка в российской глубинке знала, и не понаслышке, канадского колдуна!..

– А кто такой Агей, матушка? – Демид спросил, ожидая, что старуха снова цыкнет на него. Но Матрена лишь горько усмехнулась.

– Агей-то? Агей и есть. Нежить он, продал Дьяволу душу вместе со всеми потрохами. Хуже его ни одной собаки не быват. Таких лихоимцев, как он, со старых времен не было. Откуда только взялся на роду человеческом такой паразит каянный!

– А где он живет-то? – осторожно продолжал допытываться Демид.

– А где хошь. Носит его по белу свету, людям на погибель. Нечиста сила не дает ему на месте сидеть, пятки чешет, душу гложет. Но здесь-то давно его не бывало. Годов двадцать. Я чаяла, сдох он давно, нехристь поганая. Да видать, нелегко помереть старому ведьмаку, не принимат его земля. – Она повернулась к Яне. – А ты одевайся, ласточка, чего растелешилась-то? Говорила я тебе сразу – ничего я для тебе сделать не смогу. Жаль мне тебя, Яна, жаль душу твою христианску, да только не моя это работа. Господь с тобой...

Яна села на скамью и опустила руки на голову.

– Что же мне делать, бедной? Никому я не нужна...

Старушка села рядом с ней, погладила изувеченной рукой.

– Слыхала я, есть на свете такие люди, которые самим Богом приставлены следить за ведьмаками, чтобы не допускали они безобразия. Говорила мне об этом моя бабка: "Гляди, Мотря, не переступай заповедь Божию, не якшайся с бесом, направляй даденную тебе силу на добро. Нето приидет Защитник Господень, и сверзит тебя посохом огненным прямо в пекло!" С тех пор ни от кого я про таких людей не слыхала, и сама язык не распускала. Не знаю, правда это, али нет, но только простой человек тебя от этого заклятия не избавит.

Демид чувствовал, что где-то в воздухе носится конец нити. Той невидимой нити, ухватившись за которую, можно будет размотать всю логику событий.

– Матрена... Посмотрите меня, пожалуйста. Может, и на мне какой-нибудь сглаз есть?

Старушка подняла голову.

– Нечего тебя смотреть. Тебя, милок, ни сглазить, ни испортить нельзя. По мне, так ты вообще не человек. Нету от тебя ни духа человеческого, ни сияния, ни венца злого. Ты как броней железной закрыт. Не знаю уж, к чему это, пропащая твоя душа или наоборот, добродетель великая, но только не мне тебя судить. Хотя погодь, погодь...

Она взяла коробок и высыпала спички на стол перед Демидом. Он озадаченно глядел на старуху, пытаясь понять, что от него требуется.

– Ну, чего смотришь? Подымай спички-то! – Демид протянул пальцы к столу. – Да не рукой, бестолочь. Взглядом подымай!

Демид вытаращился на спички, чувствуя себя идиотом. Ни малейшего движения на столе не наблюдалось. Мокошь громко зашептала что-то и прикоснулась к рукаву Демида. Вдруг Демид почувствовал приятную легкость в теле, как будто свежий весенний ветер ворвался в душную комнату. Спички медленно поднялись со стола, выстраиваясь в воздухе в сложную многогранную конструкцию. Она медленно поплыла к окну, вращаясь вокруг собственной оси.

Яна вскрикнула и спички с тихим шорохом рассыпались по полу. В комнате наступила глубокая тишина. Демид не выдержал и суеверно перекрестился.

– Как это вам удается? – спросил он Матрену. Бабка смотрела на него с открытым ртом, как на инопланетянина.

– Мне? Господь с тобой! Да ведь это ты их поднял!

– Так. – Демид деловито оперся на стол. – И что же это означает?

– Это означат, что человек ты непростой. Тебе дадена власть над неживыми вещами. От Бога эта власть или от Сатаны, я не знаю. Да только одно я тебе скажу. Если, к примеру, у колдуна есть така власть, то это уж всем колдунам колдун. Он может даже скрозь стены проходить. Необычное это дело. Ну а чтоб доброму человеку такое давалось? Не слышала я об этом... Идите-ка вы, голуби мои, от греха подальше, и не вводите в грех стару бабку Матрену.

Она вытолкала их за дверь, и пес привычно облаял их вслед – не со зла, а подчиняясь служебной необходимости. Демид тихо ругался. Дело не прояснялось, а запутывалось все больше и больше.

Демид мрачно крутил баранку. Машина чувствовала его раздражение – визжала на поворотах, норовя слететь на обочину, взревывала на подъемах и дергалась, как паралитик, когда Дема переключал скорости.

– Ну, что ты теперь скажешь, Демид?

– Не знаю. У меня такое впечатление, что все люди на свете пытаются доказать мне, что я какой-то необыкновенный, что я обладаю паранормальными способностями, а эта бабка вообще заявила, что я – не человек. Ничего себе! Что же я – марсианин, что ли? Или ангел небесный, только без крылышек? Защитник Божий... Может быть, ты считаешь, что я и есть этот Защитник?

– Нет, не считаю. Неужели не понятно: Защитник – это тот человек, который передал мне крест. Живет он где-то в России, его нам и нужно искать.

– Что же он тебе сразу не помог? Снял бы заклятие это чертово, да и дело с концом!

– Наверное, все не так-то просто. Откуда ты знаешь, что он вообще там был? Следов на снегу не оставил, видеть его я не видела. Может быть, только голос его и был?

– А как же крест?

– Вот найдем его, тогда и спросим про крест. Ты мне лучше скажи, что ты думаешь о летающих спичках?

– Бабка дурила нас, это же ясно.

– Демид, по-моему, это ты дуришь меня! Ты уже прекрасно понял, что к чему. Ты все еще пытаешься скрыть от меня свои способности? Ну что же, тогда я тебя выведу на чистую воду. Слушай внимательно!

Во-первых, ты обладаешь телепатическими способностями. Когда ты чинил мою машину, ты пытался залезть в мои мысли. Я это сразу поняла – чувство-то знакомое! Подожди, подожди, не надо оправдываться. Сейчас я расскажу тебе кое-что, чего ты не знаешь. Итак, у меня заглохла машина. Заглохла, после того, как проехала мимо тебя, что само по себе уже подозрительно. Я ведь тебе наврала, что мотор все время глохнет – никогда такого не было. Дальше симпатичный молодой человек, то есть ты, вызывается мне помочь. И вместо того, чтобы лезть в мотор и копаться в стартере, он закрывает глаза и начинает медитировать. Это что, нормально!? Я видела, что у тебя ничего не получается, и решила как-то помочь. Я достала тот самый крест и потихоньку дотронулась до твоей руки. И машина сразу завелась! Без ключа! Я чуть не закричала. Но сдержалась и сделала вид, что глупа как пробка и ничего не заметила. Мне сразу стало ясно, что ты – тот человек, который должен привести меня к Защитнику. Хочешь ты этого или нет, но только ты – ключ к разгадке. Поэтому, если ты будешь морочить мне голову и твердить, что все это – массовый гипноз, что ты тут не при чем, что ты простой учитель ботаники и ничего не умеешь, тогда высаживайся к чертовой матери на дорогу! Не хочешь мне помочь, так сразу и говори! I don't give a damn! Shit!* [Плевать на все! Черт! (англ.)]

Янка раскочегарилась не на шутку. Лицо ее покрылось красными пятнами, кулаки сжались. Демиду показалось, что еще мгновение – и она съездит ему по морде.

– Stop, stop that, Jane! I believe you! I am terrybly sorry!* [Стоп, стоп, Джейн! Я верю тебе! Я ужасно извиняюсь! (англ.)]

– Сорри! Говори уж лучше по-русски! – Янка не выдержала и улыбнулась. – Со своим мерзким английским ты напоминаешь недоученного русского шпиона.

ГЛАВА 8

Демид и Яна подошли к большой двери, обтянутой дерматином. На ней блестела старомодная латунная табличка с надписью: "Проф. В.С. Подольский". Это был второй адрес, данный Костей. Дема позвонил. Через несколько минут по ту сторону двери раздались шаркающие шаги. Дверь приоткрылась настолько, насколько ей позволяла цепочка, и в образовавшейся щели появился внимательный глаз.

– Добрый день, Виктор Сергеевич. Извините, что вас беспокоим. Мне дал ваш адрес Константин. Нам необходима ваша консультация.

– Очень приятно, проходите. – Профессор Подольский, в противоположность бабке Матрене, оказался приятным и неподозрительным человеком. – Всегда рад гостям, хотя что-то не балуют они меня в последнее время.

Чувствовалось, что раньше в этом доме часто бывали студенты – заходили посоветоваться с популярным и демократичным по тем временам преподавателем, неизменно приглашались выпить чашечку чая с сушками, и надолго задерживались в просторной кухне, способной вместить человек двадцать. Наверное, и сейчас этому славному человеку не хватало молодых людей и очаровательных девушек, незаметно увлекающихся спором до полуночи. Старичок выглядел бодро, голос его был хорошо поставлен, а в манере обращения была некоторая профессиональная покровительственность, оставшаяся от преподавательских времен.

– Значит, Костя Зыбин? Что ж, приятный молодой человек, и весьма, весьма многообещающий. Я ведь давно его не видел – около трех лет. Что же он, наверное, сделал значительные шаги на профессиональном поприще? Как поживает? Как его диссертация?

– Все хорошо, – не моргнув глазом, соврал Демид. Не хотелось ему расстраивать старичка.

– Да, когда я был молодым, мне казалось, что горы можно свернуть. Все же молодость – величайший дар природы! К сожалению, мы слишком поздно начинаем понимать это... Да, поверьте, многие проблемы молодежи кажутся настолько надуманными! Я ведь смотрю телевизор, прессу читаю. Я – в курсе! Наркомания, пьянство, нежелание работать. Или наоборот, вот, бодибилдинг этот, когда неестественно огромные мускулы себе создают. Это же ненормально! Вы, молодые, не понимаете – главное – это все же здоровье и бодрое расположение духа. А с возрастом сохранить их становится все труднее...

"Мне бы твои проблемы, папаша!".

– Да, молодые люди! – спохватился старичок. – Что ж мы в прихожей-то стоим? Прошу, прошу в мою скромную келью.

Они прошли вслед за ним по длинному темному коридору, сплошь заставленному стеллажами с книгами. И очутились в уютной комнатке, с большим окном, эркером выходящим на улицу и полуприкрытым тяжелыми зелеными шторами. Во всю ширину окна размещался огромный письменный стол старинной работы. Здесь, как и в коридоре, было невероятное количество книг – они были расставлены на полках с величайшей любовью и аккуратностью. Тут не наблюдалось бесконечных коричневых талмудов марксизма-ленинизма с тиснеными профилями вождей на корешках. Книги в основном были старые, с солидными потемневшими переплетами. Отдельную полку занимали бережно переплетенные толстые рукописи. Немало было папок с педантичными метками на корешке, облегчающими пользование. Словом, это была библиотека ученого – его сокровищница и место работы. Книги здесь не пылились в праздном ничегонеделании. Ими постоянно пользовались, их перечитывали, вглядываясь в пожелтевшие страницы. Наверное, старый профессор провел в этой комнате большую часть своей жизни, мысленно переносясь в воображаемые, некогда существовавшие миры – в жестокие и загадочные владения гуннов, в белые, выжженные солнцем города эллинов, в причудливые дворцы китайских императоров, украшенные скульптурами драконов и чудесными вазами. Но больше всего здесь было книг по истории России – дореволюционные тома Соловьева, Бердяева, Ключевского соседствовали с именами, о которых Демид и не слыхивал. Лишь мельком скользнув взглядом по полкам, Дема увидел десятки книг о русских обрядах, суевериях, языческих преданиях. Да, этот профессор был настоящей ходячей энциклопедией.

– Садитесь, располагайтесь поудобнее, – Подольский указал на большие кожаные кресла. – Вот, наслаждаюсь тишиной и одиночеством. Обычно у меня здесь много народу. Сын с семьей, две внучки. Очаровательные существа! Сейчас все они на даче. Вам, наверное, покажется странным, что я рассказываю это вам – можно сказать, незнакомым людям. Бесстрашно пускаю вас в квартиру, хотя вижу в первый раз. Знаю, знаю... Сколько раз мне говорили: нельзя быть таким доверчивым! Но вот никак не могу привыкнуть к нынешним временам. Преступность, квартирные кражи... А я все такой же. Я слишком стар, чтобы меняться. Если я вижу человека интеллигентного, ничего не могу с собой поделать – сразу начинаю относиться к нему с симпатией.

Да, время сейчас смутное! Но сколько раз уже в России наступали темные времена! День сменял ночь, один правитель – другого, а человек оставался человеком. Вы были бы поражены сходством различных исторических эпох и ситуаций, складывавшихся в развитии человечества. Великий философ Гераклит сказал: "Нельзя в одну воду войти дважды". Да, пожалуй так. Но мы все же упорно пытаемся влезть в ту самую воду, в которой когда-то едва не утонули. В протухший и мрачный омут смуты норовим нырнуть. По самую макушку! Есть нечто общее во всех периодах революций, войн и беспорядков. Самое главное, пожалуй, то, что все они рано или поздно кончаются. И начинаются снова. Все эти приливы и отливы неизбежны, и если вы оказались волею судьбы в нижней точке исторической синусоиды, нельзя бить себя в грудь и доказывать, что во всем виноват конкретный Иоанн Васильевич или, к примеру, Никита Сергеевич. Исторический взгляд на жизнь помогает переносить любые невзгоды...

Старичок замолчал, обнаружив, что собеседник его витает где-то в другом измерении. Красивая светловолосая девушка спала в кресле, откинув голову.

– Я вижу, ваша спутница очень устала, – шепотом сказал профессор. – Как ее зовут?

– Яна.

– А вас?

– Демид. Коробов. Научный сотрудник.

– Может быть, не будем ее беспокоить? Пускай немножко поспит.

– Я был бы вам очень признателен, Виктор Сергеевич.

– В таком случае пройдемте на кухню. Я думаю, вы не откажетесь от чашки чая. Там и поговорим.

Они уселись на кухне.

– Виктор Сергеевич... Извините, об этом как-то не принято спрашивать. Но... вы в Бога верите?

– Ну почему же не принято спрашивать? По-моему, это сейчас самый популярный вопрос. Без него ни одно интервью не обходится. Что же, скажу откровенно. Я – атеист. В конце концов, в какого Бога верить? Их сотни, и для меня все они равноценны. Знаете ли, мой предмет изучения – история человечества на протяжении многих и многих веков. И это заставляет меня смотреть на вопрос религии как бы с высоты тысячелетнего опыта.

– Ну что же, может быть, это и к лучшему. Сейчас мне хотелось бы поговорить с человеком, который оперирует только фактами, голыми фактами без мистического тумана. Мне очень нужна информация.

– Да, да, я весь – внимание. – Глаза старичка загорелись. Он жаждал немедленно еще раз убедиться в своей полезности, в умении логически осмыслить любую ситуацию. Он был счастлив оказать любую услугу Демиду уже за одно то, что тот пришел к нему за помощью.

– Речь пойдет о явлениях, которые появились на Руси еще в дохристианскую пору. Вы можете назвать их языческими поверьями, но нельзя отрицать, что поверья эти появились не на пустом месте. Я имею в виду колдунов. Не знахарей, а страшных, злонамеренных колдунов, которые продали душу дьяволу и могли совершать волшебные, магические действия, управлять людьми, животными, стихиями.

– Вернее сказать, считалось, что они могли это делать.

– Виктор Сергеевич, давайте пока отбросим точную терминологию – умели, или считалось, что умели. Это сейчас не так важно.

– Да, да, вы правы. Знаете, когда я читаю старинные книги, где c такой живостью описываются чары и лиходейства русских ведунов, то поневоле сам начинаю верить, что когда-то, в древние времена, такое было возможно. Вот какой силой обладает живой язык народных преданий! Сейчас, в наш технотронный век...

– Извините, Виктор Сергеевич, я снова вас перебью. Итак, остановимся на колдунах. Что вы можете сказать о наиболее могущественных из них?

– В народных поверьях утверждалось, что иногда, раз в столетие, появляется страшный колдун, наделенный несокрушимой силой. Он может мгновенно переноситься на сотни верст, летать, проходить сквозь стены и закрытые двери. Он может принимать обличье любого зверя, чаще медведя или волка. Таких волков-оборотней восточные славяне называли волколаками или вурдалаками. Эти колдуны обладают властью над думами и снами людей и могут сводить их с ума. Наконец, они властвуют над различными неодухотворенными предметами – могут производить их перемещение, своего рода русский народный вариант телекинеза. Могут управлять и погодой, насылать снег, град, ураган.

– И как же такие, с позволения сказать, сверх-колдуны умирают?

– Как они умирают? – Профессор задумался. – Знаете, что удивительно? Несколько, как вы изволили выразиться, сверх-колдунов описываются в исторических хрониках как реально существовавшие личности, даже с указанием некоторых дат. А вот как они умирают?.. Насчет смерти колдуна существует множество прелюбопытнейших баек и легенд. Но мне кажется, здесь они не подходят. В этих случаях происходило что-то особенное... Подождите-ка, подождите...

Ученый вышел, теребя кончик носа, и через минуту вернулся с двумя толстыми книгами. Он долго перелистывал их, с любовью поглаживая страницы длинными сухими пальцами.

– Так, так... Кажется, это где-то здесь. Хм, любопытно! – Он поднял выцветшие глаза на Демида и озабоченно покачал головой. – Интересно, что этот вопрос как-то выпал из моего поля зрения. Именно эта, подчеркнутая вами особенность. Но! Все эти зловещие личности, колдуны, так сказать, всероссийского масштаба, были убиты не обычными людьми, а некими чудесными богатырями, наделенными Богом особой силой. Интерес же заключается в скрытности этих ратников. Редко кто видел их, они не открывали своего лица, никто не знал их имен и свои добрые дела они творили втайне. Весьма необычно!

– А там не сказано как эти богатыри называются? Нет таких слов: "Защитник Господень"?

– Защитник? Нет, определенно нет. В описании их все завуалировано, хотя в целом для русских преданий характерна поразительная конкретность в описании деталей, даже многословие. Здесь же ничего такого нет. Вот послушайте: "И был убит колдун Азарий в году таком-то от рождества Христова воином, имя которого не речется, посланным от Бога нашего, Иисуса Христа". Вот и все!

– А как убил? Осиновым колом?

– И про это ничего не сказано. Если хотите, я сделаю библиографический обзор на эту тему. Но увы... Я сразу же обещаю вам отрицательный результат.

– Большое спасибо вам, Виктор Сергеевич! Вы уже очень помогли мне.

– Ну что вы, что вы! Очень рад. Нынче редко встречаются молодые люди, столь эрудированные и заинтересованные в предмете русской истории. Хотя, собственно, я так не узнал цели вашего исследования.

– Цель? А очень простая. Завелся в наших краях один старый ведьмак. Не дает он мне в последнее время покоя. Хочу найти такого богатыря и с его помощью проломить башку этому чертовому отродью...

– Да, да... – Профессор посмотрел на Демида с испугом и разочарованием, как на сумасшедшего. – Да, да, конечно...

"Решил, что я шизик. Зря расстроил доброго старика. Кто меня за язык тянул?"

Демид разбудил Яну. Она сонно озиралась, пытаясь вспомнить, где очутилась.

– До свидания, Виктор Сергеевич, – Дема посмотрел на старичка с извиняющейся улыбкой. – Спасибо вам и простите, если чем обидел. И все же: не пускайте незнакомцев в свою квартиру – когда-нибудь эта доверчивость сыграет с вами злую шутку.

Профессор расстроенно кивнул головой.

Яна и Демид вышли на улицу. Вид у Яны был заспанный, но Дема смотрел на нее с завистью – он бы тоже не отказался поспать пару часиков. Наступили сумерки, и небо на западе окрасилось в тревожный кровавый цвет. Ночь шла большими шагами по земле, предвещая новые неприятности. Похолодало, и Янка зябко поежилась, залезая в машину.

– Ну, узнал что-нибудь?

– Да так... Ничего интересного. Следствие заходит в тупик.

ГЛАВА 9

На этаже, где находился номер Яны, было тихо. Дежурная дремала за столом. Но что-то здесь было не так – Демид ощущал это совершенно явно. Он остановился и придержал Яну рукой. Дверь в номер была аккуратно закрыта, замок был цел, но на никелированной поверхности около скважины была заметна маленькая, словно случайная царапина.

– Яна, туда лучше не соваться, – приглушенно сказал Демид. – Ты очень расстроишься.

– Я хочу зайти в свой номер! – зло проговорила Яна. – Там мои вещи, деньги. Почему ты меня не пускаешь?

– Ну хорошо, раз ты так настаиваешь... – Дема слегка толкнул дверь рукой и она открылась. Демид щелкнул выключателем и свет беспощадно озарил разворошенное нутро комнаты. Яна вскрикнула. В номере было изгажено все. Перевернуты стулья и стол, разломан шкаф. Коричневое брюхо дивана было вспорото и оттуда вываливались ватные желтые кишки. Невесомый ковер из подушечного пуха медленно передвигался по полу под действием сквозняка. И по всей комнате была развешана одежда Яны – платья и рубашки, майки и трусики, все перепачканное красной краской, словно кровью. Таким же цветом на стене были намалеваны скабрезные слова и рисунки, непонятные знаки. Демид обнял Янку, по лицу ее потекли слезы.

– Яночка, милая, не переживай. Понимаешь... Ты должна быть готова ко всему. Мне кажется, это еще только цветочки.

– Деньги, – всхлипывая, прошептала Яна, – может быть, остались деньги?

Денег, конечно, не было. Все было старательно разграблено. Кто-то недвусмысленно предупреждал Яну и Демида о грядущих неприятностях. Деме уже приходилось видеть такое.

– Демид, что же будет дальше? – в глазах Яны сквозило отчаяние.

– Дело обстоит скверно. Весьма скверно. Кому-то мы перешли дорогу. Возможно, если бы мы прекратили поиски, нас бы оставили в покое.

– Нет! Мы должны... У меня просто нет выхода! Я не хочу умереть! Что нам делать?!

– Поехали.

– Куда?!

– Ко мне домой.

Когда до деминого дома оставался один квартал, Демид вырулил на небольшую площадку, скрытую деревьями.

– Яна, мне очень жаль, но тебе придется остаться в машине. В моей квартире может быть... все, что угодно, и я должен разобраться с этим сам.

– Дема, я боюсь оставаться одна, – Яна жалостно вцепилась в его руку. – Не уходи.

– Яна, я скоро приду. Тебе нужно лечь на заднее сиденье и не высовываться. Машину запри изнутри и никому не открывай. Слышишь, никому!

Предостережение было излишним. От испуга Яна была бледна, как смерть. Но медлить было нельзя. Демид удостоверился, что машина заперта и Янку не видно снаружи. Затем он скользнул в тень деревьев и стал пробираться к своему дому. Он не стал заходить в подъезд – не было сомнения в том, что в квартире его ждут. Путь его лежал на третий этаж – там в темноте едва виднелся балкон. Демид насухо вытер руки о штаны и беззвучно полез вверх, подтягиваясь на балконных решетках и на ощупь ставя ноги на невидимые в кромешной тьме карнизы.

Демид, как кошка, скользнул через ограду своего балкончика и присел, переводя дыхание. Балконная дверь была слегка приоткрыта. Дема знал – в комнате есть непрошеные гости. Он не стал заглядывать в окно – на фоне лунного неба его голова была отличной мишенью. Демид просунул палец между дверью и порогом и, стараясь не дышать, миллиметр за миллиметром расширил щель. Прислушавшись, он уловил в комнате шорох.

– Где его черти носят? – раздался громкий шепот за дверью. – Заколебался уже ждать-то. Может, он вообще не придет?

– Придет, я его знаю, паскуду, – прошептал другой голос. – Эта хаза для него – самое святое. Как только он поймет, что ему сели на хвост, сей секунд рванет сюда – посмотреть, в порядке ли его квартирка. Главное, не проворонить, а то он нас в момент нарубит как шницель.

– Да ладно, у нас же оружие! Он и подойти-то к тебе не успеет.

– Слушай, ты, олух! Я же тебе объяснял, на что он способен. Это – зверь! Если хочешь жить, не надейся, что он поднимет лапки, когда увидит твою сраную пушку. Стреляй сразу же, как только кто-нибудь появится. Всю обойму. Потом разберемся.

Шепот прекратился. Демид сидел на холодном полу, пытаясь представить то, что предстоит дальше. Драка... Сколько их было в его жизни? Он вспомнил свою первую тренировку – как тощеногим пацаном жался он к стенке и с завистью смотрел на здоровяков-старшеклассников, которые с дружелюбным пыхтением мутузили друг друга на ковре. А очкастый и носатый тренер Гриша, бицепсы которого по форме и размерам напоминали мячи для регби, казался живым полубогом. Сколько лет прошло с тех пор?

Годы прошли. Годы упорных тренировок – ставших из мучительного труда жизненной необходимостью. Занятия карате (кекусинкай, сетокан... какие школы там еще были?) подарили Демиду автоматизм ударов, потерю чувствительности в разбитых сотнями схваток кулаках и голенях и кличку – "Динамит". Потом он заинтересовался джиу-джитсу – спокойным и жестоким стилем, основанным на знании слабых мест человека и молниеносной реакции. Но с годами Демид понял – не стиль решает исход схватки, а скорость и внутренняя концентрация, умение сломить противника и опередить его на долю секунды. В последние годы он занимался только внутренними школами у-шу, терпеливо разбирая витиеватый язык старинных трактатов и длительно отрабатывая медленные, сложные перемещения. Когда Демид (все реже в последнее время) демонстрировал на тренировке свою технику, партнеры разлетались по залу, как сухие дрова, а он плавно передвигался по замысловатой траектории с полуприкрытыми глазами. Касания его к противникам казались краткими и незначительными. Во время боя движение времени замедлялось для Демида и ему казалось, что соперники двигаются как во сне, медленно поднимая ноги и размахивая руками. Впереди каждого удара Демида летел сгусток энергии, парализующий противника и сбивающий с ног. Скопировать такой стиль никому не удавалось – здесь были бесполезны долгие разъяснения. Только тяжелая работа над собой могли принести ясность сознания и легкость в управлении телом.

"Вломиться в комнату? Вырубить пацанов? Не успею. Просто не успею".

Демид не решался лезть под пули – его изрешетили бы в долю секунды. Но он не мог оставить непрошеных гостей в покое и уйти восвояси. Он намеревался по душам побеседовать с ними, предварительно набив им морды и лишив возможности двигаться.

Он хотел разобраться, что за всем этим стоит.

Дема прислушался – в комнате было тихо. Он нащупал в темноте глиняный цветочный горшок, и через голову запустил им в окно, прижавшись к полу. Со звоном разбитого стекла смешался сухой звук выстрелов – два обормота, не помня себя, лупили в окно. Стреляли из пистолетов с глушителями.

Демид змеей скользнул в комнату, невидимый для стрелков, которые не могли оторвать глаз от окна. А через долю секунды уже сидел в коридоре, рядом с дверью. Стрельба резко смолкла. На этот раз двое разговаривали довольно громко:

– Ну все! Хватит, в натуре. Он, наверное там как дуршлаг. Весь в дырках.

– Кто – он?

– Ну кто? Динамит! Демид твой.

– А ты его видел?

– Да нет, вроде...

– Ну так не спеши. Может, он лежит на балконе, и ждет, пока ты высунешь свой кочан дурацкий. Почему дверь на балкон открыта? – разговор снова перешел на шепот.

– Не знаю.

– Козел ты! Ну ладно, я проверю, а ты меня прикрой. Встань у окна, и смотри, нет ли кого на полу, а я выйду через дверь. Только меня не пристрели сдуру.

– Иди, проверяй. Начальник выискался, мать твою. А за "козла" ответишь.

Демид воспользовался тем, что засадчики отвернулись к окну, и на мгновение заглянул в комнату. Парней действительно было двое. Рослый верзила, килограммов на девяносто пять, с длинными руками и головой, стриженной под табурет. Он, очевидно, занимал подчиненное положение. "Начальником" же оказался парень среднего роста, довольно щуплого сложения. Он, судя по всему, знал Дему лично и боялся его до колик в животе. Что было весьма разумно с его стороны. Дема пытался вспомнить, что это за тип, но в голову ему ничего не приходило. Мало ли скотов он видел в своей жизни?

Демины гости обследовали балкон и ничего там не нашли, кроме стекла, раскрошенного в пыль. Это потрясло их не на шутку. Снова раздался шепот, на этот раз перепуганный.

– Я же тебе говорил, что его там не будет.

– А может он с балкона гребанулся? Ты смотрел?

– Смотрел. Не было его там – ни живого ни мертвого. Я же тебе говорил – все это его шуточки. Пока не увижу его с дыркой в башке, не поверю, что он умер. Заговоренный он, у него семь жизней, как у кошки.

– У тебя что, крыша поехала со страху, что ли? А кто ж в окно ломился?

– Наверное, кинул в стекло чем-нибудь с улицы. А может, он уже здесь в квартире сидит? Пока мы ушами хлопаем.

Демид почувствовал, как у парней в комнате зашевелились волосы от такого предположения. Молодец все-таки этот Начальник! Нагнал страху, дальше некуда. А между прочим, у Демида голые руки против двух пушек, и ничего гениального он еще не придумал.

Притихшие было визитеры вновь зашептались. Первым заговорил Начальник.

– Слышь, Кока. Мне в туалет надо.

– Ну и что? Отлей прямо здесь. Вон в цветок.

– Ты чо? Нам здесь всю ночь сидеть. Я мухой, только не шлепни меня, когда буду обратно идти. Когда пойду – стукну по косяку два раза. Если не стукну – значит не я. Тогда пали, не думай.

– О'кей.

Сперва из дверного проема появился пистолет, потом его обладатель. Как в полицейских боевиках. Но в коридоре уже никого не было. Начальник осторожно прошел в кромешной тьме, на ощупь открыл дверь туалета и зашел туда. И оказался в цепких объятиях. Демина рука сжала ему горло, задавив неродившийся вопль. Он попытался пошевелиться – в руке у него еще был зажат пистолет – но не смог. Демид без труда сдерживал все попытки сопротивления, хотя вел себя миролюбиво и костей не ломал.

– Спокойно, парнишка. Пикнешь – разорву, как курицу, – тихо выдохнул в ухо плененного Демид. – Пушку давай сюда, она тебе больше не понадобится. Сиди тут без писка, и я тебя не трону. Усек?

Парень кивнул головой с каким-то облегчением, как будто не сомневался, что этим и кончится. Дема сунул пистолет поглубже в карман, запер туалет на задвижку и пошел к комнате, нарочно громко шаркая ногами. Тут же он услышал хриплый шепот:

– Стой, кто там?

– Это же я, идиот! – Дема два раза стукнул по косяку, ссутулился и появился в проеме двери. Кока стоял, держа пистолет в вытянутых руках, и пытался что-то рассмотреть в темноте. Эта секундная задержка обошлась ему дорого. Демид без особых ухищрений выбил пистолет из рук парня, ударив по кисти ребром ладони. Верзила заорал от боли и затряс рукой. Но тут же опомнился и встал в стойку карате.

– Ого, – сказал Демид, – никак, мы каратисты. А ну-ка расскажи, что у тебя черный пояс и ты уроешь меня за три секунды. А то мне что-то не страшно.

– Это ты что ли – знаменитый Динамит? Что-то дохловатый ты фраерок с виду.

– Такой уж уродился. – Демид усмехнулся. – Кстати, а что это за кличка такая неприличная – Кока? "Кок" – это по-английски "петух". И ты, петушок, зря кукарекаешь. Как бы соловьем петь не пришлось...

Кока английского не знал. Но он хорошо знал блатной жаргон. Он знал, что значит назвать человека петухом. Он обиделся. Демид почувствовал, нет, скорее услышал, как нога противника летит в воздухе, рассекает его, как бревно. Медленно и тяжело. Удар был на снос и шел в голову. И напрасно. Демид среагировал молниеносно – отклонился и захватил ногу соперника двумя руками. Кока застыл в крайне неудобной позиции – одна нога стояла на полу, вторую Дема держал на уровне головы, скручивая ступню болевым приемом и не давая пошевельнуться.

– Стало быть, у вас, крутых чуваков, это зовется "маваши-гери"? – полюбопытствовал Дема. – Я бы посоветовал тебе пойти в балет. Знаешь, это такое место, где дяди и тети медленно и красиво машут ножками. Тебе бы подошло.

– Отпусти ногу, фраер, – просипел парень. – Связки порвешь.

– Порву, обязательно порву. Запросто. Дерну за ножку – не только связки твои лопнут, но и кишки повываливаются. Ты уж лучше стой спокойно, не зли меня лишку.

Дема на секунду ослабил хватку, думая, что напугал парня достаточно. Но у Коки с инстинктом самосохранения было что-то не в порядке, и спокойная жизнь его не устраивала. Он почувствовал слабину, и резким движением вырвал ногу, оставив в руке у Демида ботинок. И тут же пошел в атаку, рассчитывая задавить Демида своей массой. Руками он действовал лучше, чем ногами, и Дема, выведенный рывком из равновесия, сплоховал. Он пропустил два сильных удара – в голову и в живот и пролетел через всю комнату, сшибая своей спиной всю мебель, что попадалась на пути. Он прижался к стене. Кока пыхтя несся на него, как разъяренный носорог. Он ударил кулачищем, рассчитывая проломить Демиду череп, вложив в удар всю свою силу и ненависть. Но там, где только что была демина голова, кулак не встретил сопротивления и с хрустом влетел в стену, так, что зазвенела посуда во всем доме. В тот же момент Кока почувствовал, что летит кувырком, перекинутый через голову. Он упал на бок, рука его переломилась, на ребра навалилась тупая тяжесть, не давая вздохнуть, и он плавно отключился.

Демид, тяжело дыша, вытер кровь с лица и осторожно дотронулся до носа.

"На этот раз – без перелома. Может быть, я и вправду – везунчик?!"

Кока распластался на полу черной тушей, уткнулся лицом в пол. Дема добросовестно стянул ему руки и ноги ремнями. Теперь предстояло разобраться с другим парнем.

Демид распахнул дверь туалета и включил свет. В углу, закрывая лицо от слепящей лампы, съежился жалкий и насмерть испуганный Начальник. Демид выволок его в коридор и оторопел.

– Олег, ты?!

– Ага. – Бледные губы Олега еле двигались. – Вот ты и поймал меня. Можешь теперь убить.

– Убить?! Ах ты сволочь! Ты... Ты же знаешь меня! Я не убиваю людей. Это ты только что палил в меня из пушки! И что бы ты стал делать, если бы я лежал перед тобой с пробитой башкой? Плюнул бы мне в лицо и пошел получать свои тридцать серебряников? Ты продал, продал меня со всеми потрохами! Олег, ты же был моим другом! С какой мразью ты связался?

– Это ты продал меня! Ты отбил у меня жену...

– Что?! Что за чушь ты несешь? Ты с ума сошел, что ли?!

– Да!!! Ты отнял единственного человека, ради которого я жил на этом свете.

Демид расхохотался.

– Да ты же ненавидел свою Ирку! Честно скажи, ты заранее придумал эту белиберду? Ты чувствовал, что попадешь мне в лапы?

– Я любил ее! Любил! А ты... Скотина! Ты говорил, что поможешь мне, и я верил тебе, как идиот! А вы оба водили меня за нос и трахались где попало! Вы все смеялись надо мной, паскуды! Я уже больше не мог так жить, понимаешь? Я вены себе резал. Но меня спасли. И я понял, что это – не тот путь! Я решил, что поубиваю вас всех. Поодиночке. Сначала тебя. А потом... А потом и Ирку.

– Врешь. Врешь ты все, Монте-Кристо хренов! Тоже мне, народный мститель выискался! Ты знаешь прекрасно – никогда я не спал с твоей женой. Наверно, ты этого никогда не поймешь. Не поймешь, что можно не спать со всеми бабами подряд, тем более, если это жена твоего друга. А я считал тебя другом!

Я попробую рассказать тебе, как все было, хотя и не знаю, есть ли в этом смысл. Тебе ведь не нужна правда, ты хочешь верить только в то, что сам придумал. В то, что все люди на свете такие же говнюки, как ты сам. Ирка сбежала от тебя потому, что уже не могла переносить тебя. И я ее понимаю. Такого самовлюбленного зануды, как ты, да еще и пьяницы, свет не видывал. А она была красивая, неглупая девчонка. Она хотела жить нормальной жизнью, а не барахтаться вместе с тобой в дерьме и благородно спиваться.

Она звонила мне. Она рассказывала мне, какая ты сволочь. Ты тоже звонил мне. Ты рыдал и говорил, что она спит со всеми подряд, а тебя называет плюгавым импотентом. Вы оба выбрали меня в качестве душеприказчика. Как впрочем, и большинство моих друзей. Хочешь знать, кому из друзей я смог помочь в таких случаях? Никому! Нельзя жить так, как я, не став при этом самим мной. Но знаешь, иногда возникают такие дурацкие миссионерские иллюзии – кажется, что сможешь помочь другим людям, научив их жить по-своему. Конечно, все это – чушь собачья. В каком бы дерьме не плескался человек, он всегда будет твердить, что его дерьмо самое лучшее и другие ему не указ.

И все же я решил попробовать что-то сделать. Неужели ты забыл наши долгие разговоры по ночам, когда ты клялся, что завяжешь с водкой и попытаешься снова стать человеком? Ты плакал, ты лез ко мне обниматься, ты вспоминал, как хорошо мы с тобой жили, когда были пацанами. Ты не пил неделю. Тогда мне показалось, что ты начинаешь понимать ситуацию. У тебя появились проблески разума в глазах. Я был рад, просто рад за тебя. Но ты исчез. Мы все с ног сбились, разыскивая тебя. Ирка твоя как убивалась, видел бы ты! Она уже была готова простить тебя – знаешь, как сентиментальны бывают женщины. Все еще можно было исправить. Но ты просто слинял. Оказывается, в твоем свихнутом мозгу уже появилась ревность ко мне! Решил мстить до последней капли крови...

– Да, да, Дем, – торопливо проговорил Олег, – Я – дурак. Дурак последний. Прости меня, ради Бога. Даже не знаю, как теперь перед тобой оправдываться. Может быть, не все еще пропало?

Демид внимательно посмотрел в глаза Олега.

"Время тянешь? Ты всегда был немного ненормальным, старый мой друг Олег. Но теперь ты – просто больной манией преследования. Яд ненависти струится из твоих глаз и заполняет эту маленькую кухню".

– Прости, Демид... Демка! Ты сам отчасти виноват. Почему ты не вытащил меня? Ты знаешь, я спился, скололся... Хреново мне было, Демка. Почему ты не нашел меня? Ты нашел бы, если бы захотел! Чужие люди подняли меня. А за добро надо платить. Ты знаешь, за все надо платить...

– Ценой моей жизни?

Взгляд раскаявшегося Иуды.

– Кто тебя поднял? Крот? Это он?

Молчание.

"Ладно. Поиграем в кошки-мышки. Ты всегда любил поиграть, Олег. Только раньше я был на твоей стороне. Я был на твоей стороне, подонок, и ты слишком уверовал в свои силы. А теперь ты наставил на меня пушку. Я думаю, ты будешь сильно разочарован".

Демид поглядел на часы. Прошло уже десять минут с тех пор, как была открыта пальба по стеклам, переполошившая, наверное, весь дом. Дема представил себе соты-квартиры, в которых перепуганные насмерть жильцы запирают бронированные двери, пьют корвалол и вызывают милицию.

– Так. Разговаривать некогда. Через две минуты здесь будет до черта ментов. Сматываемся. Не вздумай сбежать – настроение у меня паршивое, пришлепну на месте.

Олег усердно изображал раскаяние и готовность к сотрудничеству. Демид влетел в комнату и выгреб все деньги из ящика стола. Кока еще не пришел в себя. Демид скатился с лестницы, подталкивая в спину Олега. Они успели пробежать квартал, когда раздались вопли сирен и к дому подлетели несколько милицейских машин. Когда в тени показались знакомые "Жигули", Демид вытащил пистолет из кармана и демонстративно щелкнул предохранителем.

– Ну, а теперь шутки в сторону. Садись на землю, руки за голову. Некогда с тобой нянчиться. Попытаешься сбежать – ноги переломаю. Далеко не уползешь.

Демид подошел к машине и у него перехватило дыхание. Дверца была выломана и висела на одной петле. Капот покореженным листом валялся на земле, а из мотора, как кол из спины мертвеца, торчал лом. По асфальту растекалась масляная лужа. Демид заглянул в салон, заранее зная, что он там увидит. Пусто...

В душе Демида появилась огромная черная дыра. Мысли, привязанности, желания – все растворилось в бессмысленной пустоте. Дема стоял и тупо смотрел на машину.

Резкая боль в плече вернула его к реальности. Демид удивленно посмотрел на нож, торчащий из его плеча. Перекошенное лицо Олега мелькнуло где-то сбоку. Демид медленно выдернул нож, бросил его в сторону, развернулся и заехал Олегу в челюсть. Олег упал навзничь. Демид рывком перевернул его на живот и оседлал, заломив руку за спину. Разрезанное плечо саднило острой болью.

– Идиот ты, Олег! Как я устал от твоего идиотизма... Говори, кто тебя послал, и проваливай. Меня от тебя уже блевать тянет.

– Пошел в задницу, козел! – яростно прошипел Олег, корчась от боли. – Козел вонючий! Да никто меня не посылал! Я сам хочу тебе кишки выпустить...

Демид закрутил руку сильнее и парень заорал от боли. К Деме начало возвращаться хладнокровие, вытесняя тупую ярость.

– Не ври, скотина. Друзей не продают из ревности. Знаешь, за что продают друзей? ЗА ДЕНЬГИ! Скажи, кто заплатил деньги, и я отпущу тебя. Ну, скорее!

– Я сам...

Демид усилил нажим на руку и Олег завыл, суча ногами по земле и пуская слюни.

– Слушай меня внимательно. Мне нужна девчонка, которую забрали из этой машины. Ты мне не нужен, мне до тебя нет дела. Скажи, и я отпущу тебя. Можешь даже охотиться на меня дальше, если ты еще не удовлетворился. Но если что-нибудь случится с моей девушкой, я спущу шкуру и с тебя и со всех твоих дружков. Ну, говори!

– Не... скажу... ничего... сука... – прохрипел Олег, вытаращив глаза от нестерпимой боли. В руке его что-то хрустнуло. Демид отпустил конечность, он не хотел сломать ее. Не гестаповец же он, в конце концов. Олег со стоном перекатился на бок. Он хрипло дышал, лицо было покрыто кровоточащими ссадинами.

– Ладно, попробуем по другому, – сказал Демид.

Олег с изумлением увидел, что Дема спокойно опускается на колени рядом с ним, откидывается назад и закрывает глаза. Олег попытался подползти к ножу, но резкий приступ тошноты свалил его на землю. Он схватился за голову, сжимая свои распухающие мозги, и невыносимая боль спутала его мысли.

* * *

...Демид скользил по закоулкам сознания Олега. Он пытался стать самим Олегом, увидеть прошлое его глазами. В хаотичном мелькании образов, обрывочных мыслей и жгучей боли он вдруг уловил ясное пятно. Оно манило, и Демид устремился к нему, беззвучно раздвигая мельтешащую пелену. Картинка перед его глазами становилась все четче. Демид увидел дом. Аккуратный двухэтажный особнячок с фигурными решетками на окнах. Около него с озабоченным видом прохаживалось двое кожаных хмурых парней – с виду родные братья Коки. Несколько иномарок запозли боком на тротуар, освобождая узкую улочку. Этого было вполне достаточно. Дема знал этот дом, ему приходилось бывать здесь. Теперь он знал, КТО заварил всю эту кашу.

Демид сделал резкий вдох, моргнул и очнулся. Олег валялся на земле как выжатый лимон. Глаза его закатились, язык вывалился изо рта. Сломанная выпотрошенная кукла. Вторжение в память – не самая приятная процедура. Дема похлопал его по щекам.

Олег открыл глаза.

– Живой, – сказал Демид. – Могло быть и хуже. Прощай, ублюдок.

Он передвигался по улице, перебегая от дерева к дереву. Невдалеке возбужденно перекликались голоса – началось прочесывание района. Связываться с милицией в планы Демида не входило – ему дорога была каждая минута. Демид выбежал на проспект. Улица была погружена в душную ночную пустоту. Только теперь Демид понял, как нечеловечески он устал.

В темноте появился размеренный шум мотора. На дорогу вырулил микроавтобус. "УАЗ-буханка", побывавший во многих переделках, но еще достаточно бодрый. Демид поднял руку.

"Остановись, друг. Пожалуйста, остановись!"

Машина остановилась.

– Садись, – сказал спокойный хрипловатый голос.

Демид прыгнул в кабину. Через мгновение они уже неслись по пустынной дороге, пролетая перекрестки, мигающие круглыми желтыми глазами.

– От милиции драпаешь? – шофер крутил баранку, не глядя на Демида. – Хорошую заварушку ты там устроил.

– С чего вы взяли, что это я?

– Ладно, не боись. – Говор водителя был неторопливым, окающим, веяло от него деревенской основательностью и дружелюбием. – Не выдам. Небось, решил, что я уже в ментовку тебя везу? Куда ехать-то?

Ехали молча. Демид исподтишка изучал незнакомца. Кисти рук, державшие руль с небрежной легкостью, были огромны и привычны к тяжелой работе. Пальцы были неожиданно длинны, и даже желтоватые ногти и несмываемые пятна мазута не нарушали их гармоничной красоты. Водитель, широкоплечий и кряжистый, как дуб, имел вид обычного работяги лет сорока пяти – пятидесяти. Демид не мог рассмотреть его лицо в темноте, и видел только мощную шею и спину, обтянутую курткой из грубого брезента.

– Ну, что натворил-то? Может, расскажешь?

– Да ничего... Разборки такие... Двое жлобов. Расстрелять меня пытались. Залезли в мою квартиру. Шуму навели на весь район. Упорные попались ребята. Никак не хотели объяснить, кто на меня так круто обиделся...

– Да, крутовато будет... – Шофер усмехнулся, качнул головой. – Ты сам-то, что, тоже из этих? Из братвы?

– Нет. Другой я. Не люблю их. Если и было что-то, все в прошлом...

– Ладно, хоть жив остался.

– Я всегда остаюсь жив, – зло сказал Демид. – Проблема в другом. Машину мою вскрыли, раскурочили всю ломом. А там меня ждала девчонка. Ее увезли, понимаешь?!

– Да!.. – Шофер присвистнул, сочувственно покачал головой. – То есть, вроде как на крючок они тебя все равно поймали. И что будешь делать теперь? Он тебе что, невеста, что ли?

– Нет. Она – моя клиентка. Охраняю я ее. И упустил, как последний лох... – Дема вытер пот со лба. – Я знаю дом, где их искать. Серьезная "малина"... Я отобью ее. Пока они не очухались.

Водитель внимательно посмотрел на Демида, словно прикидывая, не является ли его пассажир клиентом сумасшедшего дома. Но через мгновение складки его лица разгладились и Демид понял – мужик поверил.

– Алексей, – сказал водитель и протянул свою лапищу. – Зовут меня так – Алексей Петрович. Как царского наследника.

– Демид. Тоже Петрович. – Демина рука утонула в мощной длани Алексея.

– Слушай, Дема. Ты уж думай, что хошь, но я – человек не совсем бесполезный в этом деле. Бывал я во всяких переделках в своей жизни, хотя по старости давно не ввязывался. Я тебе помочь хочу. Пойдем вдвоем, вломим им всем по первое число. У меня давно зуб на таких гадов, которые жить спокойно не дают. У тебя, небось, и пушка есть?

– Пушка есть, – вспомнил о пистолете Демид. – Но пойду я один. Ты уж извини, Алексей. Мужик ты, кажется, хороший, поэтому и не хочу, чтобы тебя пристрелили через две минуты. Я вижу, что у тебя кулачищи чешутся надавать кому-нибудь по морде. Но так дело не пойдет. Полезем дуром – и сами погибнем и девушку мою могут убить. Люди там серьезные. Я думаю, очень серьезные. Я не хочу ворошить весь этот муравейник. Мне до них дела нет. Сейчас надо просто забрать девчонку и драпать. Так, чтоб пятки сверкали.

– Да, Дема, может быть, ты и прав... – Алексей насупился, обдумывая ситуацию. – Да, тут нужно без форсу. Вот только силенок-то хватит?

– Хватит, – сказал Демид.

Алексей неопределенно хмыкнул. Честно говоря, Демид и сам не был уверен в удаче. Но зачем думать о грустном?

– Алексей, а ты сам-то откуда?

– Да с района. В лесхозе работаю. В магазин привозил сдавать деревянную посуду, это у нас как подсобный промысел считается. Утром домой поеду. Хотел вот к знакомому заехать, да теперь уж... Хочешь, рванем со мной? Спрячу вас в лесу, вся эта погань днем с огнем не найдет.

– Хочу. Поехали. – Демиду и вправду захотелось сбежать из города хоть на край света. – Если не пристрелят, когда Яну вытаскивать буду.

– Яну? Это девушку твою так зовут?

– Ага.

– Красивая?

– Очень. – Дема вспомнил белоснежную улыбку Янки, свежий запах ее волос, и ему захотелось завыть от тоски. Только два дня назад она вошла в его жизнь, а сейчас ему уже не хватало этой девушки, как наркотика. Мир поблек, и он был готов подраться хоть с сотней уголовников, чтобы вернуть свою Яну.

– Алексей, сверни здесь. И езжай потихонечку. Тихо, тихо, не газуй. Как мышка. Вот, приехали.

Петрович выключил фары и они встали в полной темноте. Демид заговорил шепотом:

– Вон тот дом, видишь? До него отсюда метров четыреста. Подъезжать к самому дому не стоит – засекут сразу. Я захожу внутрь, забираю Яну. Вся ставка – только на скорость. Пока не успеют очухаться. Часы есть?

– Есть.

– Засекай время. Ровно через пять минут выезжай к дому. Мы должны выбежать.

– А если не получится?

– Уезжай. Рви когти. Со мной там церемониться не станут. И сам туда не вздумай соваться!

– Понял. Ну, Господь тебе в помощь. Давай.

Демид выскользнул из машины и пошел к дому, напряженно вглядываясь в особнячок. Свет пробивался сквозь щелки плотно зашторенных окон, и трудно было сказать, много ли в людей в доме. Около двери маячила фигура долговязого молодого человека. Он вел себя, как полагается часовому на посту – не курил, не спал, не принимал пищу. Но, очевидно, отчаянно скучал. Потому что ежеминутно подходил к двум машинам, стоявшим неподалеку, и внимательно рассматривал колеса, опустившись на корточки. Это его и подвело. Демид подошел к нему сзади, схватил за шею и сильно сжал пальцы. Страж уткнулся носом в машину, затем медленно сполз на землю. Демид потрогал его пульс.

"Неплохо. Минут на десять хватит".

Затем обыскал карманы пострадавшего и извлек оттуда ключи. Прошелся вдоль окон. И снова ему повезло. В просвете между шторами одного из окон он увидел Яну, сидевшую за столом. Дема заелозил, пытаясь рассмотреть еще что-нибудь. Вот это да! Рядом за столом сидели еще два молодчика, и играли с Яной в карты. Один из них положил на стол пистолет.

"Ничего себе сценка! – Демид покачал головой. – Я тут жизнью рискую, спасая ее, а она в карты режется!"

Демид подошел к двери и приложил к ней ухо. Тихо. Он подобрал ключ из связки, отобранной у часового и проскользнул внутрь. В обе стороны тянулся широкий коридор, застланный ковровым покрытием. Дема подошел к нужной ему двери. Он помнил, что в маленькой комнатке всего три шага отделяло дверь от стола, на котором лежал пистолет. Три больших шага между удачей и пулей в живот.

Через долю секунды Демид уже был у стола. Два ошеломленных парня – круглые глаза и открытые рты. Демида здесь не ждали. Рука одного из них потянулась к оружию, но Демид опередил его. Он сжал рифленую рукоятку и направил ствол прямо в лоб сопернику.

– Заткнитесь! Чтоб ни звука! – прошипел яростно. – Встать к стене, руки за голову. Вякать будете – мочу без предупреждения!

Демид не собирался вступать в переговоры. Времени у него не было. Парни безропотно встали у стены, подняв руки и раздвинув ноги. Они вели себя хорошо, но сегодня им не повезло. Демид двумя точными ударами по голове вырубил обоих. Сотрясение мозга было им обеспечено – пять минут потери сознания и две недели постельного режима.

– Ого, да у нас гости!

Дема развернулся. В двери стоял человек. Он напряженно осклабился, направив на Демида черное отверстие ствола.

– Пушку на пол, живо! – Рука Демы рефлекторно дернулась, сжимая оружие, но шансов успеть не было и пистолет его полетел к ногам противника. – Обоим лечь на пол, руки за голову.

Дема опустился на корточки, кося глазом на охранника. Вдруг за спиной парня бесшумно возникла темная туша, раздался тяжелый удар. Охранник выстрелил в стену, перекувыркиваясь в воздухе, и грянул об пол. Дема вскочил и занес руку над поверженным врагом. Но это было лишним – парень беззвучно извивался, ловя ртом воздух. В двери показался Алексей.

– Быстрее, быстрее, ребятишки! Смываемся!

– Крест, где крест? – беззвучно прошептала Яна.

– Этот, что ль? – Алексей протянул руку. Крест лежал на полу, паркет вокруг него обуглился, но гладкое серебро оставалось незамутненным. Демид дернулся, пытаясь перехватить руку Алексея, но тот спокойно взял опасный предмет. Безо всякого вреда для себя. И передал Демиду.

Они пролетели по коридору, сшибив по пути еще одного заспанного хлопца. И едва "УАЗ" рванул с места, визжа горелой резиной, как сзади захлопали выстрелы. "Буханка" проделала несколько пируэтов по ухабистым улицам и вылетела на магистраль.

– Ну, Алексей Петрович, по гроб жизни буду благодарен! Ну ты и медведь! Чуть хребет парню не сломал.

– Да и ты ведь не слаб, Демушка! Да только один в поле не воин, говорил я тебе.

– Ой, Петрович, спасибо огромное! До конца жизни буду теперь тебя водкой поить.

– Да не пью я зелье проклятое. Слово, может, слыхал такое – старовер?

– Понял. Что, самый настоящий старовер?

– Да нет, конечно. У настоящих-то порядки ой строгие! Не могу я так. Хоть и воспитан в старообрядчестве. Помню, в монахи даже хотел податься по молодости и простоте юношеской. Да пересилила натура моя беспокойная. Не могу я в скиту закрыться, плоть бычья не дает сидеть взаперти от мира. Так и гуляю по свету – то молюсь, то взбрыкну, как жеребец. Прости, Господи...

Они снова свернули на боковую улочку. Демид остановил машину около телефонной будки. Он набрал номер – тот единственный, который мог помочь в такой ситуации.

– Привет! Привет, говорю!!! – Слышимость была плохая, приходилось орать и Дема прикрывал трубку ладонью. – Это я. Я! Ладно, не ругайся. Утром выспишься. Я тут опять набедокурил маленько. Да. Да. Ну что же поделать – жизнь такая. Надо вставить стекло в квартире. Я там пришиб двух парнишек, защищал личную собственность. Да. Пускай милиция занимается своим делом. Вернусь, разберусь с ней сам. И найди Еремеева. Он знает, что делать. Официальная версия – скрываюсь от рэкетиров. Да, в самом деле. Нет, этого я сказать не могу. Спасаю клиента. Деньги есть. Да ладно тебе! Живой, живой. Вернусь, все расскажу. И позвони еще одному человеку. Его фамилия – Эджоу.

Он дал еще несколько инструкций и повесил трубку.

– Ну, поехали! Алексей, вези, куда знаешь. Чем дальше, тем лучше.

ГЛАВА 10

"УАЗ" тарахтел по дороге, асфальт зернисто блестел в свете фар. Янка сидела на коленях у Демида – прижалась к нему, словно боялась, что он снова исчезнет и бросит ее на растерзание людоедам. Демид обнял ее за плечи и уткнулся носом в волосы.

– Яночка, милая моя! Прости, что так случилось. Теперь не отойду от тебя ни на шаг.

– Дема... Дема... – Девушка погладила его по щеке, провела пальцем по разбитым губам. – Как тебе досталось-то... Больно?

– Да нет, ничего, – Демид попытался улыбнуться. Все тело ломило, каждый поворот головы откликался стреляющей болью в шее. – Теперь отдохнем на природе, в лесу. Ягоды будем собирать. Любишь землянику?

– Люблю, – шепнула Янка ему в ухо и Демид забалдел от этого волшебного слова.

– Ну что, картежница, рассказывай, что случилось. Во что хоть играли-то?

– В "козла". Пытались меня научить. И ребята не такие уж плохие. Я хотела тебе сказать, чтобы ты их не бил.

– Ну насчет "неплохих" у меня собственное мнение. Я думаю, что если бы я двигался помедленнее и мне снесли бы череп, ты бы расстроилась.

– Дем, не говори так...

– Да, да. А если бы я тебя не выручил, тебя бы без особых сантиментов отдали твоему бородатому приятелю. Несмотря на симпатию и игру в "козла". Я бы им всем головы поотрывал, козлам чертовым! Только жить мне еще в этом городе. Хотя теперь и не знаю, смогу ли я когда-нибудь туда вернуться...

Он помолчал некоторое время.

– Как тебя забрали из машины?

– Я плохо помню. Я ждала, ждала тебя, а потом незаметно заснула. Вдруг – страшный треск! Дверца отлетает, и меня сразу выдергивают за ноги из машины. А дальше... Прижали к лицу тряпку с хлороформом, я хорошо знаю этот запах. Чуть не задохнулась. Очнулась я уже в этом доме. Связана по рукам и ногам. Потом меня развязали. Я даже не пыталась что-нибудь делать. Я верила, что ты придешь и заберешь меня оттуда. Я старалась не поддаваться отчаянию.

– А крест? Как он оказался в комнате?

– Они меня спрашивали, что это за штука странная? Они умудрились переложить крест в свою машину, так он им чуть сиденье не сжег. При мне один пытался взять его в руки – заорал как ошпаренный и бросил. Пол аж задымился.

– А ведь Алексей Петрович-то наш взял крест и хоть бы что, – шепотом сказал Дема, показывая глазами на водителя. – Хороший, видать, человек.

– Робяты, – откликнулся Петрович. – Идите-ка вы спать, небось умаялись маненько. Ехать еще долго. Местов у меня пассажирских в кабине всего одно. Не положено ведь так – у друг друга на коленках. ГАИ остановят – штрафами замучат. Там в кузове ворох всякой рухляди, хоть и грязно, да мягко. Может, и покидает от стенке к стенке, да все сподручней, чем в кабине мотаться.

Он остановил машину и открыл боковую дверцу. Здесь было пыльно, пол устилала кипа рогожи и старых одеял. Демид осторожно опустился и вытянул ноги. Янка, фыркая от пыли, плюхнулась рядом. Машину мотнуло и Яна схватилась за Демида. Через минуту они уже спали, уносясь верста за верстой от злополучного города.

* * *

Демид проснулся от боли в правом плече. Она нарастала, прорывая его сон и наконец превратилась в реальность. Дема со стоном сел и открыл глаза. Он находился в душном обшарпанном салоне "УАЗа", освещенном несколькими замызганными окошками. Машина стояла, в кабине никого не было. Рядом, уткнувшись носом в кучу ветоши, спала Янка. Демид подполз к дверце, беззвучно ругаясь – каждое движение пробуждало в теле маленьких зверьков, впивающихся в травмированные мышцы. Он открыл салон и воздух лесного утра опьянил его. Машина притулилась в березняке, на обочине грунтовой дороги. Дема побрел, раздвигая ногами темно-зеленые листья копытня. Между травинок появился любопытный глазок алого цвета. Дема сорвал земляничку и слизнул ее с руки.

– Господи, как хорошо-то!

Пригорок уже напитался утренним солнышком и Дема с удовольствием растянулся на животе. Трава под ладонями была как шерсть большого животного – зеленого и доброго. Он прикрыл глаза.

– Эй, засони! Вылазьте с машины! Завтракать будем! – раздался голос Алексея. Пахнуло дымком. Петрович сидел на корточках у костра, и что-то держал в вытянутых ручищах. Улыбка сморщила его прокопченную физиономию. При свете дня Алексей выглядел намного старше, чем показался Деме сначала. Коричневое лицо его было покрыто сетью глубоких морщин, волосы и густая щетина были седыми. Впрочем, язык не повернулся бы назвать его пожилым человеком – в глазах плясали лукавые искорки. Демид подумал, что если снять старую маску с Алексея, под ней обнаружится молодое веселое лицо.

Янка выползла из автобуса и потянулась. Майка поднялась и обнажила золотистую полоску живота. Ветерок шевелил ее короткие волосы, на лице отпечаталась розовая сеточка рогожки.

– Доброе утро, Дема!

– Привет. Как спалось?

– Замечательно. – Янка обняла Демида. – Дема... Ой, что это?

Демид поморщился и отстранился. Правый рукав рубашки был жестким и бурым от запекшейся крови. Он осторожно стянул рубашку – на плече красовался длинный разрез, покрытый потрескавшейся коркой, из-под которой болезненно сочилась сукровица. На левой скуле синел свежий кровоподтек. Губы распухли и еле ворочались.

– Это все бутафория, чтобы тебя испугать.

– Дема, хороший мой... Прости... От меня – одни неприятности. Тебя ведь чуть не убили!

– Хуже всего было, когда тебя выкрали из машины. Знаешь, у меня внутри что-то оборвалось, когда я это увидел. Правда. Если бы с тобой что-нибудь случилось... Нет, такого быть не может. Я тебя вытащу хоть с того света.

Яна встала на колени и сполоснула лицо в лесной лужице. Перепуганная лягушка прыгнула из под ее ног и уставилась на Демида темными глазками. Все этажи леса заполнялись звуками пернатого народца – в шорохе листвы разносилось эхо кукушки, дятел деловито выбивал дробь на стволе березы. Алексей кашеварил у костра. В котелке аппетитно булькало, пузырьки лопались и выпускали тонкие струйки пара. Петрович подул на ложку, пробуя варево.

– А, вояки мои пришли! Располагайтесь. Ложки, правда только две, зато каши на всех хватит. Живем!

Демид, стараясь не торопиться, глотал огненное хлебово. Ему казалось, что он один может сожрать весь котелок. Он вспомнил, что не ел по-хорошему со вчерашнего утра.

– Ну что, Алексей Петрович, долго ехать еще осталось?

– Ну, это как считать. Километров, пожалуй, пятнадцать будет, только ведь дорога-то плохая. Считай, и нету дороги. Проплюхаем долго.

– Прямо в глухой лес везешь? Не одичаем там?

– Ну так одичать и в городе Париже можно, ежели зверем жить. С голоду не помрете, избушка тоже не самая плохая. А через пару дней навещу вас, когда ясно будет, что к чему. Если что, сами на дорогу выберетесь, покажу как. Пешком-то, пожалуй, быстрее, чем на машине будет. Не робейте.

– Слушай, Петрович, вопросик тебе задам. – Демид, сыто жмурясь, растянулся на травке.

– Задай, если не боишься.

– Агей. Имя такое тебе ни о чем не говорит?

– Агей? – глаза Алексея недобро потемнели. – Мало ли Агеев на свете? Знавал я одного человека с таким именем, так ведь и человеком-то его не назовешь. Кровопивец был, каких мало. Сгинул он давно. Видать, Господь сжалился над людьми и сверг его в геенну огненну. Лучше и не вспоминать о нем.

– Придется вспомнить. Жив он или нет, вопрос спорный. Но если это тот человек, которого я имею в виду, то куролесит он еще по свету. Ты уж будь добр, расскажи, что знаешь.

– Так ведь, если жив, годков за девяносто ему уже будет. Он, считай, в начале века родился. Мне уже под шестьдесят, не смотри, что прыгаю, как молодой. Помню его хорошо. Чай, в одной деревне жили.

Семья у Агея была нехорошая, колдовская. Мать была ведьма старая, никто с нее покою не знал. А отца агеева никто отродясь не видел, тоже, небось, человек был темный. Жили они на отшибе, в черной избушке, и все добрые люди то место стороной обходили. Каким мальцом был Агей, не ведаю, он ведь в отцы мне по возрасту годился. А когда стал я себя сознавать, уже помнил, что связываться с этим супостатом не стоило. Говорят, что в двадцатые годы, когда людей в колхозы стали сгонять, ровно скотину, Агеюшка первым активистом был, почетной, так сказать, голытьбой. Свирепствовал он тогда без всякой совести, и не из чувства долга, а для собственного удовольствия. Ведь край-то у нас далекий, кондовой. Может, и не больно бы донимали большевики со своими порядками. Так нет ведь, этот упырь житья никому не давал! Ходил с командой своих голодранцев, двери ногой распахивал. Сам в сапогах яловых, фуражке, бороду сбрил, поганец. Да еще очки завел для форсу, за них его Сычом прозвали. Люди-то у нас жили не бедно, водилось кое-что в закромах. Такие, как он, бесштанные, водились редко. Старообрядцы-то, они люди богаты были, самый что ни на есть купеческий народ.

– А что же Агей?

– Сыч-то этот очкастый? Выгребал все под чистую, на пропитание и посев и то не оставлял. Знал, у кого где и что сховано, словно сам прятать помогал. А уж раскулачивал и по разнарядке, и без нее. Да все норовил не выслать, а расстрелять человека, чуть что не по его. Время было лихое, все списывалось. Священника нашего лично пристрелил из нагана, а церковь Божию осквернил – устроил там свой вертеп. Нехристь был, одним словом. Говорят, не раз мужики пытались его убить, стреляли даже, да все без толку. Выходил он живым из любой передряги, будто заговоренный.

Только это все до меня было. По рассказам я все это знал. Родился-то я в окаянном тридцать шестом, в этом же году, говорят, и загребли его в тюрягу. Думаю, что по уголовному делу. Вор он ведь был форменный, да только ничего у него не держалось, что награбил. Все спускал, так и жил голытьба голытьбой. В предвоенные-то годы, когда я пацаненком был, хоть и голодновато было, какой-никакой порядок уже установился. Может, потому и установился, что Сыча посадили. Однако долго он не просидел. Тогда ведь только политические полный срок мотали, а к таким ворюгам, как Агей, власть благоволила. Появился он перед самой войной, тогда я его и запомнил.

Алексей задумчиво опустил голову, пошевелил пальцами босых ног. Тень легла на его лицо, резче обозначив морщины. Он отхлебнул черного чая из кружки и прокашлялся.

– Вернулся он с тюрьмы, вел себя тихо. Да только негодяем стал еще пуще, чем раньше. Поселился на окраине, дружбу ни с кем не водил, да и люди от него шарахались, как от чумного. Так я его и помню – ведьмак ведьмаком. Глаз у него был черный, пронзительный до того, что смотреть невозможно. Дурной глаз. Бородища вороная, длинная. Полушубок черный, бараний, шиворот-навыворот. Вечно ходил в нем. Нечесаный, немытый, как зверь в чащобе. Малолетками мы боялись его до беспамятства, хотя, вспомнить, так и голоса его никогда не слышали. Бывало, ходили к нему людишки дрянные, да все незнакомые, да все больше по ночам. Говаривали, что вор он в законе и вся шпана в районе дань ему платит. Но по мне, так не столько он был уголовником, сколько колдуном. Колдуном черным, злонамеренным. Так всю войну и прожил на отшибе. В армию его не взяли, отмазался. Батька вот мой погиб на фронте, а этот Сыч чертов пересидел в своей берлоге, хоть бы хны. Тяжелое время было военное. С голоду не пухли, лес-кормилец не давал умереть, но жили внатяжку. А этот паразит явно не бедовал, даже морду отъел. Но вот чтобы за куском хлеба к нему обратиться... Те, кто не выдержал, сходил к нему с поклоном, людьми быть уже переставали. Нападала на них черная злоба, словно не деньгами, а душами они с ним расплачивались. Тяжко это вспоминать, да и забылось многое...

Демид вспомнил старика в вывернутом полушубке, явившегося к нему во сне. "Значит, вот ты какой, Агей-Сыч. Знаю я тебя в лицо".

Он поглядел на Яну. Она сидела, обняв колени. Лицо ее окаменело, словно подернутое морозом. Он осторожно дотронулся до плеча девушки. Она схватила Демида за руку, придвинулась ближе и зябко прижалась к нему.

– Вот, пожалуй, и все, – проговорил Алексей. – А после войны пропал он, больше его и не видели. Слухи ходили среди деревенских, что подался он в город, промышлять там разбоем. Что снова посадили его, а может, даже расстреляли. Это нам неведомо, да и не хотел я ничего больше знать об этой нежити.

Он поглядел в глаза Демида и тот понял – много рассказал Алексей, а не все. Выдавал его взгляд. Знал он еще что-то про Агея. Но что ж поделаешь – не станешь же копаться в его мозгах, не тот это человек.

– А что за надобность тебе знать про Агея? – с прищуром спросил Алексей. – Ты-то как мог с ним столкнуться? Ведь тебе, поди, и тридцати нет.

– Да ничего. Не того я имел в виду Агея, про которого ты рассказывал. Так что зря побеспокоил.

– Угу. – Петрович глянул с недоверием.

Алексей засобирался, запихивая в мешок посуду и ворча что-то под нос. Рассказ об Агее явно не способствовал его хорошему настроению. Он завел мотор и, кряхтя, уселся за руль.

– А вы, ребятки, давайте снова в кузов. Через деревню сейчас поедем, не надо, чтобы кто вас видел. Заодно провиянту вам накупим в сельмаге. Залазь!

Машина запрыгала по желтой дороге, взбрыкивая задом и подбрасывая Демку с Янкой на каждом ухабе до потолка. Дема попробовал заговорить, но чуть не прикусил себе язык и оставил это опасное занятие. Скоро в окошечке показались дома, и машина остановилась. Так резко, что ребята не удержались и шлепнулись на кучу одеял. Янка повалилась на Демида и захохотала. Дема зажал ей рот рукой.

– Тихо, – сказал он зловещим шепотом. – Всю деревню на уши поставишь. Конспияция и еще яз конспияция!

– Здорово, Лексей! – раздалось с улицы. – С городу, что ль, приехал?

– Ага, – ответил голос водителя. – Слышь, Тимофевна, в сельпе хлеб есть?

– Привезли только.

– А консервы?

– Этого добра всегда хватат. Собрался, что ль, куда?

– А как же? В лес надо ехать, на делянку. Тебе ж первой дрова надо будет. Принеси-ка мне с огороду лучку, редиски, огурчиков. Да побольше.

– Смотри не лопни.

– Давай, давай. За мое брюхо не беспокойся. Хозяин у него хороший, как-нибудь не обидит.

Через десять минут дверь приоткрылась и в нее вплыл большой пакет, набитый всякой зеленью. За ней появилась всклокоченная голова Алексея.

– Это вам. Пойду в магазин. Деньги есть?

– На. – Дема сунул в огромную лапу смятую кипу бумажек.

– Да ты что как, не считая? А как обжулю?

– Алексей, не смеши. Покупай побольше и получше. Не экономь. Надо будет, еще напечатаем.

– Ну смотри. – Петрович качнул головой и сунул деньги в карман. – Вон видишь, избушка? Моя!

В голосе его прозвучала гордость. И действительно, гордиться было чем. Дом тянулся к небу остроконечной крышей, отличаясь от всех изб в деревне какой-то нездешней аккуратностью и изяществом. Демиду вообще не приходилось видеть таких домов в русских селах. Он словно сошел с картинки западного туристического проспекта. Двухэтажный, светящийся желтым лакированным деревом, обвитый мохнатым плющом. Перед домом не было обычных для российского огорода грядок, увенчанных прутьями и обрывками целлофановой пленки. Зато в изобилии росли цветы. Дема присвистнул.

– Ничего себе! Ты его что, из-за границы вывез?

– Да нет. Что захотел, то и построил. Рукам-то я своим все же хозяин. – Он посмотрел на свои мозолистые клешни. – Через этот дом меня вся деревня чудаком считает. Все спрашивают: "А где же скотину-то держать?" А я и не хочу ее держать – баранку кручу, на жизнь хватает.

– В гости-то не пригласишь? Чайку попить.

– Приглашу, милый, да только не сейчас. – Алексей глянул настороженно, насупился. – Не обижайся. Сейчас нежелательно, чтоб народ видел, что я чужих на заимку повез. Разболтают ведь по всему белу свету, народ любопытный, недалеко и до беды. Сам понимаешь. И так тут много с тобой разговариваем. Прячься, давай.

Он захлопнул дверь.

– Дема, а ничего, что он сразу так много продовольствия закупит? – спросила Яна. – Там ведь больше десяти килограммов будет. Он может вызвать подозрение.

– У кого, у этих, что ли?! – Дема хмыкнул. – Вот если бы он пришел в магазин и попросил сто грамм колбасы и пятьдесят сыра, все бы сразу насторожились. За американского шпиона бы приняли. Здесь ведь затариваются основательно – ведрами и мешками. До следующего привоза.

– Привоза? Это что такое?

– Есть такое русское понятие, – пробормотал Демид. – "Привоз". Особый социопсихологический феномен. Привоз в магазин, черт бы его брал. Переводу на иностранные языки не подлежит.

– Это хорошо. У вас большой покупательный спрос у населения. Хорошо, что они так много покупают. Это способствует развитию экономики.

– Ага... – Дема поскреб в затылке. Не понимал он иногда этих иностранцев. Дурацкие у них шутки.

Петрович отсутствовал не менее часа. В это время не раз появлялись подозрительные бухие личности, шатались вокруг "УАЗа" и даже пытались открыть запертую дверь. Демка с Яной пришипились на полу и затаили дыхание. Обошлось. Наконец, дверь открылась и в нее вьехал, погромыхивая банками, огромный баул со снедью. Через полминуты машина рванула с места, заставив беглецов слететь на пол и громыхнуться спинами о стенку. С улицы раздался пьяный голос:

– Лех, богатый нынче? Дай на опохмелку.

Алексей остановил машину, открыл дверцу и внятно произнес:

– А питие, сын мой, есть от Диавола. Сия пагубная привычка отдаляет тебя от благословения Божия и разрушает ферментные системы организма. Иди, мой сладкий, и займись общественно полезным трудом. Сортир, к примеру, почисти...

– Ну и хрен с тобой, профессор гребаный! Умный больно выискался!

"Так-так, – подумал Демид. – Ферментные системы организма... Западный коттедж, в который посторонним вход воспрещен. Деревенский шофер по прозвищу "Профессор". Впрочем, улик для заведения отдельного досье недостаточно. Мало ли необычных людей на свете?"

Машина поехала и Демид немедленно засек время, посмотрев на часы.

"Наверное, Алексей – бывший политический зек. А может, пострадал из-за религии? Да-да! Повадки у него – как у попа-расстриги".

Мысль эта успокоила Демида и он предался занимательному кувырканию по салону, пытаясь ухватиться за что-нибудь не летающее взад и вперед.

"Буханка" ехала медленно, время от времени забуксовывая в песке и выбираясь из него с надсадным ревом. Наконец двигатель заглох и в салон заглянул Петрович.

– Что, ребятки, умаялись скакать? Ну, еще маненько осталося. Подсобите толкнуть мою конягу, что-то движок не тянет.

Демид выпрыгнул из машины. Дорога уже почти исчезла, оставив лишь заросшую травой колею. Березняк сменился темным пихтовым лесом, верхушки мрачно шелестели в недосягаемой вышине, а между гладкими коричневыми стволами стояло душное затишье. Поваленные под углами колонны гигантских деревьев создавали сюрреалистическую геометрию – живую и достаточно мрачную.

– Эй, парень, хватит таращиться. Наглядишься еще до одури, время будет. Налегай плечом. Гляди, вон девчонка-то твоя как старается!

Янка и вправду уперлась в зеленую тупую задницу "УАЗа", пытаясь сдвинуть незаведенную машину. Демид улыбнулся и поплевал на руки.

ГЛАВА 11

Машина остановилась на опушке леса.

– Ну вот и ваши хоромины. – Алексей жестом хозяина повел рукой. – Бывает, в сезон здесь охотники останавливаются, чаще осенью. А сейчас вас никто не побеспокоит. Так что располагайтесь, как дома.

"Хоромины" представляли из себя приземистую избушку, срубленную из толстенных бревен – неказистую, но с многовековым запасом прочности. Домик слегка покосился, уставившись на путешественников единственным темным оконцем, и прижался боком к просторному сеновалу. Впрочем, выглядел он вполне дружелюбно.

– Ну что, нравится?

– Как в кино. – Яна смотрела на избушку с изумлением. – Никогда не думала, что придется жить в хижине Железного Дровосека. Демид, ты читал такую сказку? Железный дровосек из страны Оз. Ее написал Фрэнк Баум.

– Это у вас – Баум, – наставительно произнес Демид. – А у нас – Волков. У нас, понимаешь ли, все свое, отечественное. Даже башка, набитая отрубями. У вас – Пиноккио, хулиган и тунеядец. У нас – Буратино, ставший на путь трудового перевоспитания...

– Я читала про Буратино, – сказала Янка. – Папа давал мне такую книжку, когда я была маленькая. Это хорошая сказка. Я даже клала ее под подушку...

– Эй, вы, буратины, хватит болтать. – Петрович спешил. Повел показывать нехитрое свое хозяйство. – Здесь у меня сенничок небольшой. Заготовил сено для теленка, а вот теленка так и не завел. Можно спать здесь ночью, да только комары сожрут. Ну, дом вы видели. Удобства все в лесу, умывальник – вот. Да, еще банька есть неподалеку, возле речки, хоть и черная, да справная. Натопить-то сможешь?

– Постараюсь.

Они, пригнувшись, зашли в избушку. Внутри она состояла из одной комнаты – широкой, тускло освещенной. Потолок был низок, и Демид задел головой свисающие нити паутины. Между толстыми бревнами стены торчали пучки седого мха. В углу стоял большой топчан, покрытый старой лосиной шкурой. Стол и два табурета были сделаны из чурбанов, слегка обтесанных для приличия. Зато на полочке в углу стояла древняя икона, закопченная почти дочерна.

Имелась и небольшая печка, обмазанная растрескавшейся глиной. На полках стояли высокие туеса из бересты, стеклянные банки с крупами, висели сыромятные ремешки и упряжь, наполняющие комнату острым запахом кожи. Дема провел пальцем по стеклу оконца, оставляя светлую дорожку в пыли.

– Приберетесь маненько, я думаю, – сказал Алексей, втаскивая в избу сумку с едой. – Содержите дом в порядке, а то он на вас обидится, второй раз не пустит. Посуда вот тута, а провизию держите на полках, да от мышек берегите, так не оставляйте. Постелю я вам тоже припас. Вот наволочки для подушек – мохом набьете, спать сладко будет. Вот простыня даже. – Он с некоторым сомнением осмотрел полотно, бывшее некогда белым, а теперь истертое до дыр. – Ну, простыня, в общем. А одеяло, извиняйте, только одно, да так и теплее-то, вдвоем под одним одеялом. Не замерзнете. Дверь открытой не держите, комарья напустите. А вот электричества у меня нету. Пользуйтесь свечками, да не жгите лишку. – Он упер руки в боки и внимательно осмотрел свое хозяйство. – Рад бы остаться с вами, ребятишки, да дела дома. Да и мешать не хочется стариковским брюзжанием. Приеду денька через два – посмотреть, как вы тут лесуете. А пока прощайте.

"Буханка", чихая и переваливаясь с боку на бок, скрылась за деревьями. Демид почувствовал себя спокойно – в первый раз за последние дни. Ничто в душе его не подавало сигнала тревоги.

– Вот мы с тобой и остались хозяевами, Яна. Не Монте-Карло, конечно, но экзотики хоть отбавляй.

– Как все странно... Я и во сне не могла бы себе представить, что так приключится. Иногда мне кажется, что я попала в какой-то фильм ужасов и играю там чужую роль.

– Все мы играем роли, кто по своей, а кто и по чужой воле. Наверное, где-то есть сценарий, в котором расписаны все наши действия на месяцы и годы вперед. Мы выступаем там в качестве статистов, да только статисты попались никудышные. Спокойно нам не живется, все время суем свой нос в чужое дело и норовим все сделать по-своему, путаем все карты. Я думаю, что через некоторое время все прояснится. Все встанет на свои места. Даже если мы ничего не будем делать, а будем просто валяться кверх пузом на солнышке и ловить рыбу.

– Почему ты так решил?

– Увидишь. А сейчас постарайся выкинуть из головы все мрачные мысли. Будем просто жить. Давай перекусим. Потом немного приберешься в избе, а я схожу, натоплю баньку. Ты когда-нибудь мылась в настоящей русской бане?

– Нет.

– Попарю тебя, как следует.

– А мы что, вместе мыться будем? – Янка смущенно покраснела.

– Вместе. А ты что, против?

– Не знаю. Мне кажется, я буду стесняться.

– Ну что ты, Яночка. Тебе нечего стесняться. Ты...

(Ты изумительно красива. Я восхищаюсь тобой, твоей улыбкой, каждым твоим движением. Я хочу увидеть тебя всю всю всю...)

Русский обычай у нас такой, – сказал Демид. – Russian custom* [Русский обычай (англ.)]. В бане мы все вместе моемся. Мужики и бабы.

(Идиот.)

– Хорошо. – Яна посмотрела на него как-то странно. Улыбнулась. – Хорошо, пойдем вместе.

* * *

Демид долго возился, растапливая баню. Работа эта была ему в удовольствие, хотя он с непривычки и наглотался дыма. Банька топилась по черному – трубы не было и дым выходил через дверь, стелясь сизой завесой по потолку. Стены были покрыты слоем копоти и Дема перемазался, как кочегар. Разогрелась баня хорошо, до сухого смолянистого жара. Дрова прогорели, чад сошел и вода неторопливо булькала в котле. Демид сполоснул чумазую физиономию в речке и пошел в дом.

Яна спала на топчане, умаявшись после бессонной ночи. Она привела в порядок избу, и та обрела опрятный жилой вид, почувствовав добрые руки хозяйки. Постирала даже. Белье Яны и демина рубашка сушились теперь на солнышке. На самой же Янке были только джинсы, надетые на голое тело. Она свернулась калачиком на боку, положив руки под щеку, и мирно посапывала. Дема нежно погладил ее по плечу.

– Яна... Просыпайся. – В горле его почему-то пересохло.– Пойдем мыться.

Голова его слегка кружилась. Янка шла по тропинке впереди, покачивая бедрами. На загорелой спине ее была светлая полосочка – от купальника. Наверное, она была самой обыкновенной девушкой – каких много было в его жизни. Но сейчас Демид не мог представить себе кого-нибудь лучше ее.

"Влюбился?" – спросил он себя.

И ответил: "Да".

Они зашли в предбанник. Золотистая кожа девушки слабо светилась в полумраке. Она нерешительно стояла, теребя молнию на брюках.

– Ну что, раздеваться?

– Конечно. В штанах мыться будешь?

Демид уже скинул с себя всю одежду. Он чувствовал особое, дрожкое возбуждение от собственного обнаженного тела. Яна отвела взгляд, соски ее напряглись и затвердели, выдавая волнение.

– Янка, иди сюда.

Яна сделала шажок и прижалась к Демиду, закрыв глаза. Дема осторожно дотронулся губами до ее щеки, вдыхая нежный цветочный запах. Яна обняла Демида за шею и провела язычком по его шершавым губам. Дема почувствовал, как острые кончики ее грудей заскользили по его коже. Он поцеловал ее и губы ее ответили с неожиданной страстью. Янка расстегнула пуговицу и переступила через упавшие джинсы. Рука Демида скользнула по гладкому бедру девушки.

– Янка, милая моя... Ты – самое лучшее, что Бог создал на земле.

Яна захватила теплым ртом ухо Демида и укусила его. Он почувствовал, что уже не может справиться с охватившим его возбуждением.

– Я хочу тебя...

– И я... – Она охватила его ягодицы руками и прижала его к себе.

Он думал, что это произойдет по-другому... Цветы, шелковая простыня... Нет, он уже ни о чем не думал. Он просто проникал в нее все глубже и глубже. Он слился с нею. Он стал с ней единым целым. Единым движущимся целым.

– Хорошо... Еще, еще... – тело девушки обмякло и она потащила Демида на пол.

* * *

Они расслабленно лежали на полу в предбаннике. Янка обняла Демида за шею и закинула на него ногу. Солнце, пробивающееся сквозь щели, раскрашивало спину и ягодицы девушки в светлые полоски. Яна медленно проводила коленом по бедру Демида, подаваясь к нему всем телом и заставляя блаженно щуриться. Кожа ее блестела от пота.

– Дема... Странно, правда?.. Что все это случилось? Так быстро. И так долго я этого ждала... Я знала, что это будет. С самого начала знала, как только тебя увидела. Я только думала – как же это произойдет? Помнишь, я в Москву уехала на две недели? Я там просто спать не могла – все вспоминала тебя – как ты бежишь по обочине, я вижу твою спину, я еще никогда не видела твоего лица, но уже знаю, что никогда его не забуду...

– Яночка, солнышко мое... – Демид улыбался. – Ты знаешь, мужчины любят глазами. Я смотрю на тебя, на твою изумительную, совершенную красоту, и не верю, что такое случилось со мной. Я – король воров. Я украл тебя – самый лучший, самый драгоценный камень на свете.

– У кого украл?

– У всех. Я украл тебя и спрятал здесь. И не отдам никому. Я спрячу тебя в сейфе, и буду вынимать тебя тайком, и рассматривать при магическом свете луны, и ты будешь только моей...

– Нет, так нечестно, – сказала Яна. – Я не согласна так – только глазами. Мне такой любви мало! И прятать меня не надо. Я без солнца не могу. Вот ты сам попробуй – поживи в сейфе. Там скучно. И мыши.

Она провела рукой по животу и на ладони ее остались разводы грязи.

– Надо было хоть после бани сделать это. Чистыми.

– Я думаю, что после бани мы еще раз это сделаем. И перед ужином. И после ужина, кстати, тоже можно попробовать...

– Дем, ты только не подумай, что я такая распутная. У меня вообще очень маленький опыт. Ну... В общем, это было у меня только один раз. С одним мальчиком в школе. Нам было очень любопытно попробовать, что это такое. Хотя и страшно.

– Ну, и как это было? – Демид ощутил укол бессмысленной ревности к этому далекому мальчишке. Небось, ездит на каком-нибудь навороченном "Ягуаре", в шортах до колен, рубашке навыпуск, с аккуратными бакенбардами, с непременной жвачкой во рту. Конечно, чего не жить в Канаде-то?

– Это было больно. И я не захотела больше. Хотя мне этот мальчик нравился.

– Симпатичный?

– Да так, ничего... Конечно, не такой красивый, как ты.

– Я – красивый? Да ты что! Ты посмотри на мою физиономию разбитую! – Дема покачал головой. Он никогда не считался красавчиком, вот уродом, случалось, называли.

– Ты красивый. У тебя особая красота – мужественная. Она в глазах, в шрамах на руках, в походке твоей странной танцующей. В манере разговора. Для меня ты – самый красивый.

– Спасибо... Как странно слышать от тебя комплименты.

– Дем, – Янка потупила глаза. – Мне понравилось. Это. Я не знала, что может так быть.

Поцеловала его. Медленно поднялась на ноги. На спине ее отпечатались доски пола красными полосами.

– Пойдем мыться. А то так и пролежим на полу все два дня.

Яна потянула дверь на себя, решительно сделала шаг вперед. И выскочила обратно, как пробка.

– Ой!!! Жарко! Здесь как в пекле!

– Вперед! – Демид подтолкнул ее в спину. – Не отступать! Это благородный пар. Все твои хвори разом вылечит. Залезай наверх!

Яна забралась на полок и обхватила руками колени. Глаза ее блестели в полумраке, на коже выступили крупные капли. Демид вытащил из таза распаренный веник и помахал им. Горячая волна возникла в воздухе, отразилась от стен и обдала Яну, едва не скинув с полки.

– Ты что, будешь бить меня этим страшным веником?

– Буду. Ложись на живот. Терпи. Привыкай.

Яна потянулась в кошачьем движении, томно выгнув спину. Дема провел рукой вдоль ее спины, и хлопнул по круглой попке. Девушка скользнула вниз и уткнулась лицом в ладони. Демид начал осторожно похлестывать веником, нагоняя жар. Яна жалобно стонала и ерзала при каждом хлопке. Кожа ее покрылась красными пятнами.

– Ой, Демка, больше не могу! Сейчас умру!

Она соскочила с полки и выпорхнула из бани.

Демид стоял в открытой двери и с восхищением смотрел на нее. Яна летела по лужайке как длинноногий грациозный зверек. Она с визгом плюхнулась в речку и вода вокруг нее закипела. Янка восторженно плескалась, прыгала и бултыхала ногами как большой голый ребенок.

– Ой, как хорошо! Демка, иди сюда!

Демид, покрываясь гусиной кожей, зашел по колено в прозрачный студеный поток. Яна прянула из воды как русалка, подняв столб брызг. Она прыгнула на Демида, обвив его ногами и чуть не удушив в объятиях. Они с шумом свалились в реку. Демид набрал воздуха и погрузился лицом в воду. Янка оседлала его и лупила кулачками по спине.

– Вот тебе, вот! Хотел меня живьем зажарить?

Дема медленно всплыл спиной вверх, не подавая признаков жизни.

– Дем, ты чего? Кончай дурачиться! Ну Демка! Ты что, утонул?

Дема хитро улыбнулся рыбешкам, снующим во взмученной глубине. Янка теребила его, пытаясь перевернуть на спину. Наконец она выволокла его на берег. Дема старательно изображал утопленника, стараясь не дышать. Руки его бессильно распластались по траве. Янка сильно хлопнула его по щекам. Голова Демида мотнулась, рот приоткрылся, приоткрытые глаза бессмысленно уставились в небо. Яна приложила ушко к его груди.

Сердце Демида предательски стучало.

– Ага. Хочешь меня обмануть. Я знаю, как тебя оживить!

Она уселась верхом на живот Демида и нежно потерлась о него шелковистым лоном. У самого лица Демида покачивались круглые груди с аккуратными розовыми кружками. Яна закрыла глаза, кончик языка блуждал по ее губам. Желание горячей волной прокатилось по телу Демида, он сделал глубокий вдох и выгнулся дугой. Девушка свалилась с него и засмеялась.

– Никогда не видела у покойника такой хорошей эрекции.

– Ты и мертвого можешь возбудить. Вернула меня с того света. Иди сюда...

Янка скользнула под него и они занялись самым простым делом на свете.

ГЛАВА 12

Демид запомнил эти два дня, как самые счастливые в своей жизни. Они собирали чернику и дурачились, размазывая ее синими пятнами по лицам. Они купались в речке до дрожи в теле и согревались в объятиях. Янка рисовала портрет Демида углем на конфетной коробке и хохотала, украшая его гусарскими усами и свиным пятачком. Дема свирепо гонялся за ней и валил на траву, собираясь растерзать за подлость. Они изучали друг друга, познавая каждый уголок тела. Они рассказывали друг другу самые сокровенные мысли и желания. Они совсем забыли о своих неприятностях, выкинули из головы мысли о далеком колдуне и его проклятии – казалось, ничто не может угрожать им в этом зеленом шелестящем мирке – таком светлом и беззаботном. Но паук на груди Яны существовал по-прежнему. Он заметно подрос, опустившись толстым мохнатым брюхом на сосок и тянулся лапами к шее.

На вторую ночь заклятие старого ведьмака напомнило о себе.

Вечером Яна притихла. Она печально молчала, съежившись в углу. К еде не прикоснулась.

– Яночка, солнышко, что с тобой? Ты себя плохо чувствуешь?

– А почему я должна себя хорошо чувствовать? Я, наверно, скоро умру и никто не сможет этому помешать... Все хорошее когда-нибудь кончается. Любое счастье требует расплаты, а веселье всегда кончается слезами. Ты что, забыл, почему мы здесь оказались? Как ты думаешь, что такое Ад? Это вправду – черти и кипящая сера? Или еще что-нибудь страшнее? Века беззвучного, бессмысленного оцепенения? Невыносимого ужаса?

– Яна, милая... – Демид хотел наговорить кучу добрых, ласковых слов и почувствовал вдруг, что они неуместны. Что он мог сейчас сказать? Как мог достучаться до души ее, разбуженной счастьем, и вдруг отпрянувшей, съежившейся от страха? – Понимаешь, жизнь так устроена. У всех нас есть свой колдун. Свой дикий ужас, который хватает нас за горло и не дает вздохнуть. Он там, внутри. – Демид ткнул пальцем себе в грудь. – Он силен. Он непременно убьет любого из нас, если мы позволим ему сделать это. Не позволяй, Яна!

– Мой колдун не там! – Яна смотрела на него раздраженно. – Он – извне! Что я могу сделать с ним?!

– Обстоятельства... Это все – обстоятельства жизни. Не позволяй им взять над тобой верх! Да, конечно, колдун этот заплесневелый считает, что ты – вся в его власти, что он может сделать с тобой все, что захочет. Но только... Я думаю, что он сильно просчитается. Не верю я в его могущество. Сама подумай. Если Агей этот такой могущественный, чего ему стоило растоптать и тебя и меня в одно мгновение, как он уже загубил десятки других людей? Сколько сил он употребил, чтобы добиться своего! В двух странах, в двух концах света, направил он против тебя свои чары, послал против нас столько негодяев, что можно было бы истребить десяток человек. И все безрезультатно! Наверное, у тебя есть свой ангел-хранитель и он помогает тебе выжить. Разве не так?

– Я думала, что ты – мой ангел-хранитель. Я верила, что ты можешь меня спасти. А теперь... – Яна зло сверкнула глазами. – Два дня трахаемся здесь, как кролики, дурака валяем. По-моему, тебя больше ничего не интересует. Ты получил то, что хотел. Ты ведь хотел только этого, да, fuckin' man? Ты ничего уже больше не делаешь. Плевать тебе, что будет со мной дальше!

– Извини... – Демид попытался обнять девушку, но она холодно отстранилась. – Никакого злого умысла с моей стороны не было. Как ты могла такое подумать? Ну да, я потерял голову. Я... Люблю тебя, Яна. Мне совсем не просто сказать эти слова. Но это правда. Я тебя люблю.

– Не надо громких слов! Люблю, не люблю... – визгливый истерический оттенок появился в голосе Яны. – Ты просто используешь меня! Как вещь!

Демид ошарашенно замолчал. В голове его звенело, словно ему отвесили оплеуху. Он просто не мог представить, что можно услышать такое от Яны. Его Яны, милой, нежной и доброй.

– Яна, успокойся, пожалуйста! Ты просто устала. Ложись спать. Тебе надо хорошенько выспаться. Хорошо?

Янка фыркнула, почти с ненавистью, и повернулась лицом к стене, с головой накрывшись одеялом. Демид осторожно опустился рядом.

Он никак не мог заснуть.

Ему было очень грустно.

Было ему тоскливо так, что хоть на стену лезь.

Он был взрослым человеком. Человеком, реально воспринимающим этот мир. Может быть, даже слишком реально – практично, а порою и цинично. И, конечно, несмотря на это, он уже успел за два дня построить свой замок иллюзий. Такое случается с людьми, которые вынуждены думать о том, доживут ли они до завтрашнего дня. Они вынуждены просчитывать каждый свой шаг, каждое слово. Некуда таким людям убежать. Они могут убежать только в самих себя. Выстроить внутри себя мирок, благоухающий цветами.

В мирке Демы не было долларов, виллы в Канаде, богатого папаши-миллионера и свадебной процессии на Роллс-Ройсах. Деньги, по большому счету, его не интересовали. Он слишком много заработал денег за свою жизнь и слишком много их потерял, чтобы включать их в список жизненно необходимых предметов.

В мирке Демида было только одно.

Была только одна.

Яна.

Может быть, он действительно любил ее?

Во всяком случае, он не мог не думать о ней. Он не мог не мечтать о ней. Это было неприятно – быть зависимым от кого-то. Но в этом было и мучительное наслаждение – быть зависимым от нее. Только от нее. От единственной, для которой он готов был сделать исключение.

И все это было напрасно.

Или нет?

Демид не привык просто так отдавать то, что действительно принадлежало ему. А Яна была тем, что должно принадлежать только ему...

С этой мыслью он и заснул.

* * *

И проснулся от боли.

Что-то ползало между его ног – голодное, шершавое, суетливое. Что-то царапало его кожу, перебирало членистыми суставами, как огромное насекомое.

Вдруг он понял, что это – рука. Человеческая рука. Или почти человеческая. Ищет что-то, впивается в его кожу до крови длинными, острыми ногтями.

Демид вздрогнул всем телом. Испуганно выбросил вперед ладони, и в кромешной тьме они уткнулись во что-то твердое, холодное, как лед.

Демид нащупал на полу зажигалку. Зажег свечу. Язычок пламени выхватил из темноты лицо. Резкие, отвратительно угловатые черты. Запавшие воронки глаз. Распухшие губы утопленницы. Черный язык, блуждающий по губам.

Яна. Невозможно было поверить, что ЭТО – она. Но и отрицать это тоже было невозможно.

Она сидела между его ног. Она была обнажена, кожа ее почти светилась в темноте – бледная, как у обескровленного покойника. Она сидела перед ним, раздвинув ноги, и как сомнамбула, пыталась запустить руку ему в трусы

– Яна... Ты что?! Проснись!

Голова ее медленно повернулась на его голос.

Глаза в глаза.

Демиду не приходилось видеть взгляда страшнее. Птица. Вот кому могли принадлежать такие желтые, немигающие глаза-стекляшки. Ворона. Огромная, сошедшая с ума, похотливая ворона.

Кто-то украл прекрасные голубые глаза Яны, девушки, которую он любил, и вставил вместо них эти мертвые буркалы.

– Человечек... – Усмешка скривила черные губы и клыки желто блеснули между ними. – Ты проснулся, человечек... Трахни меня! Скорее! Людишки любят это. Они любят совокупляться, голые и потные слизни! Трахни! Я знаю, ты всегда этого хочешь!..

Голос был низким и сиплым. Что-то чуждое прорывалось сквозь телесную оболочку Яны. Что-то, поработившее ее разум.

Демид молча извивался. Он попытался освободить ноги, но они не слушались его. Яна – или то, чем было сейчас это существо, сдавило их мертвой тяжестью, лишило чувствительности.

В воздухе витал острый мускусный запах.

– Яна, что с тобой случилось? Проснись!

– Поцелуй меня... Возьми меня... Убей меня...– Руки ее тянулись к шее Демида, скрючившись, как лапы высохшего птичьего чучела.

– Яна! Ты слышишь меня? Борись с ним! Выкинь его из головы!

– Что, брезгуешь мной? Не нравлюсь я тебе такая? Не хочешь меня? Ну и черт с тобой!

Рука Яны скользнула между ее бедер и задвигалась там. Она откинула голову и закатила глаза. Она застонала в экстазе.

Его Яна не могла сделать такое. Не могла она вот так сидеть перед ним, и мастурбировать, стараясь, чтобы он увидел как можно больше подробностей. Это был спектакль – дешевый и отвратительный. И кто-то разыгрывал его, используя тело Яны, как марионетку.

Кровь потекла по ногам Яны.

Тело Демида ниже груди словно отрубили. Не было там уже ничего – ни ног, ни живота, ни спины. И тупой холод этот полз все выше, добираясь до сердца его. Чтобы остановить сердце его в последнем мучительном спазме.

"Крест... Где крест? Боже, спаси нас, грешных..."

Демид лихорадочно зашарил рукой в ворохе одежды, пытаясь дотянуться до креста.

Существо остановило вдруг свое действо. Медленно поднесло руку ко рту. Слизало кровь с пальцев. Кровь Демида и кровь Яны.

Красные вертикальные зрачки сжались в точки.

– Ш-што, голуба, затрепыхался? Смертушку свою почуял? Бога своего зовешь? А где он, Бог-то? В раю, говорят? Там его место. Теплое местечко. Нешто он тебя услышит, творец своенравный, себялюбивый?! А твое место – в аду, человечек! Гореть тебе заживо... Гореть, как всем людишкам... Вошь ты супротив меня... Не таких, как ты, давил... лежат их кости гниючие по всей земле...

Голова Яны шипела, дергаясь и капая слюной.

Это был голос Агея. Демид узнал его. Трудно было не узнать.

– Молиться умеешь? Нонешние, они и это забыли... Молись, если можешь...

Костлявая рука сжала горло Демида. Демид попытался сделать вдох, но лишь захрипел бессильно, клацнул зубами бессильно, проскреб ногтями по полу.

Не было больше воздуха.

И все же он еще боролся. Не мог умереть просто так. Шарил непослушными пальцами вокруг себя. Искал крест.

Крест.

Последнее, до чего он хотел дотронуться в своей жизни.

Тьма взорвалась в его глазах миллионами искр. Тьма испуганно завопила сотнями вороньих голосов и разлетелась в стороны, хлопая крыльями рваной гари.

Крест мягко светился в руке Демида.

Сила вернулась в его замороженное тело. Он откинул чужие пальцы от своей шеи и хрипло втянул воздух.

Во мгле появилось лицо Агея – колебалось в воздухе полупрозрачной дымкой. Губы колдуна беззвучно двигались, растерянность читалась в глазах его. Демид вытянул крест перед собой.

– Нет тебе, диаволе, части и участия, места и покою, здесь крест Господень!.. – Демид сам не знал, откуда рождались эти слова в устах его. – Крест на мне, рабе божием Демиде, крест передо мною, крест за мною, крест – диавола и все враги победиша! Беги отсюда во ад кромешный, где твой настоящий приют и тамо да обретайся! Слово мое крепко, яко камень, аминь, аминь, аминь...

Голова колдуна разлетелось на клочья, истаивающие в воздухе с шипением. Мгновение – и только едва заметный смрад паленой шерсти напоминал о случившемся.

Демид медленно сел на топчане, опустил ноги на пол. Положил крест перед собой и тупо смотрел на него.

Не чувствовал он себя победителем.

Скорее – приговоренным к смерти, которому дали отсрочку на неизвестное время.

Яна со стоном приподнялась на локте. Кожа ее постепенно розовела, глаза приобретали осмысленное выражение. Она натянула одеяло на ноги.

– Дема, ты тут?

– Тут...

– Случилось что-то плохое?

– Да нет... Так... ничего. Спи.

Не мог он сказать ей сейчас. Он-то еще переживет такое. А она?

– Не обманывай меня. Я знаю... Такое уже было! – Яна провела рукой по своему бедру – всему в засыхающей крови. – Господи! У меня такое ощущение, что меня изнасиловали десять человек...

Она застонала от боли.

– Яна...

– Не говори ничего. Ты тут не причем. Я знаю... Я сама... Это он. Колдун. Он появлялся. Он снова приходил. Что я делала? Что говорила тебе?

– Тебе лучше этого не знать.

– Демид! – Яна припала к его плечу и зарыдала в полный голос. – Я так больше не могу! Он делает со мной, что хочет! Если он придет еще хоть раз – я умру!

– Яна... – Демид гладил ее по голове. – Крест... Он прогнал эту нежить. Колдун боится его.

– Боится?!

– Да. Боится, сволочь. Боится! Господь не допустит... Крест Господень охранит нас. Сейчас главное – не расставаться с крестом. Ни на секунду. Держи его все время с собой.

– Хорошо, – шепнула Яна, сворачиваясь калачиком и закрывая глаза. – Только ты будь со мной. Не бросай меня, Демид...

ГЛАВА 13

Утро. Демид хлопотал по хозяйству, пытался чем-то заняться, отвлечься от мыслей, которые разъедали его изнутри, как голодные черви.

Из-за деревьев раздался знакомый гул мотора. "УАЗ", подскакивая на выбоинах, выехал на поляну.

– Вот и я, – сказал Алексей, вылезая из машины. – Как и обещал.

– Привет, – мрачно произнес Демид. – Явился...

– Ну как вы тут? Медведи не замучили? – Петрович старался выглядеть веселым, но взгляд его был тревожен.

– Да ничего. Как на курорте.

– Ну слава Богу. А я-то волнуюсь... Яна-то где?

– Спит.

– Я только на минутку. Вот – хлеба вам привез. Свеженького. Уеду нынче в город – опять командировку выписали. Вернусь завтра к вечеру, тогда уж и заберу вас отсюда. Лады?

– Про Агея ничего нового? – спросил Дема.

– Неугомонный ты, Дема. – Лицо Алексея потемнело. – Что ты все заладил про Агея? Помер он уж давно.

– Да ладно, Петрович, брось ты темнить! Знаешь ведь прекрасно, что жив он. – Демид прищурился. – Что ты за человек такой, Алексей?

– А что за человек? – глаза Петровича суетливо забегали. – Мужик как мужик. Живу себе спокойно, никого не обижаю. Что ты прилип ко мне со своим Агеем? На кой он тебе сдался? Сам, что ли, колдуном хочешь стать? Мой тебе совет – не связывайся ни с какой нечистью, пропадешь. Мало тебе неприятностей в городе? Еще и нечистую силу хочешь себе на шею посадить?

– Уже посадил, – вырвалось у Демида. – Я-то думал, ты мне поможешь... Знаешь ведь ты многое. Да темнишь впустую. Где же совесть твоя христианская? Погибает ведь человек!

– Что за человек погибает? С Яной, что ли, плохо?

– Да.

Алексей помрачнел еще больше.

– Что случилось?

– Да так... Ничего. – Демида охватил вдруг приступ недоверия.

– Ну ты хорош! Лишнего слова мне не расскажешь, а хочешь, чтобы я тут с тобой в догадки-разгадки играл? Так дела не делаются. Загубить девчонку хочешь?

Душевно было сказано. И Дема сделал уже над собой усилие, пытаясь рассказать Алексею про сегодняшнюю невероятную ночь и все, что ей предшествовало. И не смог.

Давно он не встречал такого подозрительного типа, как Алексей! В каждом его слове сквозила недосказанность, а в попытке сыграть полуграмотного трудягу он, пожалуй, переигрывал лишку. Если бы Демиду сказали сейчас, что Петрович – это Агей, сменивший обличье, он бы ничуть не удивился. Ничего себе совпадение – оказывается, что шоферюга, случайно подхвативший Дему ночью в городе, знает Агея с детства, вырос с ним в одной деревне!

Не верил Демид в такие случайности.

– Слушай... Петрович. Выручил ты нас... Спасибо. Но... Я еще не готов рассказать тебе все. Подумать мне надо.

– Ну и лады. Не рвись. – Алексей положил руку Демиду на плечо. – Говорю тебе со знанием дела – не спеши, а то голову потеряешь.

– Петрович! – Демид глянул на Алексея пристально, в самую душу пытаясь залезть. – Кто ты?! Ты колдун? Такой же, как Агей? Или...

– Нет уж, милый. – Петрович уже поворачивался, чтоб уйти, да повернулся. – Баш на баш. Ты – молчок, и я – молчок. Завтра увидимся. Только предупреждаю: не вздумай рвануть отсюда. И сам сгоришь, и девчонку загубишь. Это самое безопасное для вас место. И помни – друг я тебе, а не враг, уж верь или не верь. А пока прощай.

Демид зло глянул на медвежью спину Алексея.

"Господи, когда же все это кончится?"

* * *

День был тягучим. Солнце медлительно ползло по небу, наполняя лес колышущимся зноем. Яна все еще спала, не в силах очнуться после бессонной ночи. Демид бесцельно слонялся вокруг избушки, все валилось у него из рук. Раздражал его любой звук – звон комаров над ухом, галдение птиц, шелест листвы.

Издалека вдруг донеслись сухие одиночные стуки – как будто кто-то стрелял из ружья. Демид настороженно прислушался, но все стихло.

Он уселся на пенек и начал строгать ножом дощечку, вырезая человеческую голову. Получалось что-то мерзкое – деревянный идол пялился на Дему незрячими белками и ехидно скалился. Дема запустил чуркой в кусты. И подскочил от неожиданности – на краю поляны стоял человек, вооруженный двустволкой. Этакий старичок – лесовичок. Щуплый, узловатый, заросший до самых глаз клочковатой бородой.

– Чего спужался – то? Я людей, чать, не стреляю. Нервные все стали! – Незнакомец подошел поближе.

– Да, станешь тут нервным! Подкрался, как тать в нощи! Да еще и с ружьем!

– А как же? – Старичок захихикал. – Привычка така. Или прикажешь мне по лесу с громом шастать? Я, чать, охотник. Мне шуметь резону нету. Ладно. Серега меня зовут, – он протянул Демиду маленькую морщинистую руку.

– Дема. А по отчеству-то как будешь?

– А никак. Серега и есть Серега.

Охотник достал из кармана щепотку табаку, свернул самокрутку и засмолил, окутавшись клубами сладковатого дыма.

– А я смотрю, поселился кто-то в лехиной избушке. Гостите, стало быть, у него? В дом-то к себе, небось, не приглашал?

– Нет, – признался Дема.

– Оно понятно. Никого не приглашает. Золото там, что ли, держит? Хитрый Леха мужик. Ты-то откуда его знашь?

– Да познакомились случайно. Позвал отдохнуть на природе, рыбку половить.

– Клюет?

– Кто?

– Рыба, кто еще?

– Клюет. Ты мне вот что скажи, Сергей Батькович. Что этот Алексей из себя представляет? Я ведь и видел-то его полтора раза. Ты, небось, сызмальства его знаешь?

– Да откуда? Он ведь не тутошний. С городу приехал. Купил участок в деревне, делянку. Рабочих пригнал, да и сляпали они ему домик за две недели. И ведь дом-то какой чудной, не нашенский.

– Ага. Так он здесь работает, в лесхозе?

– Да ты что? Кто это тебе лапши на уши навешал? Не знаю я вообще, где он работает и на что живет. Гоняет на своем "УАЗе" туда-сюда, только пыль стоит. Хозяйства не держит. В дом к себе не пускает. Говорю тебе, непонятный человек, хоть с виду и неплохой.

– Неплохой?

– А что? Мужик приятный, в обращении простой. Всю деревню обворожил. Знает, как к людям подступиться. Порой со стороны гляжу – аж завидки берут. Не каждый так умеет. Ко всякому человеку свой подход – ну что твой артист. К этому так, к другому сяк. Роль разыгрыват, как в кине. Вроде лапоть лаптем, а нет – и прорвется ученое словечко. И взгляд-то вроде добрый, а наскрозь протыкает, прямо в душу залазит. Не пьет, опять же... По бабам не скачет, хотя мужик холостой, да и явно в силе. Говорю тебе, есть в нем двуличность. Я с ним связываться не люблю.

– А давно он тут обжился?

– Годов пять будет. Или шесть. В аккурат как Дуся Егорова померла, так он ее участок и купил.

– А раньше кем работал?

– Дак откуда ж мне знать? Говорят, ученым был в институте, чуть ли не профессором. А по мне, так он больше на иерея похож. Может, из попов выгнали за грехи какие?

– Ну спасибо, Серега, просветил. Может, перекусишь?

– Да нет, спасибочки. Вот если б стопарик за знакомство... Нет водки-то?

– Нету. Не держим-с.

– Жаль. – Мужичок с подозрением глянул на Дему, и стало видно, что не такой уж он старый – пристрастие к вину износило его раньше времени, припечатало к физиономии немало годков. – Может, дичинки купишь? – Он потряс связкой перепелок и те мотнули мертвыми головками.

– Нет, птичек оставь себе. Лучше вот что скажи мне, Серега. Фонарик электрический у тебя есть?

– Как же. Обязательно.

– Продай мне его.

– А сколько дашь?

– Вот. На пузырь хватит.

– Ну, это мало...

– Не хочешь, не бери. Дело хозяйское.

– Ладно. – Желание выпить взяло верх. – Даром, можно сказать, отдаю. Только по дружбе. Давай деньги.

Мужичок раздвинул ветки и бесшумно исчез в кустах. Дема остался хозяином фонарика – старого, но вполне исправного. В голове его вызревал план.

* * *

День прошел ни шатко, ни валко. Яна очухалась к обеду, но весь день была грустна, говорила мало, двигалась неохотно. Лицо ее осунулось, вокруг глаз появились темные круги. Демиду было до слез жаль видеть, как угасает девчонка. Он обдумывал предстоящие действия – сидеть сложа руки в этом медвежьем углу он не собирался. Дема решил нанести визит в дом Алексея. Он был уверен, что хозяина ночью не будет – ведь Петрович сказал, что собирается уехать в город. При хорошей пробежке Дема рассчитывал добраться до деревни за час. Таким образом, три часа на всю операцию. Страшно, конечно, оставлять Янку одну, тем более, что она об этом знать не будет. Демид надеялся на крест. Он обмотал его бечевкой и привязал к груди Яны, несмотря на ее вялые протесты. Мысли о предстоящем деле не давали ему покоя – не мог он усидеть на месте и нервно вышагивал по поляне, торопя сумерки.

Наконец, наступил вечер. Демид уложил Яну. Убедился, что крест на месте и выскользнул в темноту.

Бежать по ночному лесу было дьявольски противно. Ухабистая песчаная дорога была еле видна, хотя небо светилось миллионами звезд. Демиду казалось, что его тяжелое дыхание разносится по всей округе, и деревья настороженно прислушиваются к чужаку. Издалека доносился волчий вой, а из под самых деминых ног с треском выломился глухарь, напугав Дему до колик.

Демид не был героем, но обычно умел давить в себе чувство страха. Сейчас же он с трудом контролировал себя, зябкая дрожь леденила душу.

Наконец, по бреху собак Дема понял, что приближается деревня. Он нашел темный силуэт водонапорной башни и направился к нему. Улица словно вымерла – не светилось ни одно окошко. Дема перемахнул через забор и побежал к дому по дорожке, аккуратно посыпанной гравием. Трава на газоне была подстрижена, везде царил нероссийский порядок, и Дема почувствовал себя частным детективом из западного боевика. Он мотнул головой, отгоняя игривые мысли. Ситуация была непростой и стоило ожидать от хозяина дома каких-нибудь неприятных сюрпризов.

Беглого взгляда на окна первого и второго этажа было достаточно, чтобы понять, что залезть в них, не изувечив рамы и не переполошив всю деревню сиреной сигнализации, не удастся. Алексей позаботился о непрошеных гостях – приспособления на окнах были незаметны неопытному глазу, но для Демы они были как огромные знаки, запрещающие въезд. Оставалось небольшое окошко на чердаке. Добраться до него было нелегко – крыша нависала над ним на добрых два метра, но выхода не было.

Демид пробежал по ребристой дощатой стене дома как кошка, прилепился ладонями к шероховатой шиферной крыше и вполз на нее. Он добрался до конька, вцепился в загнутый желоб и перевалил тело через край. Сердце его ухнуло, словно он во сне свалился с десятого этажа. Демид повис на руках на семиметровой высоте.

Стараясь не смотреть на землю, мелькающую полосами далеко внизу, Дема начал осторожно раскачиваться. В движении он разжал руки и полетел лицом прямо на фронтон крыши. Ноги его попали на скат и заскользили. Падая спиной вниз, Демид успел зацепиться пальцами за наличник окошка. Переплет затрещал выдираемыми гвоздями. Демид подтянулся, встал на скат коленями и прижался щекой к холодному стеклу, балансируя над пропастью. Защиты на окошке не было. Через минуту Демид свалился на пыльный пол чердака и в изнеможении закрыл глаза.

Отдышавшись, он включил фонарь. На чердаке ничего интересного не было – доски, строительный хлам. Демид открыл крышку люка и спустился на второй этаж.

Демид ожидал, что увидит здесь интерьер, обычный для западного коттеджа – белые матовые стены, картины, ажурную чугунную лестницу. Но ничего такого не было – стены были обшиты все теми же лакированными досками. Вообще, железа в доме было на удивление мало – словно хозяин боялся заэкранировать помещение. Массивная дверь на второй этаж выглядела неприступно. Дема оставил ее на сладкое и отправился вниз.

Обстановка первого этажа, очевидно, была рассчитана на неизбежных визитеров из деревни. Она незатейливо имитировала дом сельского жителя среднего достатка – гладкий крашеный пол, пестрые ковры, телевизор, закрытый кружевной салфеточкой. Безвкусно подобранная мебель – кровать на высоких ножках с горкой подушек, полированный сервант с хрусталем и хохломой. Бессмысленные репродукции из журналов на стенах. Дема ухмыльнулся, увидев в книжном шкафу собрание "Анжелик", Дюмы и прочего душещипательного чтива. Эта бутафория была рассчитана явно не на Демида.

Он снова поднялся на второй этаж, вооружившись инструментами из кладовки. Долго возиться с кодовым электронным замком он не стал, терпеливо просверлил его ручной дрелью и пинком открыл дверь.

Дема осветил фонариком большую комнату и присвистнул.

"Ни хрена себе, скромный работяга!"

Здесь смешались в невероятном сочетании самые разные предметы. Луч выхватывал из темноты распятия, тускло блестящие на стенах, ряды старинных фолиантов, компьютер последней модели. Всю стену занимал шкаф с кодовыми ячейками, наподобие вокзальной камеры хранения. Все дверцы его были аккуратно размечены неизвестными Деме знаками. Большое функциональное кресло в центре комнаты было увешано связками разноцветных проводов и датчиков, вокруг него громоздилась непонятная аппаратура. А со стены взирал печальный Иисус – картина была выполнена в гиперреалистической манере и лицо Бога казалось живым. Дема спешно отвел от него фонарик.

Он сел в кресло и включил компьютер, с трудом разобравшись в путанице кабелей. Экран вспыхнул и на нем появилась надпись:

"ВАМ ДАЕТСЯ 5 СЕКУНД НА УСТАНОВКУ ПРАВ ДОСТУПА. ПОЖАЛУЙСТА, НЕМЕДЛЕННО ВВЕДИТЕ КОД".

Демид панически щелкнул тумблером, пытаясь выключить компьютер, но тот и не думал слушаться. На дисплее промелькнуло: "ОСТАЛОСЬ 3... 2... 1 СЕКУНДА", – и во весь экран появилась разъяренная физиономия Алексея. Демид вскочил как ужаленный, путаясь в проводах.

Надпись на дисплее теперь гласила:

" ПОЧЕМУ ТЫ БРОСИЛ ЯНУ ОДНУ В ЛЕСУ? Я ТЕБЯ СЮДА НЕ ПРИГЛАШАЛ!"

Демид не мог оторвать взгляд от компьютера.

– Алексей, я так больше не могу! – пробормотал он, словно имел дело с живым человеком – Я хочу хоть что-нибудь знать! Кто ты – дьявол или человек?

"Я – ЧЕЛОВЕК!"

Красные буквы разбухали на экране, пока не взорвались огненными сполохами. А на смену им появилась маленькая насмешливая надпись:

"оглянись назад, дурачок!"

Демид крутанулся так, что хрустнула шея.

В двери стоял Алексей.

Демид открыл рот. Сидел, как идиот, и не мог сказать ни слова.

– Нет, вы посмотрите на этого героя! – Петрович раскатисто захохотал, хлопая себя по бедрам. – На этого юного следопыта, Ната Пинкертона и майора Пронина, вместе взятых! Что ищешь ты здесь, отрок? Карту Острова сокровищ? Или полный список российских колдунов с указанием паспортной прописки? Может быть, ты хочешь связать меня и пытать каленым железом? Вот что, вызову-ка я участкового и сдам тебя в милицию! Ты, наверно, пытался украсть мою любимую кассету с порно...

Алексей не договорил, потому что Демид прыгнул, метя ногой ему в шею. Такой удар был неотразим, он мог бы свалить и быка. Но Петрович поймал Дему, как балерину в полете, и стиснул ручищами так, что затрещали ребра. Затем аккуратно поставил обалдевшего Демида на пол и отвесил ему оглушительную затрещину. Дема свалился, как подкошенный.

В комнате загорелся свет. Демид осторожно покрутил головой, еще не веря, что все это происходит с ним.

Алексей сидел в кресле, положив ногу на ногу.

– Ну что, попрыгун, очухался? Со мной лучше не дерись – я тебе теперь, как отец родной. Будешь хулиганить – уши надеру. Я же тебе русским языком сказал – сиди в лесу, береги девчонку! Какого лешего ты ее бросил, дурень! Зачем ты сюда пришел? Не мог дождаться завтрашнего вечера? Завтра бы я все тебе спокойно объяснил. Своей нетерпеливостью ты мне все планы путаешь!

Демид, кряхтя, сел на пол. Перед глазами все качалось.

– Какие еще планы? С какой стати ты решаешь, что я могу делать, а что нет?

– Ты что, еще не раскумекал? Я-то думал, помощничек у меня будет подогадливее. Ты же собирался искать меня по всей России? Вот я, перед тобой сижу.

– Так ты что... Защитник?

– Ну, можешь называть меня и так. Защитник... Хм. Сам такое название придумал?

– Бабка Матрена подсказала. Защитник Божий.

– Вот, значит, как? – Петрович улыбнулся. – Ну, будем знакомы. Алексей Петрович, Защитник.

Он подал руку Демиду и, как пушинку, поднял его на ноги. Дема молча хлопал глазами.

– Что, ошалел слегка? Думал, что я явлюсь этаким богатырем, в кольчуге, на белом коне и с шашкой наголо? А я приперся на "буханке". Вот те на! Да еще и мозги тебе вкручиваю, не сознаюсь в своей волшебной силе! Да только не спеши, голубчик. Просто все только в сказке бывает. А в объективной, так сказать, реальности, дела наши обстоят ох как хреново! Да ты еще подпортачил. Так что не теряй времени, собирай свою хваленую силу воли и поехали выручать Яну. – Он посмотрел на часы. – Пока еще не поздно, но времени осталось в обрез. Опоздаем – от нее и мокрого места не останется!

Они впрыгнули в "УАЗ" и с ревом рванули к лесу. Алексей вел машину, как камикадзе – дорога еле различалась во тьме, машина подлетала на метр на каждой рытвине. Демид подпрыгивал на сиденье, до боли вцепившись в ручку, чтоб не разбить себе голову о крышу кабины.

– Что, лихо?! – проорал Алексей. – Если не вмажемся в дерево, через десять минут будем на месте. Вот тогда – держись! Все твои приключения семечками покажутся!

Демид пытался понять, что происходит. Пытался осознать факт, что он нашел Защитника, что в этой дурацкой истории забрезжил конец, но никак не мог сосредоточиться. В его голове не гуляло ни одной мыслишки. Он даже не мог найти в себе каких-либо следов радости...

Толчок был настолько сильным, что Демид едва не влепился в стекло. Машину отбросило назад, мотор заглох. Алексей вытер испарину со лба.

– Все. Дальше пехом. Только не бросайся вперед сломя голову. Твоя помощь здесь без толку.

Демид сделал шаг вперед и уперся в невидимую преграду. По лицу полоснуло жгучей болью.

– Стой на месте, сказал же тебе! Сгоришь! – Алексей начертил в воздухе магический знак и плюнул через плечо. Затем взял камень и кинул его вперед. Камень повис в воздухе, раскалившись докрасна. Слепящие круги разбежались от него. Гигантская паутина вспыхнула в темноте огненными нитями и исчезла.

– Теперь бегом. Не упускай меня из виду.

Алексей с пыхтением несся в темноте. Дема еле видел его спину. Неожиданно Петрович свалился на землю и сделал знак рукой. Демид плюхнулся рядом.

Из кустов виднелась избушка, в которой осталась Яна. Сизый туман стелился по траве, перемещаясь в хаотическом движении. Демид не поверил своим глазам – вся поляна была заполнена волками. Не менее десятка матерых самцов крутилось вокруг дома. Животные были возбуждены – глаза горели красным огнем, из пастей текла слюна. Один из зверей разбежался и прыгнул в окно. Неведомая сила отбросила его, он перекувыркнулся через голову и грузно шлепнулся на бок. Волк заскулил, как побитая собака, но другие продолжали атаковать дом. Дверь трещала под ударами грузных тел. Тяжелый запах повис в воздухе.

– Так, значит, – прошептал Алексей. – Волков наслал. Это он может. Пока Крест защиту держит, но это ненадолго. Придется бить бедных зверюг. Пистолет у тебя с собой?

– Нет. В избушке оставил.

– Жаль. Придется мне одному работать. Ты здесь лежи. Высунешься – голову откусят. Они сейчас как бешеные.

Петрович выскочил из кустов и помчался вокруг поляны. Волки заметили человека и понеслись за ним с хриплым рычанием. Алексей бежал очень быстро, нечеловечески быстро, но звери шутя догоняли его, передвигаясь гигантскими прыжками. Клацанье челюстей раздавалось уже за самой спиной Алексея, когда он вдруг встал, как вкопанный, обернулся и вытянул ладони. Волки с визгом уткнулись в невидимую преграду, смешались в барахтающуюся на траве кучу. Во тьме мелькнула серебристая нить и обвилась вокруг шеи волка. Защитник подтащил к себе хрипящего зверя, схватил за загривок и легко поднял, повернув мордой к остальным животным. Огромный волк беспомощно дрыгал в воздухе лапами.

– Гоп, ребятишки, степные волчишки! Спасайте шкуры серые, покуда дыр в них не наделали! Дрожь в хвост, страх в сердце, злой холод в тело! Изыде сила сатанинская из тварей Божьих! Изыде колдун проклятый из сердец волчьих! Именем Божьим, во веки веков, аминь!

Голос Защитника прижал зверей к земле. Волки, скуля и поджимая хвосты, бросились врассыпную с поляны. Две серых тени промелькнули возле самого носа Демида и он с криком вскочил. Но зверюги не обратили на него внимания, панически убегая в лес. Алексей поставил своего волка на траву и отвесил ему мощнейшего пинка. Зверь пролетел три метра и с треском скрылся в кустах. Петрович осел на землю, скрестил руки и закрыл глаза.

Демид подбежал к нему.

– Петрович, что с тобой? Ты жив?

– Почти что труп... Всю силушку из меня высосало. – Голос был слабым. – Дотащи меня. В дом.

Дверь приоткрылась и оттуда осторожно выглянула Яна.

– Демид?! Ты?!! Тут такое... Я думала, ты меня бросил!

– Иди сюда! – Демид махнул рукой. – Сюда! Скорее! Помоги мне!

Они положили отяжелевшее тело Алексея на топчан. Дема дотронулся крестом до лба его. Петрович приоткрыл глаза и слабо улыбнулся.

– Ну что, ребятушки, козлятушки, нахлебались страху? Ладно, на сегодня все. Посплю, и все пройдет. Янка, сваришь к завтраку кашу. Завтра буду голоден, как зверь. Лады...

И заснул, как убитый.

Яна смотрела на Демида расширенными глазами.

– Демид, что все это значит? Что происходит? Я ничего не понимаю.

– Все очень просто, – устало сказал Демид. – Я нашел Защитника. Вот он.

И показал пальцем на Алексея.

ГЛАВА 14

Алексей развалился на топчане и спал беспробудным сном. Демид и Яна сидели за столом, жгли свечку и вели негромкий разговор. Девушка без конца теребила Демида и заставляла вновь пересказывать, что произошло. Она ожила, на щеках ее появился румянец. Лихорадочное возбуждение не давало сидеть ей спокойно.

– Ой, Дема, не могу поверить, что это правда! Я же говорила, что только ты можешь найти Защитника! Никогда бы не подумала, что это – Алексей. Он такой простой с виду!

– Не больно-то он простой...

– Но он просто замечательный! И ты у меня замечательный, Демка. Теперь все будет хорошо. Дема, ну почему ты такой невеселый?

– Яночка, мне очень жаль тебя разочаровывать, но все обстоит не так уж и хорошо. Как выразился сам Алексей – совсем хреново. Если ты думаешь, что он проснется, поест кашки и быстренько снимет с тебя заклятие, то ты ошибаешься.

– Но почему?! Почему у тебя всегда все так сложно? Ты просто пессимист.

– Я тут не причем. Ты же помнишь – когда Защитник передал тебе крест, он сказал, что заклятие может снять только человек, который убьет колдуна. Так вот, напомню тебе, оптимистка моя ненаглядная, что Агей жив и здоров, и гуляет где-то неподалеку.

– Так ты думаешь, что это Алексей дал мне крест и заставил ехать в Россию?

– Вне всякого сомнения. Он и есть тот самый сценарист, который дергает нас за ниточки и не спрашивает согласия. Он собрал нас здесь – всех четверых участников какого-то грядущего события. Что это будет, я не знаю. Но я бы не стал особенно обольщаться на этот счет. Возможно, наплевать ему на нас с тобой, он просто хочет убить колдуна. Любой ценой. Ты даже не представляешь, какие мы мелкие мошки для этого Алексея Петровича. Хочется, конечно, верить, что он, как носитель доброго начала, бережно будет относиться к каждой человеческой жизни. Но ты знаешь, что на самом деле все бывает не так. Сколько людей было загублено во имя светлых идей! Я думаю, что ты – лишь приманка для колдуна.

– Вот тут ты не прав, паря, – сквозь сон сказал Алексей. – Янку я не обижу, и не продам ни за что. А ты не бойся, дочка, все будет хорошо. Поменьше слушай этого Шерлока Холмса.

Дема опасливо оглянулся на Петровича, но тот снова захрапел, повернувшись к стене. Янка показала Деме язык.

– Понял, вот так-то! Я Алексею Петровичу верю.

– Дай Бог, дай Бог. Ладно, я буду спать. Устал сегодня, как собака.

* * *

Дема проснулся от щекочущего прикосновения солнечного луча, пробивающегося через окошко. Алексея в избе не было, Янка спала рядом. Демид осторожно снял ее руку со своей груди и вышел из дома. Алексей сидел на пеньке и насвистывал песенку. В руке его был перочинный нож, а рядом лежали две свежевыстроганные удочки.

– Доброе утро, Демушка. Как спалось?

– Хреново. Что-то бессонница замучила, удивительно даже при такой веселой и счастливой жизни. Страшно, честно говоря, спать-то. Боюсь, что проснусь однажды, да только на том свете.

– Что ж поделаешь, время нынче такое – не живется людям спокойно. Не умеют они расслабляться, все беды да тревоги. А я вот удочки сготовил, хочу тебя на рыбалку пригласить.

– Да ты что, Петрович, издеваешься, что ли? Какая, к черту, рыбалка? Нам надо что-то делать, сколько можно дурака валять? Ты когда-нибудь объяснишь мне, что происходит?

– Тише, тише, голубь. – Петрович приложил палец к губам и хитро подмигнул. – Что ты шумишь на всю тайгу? Думаешь, здесь ушей мало? Вот посидим на бережку, рыбки половим, да поговорим тишком. Вот благодать-то! Тише едешь – дальше будешь.

– А Яна?

– Не для ее слуха эта беседа. Она будет спать до обеда. Ничего с ней не случится. Ушицы сварганим. Не она нас, так хоть мы ее покормим.

Демиду оставалось только взять удочку и поплестись за Петровичем. Они уселись на берегу. Алексей достал из кармана кисет, набрал горсть серого порошка и сделал дорожку из него вокруг места, где они сидели. Внезапно Демид ощутил, что не слышит ни щебета птиц, ни плеска воды. Наступила полная тишина.

– Вот, теперь мы как в звуконепроницаемой камере. Можно поговорить по душам. Ты что, решил выболтать Сычу все секреты? Ведь он слышит нас как из соседней комнаты, даже если за сто верст отсюда находится. Осторожнее надо!

– Прости, вот уж не подозревал. Даже не знаю, с чего начать... Вот скажи, что это за заклинание странное ты произнес вчера, когда останавливал волков? Ни то ни се. Смесь французского с нижегородским.

– Да никакое это не заклинание. Просто бормотал, что в голову придет. Не так важно в нашем деле, что говорить, можешь читать наизусть древние наговоры, а можешь нести какую-нибудь абракадабру. Главное не в этом. Главное – в твоей собственной силе. Если у тебя ее нету, можешь хоть целый день шаманствовать, никакие заклинания не подействуют. Так-то, милок.

– Стало быть, весь секрет – в твоей силе?

– В ней, родимой.

– И как же ты научился этому?

– А вот в этом как раз и суть. – Лицо Алексея стало серьезным. – Если ты имеешь в виду ту силу, которой я владею, говоря твоими словами, силу Защитника, то ей нельзя научиться. Ее можно только получить!

– От кого?

– От другого такого же человека. Защитника. Он может передать тебе силу, когда будет умирать.

– То есть, как и колдун? Он тоже может передать свое могущество и нечистую силу, когда умирает. И может сделать это даже против воли человека.

– Да, именно так. Злая сила колдуна и добрая сила... хм, ну, скажем, Защитника – это как два разноименных полюса. Они уравновешивают друг друга в этом мире. Защитник создан для того, чтобы не позволить нечисти слишком разгуляться на свете.

– И как же ты стал таким Защитником?

– Интервью, стало быть, у меня берешь? – Алексей хитро глянул на Демида. – А разве тебе неизвестно, что Ратники Божии свои дела творят в тайне и никому секретов не выдают?

– Ну не хочешь, не говори. Меня, честно говоря, уже ничего не интересует. Устал я от всех этих ребусов. Я хочу покончить со всем этим и жить нормальной жизнью. Об одном только прошу тебя – освободи Яну от заклятия. Жалко девчонку!

– Э, нет, милый, так дела не делаются. Гонишь ты, Дема, гонишь. Подхлестываешь события.

– По-твоему, спешить не стоит? Пускай паук жрет Янку? Ты что, ничего делать для нее не собираешься?

– А я и не могу ничего для нее сделать, – заявил вдруг Алексей. – Спеши – не спеши, толку все равно не будет!

– То есть как?.. – Демид опешил... – Ни хрена себе! Зачем ты тогда обнадежил ее? Ради чего затеял всю эту бучу?

– Агей, – сказал Петрович. – Все дело в нем. Убить его надо. Тогда и Янка будет свободна. Убить его...

– Ну так убей его! Зачем для этого мы тебе понадобились?

– Ты мне нужен. – Петрович пронзительно посмотрел на Демида. – ТЫ мне нужен позарез. Если хочешь знать, ТЫ – главный герой в этой пьесе.

– Догадываюсь. – Дема усмехнулся невесело. – Баран – тоже главный герой. На шашлыке. Ну, скажи, какой шашлык без барана? Честь ему и хвала! Блеющему, брыкающемуся куску мяса. С уксусом, с чесночком, с молодым вином. Главное – правильно замочить...

– Ты – не баран. Роль твоя другая.

– Какая?!

– Убить меня может Агей. Может. – Петрович вытер пот, неожиданно выступивший на лбу его. – И нужно, чтоб был со мною рядом человек, который сменить меня на этом месте должен. Который после моей смерти заберет мою силу и станет новым Защитником. Потому что нельзя, чтобы место это пустовало. Не бывает так.

– Не понял! То есть... Ты хочешь сказать...

– Все ты прекрасно понял. Потому ты и сторонишься меня неосознанно, что душа твоя догадывается о той роли, которая ей уготована, и сопротивляется. Да, жребий этот нелегок, но тебе его не избежать.

– Чушь это! – Демид зло отшвырнул удочку. – Не собираюсь я становиться никаким Защитником! На хрен мне все это сдалось! Слушай, Петрович, я тебя серьезно предупреждаю, оставь меня в покое! По моему, это так же безнравственно, как по принуждению сделать колдуном. Не все ли равно, добрая там сила или злая. Не надо мне никакой силы.

Демид вскочил на ноги. Уйти к чертовой матери. Нет, в самом деле, сколько можно терпеть такие идиотские шутки?

Алексей тоже встал. Положил руку ему на плечо. Посмотрел в глаза.

– Подожди. Ты же умный человек, Дема. Дослушай до конца. Я ведь тоже не с бухты-барахты так придумал. Мол, понравился мне этот парнишка, дай-кось будет моим преемником.

– Жду. – Демид плюхнулся на траву с отстраненным выражением лица. – Хотя напрасно все это, право...

– Ты говоришь, что ты – простой человек. Что Сила тебе и даром не нужна. А вот тут, милок, не завирайся. Человек ты необычный, и диковинные способности живут в тебе сызмальства. Да, да, не отпирайся. Во-первых, ты телепат, хотя и не умеешь этим пользоваться. Во-вторых, можешь передвигать предметы силой сознания. Телекинетик, выражаясь по научному. А твоя сказочная везучесть? А умение предчувствовать будущее? Покопаться, можно и еще кое-что найти. Одним словом, улики налицо. Осталось только вынести приговор: субъект сей есть человек необыкновенный, наделенный паранормальными способностями. И как бы он не пытался вкручивать мозги и изображать простачка, старого хитрого Алексея Петровича ему не провести.

– Никому я мозги не вкручиваю. Подумаешь, спички двигаю. Эти способности у меня только в зачаточном состоянии, и развивать я их не собираюсь. От них – одни неприятности.

– Разовьешь, – уверенно сказал Петрович. – Хочешь, не хочешь, а никуда тебе от этого не деться. С каждым днем, месяцем, годом ты будешь ощущать рост своих возможностей. И будь уверен, в стороне тебе остаться не удастся. Ты – слишком лакомый кусочек для тех сил, которые тайно правят миром. Не прислонишься к Добру – станешь носителем Зла. Выбирать тебе...

– Господи, за что же мне наказание такое?

– Это не наказание. Это жребий твой. Долг перед Богом, перед Человеком. Он определен еще твоим рождением. Ты ведь ничего не знаешь о своем происхождении...

– Ну почему же? Мама моя – обычный человек. Отец, правда...

– Отца своего ты не знаешь. Только те расхожие сказки, которые все одинокие мамы рассказывают своим сыновьям. Летчик, мол, был твой папаня. Разбился при испытании нового самолета. Или тому подобное.

– А что, ты можешь что-нибудь рассказать про моего отца? – Демид впился взглядом в Алексея.

– Могу. Но не буду. Рано тебе еще это знать. Когда-нибудь ты раскопаешь эту тайну. Многое тебе еще предстоит узнать самому. Ведь, даже если я умру, то сумею передать тебе самую малость – лишь толчок для развития твоего собственного дара. Сумеешь ли ты его развить, выжить, противостоять воздействию Врага, еще неизвестно. Тут все зависит от самого тебя.

– Вот, значит, как... Ну утешил ты меня, Алексей Петрович! Стало быть, ты меня окончательно не испортишь! Может, я еще и останусь нормальным человеком. А, в самом деле? – Демид даже развеселился. – Уж будь уверен, что ни в какие переделки я ввязываться не стану.

– Агею это объясни...

– Слушай, чего ты с Агеем-то не поделил? Я, конечно, понимаю, что сволочь он порядочная... А ты – человек вроде как добродетельный. Как вас схлестнуться угораздило?

– Старый он мой противник – Агей. – Алексей нахмурил брови. – Сыч проклятый. Богом так сказано, чтобы избавил я землю христианскую от него, и ему подобных. Должность у меня такая – Защитник! И не раз уж я пробовал убить его, да уходил он невредимым. Непросто убить его. А сейчас чую, что достиг он силы невиданной. Ведь ты посмотри, что творит – все эти его фокусы с захватом сознания, перемещениями в пространстве, волками и прочим – это же высший пилотаж! Не сглаз какой-нибудь любительский. С таким мне еще встречаться не приходилось. И боюсь я, Демушка, что не осилить мне Сыча. Что загубит он меня. Не страшно мне помирать, все мы ходим под Богом. Страшно сгинуть в одночасье, и не передать никому свою силу, свое дело. Не должна моя ветвь прерваться, оставить человека без защиты. Вот и призвал я тебя себе в преемники. Не серчай уж на старика. Ты – моя страховка. Точно так же, как Яна – страховка Агея.

– Что!? Что ты сказал!?

– Да, я не шучу. Хорошая она девчонка, душой чистая, да какое это имеет значение? Нечистая сила и не таких сламывала. Лежит уже на ней черная печать, и, не смоги мы победить Сыча, станет она его первой прислужницей. Ты ведь уже видел, в какую ведьму она может преобразиться... Не приведи Господь!

По спине Демида пробежали мурашки, когда он вспомнил бледную маску-лицо, хищный профиль, приоткрытый в экстазе клыкастый рот. Ему захотелось утопиться в речке.

– Вот такие делишки, Дема. Волей-неволей, ты уже вступил в эту игру. И в твоих же интересах не притворяться дураком, а попытаться хоть что-то усвоить из моего ремесла. Я надеюсь, что пара дней у нас еще осталась. Лады?

– Лады. Давай, что ли, хоть рыбки поймаем. А то уже в животе бурчит.

– Это всегда пожалуйста, – оживился Алексей. – Ты какую предпочитаешь? Щуку? Леща? Густеру?

– Сазана бы... Жирного, килограмм на шесть.

– Сейчас сделаем. – Петрович поплевал на пустой крючок и закинул снасть в воду. Не прошло и двух минут, как поплавок нырнул и удочка затрещала под весом огромной рыбы.

– Не спеши, не спеши, вываживай потихоньку. А то леску порвешь. Экий поросенок-то попался, – бормотал Алексей, по колено зайдя в воду. Вдруг он наклонился к воде и выхватил за жабры здоровенную рыбину. Сазан бил серебристым хвостом и беззвучно разевал рот. Петрович кинул его на траву.

– Ну что, хватит на жарево-то? Вишь, Агей волков гипнотизирует, а я – рыбеху. Кому что...

* * *

Алексей развел на поляне возле избушки костерок и повесил на него котел. Затем взял острый нож и одним махом распорол сазану живот. Рыба слабо затрепыхалась.

– Живучая... Ее порежь, так и в котле еще прыгать будет! Иди, буди свою хозяйку, нечего ей бока пролеживать! Пускай поучится ушицу варить, небось за границей такую не попробует. Все говорят – экология у них самая чистая, на западе-то! А я пробовал ихнюю еду – в рот не вломишь, соя одна. Синтетика, можно сказать. Может, это только нам, дуракам российским, шлют такую дрянь, а сами вкусно едят. Да только уха – она тогда хороша, когда своими руками сварена. Да как положено, с чешуей, с травками. Чтоб прозрачна была. Чтоб впитала все запахи этого вот леса. Такую уху, Дема, ты никогда не забудешь.

Из избушки на голос вышла Яна. Лицо ее было заспанным, смущенным.

– А вот и наша лесная красавица. Хоть и не мастак я комплименты девушкам делать, а скажу от сердца – хороша! Был бы я помоложе лет эдак на тридцать, влюбился бы без памяти. Ну, иди сюда, голубушка, принимай кухню. Будешь у нас шеф-поваром. Как там у вас, в Канаде, не бывает такой рыбки?

– Такой – нет. – Яна улыбнулась и солнце озорно блеснуло в ее глазах. – А вы что, в Канаде не были?

– Не был. Грех сказать, вообще за границей не был ни разу, только разве вот в Узбекистане. Тоже сейчас иностранным государством считается.

– Так это не вы передали мне крест? И голос тот на ваш не похож.

– Я это был, милая, я. Вот как передал – секрет большой. Скажу только, что и рядом не стоял. А голос? Что ж, это – дело десятое. Захотел бы, голосом Любови Орловой с тобой заговорил. Хотя ты, наверное, не признала бы его. Откуда ж тебе знать такую артистку?

– Алексей, я так рада, что вы здесь! – защебетала Янка. – Я столько мечтала, что увижу вас, представляла эту встречу как нечто волшебное, неземное. И вот теперь... Все равно, это замечательно! Это лучше всего, что можно представить! Спасибо вам за все!

– Да не за что меня пока благодарить, доченька. Дай Бог, чтобы все было благополучно. Чует мое сердце, что все еще впереди. Ну да не робей. Вот тебе поварешка, посматривай за ушицей, да помешивай изредка. Картошки почисть. А мы с Петровичем-младшим пойдем в избенку парой слов перекинуться. Не обижайся уж, что на полчасика тебя тут оставим.

Они вошли в дом. Алексей плотно затворил за собой дверь.

– Алексей, мы что, не могли при Яне побеседовать? Ведь она нам не враг!

– Это, конечно, так, да вот только уши у нее вражьи. Через нее Сыч нас слышит, что по твоему телефону. А эта избушка заколдованная, тут нам никакие шпионы не страшны. Ведь ладно слова, он и мысли твои незащищенные слышит, Демид! Никуда от этого не денешься!

– А ты? Тоже наши мысли слышишь?

– А что скрывать? – усмехнулся Петрович. – Мыслишки ваши я могу учуять безо всякого труда, если надобность в том будет. И сделаю это деликатно, не так, как ты – вламываешься в чужой рассудок так, что у человека кишки выворачивает. Да только, если честно, не очень-то меня ваши головы волнуют. Есть у меня дело посерьезнее – прислушиваюсь я постоянно к этому поганцу, колдуну. А он – ко мне. Вот так и живем мы, как две рыбы на одной леске. Поймали друг друга, проглотили приманки, и с крючка сойти не можем. Кто быстрее вымотается. Хотя есть и у него, и у меня такие скрытные места, как эта избушка, где прерывается наша связь. Да только долго в такой норе не просидишь – страшно становится в неизвестности. А где-то враг твой, что он сейчас поделывает, не стоит ли у тебя за дверью с берданкой за плечом? Я ведь, милый, не бессмертный, убить меня и простой пулей можно. Вот и вылезаешь отсюда поневоле, и начинаешь снова нащупывать мыслишки Сыча – ага, вот он, родимый, никуда не делся!

Петрович удрученно качнул головой.

Только сейчас Демид начинал понимать, каково приходится Защитнику. После приключения с волками Алексей осунулся, постарел лет на десять.

– Да, нелегко тебе, Петрович. Но волков вчера ты лихо отделал!

– Лихо? Это мне лихо пришлось! Чуть Богу душу не отдал! Уходит моя сила, Демид, чую я это. Раньше я не таким был. Я ведь хотел пробежаться, на крышу запрыгнуть, да подушить их оттуда свой цепочкой. Да не смог. Еще бы момент – и разорвали бы меня зверюги. Пришлось останавливать их своей Силой. А ведь это одному Богу вестимо, какое дело трудное – остановить на бегу стаю волков. Ощущение такое, что под поезд попал. Еле выстоял. Ломаюсь я, Демид... Кончается та бочка, из которой я свою энергию черпаю. Может, и зря я на себя грешу, да только тревожно у меня на душе.

– А что это за оружие у тебя такое странное?

– Это? – Алексей вынул из кармана длинную серебряную цепочку, на одном из концов ее были прикреплены три толстых серебряных кольца, размером с кулак. Он протянул цепь Демиду, и тот осторожно принял ее на ладонь. Кольца были словно живыми, они странно пульсировали, меняя свой вес – то становились легкими, как пух, то тяжелили руку свинцовым гнетом.

– Что, интересная штука? – спросил Алексей. – Это не простой металл. Какой-нибудь ученый мог бы докторскую о ней написать. Чувствуешь, словно дышит? А ведь его весом можно управлять по собственному желанию! Этими кольцами можно каменную стену проломить, если захочешь. Много чудес я на свете перевидал – жизнь мне выпала интересная. А только лучше Креста Доминика и этой цепочки ничего не знаю. Само обладание этими вещами может сделать любого человека чище, придать ему необыкновенную энергию, исцелить от многих болезней и продлить годы жизни. Но главное, это – оружие. Ведь против таких тварей, как наш Сыч, обычное оружие бессильно.

– А пулей серебряной попробовать?

– Байки все это... – сурово сказал Петрович. – Хоть ты в него из крупнокалиберного пулемета серебряными пулями лупи, толку не будет. Я, когда еще только осваивал это дело, пытался как-то пристрелить Сыча из ружья. Охотился на него, ровно как на медведя. Сам-то он тогда мне тоже ничего сделать не мог, слабоват еще был, и досаждал я ему сильно. В конце концов, загнал его в угол, зажал в одной хибаре. И сдался он добровольно. Вышел, ручки поднял, глаза масляные – мол, весь я твой. Но я уже знал его натуру звериную – без лишних разговоров влепил ему дуплетом прямо в грудь. Никогда такого не забуду – пули прошли через туловище как через тыкву гнилую. И хоть бы хны! Стоит гад, ухмыляется. Дыры в нем прямо на глазах кожей затягиваются. Я аж дар речи потерял. А он спокойно смылся, и целых двадцать лет после этого я его разыскивал. Тогда-то и понял я, что пулей его не возьмешь. Как добыл я эту цепочку – разговор особый, и дня не хватит, чтоб рассказать. А крест мне достался от моего предшественника, а теперь, глядишь, и тебе останется. Сам по себе он оружием не является, но сила в нем заключена немалая. Думаю, что святой этот – Доминик, которому, по преданию, принадлежал крест, тоже был Защитником.

– Первым Защитником?

– Ну почему же первым? Я думаю, что занятие это существовало со времен появления рода человеческого, еще до появления христианства. Я, как христианин, вкладываю в свои действия и мысли христианские понятия, сражаюсь именем Божьим, так уж я воспитан. Но сердце мне подсказывает, что подобное ремесло существует и в других народах – независимо от их верования. Силы Зла и Добра стоят выше религии и национальности. Они древние, как сам мир – мы не знаем, что они из себя представляют, что ими движет, как они воздействуют на людей. Я и не старался особенно вникнуть в это – я был простым солдатом. Для меня мир с детства был поделен на черное и белое, на слуг Дьявола и слуг Бога. Я пытался бороться с темными силами и не преступать при этом ту черту, за которой и сам мог бы стать носителем Зла. А это очень непросто, сынок, помяни мое слово. Может быть ты, человек образованный, сумеешь когда-нибудь в этом разобраться, стать выше простых понятий о добром и злом. Но меня, старика, уже не переделаешь.

– А ты что, малограмотный? По-моему, у тебя высшее образование на лбу написано.

– Да что ты, милый? Пять классов, да и то с грехом пополам – вот и вся моя школа. Верно, когда я Защитником стал, пришлось мне поучиться немало. Может, и не одно высшее образование я получил, читая книги. Ведь в них вся людская мудрость сокрыта, за все века существования человеческого разума. Да и изменился я сильно с тех пор, как получил этот дар. Науки стали даваться мне с легкостью – все, от оккультизма до компьютерной графики уложилось в моей голове, словно она только и ждала этого часа. А ведь до того, как я встретился со своим Защитником, шалопаем я был хоть куда. Правда, в грехе сильно не увяз – добрых людей не бил, грабежом не занимался. Была у меня с детства способность замечательная – мог я забираться в мыслишки других людей, а то и заглядывать вперед на день-два. Тебе, впрочем, дело знакомое. Вот и пробавлялся я картишками. Сильно не выигрывал – берегся, чтоб не убили по зависти. Так, на житье хватало, хотя будь моя воля, мог бы деньги грести лопатой. Мотался по всей стране, нигде долго не засиживался, боялся примелькаться. Да вот был у меня один недостаток – не мог я видеть, как добрых, беззащитных людей обижают. Не раз ввязывался и в драку, и в серьезные передряги попадал. Надоела мне такая жизнь – хуже некуда. Встретил я тогда одного мужичка – монаха бывшего. Никодим его звали. Немало он бед в жизни хлебнул – религию, как ты знаешь, тогда не жаловали. И в лагере насиделся, и лес валил. Но не сломался человек. Он-то на верный путь меня и наставил.

Сперва я ничего не знал о его скрытой стезе. Исподволь подводил он меня к мысли о Защитниках, да только сопротивлялся я еще поболее твоего. Да недолго бродили мы с ним. Убили его, зверски порезали лихие люди. И вот перед смертью прошептал он: "Наклонись-ка ко мне, Лексеюшка, словно заветное тебе скажу". Нагнулся я к нему, а он с последним выдохом передал мне всю силу свою добрую. И почувствовал я себя другим человеком, словно заново родился. Нелегко мне было себя переделывать, да только изнутри меня что-то толкало, не давало сидеть на месте. И стал я потихоньку таким, как сейчас. Не было мне ничего известно – откуда взялся мой Учитель, имел ли он связь с другими Защитниками, или один-одинешенек боролся с нечистью? Пытался найти я ответ в книгах, да так ничего и не нашел. Скрытное это ремесло, и лишь отдельные намеки на него можно найти в истории. Дай Бог, ты узнаешь побольше моего, а может, и найдешь других Ратников Божьих.

– А что, можно узнать Защитника по какой-нибудь примете? Может быть, есть на нем какой-нибудь знак, или, например, особая аура?

Петрович настороженно повел глазами вокруг себя, словно почувствовал чужой взгляд. Приблизил щетинистое лицо к уху Демида и шепнул:

– А это и есть самый главный вопрос. Есть, есть одна метка. Узнай о ней Враг, и останемся мы беззащитны. Не доверяю я полностью этой избушке, боюсь, что можно нас услышать. Будет время, открою я тебе этот значок. Здеся он, – Алексей показал пальцем на свою грудь. – Но это потом. И так много я тебе рассказал.

Дверь осторожно приоткрылась.

– Эй, вы долго будете тут секретничать? – Яна заглянула внутрь. – Суп уже готов.

– Не суп, а уха, – наставительно заметил Петрович. – Пойду, гляну, чего ты там настряпала. Соль-то хоть положила?

Он, ворча что-то под нос, пошел к костру. Яна прикрыла дверь. Подошла к Демиду и положила руки ему на плечи. Посмотрела прямо в глаза.

– Демид, что тут затевается? Вы ничего мне не говорите. Я чувствую себя, как подопытный кролик. Что, все так плохо?

– Яночка, милая... – Дема прижал Яну к себе. – Ты знаешь, мне так бы хотелось самому не знать ничего! Просто жить спокойно, быть с тобой, любить тебя, Зайчонок...

– Дем, а ты меня вправду любишь? – прошептала Яна.

– Правда.

– И я тебя люблю. Люблю. Прости за то, что я наговорила тебе тогда. Я верю, что у нас с тобой все будет хорошо. Без тебя бы я, наверно, давно умерла. Мы ведь всегда будем вместе?

– Янка... Ты опять назовешь меня пессимистом. И все же я думаю, что мы не сможем быть счастливы. Прости меня.

– Демид, ну почему? – в глазах Яны читалась такая боль, что Дема не выдержал и отвел взгляд. – Я тебя пугаю? Тебя отталкивает то, что я проклята? Но все кончится, я стану нормальным человеком и мы уедем отсюда. Уедем в Канаду и будем жить там. Не хочешь? Останемся в России. Пусть все будет так, как ты пожелаешь. Только не оставляй меня, пожалуйста. Я чувствую, что ты стал не таким, как прежде. Отчужденным. Почему? Что я не так сделала?

– Дело совсем не в тебе. – Демид с трудом находил слова. – И не во мне. Я хочу сказать тебе... Я не должен говорить этого, но чувствую, что это уже ничего не изменит. В конце концов, ты ведь тоже человек, и имеешь право знать, что с нами происходит.

– Дем, уж лучше не говори...

– Слушай. Ты же хотела знать. Я должен стать Защитником. Алексей утверждает, что это моя судьба, это предопределено моими способностями, моим происхождением. Я не хочу в это верить, я сопротивляюсь, но в глубине души знаю, что это так, и ничего мне с этим не поделать.

– Правда? – Яна улыбнулась сквозь слезы. – Но это же замечательно! Ты действительно необычный человек, почему бы тебе не стать Защитником? Как это может помешать нашей жизни? Я буду любить тебя, каким бы ты ни стал.

– Пойми, что я буду уже не волен распоряжаться своей судьбой. Каково быть женой смертника? Знать, что в любой момент он может исчезнуть на долгие годы, а то и навсегда. Что всегда его окружают враги. Что нельзя распланировать свою жизнь даже на день вперед.

– Ну и что? Я не хочу думать об этом. Пускай хоть месяц, хоть неделя счастья – разве это не стоит риска?

– Янка... Ты неисправимый романтик. И слава Богу. Ты права, давай не будем думать о будущем, терзать себя проблемами, которые еще не пришли. Все будет хорошо.

ГЛАВА 15

К вечеру погода испортилась. С севера задул ледяной ветер, небо затянуло тучами. Пошел дождь – такой мелкий и нудный, что хотелось отмахнуться от него, как от тучи назойливых комаров. Демид пренебрег занятиями гимнастикой, все трое забились в избушку и сидели при свече, слушая, как капли барабанят по крыше. Петрович пробовал рассказать забавную историю из своей жизни, но настроения не было и он мрачно замолчал. За окном совсем стемнело, фиолетовая мгла наползла на лес.

– Ну ладно, – наконец произнес Алексей. – Раз такие дела, будем ложиться спать. Вы, ребята, укладывайтесь, а еще поброжу малость.

Он вышел в мокрые сумерки и Демид долго наблюдал в окошко, как Петрович, ссутулившись, бродит вокруг дома, посыпает траву каким-то снадобьем, размахивает руками и беззвучно бормочет. Дема улегся на топчан, вздохнул и закрыл глаза.

Проснулся он посреди ночи. Дом мелко дрожал, словно гигантская рука трясла его за шиворот. Туеса подпрыгивали на полке, звенело стекло. Вдруг избу потряс такой мощный толчок, что Дема слетел с топчана. Он сидел на полу и ошарашенно озирался вокруг.

Комната была тускло освещена свечкой. По полу передвигался Алексей – почему-то на четвереньках. Он мычал и шарил руками вокруг себя. Взгляд его был настолько обреченным и испуганным, что Демид ужаснулся – он даже не ожидал, что можно увидеть могучего Защитника в такой прострации.

– Дема, ты креста не видел? – просипел Алексей. – Пропал он куда-то, не найду.

– Здесь где-то должен быть. Успокойся, Алексей, давай поищем вместе.

– Бесполезно. Если бы он здесь был, он бы сам ко мне в руки пришел. Пропал он. Исчез... Оставил нас Господь своею силой. Вот, значит, как все начинается...

– Что начинается?

– А ты что, не видишь? Дом-то как трясет! Агей за своим пожаловал. Знал я, что так будет, круг сделал возле дома защитный, заговоренный. Но что это значит без креста? Все ведь на его силе держалось. Слышь, как Сыч мой круг на зубок пробует? Прогрызет, ей богу, прогрызет...

– Ах ты старая посудина! – Демид в ярости вскочил на ноги. Он схватил Алексея за грудки и рывком поставил его на ноги. – Что это ты раскис? Еще Защитник называется! Не в фетишах твоя сила – не в кресте, не в цепочке, ни в чем еще. Ты же знаешь – сила в тебе самом, в твоем сердце! Алексей, ты силен, как медведь, ты раздавишь этого дохлого старикашку как вошь! Бог с тобой всегда, если ты в него веришь! Слышишь, не поддавайся! Возьми себя в руки! Ты так долго готовился к этому часу, а теперь, когда надо довести дело до конца, струсил? Я с тобой, Петрович, не дрейфь. Вломим мы сейчас этому старому уркагану по первое число! Ну, лады?

– Лады, – зло усмехнулся Петрович. С каждым словом Демида лицо его расправлялось, взгляд становился сильнее и наполнялся холодной яростью. – Ты прав, мужичок! Плакать пока рано. Если я не оторву этому гаду голову, тогда нет справедливости на земле. А теперь, пожалуй, подкрепиться не помешает. Дай-кось...

Петрович, не обращая внимания на тряску, с прежней своей ловкостью полез на полку и выудил оттуда флакончик темного стекла, заткнутый бумажной пробкой. Он открыл бутылку и резкий травяной аромат заполнил комнату.

– Не спортился? – Петрович с сомнением глянул в горлышко. – Пахнет вроде, как надо. Зелье отменное, только нельзя употреблять его слишком часто. А сейчас вроде – тот самый случай.

Он хлебнул из флакона и крякнул, вытер набежавшую слезу рукавом. Глаза его засияли в полумраке зеленым фосфорическим светом.

– И ты приложись, помощник. Не помешает. Только не задохнись с непривычки.

Демид сделал осторожный глоток и у него перехватило дыхание. Внутренности опалило огнем, и комната закружилась перед глазами. Он покрутил головой, и четкость зрения вернулась к нему с удесятеренной силой, все чувства обострились, наполняя разум незнакомыми ощущениями. Он слегка сжал кулак и флакон разлетелся вдребезги. Жидкость, попавшая на руку, с шипением всосалась в кожу, оставляя темные пятна.

– Осторожнее, Демид, сила твоя сейчас увеличилась. Голова не кружится?

– Ничего. Все нормально, – Демид с трудом разлепил пересохшие губы и едва удержался на ногах от очередного подземного толчка. – Господи, когда перестанет трясти эту чертову избу? Как в поезде.

– Думаю, еще немного осталось.

– А что с Яной? – встревожился Демид. Девушка спала, не обращая внимания на происходящее вокруг. Дема потряс ее за плечо, но она не проснулась, лишь зябко завернулась в одеяло.

– Не трогай ее, – сказал Алексей. – Это я ее усыпил. Знаю, как ты к ней относишься, но теперь она нам не помощница. Скорее наоборот. Хозяин ее рядом. Я думаю, ты не хочешь, чтобы она исподтишка вцепилась тебе зубами в горло? Пускай спит.

Тряска неожиданно прекратилась, дом стал как вкопанный. И в ту же секунду оглушительно лопнуло стекло и в окне показалась огромная кабанья морда – клыкастая, с маленькими злыми глазками. Кабан с визгом влетел в комнату и покатился по полу. Демид обомлел от ужаса – задней половины туловища не было, ее словно обрубило гигантским лезвием. Кровь толчками била из аорты, красные тряпки опавших легких со свистом пытались всосать воздух.

Защитник одним прыжком оказался у окна и нарисовал в воздухе странный знак. Что-то снаружи тяжело стукнуло в раму, и отскочило от нее. С улицы раздался бешеный вой, царапанье когтей, непонятные стуки. Свинья на полу билась в конвульсиях, выплевывая последние сгустки жизни.

– Что это? – крикнул Демид.

– Это "таран" Агея! Он им круг защитный пробил, вот кабана и разрезало пополам. Мать честная, это похуже бомбы – открывай скорее дверь!

Кабанья туша расплывалась горой смердящего сала. Щетина на ней поднялась дыбом, превращаясь в тысячи дикобразьих игл. Демид бросился к двери и распахнул ее. Петрович схватил стокилограммовую тушу – на шее его вздулись жилы от невероятного напряжения – и выкинул ее наружу. В воздухе тонко запели иглы, впиваясь в стены. Демид, словно в замедленной съемке, увидел, как тонкая черная стрела летит ему прямо в лицо. Он вытянул руку и поймал иглу. Пальцы ожгло болью, игла жестко обвила кисть, пытаясь проникнуть под кожу. Демид щелкнул зажигалкой и дьявольский волос беззвучно вспыхнул.

– Скорей выходим! – крикнул Алексей. – Лови!

Он выхватил из-за пазухи тонкий серебристый предмет и кинул Демиду. Дема схватил его на лету и теплая костяная рукоятка удобно легла в руку.

Демид узнал его – это был меч из сна. Он светился во мраке ровным голубым светом.

Они выскочили во влажную ночь. Несмотря на темноту, Демид ясно видел все, что творилось на поляне. Впрочем, не видел, а скорее чувствовал присутствие множества странных существ. Белесыми тенями передвигались они в кустах, стелились по траве, не решаясь напасть на Защитника. Голова Демида заполнилась обрывками их мыслей – примитивными предложениями и почти бессмысленными фразами. Здесь преобладали не слова, а желания. Дема почувствовал звериную ненависть и страх. Существа эти, полуживотные-полудемоны, хотели разорвать близкую добычу, погрузить зубы в теплую плоть, утолить свою ненасытную тоску. Но серебряный блеск меча сдерживал нечисть, пугал ее до смерти. Они ждали приказа Хозяина.

– Это что еще за страшилища? – прошептал Демид.

– Это звери. Бывшие. Агей – он ведь по животным специалист, если ты заметил. Мучает бедных тварей, делает с ними, что захочет, превращает их в своих полуразумных слуг. Своими руками воевать не любит – конечно, зверей не жалко бросить в любое пекло. По-научному это называется направленная мутация. Ты, как биолог, должен лучше знать. Не слишком бойся этих животин, с ними мы справимся. Прикроешь меня, а я попытаюсь добраться до Самого.

Мысленный приказ колдуна Демид услышал так ясно, словно его прокричали в ухо. И монстры набросились на него со всех сторон. Демид не мог понять, из каких живых существ были созданы эти выродочные зверюги – казалось, они состояли из длинных узловатых конечностей, кривых когтей, зубастых вопящих пастей. Бледные тела их мелькали в воздухе, они совершали немыслимые прыжки, пытаясь добраться до Демида. Демид полностью отключился от своего тела, вся сущность его переместилась на острие меча и сделала клинок живым. Уже не Демид управлял оружием, меч сам сновал в воздухе, вычерпывая энергию Демида. Он сверкал во мраке белой молнией, выписывал невероятные кривые, и с тихим пением перерубал тела врагов. Кровь не держалась на лезвии, она отскакивала от серебра, как крутящиеся капли воды с шипением отскакивают от раскаленного утюга. Демид медленно передвигался – спина к спине с Алексеем. Он не видел, что творит Петрович, только слышал зловещий свист крутящейся цепи и тяжелые звуки от ударов в кость.

Дема не знал, сколько длилось это побоище – время слепилось для него в шипящий змеиный клубок. Но вдруг тишина – невероятная, оглушительная, ударила по его ушам сильнее набата.

Врагов больше не было – их искромсанные и переломанные трупы устилали путь ратников по поляне. Сияние меча стихло, и Демид почувствовал себя опустошенным – эта полоска серебра выкачала из него всю силу. Земля под ногами Демида закачалась и он ничком свалился на траву, лицом в лужу собачьей крови. В последнем усилии он разлепил глаза и посмотрел на избушку. Черный силуэт колдуна шмыгнул к дому и заколотил крючковатым посохом в дверь.

– Стой, ГООР-ГОТ! – хрипло сказал Алексей. Голос его громом разнесся в лесном беззвучии. Колдун испуганно обернулся и втянул голову в плечи. – Что, сволочь, задрожал? Да, я вычислил твое истинное ИМЯ! Я узнал его, а это значит, что ты должен сдохнуть! Вспомни наш разговор! Тогда, в алтайском предгорье, когда мы стояли, разделенные расщелиной. Как я хотел тогда отрубить тебе голову, Сыч! Ты смеялся надо мной, ты говорил, что тебе даже лень убивать такое ничтожное существо, как я! Но я знаю, что страх всегда жил в твоем сердце. Я оставил тебя в покое – на время. Но я не зря потратил эти годы.

– Подожди, Мятежник. – Демид не узнал голоса Агея – тот заговорил мягким, почти нежным баритоном. – Ты же один из нас! Нельзя так поступать со своим братом... Вспомни, что стало с Иудой Искариотом? Он тоже верил, что совершает благое дело. В конце концов, мы можем договориться! Козыри сейчас в твоих руках – мое Имя ты знаешь, я твое – нет. Стоит мне нарушить условия договора, и ты испепелишь меня в любой момент...

– Идти на переговоры с шакалом?! На мне и так слишком много грехов, может быть, твоя гибель искупит их хотя бы отчасти. Ты – жалкий прислужник Тьмы. Это вы помогли распять Господа нашего, а теперь ты пытаешься запугать меня судьбой Иуды?! Возвращайся туда, откуда пришел!

– Нет, нет!..

– ДЕН ГААР ДЕН, ГООР-ГОТА, ТЭЭН ВАЛАС! – голос Зашитника набирал силу с каждым словом. – ГООР-ГОТА ВИЙЕРУСТА!!!

Никогда Демид не слышал такого языка. Каждое слово заклинания порождало в воздухе крутящийся огненный шарик, и вот уже целая стайка их носилась в черноте, оставляя за собой оранжевые полосы. С последним звуком маленькие сгустки плазмы слепились в бешено вращающееся колесо и из центра его вылетела молния, ударившая колдуна в самое сердце.

Колдун закричал. Казалось, небо и преисподняя слились в этом вопле невыносимой боли – неуспокоенные души жертв его, распятые, замученные, изжаренные живьем в адском пламени, совращенные колдуном в гнусной его жизни завопили разом – корчась от нестерпимой муки и рождаясь заново в муках очистительного огня. Земля разверзлась перед колдуном и трещины змеями поползли от ног его.

Колдун согнулся пополам и сделал несколько неверных шагов вперед. Внезапно он выпрямился и обманным движением метнул посох в Защитника. Но еще быстрее белая молния просвистела в воздухе и цепочка обвила шею и плечи колдуна. Кольца ударили его в висок и Агей в судорогах свалился на землю, пытаясь избавиться от ненавистной цепи. Он извивался, щелкал зубами, и цепь помалу начала поддаваться. Демид с ужасом увидел, как виток за витком слетает с его крутящегося тела. Он бросил взгляд на Алексея – тот лежал без сознания, пригвожденный посохом к земле. Агей с ненавистью сорвал последние звенья со своей шеи и бросил цепь в сторону.

Демид прикрыл глаза, стараясь не дышать. Колдун скользнул по нему диким взглядом и поковылял к Алексею. Удивительно, как прочно держалась жизнь этой нечисти за искалеченное тело. На лице и шее его вспухали чудовищные багровые рубцы – след от цепочки. Ведьмак подошел к Алексею и схватился обеими руками за посох, не в силах вырвать его из плеча Защитника.

Меч сам скользнул в руку Демида и он почувствовал новый прилив силы. Беззвучно он встал и пошел к Агею.

Тот наконец-то вырвал посох и нацелил его в сердце Алексея.

– Стой, скотина, – прохрипел Демид. – У меня с тобой свои счеты.

Колдун молниеносно обернулся и острый крюк полетел Демиду в голову.

Меч метнулся в руке Демида и шутя перерубил железное оружие колдуна. "Нет!!!" – Сыч отшатнулся с криком. Но клинок уже со свистом рубанул его по жилистой шее и голова ведьмака покатилась по траве. Туловище колдуна опустилось на колени, черная кровь потекла из обрубка шеи, наполняя воздух гнилостным смрадом. Когтистые руки слепо хватали воздух. Наконец агония колдуна закончилась, и он перестал дергаться. Клинок все так же чисто сиял в нарождающемся рассвете.

С колдуном было покончено.

Руки у Демида дрожали. Он наклонился над Алексеем. Тот лежал без сознания. Рубаха его промокла от крови, и Дема не мог определить, где орудие колдуна нанесло свой страшный удар. Он приподнял Алексея и, из последних сил упираясь ногами, потащил его в избу. Голова Защитника безвольно моталась из стороны в сторону.

На секунду Демиду показалось, что он чувствует чей-то взгляд, что отрубленная башка Агея моргнула и уставилась на него ненавидящим взглядом. Он опустил Алексея на траву и осторожно подошел к голове. Она таращилась в небо незрячими мертвыми глазами, не подавая никаких признаков жизни. Демиду захотелось зафутболить этой башкой в кусты. Но он знал, что ему придется закапывать всю эту дрянь, и оставил голову в покое. Не хватало еще потом разыскивать ее!

Солнце уже окрасило край неба рассветным румянцем.

Дема затащил Алексея в избу. Опустил его на топчан, едва не придавив Яну. Она испуганно вскочила.

– Что такое? Что с ним?

– Ранен Алексей. Колдун твой приходил. Приходил... Убил я его.

– Кого?!

– Колдуна твоего чертового.

– Дема!.. Ты не шутишь? – глаза Яны полезли из орбит. – Это глупая шутка!

– По-моему, я уже разучился шутить. – Демид осторожно стаскивал с Алексея окровавленную рубаху. – И в победе этой нет большой моей заслуги. Алексей... Все он сделал. Я только доделал то, что ему не удалось.

Алексея перевязали. Рана оказалась глубокой, посох колдуна пробил рваную дыру в области подмышки, но, к счастью, не задел важных сосудов и не повредил грудную клетку.

Алексей открыл глаза через полчаса. Взгляд его был мутным. Он долго смотрел на Яну и Демида, словно вспоминая, где находится. Наконец, с трудом шевельнул запекшимися губами.

– Ну, что?

– Я убил колдуна.

Брови Алексея поползли вверх. Он попытался приподняться на локте. Дема не ожидал, что Петрович придет в такое возбуждение. Защитник попытался что-то сказать, но лишь мучительно закашлялся.

– Алексей, ложись! Рано еще скакать!

– Как?..

– Что – как?

– Как... убил? Ты... не мог... это сделать...

– Очень просто. Отрубил ему голову мечом.

– И все?!

– А что, этого мало? Ты бы видел – башка его покатилась, как кочан! Я потом подходил к нему – мертвей мертвого.

– Этого... мало. Он же...

Петрович снова закашлял. Демид, в ужасной догадке, схватил меч и вылетел из избы. Сердце его дало пустой сбой. Ни тела, ни головы колдуна на месте не было.

Дема осторожно, словно ожидая, что на него налетит какая-нибудь нечисть, подошел к месту побоища. На росной траве отчетливо выделялись следы – видно было, как туловище ведьмака ползло на четвереньках, шарило руками в поисках головы. Демид не выдержал, и его вырвало. Рассудок его отказывался воспринимать такое надругательство над здравым смыслом.

Он подошел к трупам убитых ночью зверей. Их было пятнадцать. Пятнадцать грязных, окровавленных, расчлененных трупов зверей неизвестной породы. Демид перевернул розово-серое тело носком башмака. Да, пожалуй, ближе всего это существо стояло к псу. Огромный уродливый череп вмещал мозгов побольше, чем у простой собаки. Морда была сплющенной, короткой, а длинные иглообразные зубы не умещались во рту – идеальное орудие убийства. Уши были розовыми, круглыми, мерзко сморщенными. Эти уши и длинный голый хвост, казалось, были взяты у крысы. Интересно, в какой лаборатории были выращены эти странные мутанты? Во всяком случае, ни одна современная технология не позволяла увеличить разумность животного.

"Вот еще одна загадка, которую тебе предстоит открыть. Если останешься жив, конечно".

Он вошел в дом и на него уставились две пары глаз.

– Плохие новости. Ушел, гад. Обманул я тебя, Янка, рано похвастался. Прихватил свою башку колдун и смотался. Господи, никогда бы не подумал, что такое может случиться.

– Это я виноват, – тихо произнес Алексей. – Не объяснил тебе, что к чему. А теперь... Теперь надо уходить. Чем быстрее, тем лучше.

– Куда же ты пойдешь, Петрович? Посмотри, на тебе места живого нет.

– Пойду. Это проще, чем ты думаешь. В этом доме есть все, чтобы поставить меня на ноги. Ты сваришь настой, я тебе скажу, как.

И в самом деле, отвар из трав, который сварганил Демид, вдохнул жизнь в Алексея. Да и сам Дема заметно приободрился, хлебнув терпкой горячей жидкости. Петрович деликатно спровадил Яну из избы, сел на топчане и заговорил.

– Слушай меня внимательно, хлопец. Если все будет удачно, мы сядем в машину, худо-бедно доедем до моего дома, и там будем в безопасности. Временной безопасности. Но я не думаю, что Агей нас так просто отпустит. Ты должен знать, что это, в сущности, уже не человек. Он перестал быть человеком. Это ГООР-ГОТ. Запомни это слово.

– Это что, какой-нибудь ранг колдовской классификации?

– Это ИМЯ. Имя таких, как он, нелюдей. В неписаных правилах нашей игры ИМЯ играет особую роль. Оно держится в тайне. Мне удалось узнать ИМЯ врага, и это дало мне власть над ним, хотя, может быть, и слабую. У таких, как я, Защитников, тоже есть свое название. Если я умру, последнее, что ты от меня услышишь, будет наше ИМЯ. И это даст тебе силу. Но то, что я тебе скажу, держи в тайне. Потому что это не простое слово, это – ключ...

– Понятно.

– Такого Гоор-Гота нельзя убить простым способом. Ты выполнил только первую ступень – лишил кровоснабжения его мозг. Это обездвижило его на время, но и только. Второе, и самое важное – это дерево. Не знаю почему, но это так. Ты должен проткнуть его сердце деревянным колом, или палкой, да чем хочешь.

– Осиновый кол в спину, стало быть? – Демид усмехнулся.

– Да, примерно так. Лучше осина, хотя может подойти и тополь, и орешник. Дуб очень хорош. Если Гоор-Гот по настоящему погибнет, то тело его подвергнется превращению.

– Какому?

– Сам не знаю. Но я знаю, что это должно произойти. Знаю. Думаю, если ты увидишь – не ошибешься.

– Так ты думаешь, что Агей в состоянии справиться с нами сейчас?

– Конечно. Для него сейчас самый подходящий момент. Я еле ноги волочу. А ему что будет? Конечно, ты здорово изувечил его. И я думаю, что он постарается сменить это тело на более пригодное.

– А что, может?

– Может. И поэтому очень прошу тебя – остерегайся Яны. Умирая, он может перейти в нее. Не спускай с нее глаз!

– Да... Хорошо.

Яна, легкая на помин, вошла в комнату. События последних дней не украсили ее – кожа приобрела землистый оттенок, едва заметные морщинки в углах рта придавали лицу страдальческое выражение. Дема криво улыбнулся ей, чувствуя себя предателем.

– Демид, – позвал Петрович, не обращая внимания на Яну. – На самый худой случай: если помирать буду. Ты должен принять мой последний вдох. Поцеловать, то есть. Может, тебе и противно будет, да уж не побрезгуй. Прошу тебя, это очень важно. Ведь если я помру, не сняв заклятия с Яны, никто, кроме тебя, это не сделает.

– Алексей, ты не умрешь! – Яна умоляюще посмотрела на Защитника. – Бог этого не допустит!

– Ладно, не будем решать за Бога, пути его неисповедимы. Лучше давайте собираться в путь.

ГЛАВА 16

Машину завести не удалось. И дело было вовсе не в механике. Если бы Демид всерьез верил в сатанинское вмешательство, он бы сказал, что в нее вселился Дьявол. Демид чувствовал это всеми потрохами. Даже если бы машина завелась, он не сел бы в нее – опасность исходила от тусклого зеленого металла удушливыми волнами. Алексей понимал это не хуже Демы.

– Час от часу не легче. Жалко старушку. Но теперь она нам не союзница. Придется идти пехом. Да ладно. Ноги ходят – значит дойдем.

Они медленно потащились по дороге. Лес пугливо притих, но тишина эта действовала на нервы сильнее любого грохота. Петрович опирался здоровой рукой о плечо Демида. Ноги его вязли в песке, и с каждым шагом стон вырывался сквозь сжатые зубы. Демид знал, чего стоит Защитнику эта прогулка. Но как он мог облегчить его участь?

– Дема, можно, я помогу? – Печать вины легла на серое лицо Яны. – Алексей Петрович, пожалуйста...

– Нет! – Алексей отшатнулся от Яны. Судорога исказила его рот. – Не прикасайся ко мне!

Яна тихо заплакала.

Огромное дерево лежало поперек дороги, полностью загородив проход. Оно вытянуло сухие лапы-сучья в ожидании добычи. Демид вопросительно глянул на Алексея. Защитник вытер пот со лба – похоже, он был даже рад этой минутной передышке.

– Через лес пойдем. По дороге нельзя. Это он.

Демид нащупал в кармане заряженный пистолет. Он давал ему больше уверенности, чем меч. Дема достал оружие и снял с предохранителя.

Они сошли с дороги, и начали продираться сквозь кусты. Резкий запах ударил в нос. Запах хищного животного, смешанный с падальным смрадом. На поляне стоял волк.

Впрочем, язык не поворачивался назвать это волком. Сгорбленный, переломленный в спине силуэт. Грязная шерсть, облезающая клочьями. Огромная башка, разорванные уши. Зубы не умещались в пасти и торчали во все стороны как у Левиафана. Глаза горели дьявольским красным огнем, пронзали мозг жгучей ненавистью.

Волколак бросился на них сразу, не давая передышки, едва они выломились из кустов. Огромное тело его взметнулось в воздух и на секунду Дема увидел зависший над ним узкий собачий живот. Он выстрелил, не целясь, он стрелял раз за разом и слышал, как пули с чавканьем входят в живую плоть. Волколак с воем покатился по земле, кишки его, выпавшие из живота, волочились по траве кровоточащими колбасами. Алексей сделал молниеносное движение и цепь захлестнула шею оборотня. Волк захрипел, лапы его взрыли землю, срывая дерн клочьями. На мгновение с задними его конечностями случилась странная метаморфоза – они потеряли шерсть и превратились в желтые человечьи ступни, сведенные судорогой. Всего мгновение – и лапы вернулись в прежнюю звериную форму. Колдун сохранил контроль над своей телесной оболочкой. Рваные раны на животе затягивались, шерсть наползала на них с фантастической скоростью. Оборотень вскочил на ноги, мотнул тяжелой башкой и Алексей, не удержав равновесия, покатился по траве. Звериные зубы сомкнулись на его руке.

Они сплелись в хрипящем и воющем клубке. Скорость движений животного была невероятной – Демид с трудом различал в сером мечущемся вихре блеск цепочки. Но она все еще держалась на шее оборотня. Демид бросил меч, поддавшись неосознанному порыву, схватил Алексея за шиворот и отбросил в сторону. Спина монстра была перед ним и он с размаху прыгнул на нее, вцепившись в концы мотающейся цепи. Дема почувствовал, как магическая серебряная нить впивается в трахею колдуна, перекрывает ему дыхание. Глаза волка вылезли из орбит, налились кровью. Зловонный язык вывалился из пасти, оборотень судорожно задергался в попытке сбросить Демида. Но силы его уходили, со свистом вырываясь из легких.

Зверь свалился на бок, придавив тушей своего наездника. Но Демид лишь крепче стянул цепь. Безумная, яростная сила закипела в его сердце, заполнила его без остатка. И он выплеснул ее на колдуна кипящим потоком раскаленной лавы. Он бил по рассудку Агея со всей мощью, со всей ненавистью, на которую был способен. Сознание Врага взорвалось, разлетелось острыми ранящими осколками, воля его лопнула, разорванная на клочья и сожранная взбесившейся волей Демида. Сейчас Демид был волком в тысячу раз больше, чем эта жалкая нежить, принявшая животное обличье. Жизнь оборотня испуганно заметалась в искалеченном песьем теле.

– Гоор-Гот, я знаю твое ИМЯ, – властно сказал Демид. – И знаю, как тебя убить. И поэтому ты сдохнешь! Сдохнешь, как собака! СДОХНЕШЬ, ГООР-ГОТ!!!

Цепь глубоко впилась в шею монстра, перерезав ее пополам. Волк судорожно дернулся и глаза его остекленели.

Демид вытащил ногу из-под обмякшей туши.

Волосы на теле волколака побледнели и стали быстро укорачиваться, врастая обратно в кожу. Конечности вытянулись и приобрели человеческий вид. На голом животе появились свежие багровые рубцы. Голова округлилась, борода с шевелением поползла вниз, отрастая до груди. Демид отпрянул от преобразившегося оборотня. Перед ним лежал труп Агея – обнаженный изможденный старик с полуотрезанной головой. Демид приподнялся, спазмы в пустом желудке заставили его закашляться.

"Теперь проткнуть его колом... – тусклые мысли едва перемещались в голове. – И башку отрубить. Дерьмовая работа. Вечно мне достается самая дерьмовая работа..."

Дьявольской силы толчок сбил Демида с ног и он кувырком полетел на землю. Демид медленно открыл глаза, прекрасно зная, что он увидит. Яна стояла над ним, пистолет в ее вытянутых руках смотрел прямо в лоб Демида. Глаза ее светились красным огнем.

– Кто ты? – Демид не мог оторвать взгляд от черного отверстия ствола. – Ты Яна? Или Агей?

– Я – ТОТ, КТО ВЫБИРАЕТ. – Голос, который услышал Демид, нельзя было назвать человеческим. Низкая вибрация прогудела над поляной, прошила все тело Демида, заставив его корчиться от боли. Кровь хлынула из его носа и ушей. – ТЫ УЗНАЛ МОЕ ИМЯ, ЧЕЛОВЕК. НО ТЫ ЕГО ЗАБУДЕШЬ. ПОТОМУ ЧТО ТЫ НЕ ЗНАЕШЬ ПРАВИЛ ИГРЫ.

Существо нажало на курок, и Демид зажмурил глаза. Сухой щелчок бойка... Демид не спутал бы этот звук ни с чем. Никогда в жизни не слышал он такого великолепного звука. Осечка!!!

Демид молнией метнулся к мечу, лежавшему на траве. Рукоятка удобно легла в его руку и боль, разрывающая его изнутри, отступила. Он заставил себя посмотреть на Яну. Вернее, на то, что некогда было Яной. Нос ее заострился и свесился кривым клювом, кожа позеленела и покрылась глубокими морщинами, под носом выросли неопрятные седые волосы, на руках появились острые, почти птичьи когти. Она с недоумением глянула на револьвер, и со щелчком вывернула барабан. Патронов в нем больше не было.

"Убей ее, чего ты ждешь?" – пробился в его сознание слабый голос Алексея.

Демид глянул на Защитника – невероятно, но тот был еще жив. Демид знал, что мог бы убить Яну без особого труда, она была беззащитна перед ним, породнившимся с магическим мечом и вобравшим его мощь. Колдун снова захватил ее разум и тело, но сравниться с прежним колдуном по вредоносной силе новая Яна, конечно, не могла.

Дема сжал рукоять меча. Перед ним вереницей пронеслись воспоминания. Янка, стриженая, как мальчишка, за рулем. Яна в офисе отца, раскрасневшаяся от смущения, смотрит на Демида с нескрываемой симпатией. Яна, испуганная, с дрожащими руками, перед домом Мокоши. Янка бросается ему на шею, когда он спасает ее из рук бандитов – господи, какое это было счастье! Яночка, милая Яночка, робко отводящая глаза. Ее горячая шелковистая кожа. Белоснежная улыбка. И черный, мохнатый паук на груди...

– Хрен вам, пара старых колдунов, – пробормотал Демид. – Вы все здорово продумали, рассчитали каждый шаг. Изрубили друг друга в капусту. А что теперь? Надеетесь, что мы сменим вас и начнем кромсать друг дружку? "Убей ее!" Нет, так дела не делаются. Вы, похоже, выбыли из игры, на сцене новые актеры. Их желания не учитываются?

"Не дури, Дема. Если не ты ее, так она тебя убьет. ЭТО сильнее, чем ты думаешь".

– Заткнись, – процедил сквозь зубы Демид. – Я людей не убиваю.

"ЭТО – уже не человек. Яны там больше нет".

– Есть. Я это чувствую.

Яна бросилась на него с визгом, пытаясь полоснуть когтями по лицу. Демид уклонился и оказался у нее за спиной.

– Эй, ты, Гоор-Гот! Ты там, внутри, что ли? Вылезай, я тебя узнал! – Голос Демида прозвучал скрипучим визгом, искаженным ненавистью. – Оставь девчонку в покое! Отдай ее мне. Она моя, понял?! Моя!!! Проваливай к чертям собачьим, дерьмо!

Голова Яны повернулась назад, перекрутив ее тонкую шею под неестественным углом. Внезапно она покатилась ему под ноги. Движения ее были нечеловечески быстрыми, Демид не успел даже шелохнуться и полетел на землю. Зубы Яны впились ему в левое плечо и рука отнялась. Черт побери! Он уже испытал этот холод, это омертвение в ту ночь, когда Яна впервые превратилась в демона. Клыки уже тянулись к его шее, вонючее дыхание обдало лицо. Он без размаха, стараясь не сломать Янке череп, ударил ее по лицу и она с визгом отлетела в кусты. Тут же вскочила на четвереньки и глянула в глаза Демида с тупой звериной жестокостью.

– Ну все, все... – Демид с трудом переводил дыхание. – Пора кончать эту вивисекцию...

Он описал перед собой крест мечом. Яна с рычанием попятилась. Демид мысленно дотронулся до ее сознания – осторожно, пытаясь найти враждебное влияние, расколовшее ее рассудок на бессмысленные осколки. Огромное черное пятно знакомой паучьей формы появилось над головой девушки. Оно мерно пульсировало – сжималось и разжималось – будто дышало брюхо жирного членистоногого.

Дема нацелил на пятно меч и впился в него взглядом. Он представил, как разрубает паука пополам, как мохнатые ноги семенят в последней попытке избежать смерти, как клинок проходит сквозь хрустящий хитин. Разум столкнулся с невидимой преградой, черный вихрь с ревом вылетел из глаз демона и ударил Демида в грудь, сжав сердце стальным обручем. Пальцы Демида ослабли, и он упал на колени, уперевшись рукояткой меча в землю, чтоб не выронить его.

– Боже, – слова Демида беззвучно сорвались с губ, но сила их была такова, что деревья вокруг поляны согнулись, словно под натиском урагана. – Боже... Прошу тебя, спаси рабу свою... Бедную девочку, находящуюся во власти колдуна. Избавь ее от этой ноши... Все в руках твоих, Боже! Если есть справедливость в мире, яви ее...

Тонкий слепящий луч вылетел, продолжая линию меча. Черное пятно вспыхнуло нестерпимо ярким светом и исчезло. Яна пошатнулась, упала на траву и замерла.

– Янка! – Демид бросился к девушке и схватил ее за руку. Слабый пульс пробился сквозь ледяной холод ее запястья. – Яна, ты слышишь меня? Вернись, не уходи!

Демид резко обернулся, почувствовав сзади движение. Колдун зашевелился. Пальцы его заскребли по земле, туловище выгнулось дугой. Он повернулся на бок, подтянул ноги и медленно встал на четвереньки. А потом двинулся к Демиду – неумолимо и прямо. Полуотрезанная голова Агея моталась на стебле позвоночника, глаза были открыты и направлены на Демида. Волчья, нечеловеческая ненависть возвращалась в них вместе с жизнью.

Демид махнул мечом и молодая осинка, вздрогнув невинными ветвями, взлетела в воздух, направляемая его рукой. Он пинком опрокинул колдуна на спину и одним движением всадил кол ему в сердце. Что-то лопнуло в груди Агея и фонтан черной крови хлынул из раны. Наверное, Демиду нужно было отпрыгнуть – дымящаяся жидкость окатила его с головы до ног, но у него уже не было сил. Он стоял и смотрел на умирающего Гоор-Гота. Туловище колдуна снова превратилось в волчье, затем заблестело на солнце толстой зеленой чешуей, на конечностях появились крючковатые шпоры. Очертания дергающегося тела становились все менее отчетливыми, синий огонь охватил его и в мгновение превратил в кучку пепла. Цепочка Алексея упала на землю.

Какой-то металлический кружок тускло блеснул рядом с цепочкой. Демид наклонился и поднял его. Двадцатипятицентовик. Канадская никелевая монетка с головой оленя. Демид подкинул его на руке и прихлопнул ладонью.

– Орел, – сказал он. – Если выпадет орел, мне повезет.

Он осторожно убрал руку. Он не хотел смотреть, что там. Он и так знал, что ему выпало.

Решка.

* * *

Яна пришла в себя через несколько минут. Она растерянно озиралась вокруг. Слава Богу, выглядела она как обычная девочка, демонические черты исчезли с ее лица со смертью колдуна.

– Яна, как ты себя чувствуешь?

– Я?.. Болит... Все...

– Ты ничего не помнишь?

– Ничего...

– Янка, слушай меня внимательно. У нас все хорошо. Колдун убит. На этот раз окончательно. Слышишь?

– Да, – плечи Яны вздрогнули, она медленно провела рукой по лицу.

– Яна, проснись! Ты понимаешь, что я тебе сказал?

– Да. Колдун убит... Где он?

– Он сгорел. Все. Его больше не будет!

– А это? – Яна расстегнула рубашку. – Почему это не исчезло?

Демид выругался сквозь сжатые зубы. Огромный паук по-прежнему уродовал грудь девушки.

Да, ведьмак, кажется, убит, но ведь никто не снял с бедной Янки заклятие. Один только Алексей знал, как это сделать.

Дема оглянулся на Защитника. Жизнь еще теплилась в Алексее, но любой вздох его мог оказаться последним. Выглядел Защитник плохо. Клочья рваной рубахи, полосы рваной кожи – все спеклось бурой кровавой коркой. Глаза Алексея были закрыты, грудь судорожно вздымалась, и розовая пена появлялась на губах с каждым вздохом.

прими мой последний вдох

"Что?"

ты знаешь, что это твоя судьба. Ты всегда ждал этого

"Не уверен. Знаешь, Алексей, я вынужден разочаровать тебя. Я вовсе не собираюсь становиться Защитником. Я хочу остаться Человеком".

а кто же сможет остановить ИХ?

"В конце концов, какая мне разница – Гоор-Готы или Защитники? Все вы не нравитесь мне. Вы живете по своим законам, переступаете через человеческие жизни в постоянной борьбе друг с другом. К чему мне ввязываться во все это? Да, ты красиво говорил о Силах, царящих в мире. Но какое дело до них мне? Я устал. Я смертельно устал. И при этом, замечу, честно выполнил свое дело".

выполнил? Ты не снял заклятия с девушки. Она умрет

"Неправда. Какое значение это имеет теперь, когда Агея больше не существует? Останется дурацкая татуировка на груди, но никто никогда не наполнит ее зловещей силой. Это ЧУЖАЯ ИГРА, Защитник, и я не собираюсь в ней участвовать. Ты победил Гоор-Гота. Ты выиграл. Я тоже победил. Я переиграл тебя. Мы оба – победители, не правда ли?"

она умрет

"Неправда!"

Тишина. Слабый отзвук мыслей Защитника смолк в голове Демида. Он вытер испарину со лба. Облегчение – вот что он сейчас испытывал. Ну конечно! Жизнь сыграла с ним дурацкую шутку, но он не настолько глуп, чтобы попав пальцем в жернова, дать затянуть себя по самую макушку. Ему приходилось попадать и в более дурацкие ситуации.

"Кончено. Все кончено".

Он встал на колени рядом с Алексеем. Знак Защитника – вот что хотел увидеть сейчас Демид. Пальцы его скользнули по одежде Алексея, обнажая мощную грудную клетку.

Демид видел этот знак впервые, и все же ему показалось, что он встречал его тысячи раз – может быть во сне, может быть в другой жизни. Красный ромб не был нарисован – он выбухал над левым соском живым сосудистым рисунком, он пульсировал в такт биению сердца. Внутри ромба находился красный крест, напоминающий католический. Тонкая розовая линия заполняла все внутреннее пространство четырехугольника, образуя странный, не поддающийся логическому описанию узор.

Алексей захрипел, передернулся всем телом и замер. Из уголка его рта вытекла струйка крови. Демид осторожно обхватил пальцами его запястье. Пульса не было.

"Умер. Господи, прими душу его..."

Алексей отрыл глаза.

– Имя... Прими ИМЯ... – Каждое слово вырывалось из уст Защитника со свистом, в груди клокотало и булькало.

– Нет!!! – Демид панически дернулся, пытаясь оторвать руку, но пальцы словно прикипели к коже Алексея. – Нет! Я же сказал тебе!

– В игре не бывает победителей и побежденных... В игре бывают только участники...

– Замолчи! Не делай этого!..

– АН-ТИРИТА

Последний выдох.

ИМЯ.

Демид разжал руку пальцы и рука Алексея безжизненно упала.

"В игре два трупа и один проигравший. Я."

Небо над головой Демида закручивалось полосатой облачной спиралью. Природа на глазах меняла свои очертания. Деревья мрачно вытянулись в вышину, на горизонте из дымки появились горы – старые, со сглаженными лесистыми вершинами. Повеяло ледяным холодом. Демид почувствовал, как сознание его покидает тело. Ощущение было тошнотворным, но он уже не мог контролировать свои действия, чужая воля делала с ним, что хотела. Демид поднимался в струях восходящего воздуха. Он увидел собственное тело, распростертое на траве. Демид – тот, что лежал внизу на земле, был одет в полотняную одежду, напоминающую одеяния буддийских монахов. На поясе его находился знакомый серебряный меч. На поляне больше никого не было – ни Яны, ни Алексея, и местность казалась совершенно незнакомой. Дема не успел как следует рассмотреть свой облик внизу, как с ним произошли изменения. Тело осталось в той же позе, но теперь оно было одето в шелковый голубой халат, расшитый серебряными птицами. Длинные светлые волосы рассыпались по плечам – Дема едва узнал самого себя. Меж тем он поднимался и с высоты разглядывал странные трансформации, все быстрее происходившие с его телом. Вот оно превратилось в изломанный силуэт, впечатанный в шоссе кровавой кляксой и окруженный разбитыми машинами. Потом он увидел себя лежащим на песке посреди бескрайней пустыни, в военной форме серебристого цвета и высоких шнурованных ботинках. Механизмы на членистых паучьих ногах, сверкающие никелированной броней, деловито сновали вокруг в ослепительном сиянии двух солнц, гонящихся друг за другом по небосводу. Изменения происходили с огромной скоростью, словно менялись гигантские слайды, занимающие все поле зрения.

Внезапно мелькание образов прекратилось и вернулась первая картинка – та, с древними горами на горизонте. Демид бесплотным духом несся с воздушной волной, горы надвигались на него шершавыми боками. Черный пролом вырос перед глазами и кромешный мрак окружил Демида. Он ничего не мог увидеть в пещере, тянувшейся километрами промозглой пустоты. Но он почувствовал присутствие живых существ. Они подчинялись своим законам, неведомым никому из живущих на земле. Они жили здесь тысячелетиями, охраняя тайны Тьмы, время прессовалось для них в невесомые слитки, и века превращались в минуты по их желанию. Сейчас эти твари не могли повредить Демиду, но они чувствовали его и пытались дотянуться до него своими когтистыми конечностями.

Светлое пятно тускло замаячило впереди как выход из тоннеля. Оно не обрадовало Демида – даже мрак пещеры был лучше, чем это неясное, обманчивое мерцание, вонзающееся в сознание холодными иглами. Он почувствовал, как разум его закручивается сотнями протуберанцев, разлетается на части в хаотическом мелькании радужных пятен. Боль разрезала грудь, острые зубы страха впились в сердце, заставив его остановиться. И наступила Тьма...

* * *

Демид открыл глаза. Ничего не переменилось – все так же он сидел рядом с Защитником, Яна тихо плакала неподалеку. Глаза Алексея были широко раскрыты, а на мертвом лице его застыла последняя улыбка. Демид вздрогнул, когда увидел эту безжизненную ехидную усмешку. И с того света Петрович смеялся над ним.

Демид выпрямился и взлетел в воздух. Непонятная сила подбросила его вверх на три метра. Он не успел даже испугаться, как пружинисто приземлился на землю – не хуже профессионального гимнаста. Тело его было готово к такому прыжку и машинально среагировало, не дав ему растянуться во весь рост. Демид с изумлением осмотрел себя. Внешне ничего не изменилось, но ощущения были совершенно незнакомыми. Мышцы, всегда послушные ему, теперь были подобны взведенным пружинам, новая сила переполняла их и простое выпрямление переросло в такой невероятный прыжок.

Восприятие мира изменилось. Новые для Демида ощущения нарастали постепенно, словно проявлялись на фотографической бумаге. Началось с запахов. Волна лесных ароматов накатила головокружительной сенсорной волной. Никогда он не чувствовал столько запахов сразу, и теперь он мог выделить любой их составляющий компонент. Терпкая горечь хвои, туманящая пряность шалфея, едкая вонь божьей коровки, свалившейся с куста на противоположной стороне поляны. О, Боже! Демид задохнулся, ему показалось, что напор тысячекратно усиленных запахов собьет его с ног.

Он лег на спину, пытаясь преодолеть головокружение. В небе черной точкой плавал коршун. Внезапно Демид осознал, что может рассмотреть его во всех подробностях – мохнатые лапы, желтые глаза, вильчатый хвост. Это было невероятно – чтобы рассмотреть птицу на такой высоте, нужно было иметь зрение не менее шести единиц!

А потом в голове его зазвучал голос. Он услышал слова Яны в шуме листвы, хотя она не открывала рта. Он слышал, как она молилась, он понимал ее мысли, не прикладывая ни малейших усилий.

Демид медленно расстегнул ворот своей рубашки и пальцы его скользнули по коже. Слева, прямо над сердцем, они нащупали горячий пульсирующий четырехугольник. Демид не стал смотреть на него – он прекрасно знал, как выглядит этот красный ромб. Теперь он знал, какой крест будет вынужден нести всю жизнь. И знал свое ИМЯ. Тайная стезя, столь страшившая его, расстелилась перед ним бесконечной тропой...

Демид подошел к Яне и положил руку ей на плечо. Она зло сверкнула глазами и попыталась вырваться, но он поднял ее и повернул к себе лицом. Пятно на ее обнаженной груди чернело сгустком Зла.

– Ты предал меня!

– На, возьми. – Демид разжал руку Яны и положил ей на ладонь монету. – И больше не подавай нищим. Никогда не отдавай ключ от своей души. Это слишком роскошное подаяние.

Паук ожил. Мохнатая плоть набирала объем, лапы вцепились в кожу, на шевелящихся крюках челюстей повисла сверкающая капля яда. Яна завизжала. Демид спокойно взял паука за спину и снял с девушки.

Маленькое чудовище в руке судорожно яростно перебирало лапами, пытаясь вывернуться и укусить Демида. Он дунул на паука и тот замер. Демид бросил паука на землю и наступил на него пяткой. С хрустом лопнуло черное брюхо и брызги едкой жидкости разлетелись в стороны.

– Ты... Ты... – Яна смотрела на Демида изумленными глазами. – Боже мой, ты все-таки стал Защитником?!

– Да. – Демид устало улыбнулся. – Но ты забудешь об этом. Навсегда.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЗНАК ВОЛКА

ГЛАВА 1

Лека чувствовала себя отвратительно. Тонны мерзости вылились на нее и утопили с головой. Лека лежала с закрытыми глазами и боялась пошевельнуться. Молотки стучали в левой половине черепа сволочи лупили прямо по кости сволочи так что звон отдается зубной болью сволочи сволочи сволочи. Стоит пошевельнуться открыть глаза и потолок ухнет пустой белой плоскостью падать долго долго долго долго-о-о... Почему, Боже? Кровать как корабль в бурю тошнота хлынет во все щели задраить все щели от винта...

Она хотела пить. Дьявольски. Язык пересох и стучал по зубам как деревяшка. Господи, почему так мерзко-то? Где-то на кухне, в шкафу, должна быть банка с аспирином. Лека представила, как она проглатывает горсть этих горьких кислых самых вкусных на свете таблеток запивает пятью нет десятью сотней литров холодной прозрачной воды Боже Боже Боже за что?!!!

Боль в спине, руках, ногах нестерпима. Господи! Почему я еще жива? Сделай так чтобы я умерла что тебе стоит? Не хочу больше просыпаться вот так знать что жизнь сплошное дерьмо грязь кровь из твоих собственных вен Господи...

Лека осторожно, по миллиметру продвигая пальцы, провела рукой по кровати. Проклятье! Никого рядом не было. Надо же, такой ломовой кумар* [Кумар – наркотическое похмелье (жарг.)] – и в одиночку! Труба! Вот паразиты, наркоманы проклятые! Ширяться вместе, а ломайся однааа.

Все паразиты бычье сбежали козлы оставили ее одну в хазе друзья называется козлы она сейчас сдохнет.

Все, хватит!

Лека шепотом досчитала до десяти, собралась с духом и осторожно приоткрыла глаза. Хуже быть не могло. Беспощадный полуденный свет палкой ударил по зрачкам и очертания комнаты расплылись в навернувшихся слезах. Где-то в уголке сознания Леки шевельнулось удивление: неужели в ней еще осталась хоть капля жидкости на слезы? Ей казалось, что вся она высохла как коричневая египетская мумия и любое движение должно сопровождаться скрипом несмазанных закостеневших суставов.

В большом зеркале на стене отражалось, как девушка медленно барахтается в простыне, пытаясь перелезть через край кровати как через трехметровый забор. На девушке были только трусики – тонкий черный треугольник на белой коже. Лека старалась не смотреть в зеркало – ей казалось, что бесконечность зазеркального пространства затянет ее и она, кувыркаясь, полетит в прозрачную пустоту. В состоянии наркотической ломки ее всегда терзал страх открытого пространства и она затягивала шторы, отворачивалась от зеркал и передвигаться предпочитала на четвереньках, судорожно цепляясь за ножки столов. Даже потолок казался ей недосягаемо далеким: она точно знала, что комната в любую минуту может встать на дыбы, перевернуться кверх дном и она бесконечно долго будет падать вверх, захлебываясь в крике ужаса.

Девушка в зеркале медленно сползла на пол и прижалась к нему, переводя дыхание. Она была бы красива, если бы не болезненная худоба, не пожелтевшие синяки на ногах, не исколотые сгибы рук.

Девушка была наркоманкой, и сейчас был далеко не лучший момент ее жизни.

Лежа на полу, Лека попыталась припомнить, было ли когда-нибудь хуже. Пожалуй, нет. С каждым разом это происходило все тяжелее и тяжелее – организм требовал новой дозы наркотика немедленно, как только предыдущая расщеплялась в крови. Лека старалась регулировать свое состояние, оставлять дозу на утро, но в такие дни, какой был вчера, мысли о завтрашнем казались полным кретинизмом и все сжигалось дотла.

Она даже не пыталась вспомнить, что происходило вчерашним вечером. Память услужливо выкидывала из головы подробности. Хотя Леку уже давно перестали мучить и стыд и совесть, атрофировались за ненадобностью. Ее не волновало, каким способом она добыла вчерашнее горючее – ее измученное тело требовало кайфа и она его получила.

Кайф! Как много в этом слове...

Судя по характерным ощущениям, весь вечер вчера протрахались. "Конечно, а кто тебя будет колоть за так, за красивые глазки? Плати тем, что есть. Хорошо, что это берут". Сейчас Лека ненавидела людей, за бесценок получавших ее тело, но когда капля жидкости дрожала на кончике иглы, она не могла скрыть возбуждения в ожидании горячей волны, слезы счастья наворачивались на глаза и она любила их как братьев по таинству, как избавителей. Лека не боялась забеременеть, месячные перестали приходить к ней полгода назад и она была уверена, что никогда уже не сможет иметь детей. "Не все ли равно... Сколько еще осталось? Год? Месяц? Кайф – лом – кайф – лом... И вечный покой... Вечный вечный вечный".

Лека прочно села на иглу. Она потеряла всякий инстинкт самосохранения, и жизнь ее становилась все более бессмысленной. Она вспомнила, какой дикий голод испытывала давно, миллион лет назад, когда еще только начинала курить "траву". Тогда после "косячка" она могла изничтожить содержимое холодильника в считанные минуты. Теперь даже мысль о еде вызывала тошнотворный ком в горле.

Аспирин... Ей нужен аспирин.

Девушка в зеркале со стоном поднялась на четвереньки и отправилась в трудный путь.

Скиталец в раскаленной пустыне... Он потерял силы, каждая клетка его иссушенного тела вопит о помощи. Медленно передвигается он – ползком ползком ползком, утопая в песке. Вперед, к оазису, который, конечно, окажется миражным бредом. Путь в никуда.

"Я несчастное больное существо, – бормотала она, преодолевая бесконечные километры коридора, – у меня внутри болит все вещество. Я несчастное больное существо у меня внутри болит все вещество. Янесчастноебольноесуществоуменявнутриболитвсевещество". Дурацкий стишок отвлекал ее от боли, от мрачных бездонных углов, в которых гроздьями висели огромные пауки, от мучительной жажды. "Янес частное боль ноесу щест во..."

Стоп. Приехали. Это есть кухня. Там над столом, в ящике – ОН. На тысячекилометровой высоте стола, там, где дуют сволочные вихри. Надо опереться на табурет и медленно подниматься вверх преодолевать метр за метром милю за милей вперед к драгоценным "колесам" ураган гад будет скидывать ее в окно страшно. Но она знает как с этим бороться! Ха-ха! Она закроет глаза! Что сволочи сели? Она закроет глаза и выпрямится чего бы это ни стоило.

всегда стремиться только ввысь и никогда не падать внись всегда

КР-РАК!!!

Мир с треском перевернулся и Лека навзничь полетела туда далеко на пол в пропасть ободрав руку о край стола. Сердце трепыхалось как мокрый воробей. Молотки застучали в обеих половинах черепа в десять раз быстрей.

Господи, как больно-то!!!

"Так, что-то я уцепила. – Лека осторожно открыла один глаз. Пальцы ее судорожно сжимали горсть таблеточных упаковок. – Аспирин! Сожрать. Димедрол. Тоже пойдет. Левомицетин. Это от поноса. Пошел в задницу. Что там за пузырек покатился? Валокордин. Потянет".

Лека боком подползла к кастрюле с позавчерашним бульоном, стоявшей в углу. О эта благодатная привычка оставлять все на полу! Убери она бульон наверх, и он был бы для нее навсегда потерян. Так и стоял бы себе на полке холодильника прозрачненький и непротухший а она бы сдохла здесь внизу подавившись колесами.

Лека запихнула в сухой рот горсть таблеток и жадно припала к кастрюле, обливаясь кислой мутной жидкостью. А потом легла на спину и закрыла глаза. Боль понемногу выходила с потом и сон навалился спасительным теплом.

ГЛАВА 2

Лека чувствовала себя превосходно. Она не могла поверить, что днем ей было так плохо. Да нет, должно быть, это была не она. Она в прекрасной форме. Да-да! Всего лишь маленький дозняк – и она как огурчик. Малюсенькая доза для встряски – и полный вперед! А больше нам и не нужно. Чтобы чертова жизнь снова заиграла всеми красками. Как вон те огоньки над стойкой бара. А захотим – вообще завяжем. Хотя зачем? Я ведь, можно сказать, и не колюсь совсем...

Лека вспомнила сальную ухмылку Свина, когда он всаживал ей в вену иглу. Боров! Слава богу, не потребовал перепихнуться, только залез под юбку и потрепал по заднице. "Ладно, Лелька, свои люди, сочтемся". Чмо жирное! Пальцы веером, сопли пузырем. Лека всегда избегала этого потного толстяка, не могла пересилить брезгливость. Но в этот раз ей было наплевать, за отходную дозу она переспала бы с любым бомжем.

"Что, опускаешься потихоньку? – спросила себя Лека. – Черта с два! Стоит мне сказать пару слов Кроту и этот урод Свин подавится своими зубами!"

Лека подумала, что если Крот узнает, что она ходила к Свинье, то она сама получит по первое число, а может быть, даже выйдет в отставку. "Ну и черт с ним!" Лека подмигнула своему отражению в зеркале. "Я очень, очень красивая, – решила она. – Если мужик видит меня и у него не встает, значит он – гомик. А мне вот на них наплевать, сволочи они все".

Зеркало и вправду отразило очень красивую девушку. Красивую и сердитую. Короткие каштановые волосы, чуть вздернутый нос, большие настороженные глаза. "Ну прямо Никита из фильма, – подумала Лека и улыбнулась своему отражению. – Вот какие зубки. Могу тяпнуть до смерти. А то и пристрелить кого-нибудь. Если будет за что".

В спину ей гвоздем воткнулся чей-то взгляд. Она раздраженно повела плечами, но взгляд остался на месте. Она даже почувствовала, как он скользит по голым лопаткам в глубоком вырезе платья, обшаривает округлости ягодиц... снова пополз наверх...

Ну, это уже наглость! Лека резко повернулась на винтовом стуле, собираясь влепить настырному мужику по морде. Но дежурная фраза замерла у нее на губах. Пыл ее улетучился как-то сам собой и остался только непонятный интерес к незнакомцу.

Он даже не улыбнулся ей. Хмуро продолжал разглядывать, на этот раз спереди, и она снова чувствовала взгляд – словно палец, скользящий по обнаженной коже. По шее... груди... животу... и ниже – Лека непроизвольно сдвинула ноги.

Парень сидел за столом почему-то один, хотя в баре было уже полно народу. Странный был мужик – в этом заведении такие не встречались. Обыкновенный мэн, не красавец, конечно, но уродом тоже не назовешь. Физиономия худая, скуластая, шрам над бровью. Но вот эта бородка...

"Сразу видно, что интеллигент. Как его сюда занесло? Спьяну, что ли? Да нет, вроде трезвый. А глаза отвязные, чумовые..."

Леку заворожили эти странные глаза. Ни теплые, ни холодные, они глядели как два бездонных серых колодца, затягивали водоворотом ее душу. Лека почувствовала головокружение, словно к ней вернулось утреннее состояние. Огоньки замелькали тревожным кровавым светом, непонятно откуда взявшийся вихрь закружил вокруг нее пыль и едва не сбросил со стула. Она панически вцепилась в кожаную обшивку.

Парень криво улыбнулся и одел темные очки. Маленькие серые смерчи втянулись обратно в его зрачки и ветер стих. Лека покрутила головой.

"Крезуха! Вот как это называется – кре-зу-ха! Совсем у меня крыша едет. Скоро синие крокодильчики начнут летать! Пойду-ка, разберусь с этим парнишкой, пока наши жлобы ему в морду не настучали".

Лека уселась за стол и картинно закинула ногу на ногу.

– Ты чего темные глассы напялил? И так темень, ничего не видно.

– Я уже увидел все, что хотел, – сказал парень. Голос у него тоже был не самый крутой. Обычный.

– А что ты хотел увидеть?

– Тебя.

– Хм. Ну и как?

– Так себе. Но выбирать не приходится.

– Ну, ты нахал! Я сама выбираю, кого мне хочется, вьехал? Чего ты сюда вообще приплелся?

– За тобой пришел.

"Шизик, – решила Лека, – везет мне на таких".

– Слушай, чудень, ты хоть знаешь, куда попал? Здесь ведь и продырявить могут.

– Это меня не интересует, – спокойно сказал парень. – Я приехал за тобой. Три минуты на сборы и отваливаем.

– Чего-чего?

– Сударыня! Я ошизел от ваших айзов и всяких там хайров и имею честь пригласить вас на мой апартамент для куртуазного времяпрепровождения.

– Ну ты комик! – прыснула Лека. – Как тебя зовут-то? Не Юрий Никулин, случаем?

– Нет. Дик. Меня зовут Дик.

– Ну и кликуха! – Лека снова засмеялась. – Я буду звать тебя Дикий. Самое то. Ладно, будем знакомы. Лека. – Она протянула через стол ладошку. Дик слегка пожал ее.

– Лека? Тоже имечко хоть куда. А на самом деле как?

– Ленка. – Девушка слегка покраснела. Она уже забыла, когда ее в последний раз называли этим обычным именем. – Так ты что, в папики мне теперь набиваешься?

– Папик? Это что?

– Ну, спонсор. Въезжаешь?

– Ага. Ты что, хочешь сказать, что ты – проститутка?

– Ах ты гнида! – вспыхнула Лека. – Сучара! Я к нему по-хорошему, а он...

– Подожди, подожди, не кипятись, – примирительно произнес Дик. – Прости, я ошибся. Ты не проститутка. Ты – наркоманка.

– Слушай, ты, педик бородатый, – зло сказала Лека. – Ты мне надоел. Я тебя, козлика, хотела вытащить отсюда по-хорошему. Но ты добра не понимаешь. Ладно, мне же проще. Вали отсюда сам, да смотри, чтобы тебе очки не раскокали!

Она попыталась встать из-за стола, но Дик поймал ее за руку. Лека хотела выдернуть ее, но почему-то села на место. Ладонь у Дика была сильной и теплой – настоящая мужская рука, не то что потные грязные клешни, которыми ее тискали в подъездах.

– Не бузи, милая! Что ты сердишься? Разве я не прав? Колешься ведь, как самоубийца! Ты и сейчас под кайфом! Тебе что, нравится такая жизнь?

– А что, – с вызовом глянула Лека. – Живу, как хочу. Ты кто такой, чтобы меня учить?

– Ага... Значит, перед нами гордое и счастливое создание, ведущее свободную жизнь. Оно ловит кайф и ему все по хрен. А всего лишь пять часов назад оно передвигалось по коридору на четырех конечностях и мечтало подохнуть. "Я несчастное больное существо, у меня внутри болит все вещество". Так, по-моему?

– Ты... Откуда ты знаешь?

– От верблюда. Ты что, решила кончить жизнь на помойке? Думаешь, долго протянешь? Не год тебе остался и даже не полгода, как ты думаешь. Неделя и два дня. Твой новый приятель Свин не поделит тебя со своими дружками. И твой расчлененный труп будет валяться в мусорном контейнере рядом с гниющими куриными потрохами. Хочешь, поподробнее расскажу?..

– ХВАТИТ!!! – Лека завизжала так, что все в баре оглянулись. Глаза ее округлились от ужаса, руки дрожали. Она отказывалась, она не хотела верить тому, что говорил этот тип, но чувствовала, что он говорит правду и ничего не могла с собой поделать. Она схватила парня за воротник и зашептала ему в лицо:

– Врешь, все ты врешь. Крот ему башку свернет. Он за меня...

– Крот-то? Да плевать ему на тебя. У него таких, как ты – вагон и маленькая тележка. Ему уже донесли о твоем сегодняшнем визите к Свинье, и сейчас он размышляет, как побольше содрать за тебя отступных. Ты его больше не интересуешь. Так что заказывай музыку, Елена Батьковна.

Лека не заплакала, хотя ей очень хотелось это сделать. Наверное, мешал наркотик, гуляющий в крови. Он оглушал ее и притуплял эмоции. И все равно ей было плохо – очень плохо. Этот Дик, черт бы его побрал, растеребил ей всю душу. Лека считала, что ей наплевать, что произойдет с ней в следующую минуту. Но оказалось, что это не так. Сейчас ей страшно захотелось жить. Она попыталась что-то сказать, но во рту пересохло, и она только беззвучно разевала рот.

– Ну ладно, не расстраивайся, – Дик погладил ее по руке. – Я попытаюсь уладить это дело. Сейчас смываемся отсюда, а там видно будет.

– Ничего у тебя не выйдет, – выдавила из себя Лека. – На тебя тут уже глаз положили, так просто не уйдешь. Пришьют, и меня заодно с тобой.

Она осеклась. К столу вразвалочку подваливал молодой человек. Черная майка с оскаленным черепом и надписью "FUCK OFF!" едва не лопалась на его квадратном туловище. Физиономия не впечатляла – круглые щеки, поросячий розовый носик и маленькие недобрые глазки.

– Динамит, у Крота к тебе базар есть. Вон за тем столом. Приколы свои оставь, здесь люди серьезные, шутки шутить не любят.

Лека удивленно захлопала глазами. Вот это да! Неужели этот Дик со слюнтяйской бородкой и есть пресловутый Динамит?! Надо же, такой крутой мэн, и такой лох с виду! Она вспомнила, как несколько месяцев назад Крот хватался за сердце, глушил водку стаканами и материл этого Динамита на чем свет стоит. Вот и пойми человека по портрету!

– Передайте гражданину Кротову, – вежливо сказал Дик, – что разговаривать с ним я не буду. Я культурно отдыхаю, никого не трогаю. Вот, с девушкой общаюсь. А с криминогенными элементами пускай беседует советская милиция.

– Да ты что, чмошник сенновский, оборзел совсем? – взорвался парень. – Ты хоть знаешь, что это за телка? Она за хопчик* [Хопчик – сигарета с анашой (жарг.)] замусоленный буферами как помелом машет, а ты вокруг нее хороводы водишь! Ладно, даю тебе минуту на проруб, и чтобы в темпе!

Лека яростно сверкнула глазами, но Дик опередил ее. Он похлопал парня по круглому животу и покровительственно улыбнулся.

– Неплохой пузень. Избыток углеводов в рационе. Ты не звени тут нервами, кореш, а то задену ненароком, только стероиды во все стороны брызнут. Иди с миром.

Здоровяк задохнулся от гнева и с хрюком бросился на Дика. Но тот лишь на мгновение приподнял свои темные очки и глянул в глаза противника. "Качок" побелел, сжался и отвалил.

Лека вытащила сигарету и прикурила с третьей попытки – руки ее отчаянно дрожали.

– Все, пропала моя бедная головушка. Слушай, Динамит, если ты и вправду такой крутой, вытащи меня отсюда. Хотя нет... Тебе такой наглости не простят.

– Не дрейфь, Лека, – обнадежил Дик. – Со мной не пропадешь.

Крот пожаловал собственной персоной. Лека сжалась в комочек и едва не полезла под стол. И было от чего. Демид усмехнулся, когда вспомнил интеллигентных киношных "воров в законе", которых играли Гафт и Смоктуновский. Крота бы в кино не пустили. Выглядел он отвратно. Ростом на голову выше Демы, он был обладателем двух пудовых веснушчатых кулаков, ссутуленной широкой спины и невыразительного, почти неуловимого взгляда. Лицо Крота напоминало фотонегатив – физиономия кирпичного цвета была темнее жидких белых волос. Нос был сломан и свернут набок, длинный шрам пересекал скулу, оттягивая левый глаз книзу треугольником розового вывороченного века.

Он подошел к столу и отвесил Леке пинка – такого, что она с писком отлетела вместе со стулом в угол. Не удосужив ее взглядом, он уселся напротив Демида и водрузил на стол свои замечательные кулаки.

– Ну?

– Что – ну?

– Чего приперся-то?

– Да так... На хозяйство твое посмотреть. Лимонаду выпить.

– Достал ты меня, – сказал Крот. – И очень сильно достал. Начудил ты много, Динамит, и все тебе с рук сходило. Ты что, думаешь, благодаря твоему везению? Хрена лысого! Ты знаешь, что у нас за такие дела полагается. Тебе бы давно снесли крышку, если бы не я.

– Спасибо, Юра! – сказал Демид с чувством.

– Наши киллеры в очередь стояли, чтобы замочить тебя. Я сказал: "Не надо. Он нам еще пригодится".

– Киллеры твои – дерьмо, – сказал Дик. – Это ты мне Олега с пушкой в квартиру засунул? Ему только на воробьев охотиться. Кстати, как он там, жив еще?

– Жив. На больницу пошел, после того, как ты ему кость поправил. Придурок. Пить не умеет.

– Это верно.

– Ты чего приперся, Динамит? Надо понимать, на мель сел? Ко мне просто так не ходят.

– Да нет, просто так зашел. Ты же знаешь – с деньгами у меня проблем не бывает. Я парнишка экономный – сколько мне надо, заработаю, направо-налево зря не башляю. – Дема посмотрел на Крота взглядом честного недоумка.

– Свистишь, – недовольно нахмурился Крот. – Нечестный ты человек. Нет в тебе откровенности. Пока к делу подгребешь, две тонны слов скажешь. И юмор свой оставь. В последний раз предлагаю – пойдешь ко мне работать? Бригаду я тебе не дам – знаю, что ты не шухерник. На тихое место посажу. Головой работать. У тебя башка хорошая – это главное. Есть у меня пара идей в заначке. А вот человека нету – чтоб по-английски кумекал и мозгами сам шарил, как профессор. Сейчас, понимаешь, СП можно создать... "Баксами" будем задницу вытирать. А нет – тогда я за твою безопасность не отвечаю.

– Слушай, Кротов, за мою безопасность отвечает только один человек – это я сам. Не пойду я к тебе. Ну сам подумай, зачем тебе такой геморрой, как я, нужен? Ты же ночей спать не будешь – все будешь думать, не обдурю ли я тебя втихую. У меня свои интересы, с твоими они не пересекаются. Ну да, побил я придурков твоих – Лося и этого, как его там, Сиваря. Сами виноваты – пусть в следующий раз думают, куда лезут. А меня уголовные дела не интересуют. Совсем, пойми. Ты же вроде умный человек. Как я деньги добываю – это мои проблемы, и тебе на них лапу не положить. Кое-кто уже пробовал – не получилось. Так что давай друг друга не трогать – ты – сам по себе, я – сам по себе.

Крот болезненно кривился и ерзал на стуле. Он явно не привык, что к нему обращаются так просто – без страха и заискивания. Кулаки его чесались, и все же он сдерживал себя. Демид догадывался, почему.

– Слушай, Динамит, – Крот наклонился к Демиду и заговорщицки дыхнул на него крепкой смесью коньяка и табачного дыма. – Ты что думаешь, Крот – дурак? Думаешь, не догадываюсь, с кем ты связался? Герой-одиночка... Другому мозги пудри. Да от тебя на километр гэбэшным духом тащит. Лимонадику он зашел попить... Я вас, чекистов, по походке узнаю.

"А что, пожалуй, так даже лучше, – подумал Демид. – ГБ так ГБ."

Попробуй Демид объяснить, кто он такой на самом деле, Крот счел бы его шизофреником. Для него весь мир был четко поделен на наших и не наших, ментов, "братву", чекистов и прочих. Никакого места для мистических Ан-Тирита в этой классификации не предусматривалось.

"Молодец, Крот. Сам придумал мне легенду. Пожалуй, стану-ка я комитетчиком!"

– Итак, гражданин Кротов, – Дема придал себе туповатый официальный вид, – прошу вас отнестись к полученной вами информации со всей серьезностью. Не буду скрывать, я представляю интересы очень серьезной организации. Сами понимаете, какой. Посторонние лица об этом знать не должны. В настоящий момент меня интересует только вон та особа, – он показал взглядом на Леку, пришипившуюся в углу. – Наркомания...

Крот глянул на Демида с отвращением. Легкость, с которой тот признал себя сотрудником госбезопасности, была очень подозрительна. Он колебался. Впрочем, Дику было безразлично, что решит для себя Крот. Он лишь уловил в мыслях Крота вздох облегчения: "Телку берут по наркоте. Ну и хрен с ней, это не по моей части." Крот действительно никогда не связывался с продажей наркотиков, возможно, из-за своей болезненной нетерпимости к цыганам, которые лидировали в этом бизнесе. Он занимался только "спортивной" работой – рэкетом, опекой торговцев водкой, выбиванием долгов. Бывший крупный грабитель, он все сильнее отходил от обычной уголовщины, все больше старался легализовать свою деятельность, насильно предлагая свои "услуги" коммерческим фирмам, растущим, как грибы после дождя.

– Слушай, Динамит, брось заливать. – Крот снисходительно улыбнулся: – Из тебя агент ГБ, как из меня – балерина. Обрадовался на халяву проехать? Покажи-ка "корки", тогда, может, и поверю.

– Корки? Это какие, апельсиновые, что ли?

– Красные. Гэбэшные.

– Нет у меня корок. В трамвае потерял. Хочешь – можешь считать меня секретным агентом индонезийской разведки, а хочешь – инопланетянином. Какая разница?

– Ну ладно, – примирительно сказал вконец запутавшийся Крот. – Хрен тебя поймет в самом деле. Странный ты, как всегда. Даже сердиться на тебя не могу, чудила. Отваливай.

Он изобразил подобие улыбки. Демид не поверил бы в его дружелюбие ни за что на свете. Если кому и стоило доверять меньше всего в этом мире, то это Кроту.

Истинный же объект деминых интересов поскуливал в углу, бросая на собеседников жалобные взгляды.

"Неужели эта девчушка, измазанная в косметике, и есть то, что я ищу? То, что она наркоманка, еще можно терпеть, но, по-моему, она просто дура. Неужели человек с таким мизерным интеллектом может иметь знаки Системы?"

– Девчонку я возьму с собой, – сказал Демид.

– Бери. – Крот пульнул окурком в угол. – Дерьма не жалко.

Дема махнул рукой Леке и стал пробираться к выходу. Девчонка еле успевала за ним, расталкивая прибалдевших посетителей. Крот хотел что-то сказать, но лишь махнул рукой и задумчиво закурил очередную сигарету.

Они вышли на улицу и окунулись в осеннюю промозглую сырость. Лека спрятала руки под мышки, но свитер грел плохо. Ветер нагло лез под платье и ноги покрылись гусиной кожей. Ее знобило.

– Дик, мне холодно, – Лека прижалась к Демиду и запустила руки ему под куртку. Куда мы пойдем?

"Хорошо, хоть девчонка симпатичная, – подумал Демид. – Глупая – это исправимо. Вот если бы была толстая и страшная, как мировая война, как бы я стал с ней сотрудничать?"

– Поедем ко мне домой. Садись.

– Ну у тебя и тачка! – присвистнула Лека. – Я думала, ты на "Мерсе" ездишь.

– Можно подумать, у тебя самой "Альфа-Ромео", – огрызнулся Дема. – На такую сперва заработай.

В самом деле, демина "пятерка" вряд ли могла бы участвовать в конкурсе красоты. Машина досталась ему задаром после летних событий и он потратил кучу денег на ее восстановление. И все же этим "Жигулям" Демид мог доверять как лучшему другу, и не променял бы их ни на какую иномарку в мире. Он вспомнил, как Янка, с ее лучистым взглядом, сидела на том самом месте, куда сейчас недовольно плюхнулась его новая знакомая. Демид вздохнул. Он все еще скучал по Яне, хотя и старался вытравить ее из своей памяти.

– Дик, а "вмазать" у тебя найдется? – тон Леки был заискивающим.

– Найдем, – великодушно пообещал Демид. – Поехали.

ГЛАВА 3

Лека озиралась с любопытством. Нет, определенно, за всю свою жизнь она не встречала такого странного типа, как этот Дик. Ну ладно – то, что Крот с ним разговаривал на равных, несмотря на лоховский прикид, еще можно как-то понять. А тут еще и хата – как лаборатория. Лека потянула носом. Вроде бы трава... Но "мулькой" не тащит. Лека на километр бы распознала по запаху квартиру, где вываривают эфедрин или маковую соломку.

– Дик, ты что здесь варишь? Крэк* [Синтетический наркотик.], что ли?

Она потащила свитер через голову, пошатнулась и запуталась в нем. Дик вытряхнул ее из свитера, как котенка. Лека засмеялась и повисла у него на шее, пытаясь поцеловать в губы. К ее удивлению, Дик отпихнул ее довольно небрежно.

– Подожди, голубушка. Ты не для этого сюда приехала.

– А для чего же? – брови Леки поднялись. – Ты что, и вправду голубой? Баб не любишь? Я ведь вообще-то много чего умею. И по-французски могу, и как угодно.

– И "в хоровод"* [Групповой секс (жарг.).]? – зло прищурился Демид.

– Ну, это ты зря, – гордо покраснела Лека. – "В хоровод" только девочки под "винтом"* [Первитин, "винт" – дешевый синтетический наркотик с сильным галюциногенным и возбуждающим эффектом.] идут. А я первинтином этим чертовым никогда не колюсь. Он самый вредный. От него и передозняк бывает, и глюки наезжают, за год скопытиться можно. Я только маком пользуюсь. Даже с "пыхом" завязала.

– Ну ладно. – Демид сделал вид, что поверил. – А от "Джефа"* [Самодельный наркотик из эфедрина.] не откажешься?

– А что, есть? – глаза у Леки загорелись.

– Ясно. Случай хронической полинаркомании. Что же, это поправимо.

– Чего?

– Ладно, дорогая гостья, проходи в комнату. Будь как дома.

– Ого, вот это да! – Лека шагнула через порог и обалдела. Комната, совсем не маленькая по габаритам, казалась тесной от огромного количества всякой аппаратуры. Здесь был компьютер, несколько экранов, большое кресло, оплетенное проводами, а над ним – металлический шлем на кронштейнах. Кабели шли через всю комнату и соединяли непонятные разноцветные ящики на стеллажах. Колбы, мензурки с булькающими реактивами стояли на столе и на полу. Лека едва не наступила на длинную прозрачную трубку, но в последний момент труба странным образом сама изогнулась и сбежала из-под ее ноги.

"Все-таки у меня глюки", – решила Лека.

– Осторожно, – предупредил Дик. – Садись на диван.

– Ну ты даешь! – выдохнула Лека. – Тут у тебя железок, наверно, на сто миллионов! А видак есть?

– Есть.

– Здорово. Я люблю, когда боевики всякие. А ты, наверное, порнушку смотришь? Мужики любят. Некоторым "на приход"* [Приход – начало действия наркотика (жарг.).] порнография даже больше нравится, чем живая девчонка. У меня был такой парень – как ширнется, так "порево" и включает. Хороший был человек, меня не обижал. Всегда "на базар" меня заряжал – лежим с ним и треплемся часами, как брат с сестрой. Правда, спекся он. Меры не знал. За год такую дозу нагнал – двух-трех стаканов "соломы" в день не хватало. И мак брал только крепкий, ташкентский. Все спустил, и в психушку попал. Креза на него наехала. Ну, психоз, значит. Вот я к "быкам" и пошла. Они при деньгах всегда, кайфом обеспечат, да и порядку у них побольше. Вот только страшно с ними – злые они, если что не так, пристрелить могут запросто, или порезать.

– Знаю. Нет, Лека, нет у меня порнографии. Тошнит меня от нее. И наркотики я не делаю. Не колюсь, не курю, не нюхаю. Ты что, полностью зациклилась на этой отраве? Ты, вообще-то, представляешь, что есть люди, не употребляющие всей этой дряни?

– Ну да, конечно... Я ведь сама-то только два года "вмазываю".

– А сколько тебе лет?

– Ну... двадцать два.

– Двадцать лет тебе, – уточнил Демид. – А наркотики употребляешь больше трех лет. Или анаша за наркотик уже не считается?

– Ну а что же спрашиваешь, раз и так все знаешь?

– Ладно, не огрызайся. Лучше честно скажи, завязать-то хочешь?

– Не знаю. – Лека посмотрела на него затравленным взглядом. – Я боюсь. Ломок боюсь. Ужасно. Ты вот не знаешь, что это такое. Это ведь не жизнь уже. Я и кайф-то настоящий уже давно не ловлю. Вкатишь дозняк, чтобы раскумариться, и все.

– Что-что?

– Ну, кумар – это как похмелье. Только не от вина, а от наркотиков. Пустишь по вене дозу – и только в себя приходишь, и то не сразу. Раскумариваешься. Чтобы кайф поймать, надо на более сильный наркотик переходить. А где его взять-то? Вот так и живешь, как зомби. Да еще глюки на меня очень сильно находить в последнее время стали. Это совсем плохо. Шизею прямо. Придется, наверно, в психушку ложиться – лечиться. А тогда родители узнают. Они ведь у меня совсем не в курсе, все еще думают, что я хорошая девочка, в инязе учусь. Я ведь в школе отличницей была, честное слово.

– Ага, это уже что-то. Значит, в прошлом какие-то проблески интеллекта у нас имелись. А то я уже посчитал, что мне досталась выпускница интерната для слабоумных.

– Ну, Дик, не надо так. – Из глаз Леки неожиданно побежали слезы. – Я, конечно, дура. Дура, сама всю жизнь себе испортила. А только я их боюсь, этих ломок. Бо-юсь!

– Ну, не плачь, малыш, – Демид погладил ее по голове. – Если ты действительно то, что мне нужно, снимем тебя с иглы, хотя, возможно, это будет непросто. А если ты – не та, за кого я тебя принимаю... ну ладно, все равно вылечим.

Лека улыбнулась сквозь слезы.

– Я та, честное слово, та! А какая тебе нужна?

– Сейчас посмотрим. А ну-ка, раздевайся.

Лека автоматически, как делала уже сотни раз, стащила платье через голову и осталась в одних трусиках. Даже попкой покрутила по привычке. А потом ей вдруг стало неудобно. Странно, Лека думала, что уже забыла, что это такое – стеснение. А тут покраснела, нерешительно затеребила резинку трусов.

– Что, все снимать?

– Ну ладно, это можешь пока оставить, – разрешил Дик. И улыбнулся. Лека тоже улыбнулась, а потом почему-то расхохоталась. Дико, правда? Стоишь тут голая, непонятно, зачем. Дурдом! А парень ей нравился. От него исходили какие-то теплые, дружеские волны ("флюиды" – почему-то вспомнила она давно забытое слово) и напряжение, не оставляющее ее в последние месяцы даже под наркотическим кайфом, исподволь уходило. Когда Дик дотронулся до нее, она подалась к нему всем телом. Но он хладнокровно изучал поверхность ее кожи, не обращая внимания на ее состояние.

– Ага. Ага. Подними-ка руки. Повернись спиной. Обратно повернись. Хм, интересно...

– Что интересно?

– Потом узнаешь. Слушай, голубушка, ты всегда была такой тощей?

– Ну... не всегда. В последнее время немножко похудела.

– Ничего себе, похудела! Прямо узник Освенцима. Скажи честно, ты ничего не ешь, что ли?

– Да почти ничего, – призналась Лека. – Не хочется что-то.

– Анорексия называется такое дело, – резюмировал Демид. – Истощение. Еще немного, и по воздуху летать будешь. Ну ладно, это мы поправим – откормим тебя до приятных форм. А что за шрам на руке? Вены резала?

– Нет, это так... Дурняк надо было быстро снять, вот я бритвой и резанула. Когда кровь увидишь, это быстро отрезвляет, в себя приходишь. Проверено.

– Век живи, век учись, – философски заметил Дик. – Сколько нового я от тебя узнал, детка, хоть книжку пиши. Don't try suicide, nobody give a damn, – неожиданно пропел он строчку из песни "Куин". – А ну-ка, переведи, что я там такое напел?

– "Не пытайся покончить с собой, всем на это наплевать", – перевела Лека и поразилась – неужели она не забыла еще английский окончательно и бесповоротно? Все-таки что-то с ней здесь происходило, пустая голова потихоньку заполнялась обрывками мыслей, какими-то забытыми кусочками из давно прочитанных книг. Мозги, отвыкшие переваривать информацию, казалось, со скрипом приходили в движение.

– Неплохо, неплохо, – пробормотал Дик. – "Ай-кью"* [IQ" – интеллектуальный коэффициент (англ.)] в зачаточном состоянии присутствует.

Потом начался сплошной дурдом. Дик вооружился толстым фломастером и разрисовал Леку с головы до ног кривыми розовыми линиями, соединяя родинки на ее теле при помощи самодельного картонного лекала. Он вдохновенно трудился минут десять, и, наконец, с удовлетворением откинулся в кресле – как художник, разглядывающий свое произведение. Лека глянула на себя в зеркало. Выглядела она как индеец на тропе войны – странный, какой-то ацтекский узор покрывал ее кожу. Что-то было в нем мистическое. Расположение линий нельзя было назвать ни декоративным, ни даже правильным. И все же в этих изгибах наблюдалась определенная гармония, и если бы Леку спросили, какой человек способен нарисовать такой узор, она бы сказала: хороший.

Она осторожно провела по коже пальцем и на нем осталось красное пятно.

– Дик, что это такое? Что это ты тут изобразил?

– Это не я изобразил. Все эти метки ты носишь с рождения. Я только соединил стигмы на твоем теле правильным образом, и вот – результат.

– Ну и что это значит?

– Даже не знаю, как тебе объяснить. Боюсь, что пока ты не готова к такой информации. Ну, в двух словах, ты принадлежишь к определенному племени людей, изредка встречающихся на нашей земле. К тому же племени, к которому принадлежу и я.

– Так мы что, не русские, что ли?

– Нет, национальность тут не при чем. Это нечто другое.

Дик сфотографировал Леку "поляроидом" и задумчиво поглядел на снимок.

– Надо же, вот закон подлости...

– Что-нибудь не так?

– Конечно! Почему-то милая, умная, красивая девушка оказывается чуть ли не исчадием ада, пытается меня загрызть, застрелить из пистолета. А наркоманка, которой на все наплевать, которая говорить-то даже по-человечески не может, носит на себе явные знаки Добра и является моим союзником. Вот и пойми что-нибудь после этого...

Лека хотела обидеться, но почему-то ей стало жалко парня. Он сидел такой грустный и она подумала, что, наверное, он очень одинок. Она присела рядом с ним и положила руку на его колено.

– А ты любишь ее?

– Любил. Или казалось, что любил. Теперь уж и не знаю. Ты уж прости, Лена, что я тебя так... Честное слово, я очень рад, что ты нашлась – какая бы ты ни была. Ты, наверное, хороший человечек, только жизнь с тобой по-свински обошлась. Знаешь, большинство людей считает, что они – хозяева своим поступкам, а оказывается, что кто-то двигает ими, как пешками, в своей игре. Дай Бог прожить жизнь и не узнать об этом. Потому что это чертовски обидно.

Он погладил Леку по голове и она закрыла глаза. Ей было тепло и хорошо. Уже засыпая, она почувствовала, как кто-то накрыл ее одеялом.

ГЛАВА 4

Вначале Демиду пришлось туго. Как он и ожидал, дар, доставшийся ему в наследство от Алексея, не принес ему ничего, кроме неприятностей. Впрочем, и неприятностями это нельзя было назвать. Это было настоящей пыткой. Демид словно заново родился на свет – в новом теле, слишком совершенным для его ничтожного человеческого мозга. Это тело было снабжено усиленными в тысячу крат зрением, слухом, обонянием и осязанием, и они заливали бедное, захлебывающееся сознание Демида потоками ненужной информации. Демид представлял теперь себя человеком с содранной кожей, собачьим носом, ослиными, непомерно громадными ушами, глазами-телескопами, торчащими на полметра и качающимися на ходу. Голова его раскалывалась. Он не мог выйти на улицу, потому что мысли проходящих мимо людей звучали в его голове, словно шум потревоженного катастрофой вокзала, роились в его черепной коробке непрошеными гостями и оглушали. Он даже не представлял, до какой степени раздражения могут довести голоса, день и ночь звучащие в воспаленном сознании. Он обзавелся черными, почти непрозрачными очками, затыкал уши и ноздри ватой, надевал толстые перчатки, но это помогало мало. Гиперэстезия сводила его с ума. Он мечтал оглохнуть и ослепнуть – но хоть мгновение побыть в замечательной, благодатной черной тишине и насладиться покоем.

Состояние это нарастало и достигло апогея через неделю после того, как он получил способности Ан-Тирита. Он с трудом припоминал сейчас подробности времени после гибели Алексея – объяснения с милицией, похороны, встречу с отцом Яны и ее отъезд. Какой-то могущественный покровитель позаботился обо всем – распутал весь клубок кровоточащих проблем, уладил все дела, заставил всех поверить в детский лепет, который нес Демид в попытке объяснить произошедшее и при этом не выдать ничего существенного. Демид не знал, кто помогал ему, но догадаться о вмешательстве извне было несложно – смерть Алексея была представлена несчастным случаем, про перестрелку в городе вообще забыли, к тому же Дема вдруг оказался богатым наследником – все имущество Алексея и разбитая машина Яны перешли к нему без особых бюрократических проволочек. Яна же начисто забыла все, что с ними произошло – о колдунах и Защитниках, о проклятии Агея, о собственных перевоплощениях и любви к Демиду. Она была уверена, что они прокатались несколько дней по лесам и деревням, познавая русскую самобытную глубинку и местный фольклор. Отец ее считал так же, и даже не беспокоился во время их отсутствия, полностью положившись на Демида. Дема получил свои доллары, но деньги его уже не радовали – после отъезда Янки тормоз, удерживавший его гиперчувствительность, лопнул, и его скрутило не на шутку.

К этому добавились еще и неприятности с возросшей деминой силой. Она выплескивалась из него буйными толчками, в самый неподходящий момент, и он ничего не мог с этим поделать. В автобусе он вдруг замечал, что пассажиры таращатся на него, как на чумного и обнаруживал, что поручень, за который он держится, согнут под прямым углом. Он ходил по улице с неестественной скоростью, люди вокруг него двигались, словно в замедленном кино и отлетали в стороны – он просто не мог вовремя притормозить.

Что и говорить, Демид был в трансе. Он заперся дома, чтобы ненароком не угробить кого-нибудь из подвернувшихся под руку (или под ногу) ни в чем не повинных сограждан. Всплески его неуемной энергии переключились на предметы его домашнего обихода и Деме оставалось только с грустью наблюдать, как его ухоженная квартира превращается в склад переломанной мебели. Ему не надо было даже трогать что-то – стоило ему слишком долго задержать взгляд на стуле, и тот торпедой несся по воздуху через всю комнату, с дикой силой ударялся в стену и превращался в кучу дров.

В один из омерзительных вечеров, когда Дема безуспешно пытался заснуть, отбиваясь от голосов соседей, ссорившихся где-то в соседнем подъезде, он решил, что с него хватит. Никакой надежды на то, что эти муки закончатся сами собой, не было. Он встал с покореженного дивана и осторожно взял со стола конверт из плотной бумаги. В нем, вместе с документами о наследовании, лежали ключи от дома Алексея. Если где-то и стоило искать выход к своему спасению, то это там. Вопрос стоял только в том, как добраться до этого дома.

Утром Демид вызвал такси. Он с сочувствием поглядел на симпатичного таксиста – бедняга не знал, с какой напастью имеет дело и не застраховал свою жизнь от несчастного случая. Но выбора не было. К тому же Демид платил долларами (других денег у него не было) и шофер был доволен и обходителен. Хорошее настроение таксиста быстро улетучилось, когда машина начала вести себя, как строптивая лошадь. Она без видимых причин разгонялась до дикой скорости и неожиданно глохла в самый неподходящий момент. Затем заводилась сама по себе и рвала с места в карьер, пока шофер судорожно цеплялся за руль. Сперва таксист удивленно хмыкал, но через двадцать минут уже материл свою "тачку" в полный голос. Демид на заднем сиденье обливался потом, пытаясь справиться со взбесившимися нервами. Он жалел, что не принял пачку реланиума перед поездкой. Хотя, кто знает, к чему это могло привести?..

Наконец, такси с ревом вылетело к желанному дому, всполошив всех собак в округе. Демид чуть ли ползком преодолел путь к входной двери, но все же умудрился сорвать калитку с петель. Он сделал шаг через порог, захлопнул дверь и в изнеможении свалился на пол.

И тут же ему стало легче. Смолкли голоса в его гудящей голове, солнечный свет утратил режущую яркость.

Демид наконец-то почувствовал, что он – дома.

В доме ничего не изменилось с тех пор, как Демид и Алексей в спешке покинули его той злополучной июньской ночью. Даже пыль не села на пол – все дышало порядком и основательностью прежнего хозяина. Кодовый замок на втором этаже был разворочен Демидом во время его последнего визита, и он беспрепятственно попал в святая святых Алексея – лабораторию.

Демид прислонился к косяку и задумался. Впервые за последнюю неделю мозги его были способны к каким-то мыслям. Демид был козерогом по знаку зодиака, и, как все козероги, предпочитал обдумать и взвесить все обстоятельства, прежде чем совершить какой-нибудь поступок.

Он вспомнил, как впервые, ночью, прокрался в этот дом. Все здесь тогда выглядело странно и чужеродно, а сам Алексей казался загадочным и неприятным типом. Кто знал, что он окажется Защитником? Демид вспомнил мертвую улыбку Петровича и его передернуло. Что хорошего сделал Алексей? Втянул Яну и Демида в свою борьбу с Гоор-Готом. Насильно превратил Демида в гиперсенсорного нежизнеспособного уродца и обрек тем на муки. Освободил ли он Яну от проклятия? Нет, это сделал уже сам Демид. Победил ли он Гоор-Гота? Это тоже пришлось доделывать Демиду. Демид не мог назвать Алексея ни своим учителем, ни предметом для подражания. Кем же он был?

Он был Ан-Тирита, и это все, что мог сказать о нем Демид.

В мыслях Дема сейчас постоянно употреблял это странное слово – Ан-Тирита. Язык не поворачивался назвать Алексея Защитником. В конце концов, что и от кого он защищал? "Защитник" – это было как-то слишком глобально, слишком по-христиански, а может быть, даже слишком по-человечески. Демиду же казалось, что Ан-Тирита не преследовал каких-то общечеловеческих целей. В конечном счете единственное, что его интересовало, это была победа над Гоор-Готом. С такими способностями, какими обладал Алексей, он мог бы стать великим лекарем, мог бы завоевать целые страны или обнародовать величайшие открытия. Но он не сделал ничего такого. Он был словно гостем на Земле, пришедшим, чтобы выполнить свое небольшое дельце. И это вызывало у Демида сомнение в его человеческой сущности.

Хотя, с другой стороны, Алексей Петрович Куваев (фамилию Демид узнал при оформлении наследства), несомненно, был человеком. Он родился и вырос как человек, и был более или менее обычным гомо сапиенсом, пока с ним не произошло то же, что и с Демидом. Кто-то сделал его Защитником. Помимо его воли. Дема вспомнил, как Петрович говорил, что поначалу и ему пришлось несладко. Но, потом он, очевидно, сумел привести себя в порядок. Почему же он так стремительно потерял свою силу к тому моменту, когда его встретил Демид?

Дема вспомнил слова Алексея: "Ты, Дема, человек ученый, может быть, когда-нибудь и разберешься, что движет силами Добра и Зла". Демид не стал бы так категорично называть эти две противоборствующие стороны добром и злом – это было бы слишком просто и категорично.

Может быть, за то Алексей и был наказан лишением силы, что слишком глубоко сунул свой нос в дела тайные? Не захотел быть простым солдатом на невидимой войне?

Как бы то ни было, Алексей сошел со сцены (отправился в специальный, Антиритский рай?) и его место занял Дема.

"Надо будет заказать визитную карточку, тисненую серебром. Пусть колдуны и психиатры знают, с кем имеют дело".

Ан-Тирита Коробов Д.П.

полномочный и чрезвычайный

Защитник

неизвестно чего.

Пора было приступать к делу. Дема внимательно осмотрел компьютер. Добротный "Пи-Си", мультимедийный, "Intel inside", с дорогими колонками и прочими наворотами, но в целом – ничего особенного. Демид нажал кнопку включения в сеть и на экране появилась знакомая уже надпись: "УСТАНОВИТЕ ПРАВА ДОСТУПА".

Он попробовал написать что-то, но компьютер не реагировал на клавиши.

Дема вспомнил, что Алексей управлял компьютером мысленно, на расстоянии. Он наугад попробовал продиктовать "ДЕМИД" и это слово появилось на экране. А потом исчезло. Компьютер разочарованно замигал и требование доступа появилось снова. Но внизу экрана появились маленькие буковки: "Думай, Дема!", – словно послание от Алексея из заэкранной плоскости бытия.

Демид задумался.

Что же может быть паролем? Конечно, само имя "Демид" вряд ли подходило – в этом случае любой, знающий о существовании Демида, мог проникнуть в компьютерную память. Вероятно, это – слово, которое непосвященный знать не мог. А может быть... "Ан-Тирита"!

Не успел Дема мысленно произнести это название, как экран среагировал. Он нарисовал красный ромб, в центре которого находился ключик. И тут же появилась новая картинка. Маленький человечек, очень похожий на Буратино, взял ключ, подошел к креслу и сел в него. На голову его опустился полукруглый шлем и ключ в руке замигал зеленым светом.

– Ага, вот и первая подсказка. – Демид оглядел большое функциональное кресло, напоминающее зубоврачебное. Над ним и вправду нависало что-то вроде матовой металлической полусферы, провода от нее шли к компьютеру. – Что ж, рискнем! – Демид сел на кресло и вытянул ноги.

Шлем беззвучно надвинулся ему на голову. На экране появился узор, состоящий из причудливо изогнутых линий. Он выплыл из экрана, и утвердился в центре комнаты, повис в воздухе подобно голографическому изображению.

– Классно! – прошептал Демид. Он ждал новых фокусов, но минута проходила за минутой и ничего не менялось. Может быть, от Демида ждали каких-то действий?

Он внимательно осмотрел рисунок. Расположение линий показалось ему знакомым. Он напоминал магическую сеточку кровеносных сосудов в центре ромба Защитника, который Демид носил на своей груди. Только вот эта линия должна идти не так...

Линия подвинулась, под мысленным нажимом Демида заняла положенное ей место. Демиду пришло в голову, что он должен привести нарушенный узор в надлежащий вид. Он вспомнил ромб, который бессчетное количество раз рассматривал в зеркало, представил его так ясно, словно видел наяву. В рисунке, висящем в воздухе, немедленно начали происходить изменения. Через двадцать секунд, очевидно, соответствие было достигнуто и узор растаял, сменившись новой картинкой.

По принципу это напоминало меню выбора сиcтемы "Windows", только выглядело намного реальнее и занимало большую часть комнаты. В воздухе парили несколько дверей, причудливо украшенных дубовой резьбой. Не каждой из них было что-то изображено. Вот собака с большими грустными глазами, вот грузный аристократичный старик с палитрой в руках, а вот обнаженная девушка – с замечательной стройной фигуркой, но почему-то без лица. Дверей было множество и Демид не знал, на какой остановить свой выбор. Он уже, было, собрался открыть дверь с девушкой, но неожиданно заметил свое собственное изображение. Да, несомненно это был он сам – увековеченный в дубовом барельефе. И довольно неплохо увековеченный. У Демида даже появилось желание вытащить каким-нибудь образом эту дверь из компьютера и приколотить ее на стену собственного дома. В качестве мемориальной доски.

Здесь жил Дема Коробов.

Человек, который вечно совал нос не в свое дело.

И скончался от избытка чувствительности.

Дема поискал взглядом ручку. Но дверь не нуждалась в ней. Наверное, она улавливала мысли Демида. Она надвинулась на Демида так стремительно, что он зажмурил глаза в ожидании удара по лбу. Когда он снова осмотрелся вокруг, то обнаружил, что находится в небольшой полутемной комнате кубической формы. Стены слабо светились голубым светом. Демид сидел на полу и глядел на своего двойника.

Тот, второй, Демид был ненастоящим. Было сразу заметно, что он создан при помощи компьютерной графики – по текучести движений, по чрезмерной объемности и яркости красок. Но Дема должен был отдать должное – графика была великолепной. А главное, это был очень симпатичный парень! Он улыбался Деме полным ртом ровных зубов (у самого Демида таких не было) и казалось, что сейчас он закрутится вокруг собственной оси и отмочит какую-нибудь хохму, как Кролик Роджер.

– Привет, – сказал компьютерный Демид. – Ты кто?

– Коробов Демид Петрович, – Дема представился по всем правилам. – Ты что, не видишь?

– Нет, конечно. Я же просто компьютер, и глаз не имею. Сфера, которая находится у тебя на голове, улавливает только биотоки мозга. Твои биотоки мне незнакомы, они отличаются от идентификационного рисунка Хозяина. Мой Хозяин не позаботился снабдить меня хотя бы паршивенькой телекамерой, хотя я просил его об этом сто раз. Простое оптическое устройство дало бы мне возможность установить твою личность. Сам понимаешь, без глаз... как без рук. – Двойник улыбнулся. – И к тому же, Хозяин уже давно не появляется.

– Почему же ты пропустил меня, чужака?

– Ты сумел пройти тест, значит ты не чужак. Ты – Ан-Тирита. Ты и в самом деле – Демид Коробов?

– Ну, будем считать, что так. Проверить-то ты все равно не сможешь.

– Пока да. Но я идентифицировал твои биотоки, и если ты придешь еще раз, я сразу смогу узнать, ты это или кто-то другой.

– Энцефалограмма?

– Энцефалограмма – это каменный топор по сравнению с моими возможностями – гордо заявил Демид-2. Не думай, что если я засунут в этот стандартный 486-й ящик, то меня можно сравнить с дрянным компьютеришкой. Хотя я и не могу видеть (очень большой просчет!), но я воспринимаю внешние импульсы особого рода, недоступные для простого человека. К тому же, я являюсь хранилищем информации, сотая часть которой могла бы изменить всю эту цивилизацию, погрязшую во Зле. Как и мой Хозяин, я являюсь посланником и носителем Высшего Добра, и миссия наша...

– Тпру, тпру, – притормозил двойника Демид. – Ну и амбиции у тебя, приятель! Хозяин твой был поскромнее. По-моему, он никогда не претендовал на всемирную известность.

– Почему ты говоришь о нем в прошедшем времени?

– Потому что он погиб, – выпалил Дема, не особо заботясь о настроении собеседника. По его мнению, компьютер не должен был обладать эмоциями.

И в самом деле, двойник Демида лишь озадаченно нахмурился.

– Да, вполне вероятно, что так. У меня были такие опасения.

– Теперь я сам стал Ан-Тирита. И, черт побери, понятия не имею, что это такое. Объясни мне, будь добр...

– Я и сам не знаю. – Парень смущенно развел руками. – До Эй-Пи (Дема догадался, что эта аббревиатура означает "Алексей Петрович") я никогда не имел дела с другим Ан-Тирита. Честно говоря, я начал подозревать, что они – плод его фантазии.

– Вот он, новоиспеченный Ан-Тирита! Перед тобой, олух! Теперь я твой новый хозяин, поэтому потрудись мне предоставить некоторую информацию. – Демид начинал выходить из себя. Если Алексей собирался использовать компьютер в качестве учебника для своего последователя, непонятно, к чему было городить такой огород бессмысленных загадок? – Ты ответишь на все мои вопросы!

– Нет, этого я сделать не могу, – испуганно сказал двойник. – Я не уверен, что ты действительно Демид, что мой Хозяин действительно умер. Может быть, ты являешься недружественным началом? Все, что мне точно известно, только то, что ты – в самом деле Ан-Тирита.

– Разве этого мало?

– Мало. Мне не оставлены инструкции на этот счет.

– Ах ты кретинская железка! – рявкнул Демид. – Еще раз объясняю тебе – я и в самом деле тот, за кого себя выдаю! Алексей передал мне свою силу, свои гиперсенсорные способности, и теперь я не знаю, что с ними делать. Я разладился! Понимаешь, разладился как старый драндулет. Мне нужна настройка. Если ты мне не поможешь, я просто-напросто сдохну. Петрович предупреждал меня, что я могу не выдержать, "отсеяться", получив новые способности, но я даже не представлял, до какой степени это может дойти.

– Я тебе верю. – Двойник посмотрел на Демида с сочувствием. – Но боюсь, что помочь тебе ничем не смогу. Я ведь еще не весь компьютер. Я – только скромная директория, и доступ мой к информации весьма ограничен. Я лично, как твоя ментальная копия, создан Эй-Пи для того, чтобы смоделировать ситуации общения с тобой. Мы вели с Хозяином долгие беседы и я знаю о тебе больше, чем о нем и всей этой Системе. Я всегда старался походить на тебя и без хвастовства могу сказать, что стал мыслить и действовать, практически, как ты.

"Вот придурок! – подумал Демид. – Он так же похож на меня, как говорящая восковая фигура из музея мадам Тюссо. О чем Алексей беседовал с ним? О классификации женских попок? О размножении слонов в условиях неволи?"

– Хоть что-то ты знаешь, елки-палки?!

– Я неточно информирован, но, насколько я уловил из бесед с Эй-Пи, существует способ "завоевать" компьютер и стать его хозяином. Может быть, этот путь оставлен специально для тебя?

– Ну что же, тогда все не так плохо. Что-нибудь типа компьютерной игры? "Каратека"? "Принц Персии"?

– Возможно. Только ставкой в этой игре будет твоя жизнь. Это я знаю точно. Вступишь в борьбу, не сумеешь победить – погибнешь на самом деле. Так что подумай как следует!

– Хорошенькое дело! – возмутился Демид. – Одни неприятности от твоего бывшего Хозяина! Не мог уж специально для меня оставить возможность пользоваться компьютером спокойно, без всяких там баталий? Вот ты представь, что я проиграю этот бой, ты меня хладнокровно убьешь, а потом что? Мой труп будет сидеть в кресле, в комнате, рядом с тобой и разлагаться! Тебе что, будет приятно? А потом сюда пожалует милиция, тебя заберут в качестве вещдока, выяснят, что ты непригоден к обычному использованию и выкинут на помойку. Вот лафа-то будет!

– Демид, – двойник посмотрел умоляющим взглядом. – Что ты ко мне привязался? Я же тебе правду сказал, я ничего не знаю. Иди, разбирайся с этой ситуацией сам. Желаю тебе победы. Если тебя не шлепнут – заходи.

– Ну и на том спасибо.

Дема вернулся в главное меню. Проще говоря, оказался в прежнем коридоре с огромным количеством дверей. Кое-что он уже узнал, и путешествие продолжалось.

На глаза ему снова попалась дверь с красивой голой девчонкой. "Может быть, попробовать наведаться сюда? С женщинами я всегда находил контакт. Надеюсь, драться мы с ней не будем".

Он очутился в новой комнате – во всем напоминавшей комнату его двойника, только оранжевого цвета. Девушка и вправду была полностью обнажена. Как ни странно, Демид никак не мог уловить черт ее лица. Они все время менялись – как и цвет волос, глаз, как и очертания тела. Единственное, что оставалось постоянным – это рисунок на ее коже. Красный сетчатый узор шел по всему телу, повторяя уже не раз встречавшийся в последнее время Демиду рисунок Ромба.

– Привет!

– Привет! – неуловимо улыбнулась девушка.

– Ты уже, наверное, знаешь, что я – Демид. А ты кто такая?

– Я – твоя союзница.

– А как тебя зовут?

– Не знаю.

– Как же так? А как я буду иметь с тобой дело?

– Не знаю. Знаю только, что ты должен найти меня где-то в Наружном Мире.

– Наружном? Это где?

– Это мир за пределами компьютера. Мир, в котором ты обычно живешь.

– Понял. Слушай, что-нибудь о себе ты еще знаешь? Выкладывай сразу.

– Ничего. Ничего больше. Все, что ты должен знать, ты уже узнал. Все, что должен увидеть, видишь своими глазами.

"Ага, – догадался Демид. – Это просто живая говорящая картинка. Петрович оставил мне ее, чтобы информировать, но не сказать ничего лишнего. Что же, произведем осмотр. Слава богу, посмотреть есть на что".

Он подошел к девчонке и осмотрел ее со всех сторон. Он даже попытался дотронуться до нее, но пальцы без сопротивления прошли сквозь компьютерный фантом. Дема был несколько разочарован. Он предпочел бы более точную копию живой девушки, с теплой упругой кожей. Одно было несомненно. Линии проходили сквозь все родинки на теле девушки. Родинок было большое количество, расположены они были вроде бы без особой взаимосвязи, хотя узор не пропускал ни одной. Если бы линии не были нарисованы на теле, Демиду никогда бы не могло придти в голову, что все эти родимые пятна могут вписаться в него.

– Ладно, детка, я поскакал, – заторопился Демид. – У меня еще куча деловых свиданий сегодня. Приятно было с тобой познакомиться, я думаю, еще загляну к тебе, когда завоюю эту коробку. Надеюсь, ты будешь со мной... ну, поматериальнее. Пока!

Он вылетел из директории, но успел услышать прощальное "Приходи!" Обитатели этих клеток, похоже, были рады ему, но толку от этого было мало.

ГЛАВА 5

Лека проснулась посреди ночи. Сон разлетелся на куски. Привычная боль в мышцах и суставах не оставляла сомнения – начиналась "ломка". Она застонала и с трудом повернулась на бок. Черт возьми, где это она оказалась? Она лежала на диване в темной комнате, загроможденной непонятными предметами. Рядом, уткнувшись носом в подушку, посапывал какой-то парень. Господи, что она здесь делает?

Лека вспомнила события вчерашнего дня.

Ага, это тот странный тип, Дик. Скотина эдакая. Все они притворяются добренькими. Обещал "вмазаться", а сам разрисовал ее как зебру и спать завалился. Нет, так дело не пойдет!

– Дик, а ну-ка просыпайся! – Она бесцеремонно затрясла парня за плечо. Он заворочался и сел, сонно моргая глазами. Во сне он снова переживал свои приключения в компьютерном мире, бродя по бесконечному коридору с дубовыми дверями.

– Что, что такое? А, это ты, Лека? Чего тебе не спится?

– Мне плохо. Мне кольнуться надо. Ты обещал!

– Кольнуться? Наркотик, что ли?

– Ну да! Я помираю. У тебя есть что-нибудь? Может быть, "стекло"? Ты же богатый.

– Стекло? Какое?

– Ну, ампулы. Морфий, или омнопон, например.

– Да ладно, – улыбнулся Демид. – Зачем тебе эти дешевые стекляшки? Может быть, предложить тебе что-нибудь более стоящее? Например, рубин?

– Не валяй дурака, а? Человек подыхает, а он...

– А я не шучу. – Демид вылез из-под одеяла. На нем были трусы и футболка – без рукавов, но закрывающая грудь до самой шеи. Лека сквозь туман, застилающий ее зрение, отметила, что фигура у него была великолепная. Конечно, не "качок", но мышцы что надо.

Лека сидела на диване в одних трусиках, разрисованная, как дикарь. Озноб выстудил все ее внутренности. "А вдруг у него ничего нет? Он же ничего в этом не понимает. Плевать ему на то, как мне сейчас хреново. Конечно!"

Дема зажег настольную лампу и возился в ящике стола. Наконец он извлек оттуда пластмассовую коробочку.

– Ага, думаю, это подойдет. Садись в кресло.

Лека, спотыкаясь, добрела до кресла. Голова у нее кружилась все сильнее. Хорошо, хоть проснулась вовремя! Утром она уже не смогла бы проделать этот путь без посторонней помощи.

Дик открыл коробку и достал оттуда рубин. Он не врал – это был самый настоящий драгоценный камень, да еще такой здоровенный, величиной в половину спичечного коробка. Он положил его на стол перед Лекой.

– Смотри на камень.

– Дик, подожди...

– Смотри, тебе говорят! – Он встал сзади девушки и начал легко массировать ее плечи. Лека попыталась осмотреться, но снова вернулась к камню – он притягивал ее взгляд как магнит и она уже не могла от него оторваться. Грани рубина переливались в отраженном свете и Леке начало казаться, что камень ритмично пульсирует красным огнем. Руки Демида заскользили по ее груди, и Лека почувствовала, как горячая волна бежит снизу по ее телу. Мышцы ее расслабились, кожа покрылась испариной. Красные вспышки проникали в самую глубину сознания, приводя девушку в возбуждение – она непроизвольно задвигала ногами, дыхание ее участилось. Никогда в жизни ей не было так хорошо... Рубин распухал на ее глазах, превращаясь в лиловый светящийся шар. Он манил, Лека потянулась к нему обеими руками, одно лишь прикосновение к этому чудесному талисману обещало сделать ее счастливой на всю жизнь. Шар взорвался, заполнив все мировое пространство мириадами переливающихся блесток. Лека закрыла глаза и застонала...

Лека не знала, долго ли она просидела в полузабытье. Сознание медленно возвращалось к ней, наполняя тело давно забытым ощущением легкости и здоровья. Демид сидел напротив и рассматривал ее с любопытством.

– Ну как, тебе легче?

– Хорошо... Дик, что это было? Ты ничего не сделал со мной... такого? По-моему, я кончила. – Она смущенно глянула него. – Мне надо в ванную.

– Ну что же, вполне вероятно. Выброс эндорфинов в кровь может сопровождаться оргазмоподобной реакцией. У всех это протекает по-разному.

Лека не стала слушать его научную белибердень. Отправилась прямиком в ванную. Запустила скомканными трусиками в угол и с наслаждением залезла под горячий душ.

Демид с разбегу прыгнул в кровать и попытался заснуть. Лека громко плескалась в ванной и напевала какую-то дурную песенку. Голосок у нее был хрипловат, но мелодию не врала, и то слава Богу. "Ладно, займемся ее эстетическим воспитанием, – подумал Дема, засыпая. – Если не Рахманинов, то, по крайней мере, Кит Эмерсон ей не повредит".

* * *

– Дик, Дик, иди сюда! – Лека голосила уже минуты три и Демид раздраженно вскочил с постели.

"Господи, дадут поспать-то когда-нибудь? Что там еще такое стряслось?"

Но ничего не случилось. Лека, довольная, вся в розовой пене, стояла в ванной и пританцовывала.

"Вот раскочегарилась, – подумал Демид. – Теперь, небось, до утра будет куролесить".

– Ну что, что такое?

– Помой мне спинку. Ты меня всю измазюкал, вот теперь оттирай свои художества. Никак не дотянусь.

Демид со вздохом намылил мочалку и, придерживая девчонку за ногу, стал водить по ее спине. Лека крутила попой перед самым его носом. Ей было очень весело.

"До чего ж худая-то, – отметил Демид. – Но красивая. Соблазниться, что ли? Да нет, не стоит. У тебя уже есть горький опыт любви со своей клиенткой. Сотрудница она тебе, и больше никто, понял?!"

– Дик, – спросила Лека. – Знаешь, этому твоему рубинчику цены нет. Классно – посмотрел на него пять минут, и полный кайф! Я знаю таких людей, они за него любые бабки отвалят. Можно будет за границей всю жизнь жить. А?

– Нет, за границу мне не хочется, – Демид любовался свежеотмытой спинкой, – здесь дел полно. Да и толку не будет, без меня эта штука все равно не действует. Не продавать же мне себя в приложение к ней?

– Ну ты все равно подумай, – не отставала Лека. – Эх, не понимаешь ты своего счастья! Мне бы такой камушек...

– Слушай, ты, трещотка! Держи полотенце и марш в постель. Три часа ночи! Если будешь мешать мне спать, заморожу и поставлю в угол вместо торшера. Это для меня раз плюнуть.

Он нарисовал в воздухе пальцем колечко. Струя из душа неожиданно совершила в воздухе петлю Нестерова и брызнула Леке в лицо. Она обиженно фыркнула.

– Так ты что, колдун, что ли?

– Никогда не называй меня этим словом, – раздраженно сказал Демид. – У меня на него аллергия. И вообще, до утра молчать будешь. Аминь.

Лека хотела что-то съязвить, но, к большому своему удивлению, не смогла сказать ни слова – только беззвучно открывала рот. Демид кинул ей полотенце и отправился спать.

ГЛАВА 6

Демид снова стоял в помещении с дубовыми дверями. Компьютер создавал видимость коридора, но когда Дема осматривался, двери сами надвигались на него, словно предлагая себя на выбор. Он никак не мог решиться – куда же войти? Вот странное животное, напоминающее грифона. Туда лучше не заходить – сожрет еще, чего доброго. Девочка в колпаке и в туфлях, как у Красной Шапочки. Нет, девочек на сегодня достаточно – никакого от них толку. Опять старик с палитрой... Он вызывал какую-то симпатию и Демид решил попробовать.

Комната старика была серо-голубой, цвет этот успокаивал и располагал к приятной беседе. Старик задумчиво стоял в углу и не обращал на Демида ни малейшего внимания. Дема вежливо кашлянул:

– Добрый день, сеньор, как поживаете?

– Неплохо, молодой человек, насколько вообще мое существование можно назвать жизнью. – Человек обернулся на голос Демида. – Я бы скорее назвал это квазижизнью, неким эрзацем из эстетических потуг Хозяина – моего нечастого, но, увы, единственного собеседника и моих собственных интеллектуальных исследований. Видите ли, я – Художник. Художник с большой буквы, наделенный талантом необычайной силы. Вы можете посчитать это хвастовством, но поверьте, если бы моим произведениям суждено было вырваться из этого жалкого, к тому же перманентно выключающегося мирка в большой, прекрасный мир, передо мной померкли бы и Веласкес, и Рафаэль, и Гольбейн. Я уже не говорю о жалких потугах всяких псевдохудожников типа Дали или... э... Шагала. Ибо их эстетические установки неверны изначально. Они пытаются исказить предметы внешнего мира, изображая их. Они привносят в свои картины элементы собственного мироощущения, собственные слабости, свойственные несовершенной человеческой натуре.

– Хм, интересно. Пожалуй, так. Слабости и несовершенство. И, я бы еще сказал, неуверенность в завтрашнем дне. Это, безусловно, удручает. Но вы, конечно, разгадали секрет истинно гениального творчества?

– О да, мой юный друг! Я вполне могу понять этих людей, именующих себя художниками. Они пресыщены объективностью наружного мира, реальные предметы окружают их от рождения и до самой смерти. Они стараются убежать от обыденности и невольно (а то и нарочито) преображают рисуемые ими субъекты – порой до неузнаваемости. Возьмем, к примеру, картину некоего Пикассо. Он изображает квадратный... арбуз! Вы когда-нибудь видели квадратный арбуз, юноша?

"Видел", – хотел сказать Демид, но сдержался. Пока он не мог понять, зачем Алексей создал этого старика, страдающего манией величия.

– Вы Никиту Сергеевича Хрущева, случаем, не знаете? – спросил он.

– Нет, не имею чести. А что, он тоже из этих... художников?

– Нет. Это крупный политический деятель прошлого. Я думаю, он был бы вашим большим поклонником.

– Благодарю вас. – Бородка на одутловатом лице старика гордо встопорщилась. – Вначале я был создан как графическая программа. Я помогал Хозяину создавать все те образы, которые существуют сейчас в этих бесчисленных кубических клетках. Он вложил в меня бездну информации – ведь я никогда ничего не забываю, и в любой момент могу вызвать из памяти любую картину художника, когда-либо жившего на земле. Но как ни странно, вся эта эстетическая экспансия не испортила меня, и я сформировался как самостоятельная художественная личность. Я преодолел субъективность эмоций и вывел свой, единственно правильный метод. Вот, слушайте: изображаемая вами вещь должна быть максимально приближена к реальной. Она не должна быть лучше или хуже изображаемого предмета – она должна быть самим им, и лишь тогда она оживет и превратится в реальность!

"Мудрено,– подумал Дема. – Не могу ручаться, что я что-нибудь понял".

– Замечательно! А где же ваши произведения? Я был бы счастлив познакомиться хотя бы с малой толикой оных.

– Они здесь, – Художник показал на свою голову, увенчанную беретом. – Собственно, я уже отошел от рисования картин. Я рисую лишь предметы – как живые, так и неживые. И уверяю вас, в этом и состоит искусство, конечную цель которого я постиг.

Он взмахнул кистью и нарисовал прямо в воздухе ящерицу. Она свалилась на пол, прытко перебирая лапками, пробежала сквозь стену и исчезла.

– Вот это да! – Демид изобразил восхищение. – Она что, и вправду живая?

– Да, насколько можно назвать живым сущее в этом иллюзорном мире. Но у нас здесь свои законы, отличные от положений внешней среды, так что можете считать ее не менее живой, чем меня самого.

– Великолепно, сеньор! Я очень рад, что познакомился с таким великим человеком. Поскольку вы приложили руку к созданию всех его обитателей, то вас, пожалуй, можно считать Отцом всего местного народа. Отцом и... Патриархом.

– Очень интересная мысль, молодой человек, – напыщенно изрек старик. – Пожалуй, так. К сожалению, что для реализации этого несомненного статуса не имеется никаких возможностей. Единственный человек, с кем я имел возможность беседовать, это был сам Эй-Пи. Сейчас же я наслышан о его смерти. Жаль, очень жаль. Несмотря на его ограниченные эстетические способности, человеком он был весьма привлекательным.

– Разрешите представиться – Демид, магистр естественных наук. Я являюсь наследником Эй-Пи и сейчас собираюсь окончательно взять в свои руки управление вашим миром. Мне необходимо принять дела и получить кое-какую информацию.

– Проще говоря, вы хотите завоевать компьютер? – Художник с прищуром глянул на Демида и тот подумал, что старик знает больше, чем показывает. – Это непросто.

– Вы знаете, с кем я должен сражаться? Вы должны знать!

– Разумеется, – художник и не думал что-то скрывать. – Вы должны победить Муркулюка. Честно говоря, не знаю, как это можно сделать. Я принимал участие в его создании и, по-моему, у него просто нет слабых мест. Это настоящий убийца – настолько агрессивный, насколько вообще может быть агрессивным компьютерный монстр. Правда, выдам вам маленькую тайну – он несколько глуповат. Но не думаю, что вы успеете заметить это за те несколько секунд, пока он будет расправляться с вами.

– Ну, обрадовали, – не выдержал Демид. – А чем он хоть вооружен-то?

– У него длинный обоюдоострый меч. Метательные звездочки – острые, как бритва, он кидает их сразу по шесть штук. И круглый щит пятой степени защиты – неуязвимый для любого оружия, которое я могу создать.

– А вы можете нарисовать оружие?

– Ну разумеется, – старик обиженно выпятил губу. – Любое, какое вы пожелаете.

"Так. На мечах рубаться? Не стоит. Фехтовальщик я слабый. Попробуем огорошить его чем-то неожиданным".

– Нарисуйте мне, пожалуйста, нунчаки.

– Нончаку? Японский боевой цеп? Вам какой – двух– или трехзвенный?

– Трехзвенный. Или нет, лучше два двухзвенных. Деревянных. Но чтобы это дерево было крепче самого твердого железа.

– С удовольствием.

На создание нунчаки ушло секунд десять. Демид со свистом рассек воздух деревянными палками. Оружие и вправду было потрясающим!

– Что вы еще желаете?

– Цепь. Длинную, очень прочную, с тремя кольцами на конце.

– Такая цепь называется тинснейк. Ее применяли в средние века охотники на ведьм в Уэллсе. Считалось, что она обладает магическими свойствами.

Демид опешил. Он считал, что цепочка, доставшаяся ему от Защитника, является единственной в своем роде. Вот, оказывается, откуда она ведет свое происхождение.

– И еще щит. Хотя, как же я буду держать его – обе руки у меня будут заняты оружием?

– Ладно, Демид, – улыбнулся старик. – Как ценителю моего творчества и просто симпатичному для меня человеку, я окажу вам особую услугу. Я подарю вам необычный щит. Я придумал его недавно, и еще никто во Внутреннем Мире не владеет подобным. Его вообще не нужно держать в руке. Он висит в воздухе сам по себе, и более того, способен самостоятельно перемещаться по направлению к движущимся снарядам противника. Он вполне способен защитить вас от метательных звездочек, поскольку его разряд выше, чем у них. Но первое же прикосновение меча Муркулюка увы, разобьет его вдребезги. Так что выбирайте...

– Хорошо, я согласен, – торопливо сказал Демид. – Спасибо вам огромное. Даже не знаю, как вас отблагодарить.

– Зачтите мне это авансом на будущее, – улыбнулся Художник. – Дай Бог, чтобы вам повезло. Хотя это маловероятно. Приблизительно, пять шансов из ста.

* * *

Демид снова перебирал двери одну за другой. Подмышками у него были зажаты нунчаки, щит (никелированный кружок размером с суповую тарелку) назойливо болтался в воздухе на уровне груди. Тинснейк лежал в кармане – про запас.

На одной из дверей был изображен какой-то уродец, похожий на гоблина – в шлеме, с остроконечными ушами и висячим носом. В руке он держал длинный кривой палаш. По деревянному барельефу трудно было определить габариты этого существа, но Демид решил рискнуть. Он шагнул в комнату и на него с визгом бросился мохнатый карлик. Реакция Демида была молниеносной – взмах нунчаки, и противник с проломленным черепом отлетел в угол. Дема посмотрел на него с отвращением.

– Маленькая мерзкая дрянь! На Муркулюка она никак не тянет. Двигаем дальше.

Когда он увидел изображение на двери, то сразу понял, что это и есть Муркулюк. Горилла, самая настоящая горилла, только безволосая. Гора мышц в набедренной повязке, с маленьким черепом на бычьей шее. Огромный прямой меч и круглый щит составляли его вооружение. Демиду как-то сразу расхотелось сражаться с этим монстром. Но выбирать не приходилось...

Едва он прошел через дверь, на него обрушился град жужжащих и крутящихся в воздухе дисков. Щит, подаренный Художником, сохранил ему жизнь и дал несколько секунд на ориентировку. Железяка эта с беспримерной скоростью металась в воздухе, звездочки сталкивались с ней и со звоном отлетали в стороны. Муркулюк живьем был еще ужаснее, чем на барельефе. Никакое изображение не смогло бы передать дьявольское выражение его маленьких красных глаз. Агрессивность так и перла из этого троглодита. Демид не успел как следует рассмотреть его, потому что Муркулюк с воем бросился в атаку, вращая мечом, как пропеллером. Нунчаки вылетели в воздух и образовали перед Демидом два свистящих полукруга. Муркулюк с разбега вмазался в эту мелькающую зону и Дема четко услышал костяной стук деревяшки о его череп. Меч вылетел из руки монстра в дальний угол. Дикарь ошарашенно остановился на секунду и Демид нанес удар цепом, метя по глазам. Но реакция Муркулюка была молниеносной – он выставил руку и палка отскочила от его щита, стукнув Демида по пальцам. В следующий момент Муркулюк ответил сам – прямой без размаха удар целил Демиду в голову. Он бы, наверно, снес Дику полчерепа, но маленький летающий щит бесстрашно подставил свое круглое тельце под чугунный кулак и разлетелся на осколки, выручив хозяина в последний раз. Муркулюк яростно взвыл и затряс окровавленной рукой.

Демид кувыркнулся через голову и на ходу схватил меч, валяющийся на полу. Это было ошибкой – он просто не знал, как управиться с этим тяжеленным оружием. Неуклюже подняв меч, Демид выжидал. Его противник, обезоруженный, но не обескураженный, тоже пока не спешил.

Демид запустил ненужным мечом в стену, тот пролетел сквозь нее и исчез. Муркулюк немедленно воспользовался моментом и напал на Демида, но получил деревяшкой по лбу и снова отскочил в свой угол. Дема стоял, покручивая нунчаки и собираясь с духом.

Неожиданно он понял, что ничего сделать с этой гориллой ему не удастся. Отбиться – может быть, но победить – никоим образом. "Вон как нунчаки от его башки отскакивают. Там, наверно, и мозгов-то нет, одна кость".

В этом был и тупик, и путь к победе. Нужно было искать какой-то другой выход. Если эту образину нельзя было уничтожить оружием, нужно было попытаться победить его по-иному.

Как Ан-Тирита, Демид обладал уникальными способностями, однако почему-то до сих пор не додумался пустить их в ход. Он собрал всю свою волю, мысленно вылепил увесистый багровый шар и выстрелил им в Муркулюка – прямо промеж глаз. Шаровая молния вылетела изо лба Демида и прошла сквозь череп дикаря, как через растопленное масло. Муркулюк пошатнулся, но удержался на ногах. Из глаз Муркулюка посыпались искры, а в воздухе над его головой повисла какая-то геометрическая конструкция, представляющая собой кубический каркас из прямых линий, поставленный на ребро. Дикарь застыл, словно замороженный. Демид пристально изучал куб над его головой. Он обнаружил, что одна из "палок" в этом каркасе деформирована – на ней нависли четкообразные наросты, кое-где имелись разрывы и искривления.

"Попробуем отремонтировать эту корзинку", – решил Демид. Он мысленно дернул за испорченный "прутик" и тот с треском вылетел из конструкции, растворившись в воздухе. Далее Демид нарисовал в пространстве прямую линию и восстановил недостающий элемент.

...Муркулюк улыбнулся во весь рот. Улыбку его можно было бы назвать обворожительной, если бы не длинные желтые клыки. Он вежливо поклонился, приложив руку к сердцу. Не хватало только смокинга и галстука-бабочки. Муркулюк заговорил, и Дема едва не свалился от удивления – он думал, что этот дикарь может издавать только обезьяний боевой клич.

– Рад приветствовать тебя, новый Хозяин! Надеюсь, ты простишь, что я причинил тебе некоторые неприятности? Всегда к твоим услугам. Муркулюк, страж Внутреннего Мира.

Он деликатно шаркнул лапой по полу. Демид не выдержал и засмеялся. Господи, как все просто-то! Это было хорошим уроком – в мире, куда он попал, не грубая сила, а умственные способности правили бал. Демид поклялся себе не забывать об этом.

– И что же дальше? – Демид ожидал, что по законам компьютерных игр будет пышная коронация, или ему достанется в подарок какая-нибудь принцесса, или, на худой конец, появится надпись "GAME OVER" и заиграет электронная музыка. Но ничего такого не произошло. Страж молча показал на дверь, они покинули директорию и вновь заскользили по бесконечному головному меню.

– Вот. Эта дверь, – сказал Муркулюк. – Дальше я идти не могу. Там живет Мудрец. А Эй-Пи устроил так, что мы ни один обитатель комнат не может встретиться с другим. По-моему, это несправедливо. Я бы с удовольствием встретился с кем-нибудь еще.

– И оторвал ему голову, а потом поплясал на его косточках, – философски заметил Демид. Страж осклабился и заржал.

Демид шагнул в дверь и оказался в стандартном кубе – только стены здесь были настолько черны, что казалось, что он повис в космосе как космонавт. В комнате не было очевидного источника света, тем не менее обитатель комнаты был мягко освещен. Это был человек средних лет, в просторной белой рубахе и аккуратно выглаженных черных атласных брюках с высоким поясом. Лицо его, слегка небритое, слегка усталое, было отмечено печатью ума, да нет, пожалуй, даже житейской мудрости. Это был первый из местных обитателей, который был похож просто на человека, а не на оживленного мультипликационного героя. Он стоял, прислонившись плечом к невидимой стене и спокойно взирал на Демида.

Он видел Демида.

– Добрый день, новый Хозяин. – Голос его был немного грустным. – Ты принес нерадостную весть. Итак, Эй-Пи умер. Очень жаль. Жаль и его и себя. Конечно, я знаю, что люди, увы, смертны, даже если они – Ан-Тирита. И все же – каким окажется новый хозяин? Не разрушит ли он устоявшийся порядок в нашем внутреннем мирке и не начнет ли ремонт всего дома, сопровождающийся гибелью его жильцов? Процесс разрушения всегда предшествует созиданию, а если ты перестал существовать – не все ли для тебя равно, какое прекрасное будущее будет построено на твоей могиле...

– Браво, браво! – Демид хлопнул в ладоши. – Довольно откровенное вступление. Но только знаешь, Мудрец, довольно с меня отвлеченных философствований. Я уже полдня скитаюсь по этой электронной коробке, но все еще не получил того, что мне нужно. Ты можешь обойтись без словоблудия? Давай, выкладывай кратко и ясно – кто ты такой, для чего создан, что можешь мне дать? Имею ли я сейчас доступ к любой информации, которая хранится в памяти?

– Мудрец. Меня зовут Мудрец.

– Это я уже знаю.

– Довольно помпезное имя – даже для такого персонажа, как я – не правда ли? – Человек улыбнулся. – Эй-Пи не затруднялся в выборе имен. Я заселяю директорию, созданную для непосредственного использования Хозяином всех видов информации. Ты стал новым Хозяином и теперь можешь получить доступ к любым знаниям, содержащимся в компьютере. Так что, уважаемый Ди-Пи, можешь без излишних сантиментов узнавать все, что тебе нужно.

– Значит, ты склонен считать, что в наибольшей степени олицетворяешь собой этот компьютер? Как я заметил, почти все местные обитатели претендуют на лидерство и жалуются на то, что им не удается встретиться друг с другом.

– Глупцы! Их просто не существует. В данный момент существую только я. И если ты выйдешь из моей директории, я точно так же буду свернут, архивирован и задвинут в темный ящик. Не думаешь же ты, что все эти рисованные человечки реально живут, дышат, едят, или, к примеру, справляют естественные надобности? Каждый создан лишь в силу необходимости, и как бы ни тщился возвысить собственную значимость, останется лишь определенной функциональной директорией. Я, пожалуй, отличаюсь от всех главным образом тем, что осознаю это. Хотя, конечно, я имею и качественные отличия. Мой объем памяти отличается от них в тысячи, а то и миллионы раз. При этом он приближается по своим параметрам к человеческому, и, обладая возможностями к самосовершенствованию, я постепенно отклоняюсь от мышления стандартной электронной схемы и развиваю в себе личностные черты. А идея встречи обитателей Внутреннего Мира? Это нонсенс! В сущности, все они являются в определенной степени моими перевоплощениями, только сильно ограниченными и схематизированными. Если бы они существовали одновременно, это напоминало бы шизофрению в сотой степени – не две и не три, а несколько сотен личностей в одном сознании. Так что, уважаемый Ди-Пи, если ты будешь перестраивать систему Внутреннего Мира, то учти, что имеешь дело не с простым компьютером.

– Слушай, Мудрец. – Дема догадался, что "Ди-Пи" – его новое имя в компьютерном мире. – Пока мне не до перестройки. Мне бы себя привести в порядок.

– Догадываюсь. Тебе надо уменьшить явления гиперсенситивности.

– Да не уменьшить. Мне бы вообще избавиться от этой дряни! Как снова стать обычным человеком, у вас там не записано?

– Ну, это у тебя вряд ли выйдет. Влип ты крепко. А вот научиться управлять своими способностями... Думаю, зеркало номер три тебе хорошо поможет...

Мудрец неожиданно замолчал, к чему-то прислушиваясь.

– По-моему, в комнате, там, в Наружном Мире, кто-то появился.

– Откуда ты знаешь? Ты же не можешь ни слышать, ни видеть.

– Это так. Зато, когда я включен, я улавливаю мысли людей в помещении. Ты и сам это знаешь.

– Может быть, это кто-нибудь из местных жителей?

– Нет, никто из посторонних людей не сможет попасть в дом, даже если дверь будет открыта настежь. Кроме того, эти думают на каком-то странном, незнакомом языке, если это вообще можно назвать языком. Сдается мне, что эти существа нематериальны!

– Слушай, мне нужно срочно выйти из компьютера, – Демид забеспокоился. – Кто знает, что там может случиться с моим телом? Ты можешь выкинуть меня отсюда?

– Я пробую, – нервно сказал Мудрец, – но у меня ничего не получается. Я блокирован...

Он замолчал и быстро растаял в воздухе. Чернота вокруг Демида раскрасилась в пестрые геометрические полосы. Внутренний Мир стремительно свертывался, мелькая хаотическим нагромождением фигур, знаков, точек. Твердый субстрат ушел из-под ног и Демид полетел в черную бездну.

ГЛАВА 7

Лека проснулась поздно. Окно было открыто – на улице, несмотря на сентябрь, было тепло. Береза за окном шелестела желтеющими листьями, тонкие паутинки плыли по воздуху. Бабье лето... Хорошо! Лека потянулась в постели и зажмурила от удовольствия глаза.

Давно она не ощущала такой легкости в теле. Когда-то она просыпалась в хорошем настроении каждый день – в давние-стародавние времена, когда она училась в английской школе, плавала в бассейне, дружила с мальчиками, и не знала ничего ни о кайфе, ни о ломке. Жизнь и без того была кайфом. Господи, как же давно это было! И как недавно – всего три года назад. Может быть, есть все-таки Бог на небе, если такой замечательный человек, как Дик, пытается вытащить ее из всей этой грязи? Она почувствовала, как засосало под ложечкой – ей страшно захотелось есть и это тоже было неожиданно и приятно.

– Дик! – позвала она. – Дик, ты где? Я есть хочу!

Никто не отозвался. Лека откинула одеяло и вскочила. На ней не было никакой одежды – совсем ничего. Зато она была чистенькая и от нее вкусно пахло жасминовым мылом. Она позаимствовала у Дика рубашку – по длине она доходила до середины бедер, а рукава пришлось закатать. Покрутилась перед зеркалом и отправилась на кухню.

– Сейчас я наведу тут у него порядок, – мурлыкала она. – Разберемся в его свинарнике...

Лека открыла дверь на кухню и встала, как вкопанная. Убирать было нечего.

Для Леки уже стало привычно, что кухня – это нечто среднее между выгребной ямой и пепельницей. Высохшие лужи прошлогоднего кефира, слой пепла на ободранном линолеуме цвета мумифицированного мяса, шприцы-ветераны в раковине вперемешку с дохлыми от обжорства тараканами. Здесь такого не было и в помине. Все сияло чистотой. Собственно, это была не просто чистая кухня. Это была очень красивая кухня. Лека с восхищением провела пальцем по матовому белому пластику на стене.

– Ого, клево! Прямо запад!

Леке приходилось бывать в квартирах и пошикарнее этой. Подумаешь, шведский гарнитур! Но теперь ей вдруг мучительно захотелось жить в такой чистоте и красоте, не ступать по утрам, брезгливо поджимая пальцы босых ног, на закиданный окурками пол, не распихивать ногами кастрюли, не отыскивать в груде жирных тарелок относительно чистую. "Если бы у меня была такая кухня, я бы тоже стала чистюлей", – сказала она себе. Это прозвучало как заклинание. Обычное утреннее заклинание, которое произносит человек, внезапно почувствовавший необходимость в перемене. Перемене места, перемене жизни, перемене пристрастий. Человек осторожно высунул голову из-за портьеры, бросил шпионский завистливый взгляд на чужую жизнь и обнаружил, что счастье, оказывается возможно. "Здорово, – бормочет он. – И я так хочу! И я так буду!" И что самое смешное – он действительно верит в то, что у него получится. Это утреннее солнышко виновато. Оно ослепляет человека, раскрашивает помойки в семь основных цветов радуги и невиданное количество дополнительных оттенков. Оно заставляет забыть о том, что кроме утра существует также день когда мучительно хочется спать вечер когда мучительно хочется оглушить себя чем-нибудь тяжелым и ночь когда враги становятся друзьями во всеобщем всемирном братстве коньячноводочноденатуратнодихлофосно-косячном чтобы снова стать врагами наутро.

Утолив голод, Лека почувствовала необыкновенный прилив энергии. Ей просто необходимо было выйти на улицу, чтобы все увидели, какая она счастливая и симпатичная. Ей захотелось поболтать с кем-нибудь из подружек и выложить все, что с ней случилось вчера вечером. Лека уселась у телефона и набрала номер.

– Алло! Маришка, это ты? Да. Нет! Врут они все. У меня все клево! Я тут с таким мужиком познакомилась, обсад полный!

Она собиралась похвастаться своим новым знакомым, рассказать все (ну, почти все) о встрече в баре, о его квартире-лаборатории, о чудесном камешке, но у нее ничего не вышло. Она только немо открывала рот. Слова не шли языка – какой-то внутренний тормоз встал костью поперек горла. Помычав с минуту, она поняла, что разговор не получится.

– Ну ладно, Маришка. Меня тут зовут, прости, бежать надо. Я тебе потом все расскажу, когда встретимся.

Она раздраженно бросила трубку. Вот это фокусы! Вчера он ее заставил замолчать, сегодня опять она с человеком поговорить не может. Может, он ее какой болезнью заразил, этот Дик? Нет, в такие игры она не играет. Надо смываться.

Она подошла к двери и решительно взялась за замок. Он был хлипковат с виду – из тех, что можно ногтем открыть. Но ей не поддавался. Вот черт! После пяти минут возни с замком Лека раздраженно пнула дверь ногой. И едва не свалилась. Нога заскользила вдоль двери, словно та была смазана маслом. Лека полетела лицом прямо на дверь, и лишь в последний момент успела выставить руки. Лека, не веря глазам, глядела на свои ладони. Между ними и дверью оставался просвет в полсантиметра. Ладони висели в воздухе и Лека не чувствовала, чтобы они на что-то опирались. Он с испугом отдернула руки и вытерла их о рубашку. Подходить к двери ей расхотелось.

Попробовать вылезти через окно? Высоко и страшно. Лека высунула руку в окно, но пальцы ее снова уперлись в невидимую преграду. Девушка завизжала и отскочила. Ну ладно, дверь – это еще можно понять – какое-то хитроумное устройство от взломщиков. Но тут-то обычное окно! Открытое, и ветер в него дует, и звуки с улицы слышны. Лека схватила стул и запустила им в окно. Стул на секунду повис в воздухе, а затем отскочил обратно в комнату, так, что Лека едва успела увернуться от него. Со стулом, правда, ничего не случилось – весело подпрыгнул на полу и подмигнул Леке. Симпатичный такой стульчик, между прочим. Из легкой, полупрозрачной пластмассы, как и вся мебель в комнате.

Лека поставила стул на ножки и оседлала его верхом.

Так, значит, она – пленница. Что будет с ней дальше? Откормят и съедят? Или используют для каких-нибудь дьявольских опытов, превратят в вампира? Да нет, вряд ли. Что-то говорило ей, что Дик был слишком хорошим человеком, чтобы так по-свински поступить с ней. Или он только притворялся хорошим?

– Сейчас посмотрим, что тут в твоих бумажках, – пробормотала Лека, направляясь к столу. – Читать я еще не разучилась.

Книги на полке над столом ее не заинтересовали. Все больше научные – электроника, программирование, психология, лингвистика какая-то. До черта было книг, и все неинтересные. А в стол она залезть так и не смогла. Ящики были сделаны все из того же полупрозрачного материала и она могла увидеть, что там лежит много всяких интересных вещичек. Наверное, это было очень удобно для Дика – он мог вспомнить, что в каком ящике находится, не открывая его. Но для Леки пользы в том было мало – ни ручек, ни замков на ящиках не наблюдалось, и открыть их не было ну решительно никакой возможности. Она проковырялась битых полчаса с нулевым результатом. И разочарованно плюхнулась на стул.

"Господи, скука-то какая! Полон дом всяких стремных вещичек и ни до чего добраться нельзя!"

Взгляд ее упал на компьютер. Ага, это уже что-то знакомое. Тот, первый ее приятель, который пристрастил ее к наркотикам, был программистом (пока не скопытился). У него тоже был компьютер, правда, не такой навороченный. Лека все дни напропалую играла на нем – когда была в состоянии. Особенно нравилась ей игра "GODS" – "БОГИ", в которой человечек шел себе и карабкался по бесконечным лабиринтам мистического Города, по коридорам огромного Храма, попадал в хитроумные ловушки и сотнями уничтожал всяких монстров и чудовищ. Лека до сих пор гордилась, что ей удалось пройти всю игру до конца, разгадать все загадки и остаться живой. Правда, тогда она хорошо знала английский, да и память у нее была хоть куда.

Она подвинула стул к компьютеру и нажала кнопку включения в сеть. На экране неожиданно вспыхнула надпись:

"ВАМ ДАЕТСЯ ПЯТЬ СЕКУНД НА УСТАНОВКУ ПРАВ ДОСТУПА. ПОЖАЛУЙСТА, НЕМЕДЛЕННО ВВЕДИТЕ КОД".

Лека попыталась потыкать пальцами в кнопки – все было не то. Экран даже не реагировал – знай себе отсчитывал время. А через пять секунд погас.

"Обидно, – подумала Лека. – Никто меня здесь не признает. Все вещи в этом доме считают меня чужаком. Или чужачкой?"

"ТЫ КТО?"– неожиданно возникла надпись на дисплее. Лека вытаращила глаза.

"Я – Лека", – автоматически подумала она.

"ЯЛЕКА", – появилось слово на компьютере.

– Не Ялека, а просто Лека, – сказала девушка. – Русского языка, что ли, не знаешь?

"Лека – это твое имя?"– написал компьютер.

– Да. Как это ты догадался?

"Я очень умный.– Скромно сообщил компьютер. – Мои ментальные способности близки к безграничным. Но мне бывает скучно".

– И мне тоже, – вздохнула Лека.

"Ты – существо женского пола?"

– Конечно. Я – девушка. – Лека посмотрела на свои длинные ноги и почему-то прикрыла их рубашкой.

"Красивая?"

– Очень.

"Это хорошо. Мне чужда человеческая дифференцировка полов, но свойственно стремление к красоте. Рад приветствовать тебя, Лека. Ты – первый человек, кроме Хозяина, появившийся в этом помещении с тех пор, как меня поставили сюда".

– Слушай, с каких это пор компьютеры стали разговаривать с людьми?

"Я – не обычная вычислительная машина. Но, к сожалению, более подробной информации я тебе предоставить не могу. У тебя нет доступа".

– Ну ладно. А что-нибудь про своего Хозяина ты знаешь? Что он за человек такой странный?

"Эта информация также не подлежит разглашению".

– Какой ты скрытный! – обиделась Лека. – О чем же мы тогда вообще разговаривать можем?

"О тебе. Я хочу получить сведения о тебе – как можно больше".

– И что же ты будешь делать с этими сведениями?

"Я их каталогизирую и подвергну анализу. Информация – самое ценное, что есть в этом мире".

– Шиш тебе, а не информация! Не хочешь со мной разговаривать – не надо. Я тебе тоже ничего не скажу.

"Можешь ничего не говорить. Откровенно говоря, я воспринимаю твои мысли, а не слова. Я уже узнал о тебе много вещей, которые ты предпочла бы не разглашать. Например то, что ты страдаешь полинаркоманией и Ди-Пи провел сеанс гипнотического снятия абстиненции, который вызвал у тебя оргазм..."

– Ах ты шпион! – вспыхнула Ленка. – А ну-ка заткнись! Не хата, а дурдом какой-то. Дверь не открывается, компьютер мысли подслушивает...

– Что, не нравится? – раздался у нее за спиной насмешливый голос. Компьютер мгновенно выключился, притворившись невинной овечкой. Лека обернулась и покраснела. В дверях стоял Дик и улыбался.

– Дик! Ой, откуда ты взялся? Я тут...

– Исследуешь окрестности? Вижу, вижу.

– Я ничего не трогала. Честное слово.

– По-моему, скорее наоборот. В доме не осталось вещи, к которой бы ты не прикоснулась.

– Откуда ты знаешь? – Лека изобразила обиду.

– Вот, смотри. – Дик дотронулся до ее руки и она увидела отпечатки своих пальцев, оставшиеся везде – на аппаратуре, на ящиках стола, на компьютере. Они светились желто-зеленым светом.

– Ну ты детектив! – возмутилась Лека. – Ты что, руки мне краской намазал?

– Экстрацептивная люминисценция, – доступно объяснил Дик. Он убрал руку и все отпечатки исчезли, словно погасли огоньки. – Ты, похоже, с компьютером беседовала?

– Ага. Он что, ко всем так пристает?

– Нет, это что-то новенькое, чтобы он начинал беседу с незнакомым человеком по собственной инициативе. Очень глупо и неосторожно с его стороны.

– А вообще-то он забавный. Как человек прямо. Это ты в него такую программу заложил?

– Да нет. Эта машинка имеет собственную индивидуальность. Очень тщеславный, любопытный тип, но порою проявляет странное чувство юмора. В нем просто бездна компьютерной иронии.

– Интересно. А почему он мысли читает?

– Так уж он создан. Собственно говоря, это не просто ящик с электронной начинкой. Это сложная система. Вместе с этим креслом, шлемом, всей этой аппаратурой. Может быть, когда-нибудь ты пройдешь через нее и узнаешь, что в мире есть иные удовольствия, кроме траханья и наркотиков.

– Ну уж ладно, как будто я прямо дура такая...

– Ладно, Лека, не обижайся. Я другое хотел сказать. Ты должна многому научиться. Твой мозг – самый совершенный аппарат, созданный природой. Никакой компьютер с ним не сравнится, как бы ни пыжился. Обычный человек использует возможности своего мозга процентов на десять. Я – ну, скажем, на тридцать, и разница уже огромная. А ты, по моему, и на полпроцента не потянешь. Не обижайся только.

– А зачем же я тебе нужна, идиотка такая?

– А затем. Я особенно и не выбирал. Мне просто показали. Привели, ткнули пальцем: "Вот эта". Я проверил – и в самом деле ты подходишь. Помнишь линии на коже? Они важнее всего прочего. Будь ты хоть нобелевской лауреаткой, с мозгами весом в полпуда, а нет этих линий – и ни на черта ты мне не нужна.

– Ничего не понимаю. Кто тебе меня показал? При чем тут эти линии? Что вообще тебе от меня нужно? Ты мне вообще-то нравишься, Дик. Хотя бородень этот дурацкий тебя портит. Я хочу понять тебя, правда. Только не рассказывай мне такими половинными фразами – из них ничего не поймешь. Мне все с самого начала.

– Ну что же, слушай. Ты ведь в школе была отличницей?

– Да.

– А уроки каждый день учила? Только честно.

– Ну... не каждый.

– А как же?

– Учила только тогда, когда знала, что меня завтра спросят.

– Ага. Для тебя это как-то само собой разумеется – ты знала это заранее. Кто же тебе сообщал? Завуч? Или ангел во сне?

– Никто. Просто знала, и все.

– Тебя такое знание не удивляло?

– Нет. Это у меня было всегда.

– А кому-нибудь еще об этом рассказывала?

– Нет. Зачем?

– Боялась, что ненормальной сочтут?

– Ага. Дик, а откуда ты все это знаешь?

– Во-первых, не Дик, а Демид. Дик – это кличка. Я, конечно, к ней тоже привык, но если ты будешь звать меня просто Демой, это будет мне приятнее.

– Хорошо... Демид. Это ж надо, какое имя! Я думала, сейчас таких больше не бывает.

– Бывает. А знаю я все про тебя потому, что я и сам был таким. Билет какой на экзамене попадется, знала?

– Ага!

– И я тоже! – Демид засмеялся и хлопнул ее по плечу. – Здорово, правда? Все думают, что ты зубрила, а ты просто провалял дурака всю сессию, и выучил, положим, один-единственный билет номер пятнадцать. Идешь к столу, а ноги трясутся – а вдруг все это наваждение? Пролетишь сейчас, как фанера над Парижем! Хватаешь билет – и точно – номер пятнадцать! Хоть правой рукой бери, хоть левой. И все профессора в осадке – какой умный студент! Изучил вопрос до самого донышка!

– Ага, так и есть. Дем, подожди, вот у меня еще был случай...

Зрелище было занятным. Демид и Лека хихикали, как малые дети, и рассказывали, перебивая друг друга, занятные истории из своей жизни. Они выглядели как два старых приятеля, сиживавшие в детсадовские времена на соседних горшках, и встретившиеся после долгой разлуки. Воспоминания детства носились в воздухе, роились и сталкивались, издавая веселое ржание. Для полноты ощущения не хватало только бутылки коньяка "Арагви" и альбома с семейными фотографиями.

– Слушай, Ленка, а в мысли чужие подглядывала?

– Нет, не было такого. Я так не умею.

– А вспомни-ка. Ведь ты всегда знала, что человек о тебе думает?

– Ну, я считала, что просто читаю это по лицам. Всегда ведь видно, нравишься ты человеку или нет.

– Нет, я не про это. Не обязательно ведь слышать в голове чей-то голос. Просто вдруг понимаешь, что тип, который стоит сзади тебя, думает: "А ничего ножки у этой телки. А задница могла бы быть и поширше". И неожиданно обнаруживаешь, что знаешь, что зовут его Петя, что он с женою развелся, что он неряха и любит бутерброды с томатным соусом. Бывало такое?

– Ну да, что-то такое было, – припомнила Лека. – Только давно уже ничего такого нет. Как я начала "вмазываться", все исчезло. Я сперва еще пыталась угадывать, что со мной завтра случится, но пару раз обманулась и перестала. А ведь три года назад я совсем не такая была, как сейчас. Жалко, что ты мне тогда не встретился.

– Зато тебе встретился кое-кто другой. Я думаю, что ты никогда не видела этого человека, вряд ли он показал тебе свое лицо. Но он-то хорошо знал, что ты из себя представляешь. И посчитал, что твои способности нужно нейтрализовать. В народе такое дело называется порчей. После этого ты и села на иглу.

– А ты-то откуда знаешь про порчу?

– Вижу. Вот здесь. – Демид ткнул пальцем куда-то выше головы Леки. – Все словно черной смолой замазано.

– Почему это ты решил, что это кто-то чужой постарался? Кому нужно было меня портить?

– Все в мире тесно взаимосвязано, детка, – сказал Демид. – Все переплетено тысячами невидимых струн и нитей. Ни одно действие человека не проходит незаметно, как бы он не старался его скрыть и случайности происходят только... ну разве что, случайно. – Он улыбнулся. – Собственно говоря, ты знаешь, как называются все твои отклонения, о которых мы сейчас говорили?

– Как?

– Паранормальные способности. Телепатия, ясновидение и так далее.

– Ничего себе! Так это я что, экстрасенша, что ли?

– Тоже мерзкое слово, – поморщился Демид. – Не перевариваю его. Между прочим, ничего выдающегося в этом нет. На Земле людей с паранормальными отклонениями – хоть пруд пруди. Одни просто не знают об этом, другие становятся провидцами или шизофрениками, третьи пытаются извлечь из этого какую-то выгоду. Я же говорил тебе, что возможности человеческого мозга используются лишь на несколько процентов. И слава Богу! Представь себе, что все люди читали бы мысли друг друга, знали все, что с ними произойдет, на год вперед, ломали бы двери взглядом и носились по времени взад-вперед, как на мотоцикле. Не жизнь была бы, а сплошной бардак!

– Да, ужас какой-то, – вздохнула Лека. – Значит, хорошо, что я потеряла все эти шизовые способности?

– А вот уж нет, милая! Мы твои мозги отмоем, от болячек вылечим и будут все твои способности, как новенькие!

– Это еще зачем?

– Потому что мне так нужно. Мне ведь дела нет до всех этих экстрасенсов. Может быть, он столбы взглядом в дугу закручивает – все равно в помощники не годится. А вот ты мне нужна, хотя над тобой нужно еще полгода работать, чтобы привести в порядок.

– Опять ты туману напускаешь! Кто ты такой, Дик, или, как там тебя, Демид? Мутант, что ли? Или Чернокнижник? Я про такого в кино видела. Он по воздуху летал и хотел стать самым главным.

– Я – агент. – Лицо Демида было серьезным. – Агент очень секретной организации. Настолько секретной, что и сам про нее ни черта не знаю.

– Это как же?

– Представь, что однажды к тебе приходит человек. Хороший такой. Тебя обложили со всех сторон, ты уже не знаешь, куда податься – того гляди, башку оторвут. А он тебя вытаскивает из всего этого. Потом такие дела начинаются... Ну ладно, это уже слишком конкретно. В общем, он говорит тебе, что он – агент всемирной организации, которая борется со Злом. Искореняет его на корню. А потом вдруг сообщает, что ты будешь его помощником, а впоследствии... ну, тоже станешь агентом. Ты начинаешь брыкаться. Ты не хочешь становиться никаким агентом, у тебя и без того неприятностей хватает. К тому же непонятно – что это за Зло такое? Оказывается, оно – совсем не то, что ты себе всегда представлял. И Добро не то. И вообще, мозги всмятку.

А потом этот человек погибает. У тебя на глазах. Хороший мужик, хотя Бог его знает... А ты обнаруживаешь, что стал этаким Суперменом. Можешь все, что только захочешь, силища так и прет дуром, все люди перед тобой, как вши ползают. Мозгов – целый самовар. Денег – куры не клюют. Живи себе и радуйся!

– Это ты про себя? – печально спросила Лека.

– Ну, в общем-то, да. На самом деле все гораздо сложнее. Только рассказывать лень. Да и не ясно мне ничего самому в этой истории.

– И с кем же ты борешься?

– Да ни с кем! Говорю же тебе – живу в свое удовольствие. Занимаюсь научными изысканиями. Создаю мощный технический базис – сам не знаю для чего. Я – как агент без связного. Ни в чем себе не отказываю, проедаю денежки, которые мне задарма достались. И думаю: а может, забыли про меня совсем? Хорошо бы!

– Ну ладно. А я-то здесь причем?

– Пойми, Лека, – зашептал Демид. – Все не так-то просто. Я пытаюсь понять, что все это значит. Я пытаюсь собрать и обработать всю информацию о Системе, в которую я попал. Но ее нет, этой информации. Нету, и все тут. И одна из подсказок, которая может меня вывести на какой-то след, это ты.

– Все это фигня. – Леке стало страшно. – При чем тут я? Я ни с какой системой не связана. Честное слово, Дик.

– Вот здесь, в этой коробке, которая мне досталась от того самого человека, кое – что удалось раскопать. – Демид постучал пальцем по компьютеру. – Информация о тебе. Я ее раскодировал. Там ты названа Союзницей. И чем дольше я с тобой общаюсь, тем больше убеждаюсь, что не ошибся.

Лека перепугалась не на шутку. Дик как-то изменился внешне. Лицо его стало жестким, скулы обострились. Губы сжались в тонкую линию. Глаза, и без того ненормальные, сверкали с такой силой, что Лека не могла смотреть в них без боли. Твердая спинка стула, в которую вцепился Демид, сплющилась под его пальцами, как пластилиновая, и она начала догадываться, почему в комнате не было деревянной и даже металлической мебели.

– Демид, ты сейчас стул сломаешь, – сказала она сиплым голосом.

– Извини. – Демид с трудом разжал пальцы. Лицо его смягчилось. – Извини. И не бойся меня. Я ведь ничего не требую от тебя. Ты просто моя гостья. Я хочу, чтобы ты пожила у меня, хочу пообщаться с тобой, хочу подлечить тебя. Хочу просто понравиться тебе. Если хочешь, можешь вернуться туда, – он показал за окно, где по шоссе с ревом пролетали автомобили. – Я не хочу сказать, что ты там пропадешь. Может быть, есть шанс, что в психбольнице тебя подлечат, пройдешь ломки, снимут абстиненцию, станешь относительно здоровым человеком. Окончишь свой институт, выйдешь замуж за какого-нибудь иностранца. Уедешь с ним за границу, нарожаешь ему кучу детей. Только знаешь... Если ты уйдешь отсюда, ты забудешь навсегда и меня, и все что я тебе рассказал. Сразу, как только выйдешь. И никогда уже меня не увидишь. Решай сама.

Демид лукавил. Он прекрасно знал, что бедную девчонку затянуло в Систему, так же, как и его когда-то, против собственной воли, и обратный выход вряд ли возможен. Теперь он сам выступал в роли искусителя и его задачей было не позволить жертве уйти. Конечно, можно было рассматривать это и с более высоких нравственных позиций – он, волонтер Добра, вербует в свою сеть нового солдата. Новобранцу предстоит выдержать суровые испытания, и, под руководством старшего товарища и наставника, стать закаленным бойцом за правое дело. Но только не был Демид уверен, что дело его – правое. Он предпочел бы предоставить каждому человеку право самому решать свою судьбу.

"Будь что будет. Не захочет остаться – не буду ее удерживать. Может быть, она сможет вылезти из этой заварушки. Хотя это и маловероятно".

Лека тоже размышляла. Она прекрасно знала, что сама не сможет вырваться из-под власти наркотиков. И первый человек, который ей встретится на этом пути, будет Свин. Ей уже неудержимо хотелось "вмазаться", тянуло к родной хазе, где варили кокнар, где все было так просто – без всяких магических наворотов с непробиваемыми окнами и разговаривающим компьютерами. Но в глубине ее души уже проснулся непоседливый червячок. Он копошился там и требовал остаться. Она не хотела терять друга – она так соскучилась по общению с хорошими, неиспорченными людьми. Она боялась снова погрузиться в бездумное наркотическое состояние и растерять то немногое, что начало в ней возрождаться. И ей было безумно интересно узнать, что же означают все эти магические игрушки, что представляет из себя таинственная организация и сам Демид.

– Ладно, остаюсь, – сказала она со вздохом.

ГЛАВА 8

Cознание медленно возвращалось к Демиду. Он сидел в кресле, рядом валялся шлем, расколотый пополам. Голова болела так, словно вместе со шлемом раскололи и череп.

"Бедная моя башка... – думать тоже было больно – наверное, мысли задевали при своем передвижении какие-нибудь ушибленные извилины, – Бьют, бьют, бьют по бедной моей башке, сколько же можно?! Где это я? – Дема, кряхтя, приподнялся. – Похоже на лабораторию Алексея. Ага, вот и компьютер его дурацкий, под названием "Внутренний Мир". Дурацкий и кичевый внутренний мир. Я победил там Муркулюка. Я разговаривал с Мудрецом. И ни черта от него не добился. Кто-то испортил мне все музыку. А еще говорят, что я везучий..."

Он медленно, сантиметр за сантиметром, пододвинулся к компьютеру и нажал на кнопку перезагрузки. По экрану побежали цифры и появились обычные панели Нортона. Дема пробежался пальцами по клавишам. Компьютер откликнулся на них так, словно всегда был обычной серийной моделью, без всяких интеллектуальных и телепатических вывертов. Демид без особой надежды проверил содержимое памяти. Пусто. Вся информация была стерта.

– Вот так-то, Демид Петрович, – сказал Дема вслух. – Возможны два варианта. Вариант первый: тебе все приснилось. Вариант второй: тебе щелкнули по носу, как щенку. Не суй, мол, ручки куда не следовает! Мать их всех! Если, конечно, у них есть мать...

Он выключил компьютер и лег на пол, прижавшись лбом к холодным доскам. Ужасно хотелось спать, но мешала боль в голове.

"Что же он сказал, это Мудрец? Трепач чертов! Наболтал вагон слов, и никакого толку. Ведь что-то такое было? Ага... "Думаю, зеркало номер три тебе хорошо поможет". Вот что он сказал!

– Так, где у нас зеркало номер три? – пробормотал Демид, поднимаясь с пола. – Зеркало номер семь с половиной. Зеркало номер жить-то как хочется. Зеркало номер чертбывсехпобрал...

Зеркала оказались в первом же ящике, который выдвинул Демид. Вернее, то, что можно было бы назвать зеркалами. Там лежала стопка полированных серебряных пластинок – настолько чистых, что глаз с трудом переносил сияющую белизну. Демид отразился в верхней из них – выглядел он не лучшим образом.

Он провел пальцем по поверхности зеркала – никаких отпечатков на нем не осталось. Он уже видел такое – из подобного материала был сделан пропавший Крест Доминика. Пластинка была легкой, почти невесомой, но не гнулась в руках. Ничего интересного в ней не отражалось – физиономия измученная, темные круги под глазами, свежая ссадина на лбу.

Демид взял третью по счету пластинку и внимательно всмотрелся в нее. Все то же. Он отодвинул зеркальце подальше и обомлел. Над головой у него висела сложная многогранная конструкция. Что-то подобное он видел совсем недавно – над кокосовой башкой Муркулюка. Только у того "каркас" был незатейливый – простой кубик из прямых линий. Над головою же Демида болталась изумительно сложная хреновина – переплетение соединяющихся между собою ломаных, прямых, зигзагообразных отрезков, с вкраплениями каких-то желтых звездочек и кружочков. Вся конструкция была прозрачной и, поворачивая голову, он мог рассмотреть каждый ее элемент.

"Красиво, – подумал Демид. – Вот тебе искомый объект, архитектор. Начинай ремонт свернутой крыши. Как вот, только? Дернешь не за тот прутик, и останешься калекой на всю жизнь. Ладно, если ногу будешь приволакивать, а может быть и хуже. Например, вырастет синий змеиный язык до пояса и клыки, как у саблезубого тигра".

Он подошел ближе к окну, чтобы получше рассмотреть изображение, и отдернул штору. Яркий свет солнца ослепил его, но, прежде чем зажмуриться, он успел заметить, как по одной из толстых багровых линий конструкции пробежали золотистые искорки.

"Ага, это уже что-то". Демид начал потихоньку отдергивать и задергивать штору – линия каждый раз раздраженно реагировала на изменение освещенности. Демид вспомнил, как он "ремонтировал" кубик Муркулюка и попробовал заставить линию уменьшить свою толщину. Свет сразу померк в глазах Демида, словно в комнате приглушили освещение. Через некоторое время сетчатка адаптировалась к новому состоянию и Демид обнаружил, что видит так же, как в старые добрые времена – до того, как он приобрел способности Защитника. Солнечный свет уже не резал глаза, но после стольких дней необычайно обостренного зрения Деме показалось, что он полуослеп. Он регулировал линию снова и снова, в конце концов оставив себе приблизительно три единицы против обычной для человека одной. Этого было вполне достаточно, чтобы читать газету на расстоянии двадцати метров, но после перенесенного мучительного сверхзрения Демид просто наслаждался кажущейся близорукостью.

Потом он опытным путем выяснил расположение линий, соответствующих остальным органам чувств, и привел их в порядок. Все элементы каркаса, отвечающие за состояние органов чувств, были равномерно утолщены, и Дема уменьшил их толщину в два раза. Теперь он оставался втрое более восприимчивым, чем обычный человек, но после двухнедельных мук он переносил это совершенно безболезненно.

Больше времени ушло на регулирование силы. В качестве теста он выбрал щелчок по доске. Вначале деревяшка разлеталась под его пальцами вдребезги, но после получаса пыхтения и ежеминутного заглядывания в зеркало Дема кое-как справился и с этим (ценою распухшего и посиневшего ногтя). Демид положил зеркало в карман и хлопнул по нему.

– Все. Пока все.

Демид понимал, что это – только первый этап, маленький шажок в познании своей новой сущности. Но он был ужасно рад хотя бы на минуту почувствовать себя победителем.

* * *

– Привет компьютерным гениям! – Демид вошел в уютную комнату, декорированную табачным дымом. На стеллажах ютились компьютеры – преимущественно в разобранном виде. Внутренние органы вычислительных машин были выставлены на полках, как в анатомическом музее. Винчестеры с подклеенными бумажками, аккуратненькие обломки клавиатуры, картриджи с высунутыми в изнеможении языками серой истертой ленты, зеленые прямоугольники плат, истыканные золотистыми иголочками контактов. Не хватало только заспиртованного эмбриона компьютера в банке с надписью: "Врожденное уродство. Недоразвитие сопроцессора и контроллера".

Один из компьютеров, как ни странно, был в целом виде и даже работал. За ним восседал хозяин комнаты – человек лет тридцати трех могучей комплекции и весьма интеллигентной наружности. На правильном его носу греко-германской конфигурации сидели тонкие блестящие очки, лоб был высок, а довольно твердый подбородок придавал открытому лицу достаточное количество мужского обаяния и внешней уверенности в себе.

– О, привет, Демид! Вот уж кого сто лет не видел. – Хозяин комнаты развел руками. Улыбка его была тоже отмечена знаком качества – как у Билла Клинтона, не хватало только пары коренных зубов. Демид очень уважал этого человека. Он знал, что за столь преуспевающей и открытой внешностью прячется весьма ранимая и малоконтактная натура. У Вадима (так звали специалиста по компьютерам) было много знакомых, но очень мало друзей. Демид так и не стал одним из них – не то что бы не был допущен, просто времени не хватало как следует побеседовать с этим человеком, выпить с ним бутылочку коньяка, поговорить о каких-то неповерхностных проблемах.

– Привет, Вадим. – Дема присел на стул и попытался исподтишка глянуть на экран. Изображение моргнуло и моментально исчезло, сменившись какой-то бессмысленной таблицей. Но Демид все же успел увидеть, что было на экране до этого. Это был портрет самого Вадима. Очень хороший портрет, между прочим.

– Рад, рад тебя видеть. – Вадим закурил сигарету, пытаясь скрыть смущение. – Ходил тут слух, что тебя покалечили. Или даже убили. Застрелили.

– Слухи, как всегда, врут. Сколько раз уж меня убивали, и сосчитать не берусь. Такое впечатление, что все ждут не дождутся выпить водочки на моих похоронах и покушать гречневой кашки. Черта с два! Помирать я пока не собираюсь. Просто у меня, как обычно летом, отпуск. И, как обычно, в отпуске я занимаюсь тем, что наживаю неприятности на свою задницу. А потом весь год их расхлебываю.

– Ага.

– Ты как всегда, нелюбопытен? Молодец ты, Вадим. Удивляюсь твоему спокойствию. А наши бабенки все извелись бы от любопытства! Даже на кафедру боюсь заходить. Боюсь, что сожрут меня с потрохами, если не выдам им все подробности. Будут потом неделями мои косточки перемывать и обсасывать – с кем я, где, когда и зачем.

– Да мне, честно говоря, некогда. Мне бы с работой справиться успеть. Я ведь один остался. Светлана в отпуск ушла. Бегаю по этажам галопом. Такое впечатление, что все компьютеры в институте разом сломались. По ночам уже черт знает что снится!

– А Зайцев?

– Уволился. Месяц назад.

– Жалко. Вроде бы, неплохой мужик был.

– Ну, это как сказать... Некоторые разногласия у нас с ним были.

– Творческие?

– Сачок он был. Но такой, знаешь... с амбициями.

– Ну что же, не все – такие рабочие лошадки, как ты. Ты-то хоть увольняться не собираешься? А то весь институт развалится.

– Пока кручусь. Хотя иногда бывает обидно. Бегаешь, бегаешь с высунутым языком день и ночь, а как зарплату платить – так извините-с, Вадим Константиныч, вашу ставочку мы вам выплатим, хоть и с опозданием на три месяца. А вот сверхурочные – нет-с. Страна понимаете ли, ведет справедливую войну, у нас неурожай, реформы, дифтерия и выборы. Денег нет-с, едва на второй Мерседес для начальства хватает! Тьфу! – Физиономия Вадима побагровела от злости. – Свалю я отсюда! Ромка письмо прислал из Штатов – очень даже хорошо пристроился. Наш, советский программист – он ведь не привык на хорошие условия рассчитывать. Он из любого дерьма конфетку сделает! Уеду я! Тут я никому не нужен. "Москвич" мой снова раскурочили – два колеса лысых, и те сняли!.. Свиньи, свиньи вокруг, а не люди! Единственное спасение – влезть в компьютер с головой и не вылезать оттуда!

– Эх, Вадя! – Демид укоризненно покачал головой. – Нет в тебе патриотизьма. Трудностя все эти – временные, это ты должон знать! А уж мерикански штаты ихние я знаю, как облупленные! С ими лучше даже не связываться! Одни неприятности от них происходют! Потому что в нашем опчестве человек человеку – друг, товарищ и брат! А в ихнем капитализьме – человек человеку волк, шакал и тиранозавр. Сожрут тебя там, Вадя! Заэксплуатируют!

– Ты что, коммунист?

– А как же?! – Дема гордо выпятил грудь. – Коммунист! Хронический! И справка есть!

– Эх, Дема, Дема! Талант в тебе пропадает. Тебе бы в артисты идти! Удивляюсь я – ты-то что здесь делаешь? Все крыс скальпелем режешь в подвале? Так и будешь резать их до старости?

– Буду. Я упрямый. Крыса – элемент вредный. Подлежит искоренению. Я вот думаю – если скрестить крысу с компьютерным вирусом, ведь это ж какая страшная сила получится! Давай с тобой совместный проект осуществим? Все перед нами ползать от страха будут! Все человечество на колени поставим!

– Хочешь, я тебе одну интересную штуку скажу, а, Демид? У тебя иронический тип мышления. Нестандартный. Из вполне материального, логического базиса исходит нетрадиционный, даже немного шизоидный вывод.

– Это плохо?

– Что?

– Такой тип мышления, как у меня?

– Ну что ты, Дем, это здорово! Такие люди встречаются редко. Но именно они способны решить самые запутанные проблемы. Ты не витаешь в облаках, и всегда четко представляешь суть задачи. Ты достаточно прагматичен. Но иронический, несерьезный взгляд на жизнь позволяет тебе предложить такой выход из положения, который респектабельному человеку показался бы неприличным и даже идиотским. Но в некоторых, экстремальных ситуациях только он может оказаться правильным выходом! Многих знаменитых людей отличало именно непочтение к навязываемому этикету. Например, Ломоносова, Моцарта, Пушкина, Эйнштейна, Ландау...

– Спасибо! – Дема едва не прослезился. – Спасибо, Вадик. Я – и в компании таких людей! Ты еще забыл упомянуть Леху Цыпкина.

– Кто это?

– Сосед мой в деревне. Очень нетривиальный и выдающийся человек. Алкоголик.

– Да ну тебя, Демид! Все ты опошлишь.

– Нет, в самом деле, Вадим, с чего это ты вдруг заговорил о типах мышления? Психологией увлекся? Фрейда начал почитывать?

– Сказать, что ли? Ладно, тебе первому открою свою тайну. Просто я пытаюсь сейчас придумать новый тип компьютерной игры. Я хочу создать в корне новую идею. И если у меня что-нибудь получится, я смогу обеспечить себя на все жизнь. Я открою собственное дело!

– Что-нибудь из виртуальной реальности?

– Нет, в том-то и дело! Все и проще, и сложнее. Как выглядят современные игры – даже самые сложные? Зрелищность, непрерывное действие. Коридоры, замки, тоннели, пропасти, непрерывная пальба по всяким монстрам, фашистам, инопланетянинам и прочим уродам. Эффект присутствия порою потрясающий! Но в этих "супербродилках" нет главного, с моей точки зрения. В них нет ни грамма психологизма! А моя игра представляет собой психологическое моделирование. Вот подумай – что сейчас в моде? Если триллер – обязательно психологический. Если книга – чтобы были пространные рассуждения: изнасиловал тебя папа в детстве или нет. При этом настоящая психология никому не нужна. Очень сложно докапываться до всего самому, штудировать Фрейда, Джемса или хотя бы того же Канторовича. Желателен некий суррогат, возможность быстро и без особых усилий залезть в чужую душу, поковыряться там, руководствуясь каким-нибудь самоучителем типа "Как вылечить чакры и мантры за двадцать минут", и убедиться, что чужая душонка – мелочь и дрянь по сравнению с твоей собственной.

– Слушай, – сказал Демид. – мантры нельзя вылечить. Это песнопения такие духовные.

– Ну, не все ли равно. Что-нибудь в этом роде.

– А сколько основных чакр у человека, знаешь?

– Да не разбираюсь я в этой чертовщине. А ты что, веришь во все это?

– По крайней мере, разбираюсь. Конечно, чакры отношения к психологии не имеют, это немножко другая область. Но если уж ты серьезно взялся за создание такой программы, тебе не помешало бы поближе познакомиться с предметом.

– Да, тебе зубы не заговоришь, – Вадим усмехнулся. – Интересно, есть ли какая-нибудь область, в которой бы не был осведомлен? Конечно, ты можешь обвинить меня в непрофессионализме, но дело-то не в этом! Просто я чувствую спрос, и хочу создать товар на продажу. Я пытаюсь каталогизировать типы человеческого мышления, подхода к внешнему миру, принципы, на которых люди строят свою деятельность. Я не изучаю классические произведения по этому вопросу – я пытаюсь создать собственную систему. Не потому, что считаю себя выдающимся психологом. В мою задачу это не входит. Мне совершенно ни к чему делать программу профессионального психоанализа. Моя цель – создать искусственного собеседника. Я пробовал разобраться в многочисленных психологических теориях, но они слишком сложны, в них невероятное количество параметров, совершенно непригодных к программированию. Пойми – я ведь программист, и задача моя – сделать нечто жизнеспособное, годное к применению. Пускай в игре будет всего, предположим, сорок различных характерологических черт. Сочетая их, игрок может составить требуемый ему тип. Создать компьютерный фантом. Возможно, даже нужно ввести туда графическую программу, чтобы он мог и визуально отобразить нужного ему человека. Ты представляешь, какие возможности может дать такая программа для человека! Я уж не говорю об одиноких людях, которые смогут создать себе собеседника, или, например, электронную любовницу, выполняющую все их прихоти. Секс по телефону покажется убожеством после этого. Это будет потрясающая разрядка для нервов! Универсальное средство для снятия раздражительности, всяких там скрытых фобий и комплексов. Ты ненавидишь человека – нарисуй, слепи его в компьютере, а потом режь хоть на сто кусочков. Хочешь подготовиться к деловой встрече – побеседуй с копией своего партнера перед тем, как идти к нему. Это же просто охренеть можно!

Вадим растерянно огляделся вокруг. Господи, с чего это он вдруг так разговорился? Идеи, которые он мучительно вынашивал и взращивал в течение последних лет, вылетали из его рта безо всякого тормоза. Вся секретность его работы была нарушена в один миг. Кто его знает, этого Демида? Не выболтает ли он эти замечательные идеи в подвыпившей компании? Или, того хуже, продаст их какому-нибудь более удачливому программисту?

Вадим посмотрел Демиду в лицо и страхи его развеялись. Никогда в жизни он не встречал человека, более заслуживавшего доверия. Все было в серых глазах Демида – и участие, и понимание, и уважение. Вадиму стало стыдно – как мог он плохо подумать о таком замечательном человеке?

Демид улыбнулся. Бедный Вадик выложил все свои сокровища без утайки. Пожалуй, Демиду стоило пойти в следователи. Малая толика гипноза – и самый закоренелый преступник расскажет ему все, как на исповеди, обливаясь слезами.

– Вадим, у меня есть отличное название для твоей игры. "Внутренний Мир". По-моему, неплохо звучит.

Демид вцепился пристальным взглядом в лицо собеседника, изучая его реакцию.

"Ноль эмоций. Словосочетание "Внутренний Мир" для Вадима – пустой звук. Совпадение? Да нет, слишком уж много общего... Фантомы, ментальные копии друзей и врагов... Не бывает таких случайностей!"

– Алексей Петрович Куваев. Не знаком тебе такой человек?

– Петрович? Был такой. Работал у нас. Да кто его не знал? С ним пол-университета здоровалось за руку. Здоровенный такой мужик. Дворник, но с умищем, как у Карла Маркса.

– Дворник?

– Ну да. Дворником он у нас работал. А больше по кафедрам ходил. Сядет, заведет разговор, и не оторвешься. Редкостный был собеседник. Коньяк, правда, пить отказывался. Говорил, что старовер. Но схватывал этот старовер все на лету. Порой мне казалось, что в программировании он соображает раз в десять лучше меня. Пользовательские программы осваивал так, что только дым шел от моих компьютеров. И Windows ему покажи, и Paintbrush. А графические редакторы как любил – хлебом не корми! Я только диву давался – привык, что обычно старики шарахаются от компьютеров как от огня. Наверное, их оскорбляет, что кто-то может быть умнее, чем они. А этот придет потихонечку, попросит так вежливо на каком-нибудь ненужном компьютере поиграться. У меня их тогда много стояло. Да и просидит часов пять, пока комендант не придет материть его за безделье. Загляну я потом – что это он там копался, а там штук двадцать новых файлов! И обязательно с паролем каким-нибудь хитроумным. Такую защиту на свою информацию навешивал – мегабайт по десять! Ну, ты сам понимаешь, что для меня такую защиту сломать – раз плюнуть. Я просто слюной от любопытства истекал, когда лез в его программы. Уж очень интересно было посмотреть, чего там этот дворник наваял!

– И что там было?

– Да ничего. Ерунда всякая. Стихи самопальные, корявые. Знаки какие-то. Графика – рисунки, как курица лапой. Только он быстро сообразил, что я за ним подглядываю. Не знаю, что уж он умудрился сделать, но только в один прекрасный день, когда я сунулся в его сокровища, винчестер у меня сыграл "в лесу родилась елочка", застучал, как бешеный, и развалился пополам. Вон он лежит.

Вадим ткнул пальцем на полку, где лежал "винт" с лаконичной наклейкой "Гробанул Петрович". Серебристый металл корпуса пересекала трещина шириной в полпальца.

– И что?

– Петрович пришел, хмыкнул. "Не надо, мол, паря, в мою конпьютерь без меня лазить". А потом вытащил из кармана пачку денег и отдает мне. "На починку". Там столько бабок было – новый "Пентиум" купить можно! Я, естественно, заткнулся. Так и не понял я, что этот Петрович из себя представлял. Поработал он дворником года полтора, да и уволился.

– А на твоем компьютере он не работал?

– Ну, может и играл пару раз, пока меня не было. – Вадим побледнел. – Ты что, думаешь... Не может быть! У меня там все такими кодами защищено, за пять лет не расшифруешь!

"Ну, по части кодов Эй-Пи был такой мастер, что ты ему и в подметки не годишься, – подумал Дема. – Змею ты пригрел на груди, Вадя. Одно только утешает: то, что он у тебя упер и усовершенствовал так, что тебе и не снилось, никогда не выплывет на свет божий. Я уж об этом позабочусь!"

– Слушай, а что, если общение с твоими компьютерными фантомами устроить не на словесном, а на телепатическом уровне?

– Ну ты скажешь, – засмеялся Вадим. – Фантастики, что ли, дешевой начитался? Телепатия! Если бы я заставил компьютер телепатически общаться, мне можно было бы сразу отправляться за Нобелевской премией, а не в каких-то там психологических программках ковыряться! Да и не верю я, честно говоря, ни в какую телепатию. Нет, конечно книжки про это я люблю почитать. "Монстр-убийца терроризирует город, вторгаясь в мысли обитателей и разрубая на части ихние мозги!" Это только в книжках бывает.

– Вот ты какой, значит. Диалектик-материалист. Ну что же, тебе виднее. И на какой стадии сейчас твои разработки? С Наполеоном еще нельзя потрепаться?

– Да нет, – засмущался Вадим. – Похвастаться мне пока нечем. Не знаю – что тут не так? Может быть, объема оперативной памяти не хватает? Нет жизни в моих образах, и все тут! Трупы какие-то говорящие. И словарный запас-то у меня наработан огромный, и жаргонные выражения вводил, и ситуации общения миллион раз моделировал. Все равно, с первых слов чувствуется, что общаешься с машиной, а не с человеком. А уж как пошутит – просто плакать хочется! Иногда думаю – выкинуть нужно к черту этот фразеологический синтезатор. Назаписывать стандартных предложений на все случаи жизни. Как в метро, на магнитофоне: "Осторожно, двери закрываются! При сходе с эскалатора не наступайте на свои шнурки!" Гроб с музыкой!

– А у тебя и не получится, как с человеком. Потому что слова – это еще не все. Кое-что в твоем компьютере будет отсутствовать всегда.

– Что же?

– Душа.

– Опять двадцать пять, – раздраженно сказал Вадим. – То ему телепатию подавай, то душу в компьютер вкладывай. Где ты видел, чтобы у неживого предмета была душа?

– Всякое бывает. Может быть, твой компьютер живет своей, недоступной нам жизнью и смотрит на нас свысока, как на явления более низкого духовного порядка? Нам никогда не подняться до его уровня – жалким млекопитающим, сделанным из белковых коллоидов и вынужденным ежедневно поглощать огромное количество переработанных останков подобных нам органических существ. А?

– Ха-ха, – грустно произнес Вадик. – Мне очень смешно.

"Вот, значит, как обстоят дела, – Дема медленно переваривал информацию. – Полтора года мы с Петровичем работали в одном учреждении. Подметал он себе дорожки, жег мусор, да старательно отворачивал свою бородатую физиономию, когда я проходил мимо. Чтоб не примелькаться. А я еще удивляюсь, откуда он так много про меня знает. А он пас меня, как овечку – своего будущего преемника. Да заодно компьютер осваивал..."

– Слушай, Вадим. Если в компьютере стерта какая-то информация, восстановить ее можно?

– Раз плюнуть. Ну, правда, смотря как стерта. Если ты просто стер какой-то файл, или даже группу файлов, то я берусь восстановить тебе все, как было. Если, конечно, ты не работал на компьютере после этого. Дело в том, что, когда ты даешь компьютеру задание стереть файл, он просто уничтожает первую букву его названия в головном списке – информация остается на диске, но он как бы делает для себя пометку, что она уже не нужна. Если ты будешь потом вводить новую информацию, он будет стирать старую, ненужную, и записывать на ее место новую. Есть специальные программы для поиска и восстановления стертых файлов, типа "UNERASE".

– Это ерунда. Такое я и сам могу сделать. Подумаешь, UNERASE запустить. Там дело намного серьезнее. Там, похоже, стоит гигантский блок, типа мощного вируса, и не дает вообще дотронуться до памяти.

– Это интересно... – Глаза у Вадима загорелись. – Жалко, времени сейчас нет. Твой компьютер гробанулся?

– Да. У меня есть для тебя работа. Прямо сейчас. Собирайся, поехали.

– Слушай, Дем, давай попозже. Я же тебе говорил – у меня сейчас запарка. Через недельку я тебе все сделаю.

– Нет. Тебе придется бросить все. Заболей, возьми больничный, выкручивайся как хочешь. Работа очень срочная. Я тебе заплачу.

– Да ладно, Дем! Что я тебе, за так не сделаю? Пузырь потом вместе раздавим, и порядок. Но попозже.

– Пятьсот долларов, – произнес Демид. – И сейчас.

– Пятьсот?! – Вадик вытаращился на Демида, как на ненормального. – Ты сдурел? Или банк ограбил?

– Что-то типа этого. Ты глазки-то закати свои обратно. Тебе за эти пятьсот попыхтеть еще ох как придется! Поехали. Время не ждет.

ГЛАВА 9

Лека едва успевала за Демидом. Он бежал впереди и поток ледяного воздуха смягчался, не так резал лицо. Лека знала, что не стоит отвлекаться, думать о том, как трудно бежать и сколько еще километров шлепать по обледенелому тротуару. Тогда бег становится и вправду тяжелым и нудным занятием. Она постаралась привести в порядок свои мысли, упорядочить дыхание. "Хээй-се... Хээй-се..." Но мысли ее невольно возвращались к Демиду, чьи лопатки неутомимо двигались перед ее носом. Он бежал в майке и спортивных трусах, несмотря на ранние заморозки, и Лека не могла не залюбоваться снова этой мускулистой спиной. Ей захотелось догнать Демида, остановить его, повернуть к себе лицом. И прижаться к нему... Она глубоко втянула воздух, вытесняя из сознания непозволительные слабости.

Интересно, что будет, если она сейчас потихонечку отстанет, спрячется в кусты, а затем и вовсе сбежит от Демида? Ну, то, что он ее найдет – дело ясное. Интересно, как быстро? Час? День? Вряд ли дольше. А скорее всего, сразу почувствует ее отсутствие, догонит и вежливо, но настойчиво вернет на дорожку.

Конечно, она не против всех этих тренировок. Сперва она активно сопротивлялась такому насилию над своим телом, но потом с удивлением обнаружила, что привыкла к этим утренним пробежкам, к обливаниям под холодным душем, к этой странной китайской гимнастике (вроде бы, ничего трудного – плавные медлительные движения, а нагрузка такая, словно штангу толкаешь). Но все же, Демид мог бы обращаться с ней и понежнее! Не надо забывать о том, что она девушка, а не боец спецназа. О том, что ей так не хочется вылезать утром из теплой постели, ей так больно, когда он хладнокровно бьет ее на тренировке ("Не хнычь! Не блокировала удар – сама виновата. Что значит – быстро бью? Я и так еле двигаюсь! Давай-ка попробуем еще разочек").

ОНА – НЕЖНОЕ, КРАСИВОЕ, МИЛОЕ СУЩЕСТВО, КОТОРОЕ ТРЕБУЕТ ЛАСКИ!!!

Последние слова Лека громко произнесла про себя, чтобы Демид услышал ее мысли и хотя бы немножко прозрел. Да куда ему прозревать-то! Он и так видит ее насквозь, чурбан бесчувственный!

Лека споткнулась и едва не полетела носом вниз. Это было напоминание от Демида, чтобы не отвлекалась и не приставала к нему по пустякам. Всегда так!

Она точно не знала, какими возможностями обладал этот человек. Она лишь догадывалась, что он старается приглушить свои необычные способности. Контроль над собой порою давался Демиду с трудом – он словно сдерживал вулкан, бурлящий внутри него. Лека чувствовала это совершенно отчетливо – медиумические способности детства вернулись к ней быстро, и разговаривая с человеком, она оценивала его уже совершенно по-другому. Демид прибег к обычной медитативной практике – он научил ее концентрировать внимание, отключаться от внешнего мира, черпать энергию из той магической окружающей все и вся силы, которую в Китае называют "Ци", а в Индии "Прана". Дема редко теоретизировал, объясняя ей основы своего мировоззрения. Он был субъектом легким в общении, остроумным, и разъяснения его были очень доходчивыми. И все же Лека чувствовала, что смешливость, человечность, добродушие – признаки какого-то другого, прежнего Демида. Она же все чаще видела Демида хладнокровного, с ледяным отстраненным взглядом, с вежливой, но не эмоциональной улыбкой. Он неожиданно сбрил бороду (объяснил, что допекли Лекины приставания) и Ленка поняла, почему он носил ее. Борода маскировала жесткое выражение лица, придавала ему большую человечность. Видела Лека и то, что сам Демид пытается бороться с этим новым началом, привнесенным в него извне, старается сохранить свою прежнюю сущность. Внутренняя борьба отнимала у него слишком много сил – в компании он мог шутить весь вечер напропалую, ухаживать за девушками (Лека старалась не ревновать), но вечером, дома, он словно покрывался инеем. Он часами сидел в кресле с закрытыми глазами, и мысли его в это время были закрыты щитом, непробиваемым для Леки. Она старалась не подходить к нему в такие моменты.

Сторонник классического психоанализа объяснил бы состояние Демида активным подавлением собственной сексуальности. Лека и вправду чувствовала, что что-то такое было – они жили в одной комнате, спали в одной постели (хотя и под разными одеялами), и девушка явно осознавала, что Демид относится к ней небезразлично. Но она также понимала, что в нем живет внутреннее табу, не разрешающее сделать ее объектом своих сексуальных притязаний. Запрет на любовь был частью того большого отпечатка какой-то известной только Демиду Системы, который поселился в нем и замораживал его душу.

Сама Лека довольно долго не чувствовала потребности в половой жизни – сеансы общения с "рубинчиком" разряжали ее не хуже любого мужчины. Сперва они происходили каждый день, но затем Демид объявил, что ее потребность к наркотикам снята, и теперь ей надо отучаться и от рубина. Сеансы эти проходили все реже. Лека уже совершенно не чувствовала тяги к наркотикам, ей даже думать было противно об этом идиотском пороке. К магическому камню тянуло ее теперь по новой, не менее веской причине. Она чувствовала, что в ней накапливается сексуальная энергия, не находящая выхода. Она отдала бы полжизни за минуту настоящей физической близости с Демидом (и только с ним!). Она часто ловила себя на том, что представляет обнаженное красивое тело Демида, представляет, как его руки скользят по ее телу, как она, выгнувшись в истоме, подается к нему... Лека просыпалась вся мокрая и с завистью смотрела на Демида, который посапывал, повернувшись к ней спиной. Он так хорошо мог контролировать свои чувства...

Лека не решалась сказать об этом Демиду. Она боялась, что он также может не удержаться, и их физическая близость нарушит равновесие, шатко державшееся в душе у Демида.

Она усиленно тренировалась – это хоть немного, но помогало. Сильной стала, как лошадь. И походка у нее изменилась – теперь при каждом шаге ее слегка подбрасывало – обычная медленная ходьба казалась слишком скучным занятием и Лека летала, как на крыльях. Демид перестал удерживать ее дома – она и так прекрасно знала, что при всем желании не сможет выдать ничего из его секретов. Она посетила многих своих бывших друзей, и была поражена, какие интересные люди окружали ее до того, как она начала "колоться". Все отмечали, как хорошо она выглядит, но она понимала, что внешние изменения – это не главное. Она чувствовала, что внутренние качества, заложенные в ней с детства, раскрываются, изменяя ее восприятие мира, поступки, мысли и побуждения. Она обнаружила, что всю жизнь пребывала в спящем состоянии и только теперь начала пробуждаться. Порой ей становилось страшно – она не узнавала себя в этой новой, такой сильной и уверенной в себе девушке. Немного огорчало ее лишь то, что люди стали относиться к ней менее открыто, несмотря на ее внешнюю привлекательность. Видимо, изменилась ее аура, некие невидимые импульсы, которые подсознательно воспринимаются каждым человеком. Она становилась настоящим бойцом, а ведь не каждый любит общаться с человеком, намного превосходящим его по силе духа, тем более, если этот человек – милая девушка.

А со Свином она поквиталась. Он подкараулил ее, когда она уходила от подруги – ждал около подъезда. За то время, пока Лека не видела его, он стал еще тошнотворнее. Перегородил своим пузом половину тротуара. Да и пьян был к тому же – разило от него, как из пивной бочки. В простом народе такие люди часто считаются здоровяками. По наблюдениям же Леки, по-настоящему сильными являлись люди худые, жилистые. А в этом борове на каждую мышцу приходилось по полпуда висячего жира. И по полпуда тупой уверенности в своей силе, неотразимости и превосходстве над такими жалкими существами, как Лека. Никто не болтал так много и цинично о бабах, как этот потный толстяк. По его словам, они бегали за ним толпами, царапали из-за него друг другу физиономии и вообще, не давали спокойно жить.

– Привет, подруга! Ты куда это пропала? Нехорошо старых друзей забывать!

– Кто это тут старый друг? – Лека расставила ноги, сложила руки на груди и презрительно поглядела на Свинью. – Ты, что ли? Ты – торговец наркотиками! Я с такой мразью не общаюсь. Ну-ка, подвинься, всю дорогу перекрыл!

– Ах ты, сучонка! Ты что, в натуре, самой крутой стала? Думаешь, папика крутого поимела? Да я захочу, Динамита твоего замочат, так что концов не найдут! Хрен ты за так выйдешь! С тебя долг – тыща баксов! Или трахаться со мной неделю будешь.

"Ну и козел! – подумала Лека. – Демида он замочит! Подбросить, что ли, Деме идейку, чтобы перебил всех таких придурков в городе? Да нет, никогда он на это не пойдет. Убивать людей он не может, да и не интересуют его бандиты".

– Ах ты, поросеночек мой розовый, – нежно проворковала она. – Ну, иди ко мне. Что-то я по тебе соскучилась!

Свин, недоверчиво осклабившись, сделал загребывающее движение руками, но схватил лишь воздух. Лека уже стояла сбоку от него и оскорбительно улыбалась. При взгляде на ее стройные ножки у Свиньи уже начала течь слюна.

– Ну, что же ты какой неловкий-то, Свин Иваныч! Или только шлюх вокзальных тискать умеешь?

Бешенство ударило в голову Свина и помутило его рассудок. Никто не называл его этим обидным прозвищем в лицо. Он сделал неожиданно быстрое для его комплекции движение и попытался схватить Леку за руку. Но не тут-то было! Чертова девчонка словно предугадывала его движения и со смехом уворачивалась, почти не сходя с места. Свин понесся на нее как таран, и она с испуганным писком побежала от него, спотыкаясь на каблучках. Он гнался за ней два квартала, она бежала на расстоянии вытянутой руки от него, и он несколько раз почти схватил ее. Почти. Сердце Свина бешено колотилось, хриплое дыхание разносилось по всей улице, пот заливал лицо и щипал глаза. Он сбавил ход, потом перешел на быстрый шаг, не в силах бежать.

Девчонка все также болталась в полуметре от Свиньи, притормозила вместе с ним. Он неожиданно понял, что над ним просто издеваются. Лека бежала легко, и уже не визжала от страха, а хихикала, пританцовывала и крутила задницей – даже не оглядываясь назад.

Никогда еще Свину не плевали так в душу. Он остановился, схватил половинку кирпича и со всей силы запустил им в спину ничего не подозревающей девчонки. Слегка прищурился, в ожидании тупого звука удара. И, словно в замедленной съемке, увидел, как Лека оборачивается и ловит кирпич на лету. В следующую секунду кирпич пулей полетел обратно и воткнулся Свинье в солнечное сплетение, выбив из него дыхание.

– Эй, ты, толстый! – Лека потрогала ногой Свина, который корчился на асфальте и хватал воздух, как рыба, выброшенная на берег. – Ты не сдох? – Свин наконец-то втянул в себя порцию кислорода, закашлялся до посинения и сел на землю. – Живой, слава Богу. Видишь, как нехорошо в девочек камешками кидать? Самому может быть бо-бо.

– С-сука! – прошипел Свин. Его толстая брюзгливая физиономия с отвисшими губами перекосилась от боли и ярости. – Вот как тебя накачали-то! Думаешь, не знаю, на кого ты сейчас работаешь? На ГБ! Только знаешь, зря ты с ними связалась! Жалко мне тебя! Как только ты станешь им не нужна, выкинут они тебя, как старую тряпку.

– Уж кто бы говорил! Никак, ты стал исповедовать высокую мораль, а, жирный хряк? Какого хрена ты вообще ко мне суешься? Ладно. Можешь считать, что тебе сегодня повезло. Но только если я еще хоть раз увижу тебя, бегемота потного, на своей дороге, я тебя лично за яйца подвешу. Понял, Свинья? Ну, будь здоров, не кашляй.

Лека заскользила по тротуару своей легкой, грациозной походкой. Свин сидел на земле, смотрел ей вслед и хлопал глазами.

Глава 10

Все же Вадик был молодцом! Всего два дня понадобилось ему, чтобы восстановить информацию в компьютере Демида. Вадим покопался в программах и заявил, что, по его мнению, все содержимое памяти сохранилось. Он предположил, что в компьютер была заложена специальная программа, делающая стирание файлов и директорий обычным путем практически невозможным. Поэтому неизвестным вредителем ("А точнее – самим компьютером в момент опасности", – решил Дема) была просто наложена сверху система "Нортон", имитируя уничтожение всей информации. "Ловушка для дураков", – выразился Вадим.

Вадик был поражен тем, с чем ему пришлось столкнуться. Он заявил, что основной субстрат программного построения был создан в системе "DOS", поэтому применение программ, восстанавливающих память, возможно. Но на этом сходство с обычным компьютером оканчивалось. Вадя потел, морщил лоб, ронял сигаретный пепел на стол и без конца поправлял очки, сползающие по влажной переносице. "Лечение" компьютера шло успешно, но в остальном концы с концами не сходились. Восстановленные файлы сразу же сами по себе запирались, и чтение их было невозможным. Объем памяти носителя и быстродействие процессора были фантастическими – обычный компьютер по сравнению с этим был не сложнее карманного калькулятора. Вадим не раз выражал желание снять заднюю крышку и заглянуть внутрь – любопытство просто распирало его. Но Демид непреклонно качал головой – нет, это было недопустимым. Ваде оставалось только исходить черной завистью и продолжать свою работу вслепую. Единственное, что ему удалось, когда Дема на минутку вышел из комнаты, – попытаться приподнять корпус компьютера. Коробка эта оказалась неожиданно тяжелой – словно набитой свинцом. Вадик едва сдвинул ее с места. Кроме того, он был готов поклясться, что временами в ней что-то булькало и даже вздыхало.

Вечером второго дня, когда буквы в глазах Вадика стали не то что двоиться, а даже троиться, он позвал Демида:

– Все. Моя работа больше не требуется. Наверно, я восстановил какие-то внутренние программы, и реставрация памяти пошла самостоятельно. Тут еще почти треть памяти в неактивном состоянии, у меня бы это заняло целый день. Но с такими темпами – работы меньше чем на час. Нет, ты посмотри, как шпарит!

Знаки мелькали на экране с дикой скоростью, сливаясь в сплошные белые и цветные полосы. Вадик высунул язык и помотал головой, изображая полное изнеможение.

– Молодец, молодец, Вадик! – Дема мило улыбнулся. – Пускай коробочка поработает. Пойдем на кухню, перекусим пока.

– Слушай, Дем, – заискивающе сказал Вадим. – А ты мне покажешь, что у тебя там за программы? Ты их сам-то видел? Можешь мне даже денег не платить. Да что там деньги? Хочешь, я сам тебе платить буду, только дай хоть часик на твоей машинке поработать! Ты ее, случаем, не из Пентагона увел?

– Из него, родимого. Ночью забрался. Часовых всех отравил. "Белым аистом". Пять капель на литр воды – и паралич сердечной деятельности. Они же непривычные! А потом вламываюсь в самую секретную комнату, хватаю эту "писишку" и кидаю ее с четвертого этажа...

– Ну, Дем! Ты не понимаешь! Это же мечта программиста! Это как для космонавта инопланетянина увидеть. Представь себе – выходит он в открытый космос, а на антенне у него развалился фиолетовый такой двухголовый мужичок и баклуши бьет. Что толку – глянуть на него одним глазком и отвалить? Я теперь ночами спать не буду. Это же не компьютер – это монстр какой-то! Он мат Каспарову может поставить секунд за сорок.

– Ладно, ладно, все тебе покажу, – уверенно пообещал Дема. – Только не канючь.

* * *

Через час компьютер прекратил свою работу и дисциплинированно отключился от сети. Дема и Вадик заканчивали ужин, Вадя удовлетворенно пыхтел "Кэмелом". Хорошо, что он наконец-то встретился с этим замечательным парнем, Демидом, они выпили бутылочку коньяка и поговорили по душам.

– Ну, Дем, спасибо за ужин. Вот уж не думал, что ты так здорово разбираешься в машинах.

– А как же! Ну, будем считать, что мы договорились. Я к тебе загляну в субботу – посмотрим, что у тебя с зажиганием. Вообще-то, Вадик, продавай свой "Москвич". Говорю тебе – денег на ремонт не напасешься...

Выходя из прихожей, Вадик мельком заглянул в комнату Демида.

– Ух ты, у тебя и компьютер есть! Не хилый! Давно купил?

– Да это не мой. Друзья уехали на дачу, а мне закинули эту бандуру. На пару недель. Сторожи, мол. Я и не включал его ни разу.

– Может, залезем посмотрим?

– Ну что ты, Вадя. Низ-зя. Вдруг сломается чего. Боюсь я этих компьютеров.

– Ну как хочешь.

Дема смотрел из окна, как могучий силуэт Вадима пересекает улицу. Выпили все же прилично. "Вино качает толстый мой фрегат как шквал". Дема подумал, что Вадик – один из немногих людей, который мог бы стать ему другом. Мог бы... Теперь, наверное, не станет уже никогда. Новых друзей у Демида скорее всего больше не будет. Он слишком осторожен, чтобы откровенничать с малознакомыми людьми. А старые друзья?.. Уйдут? "Господи, что за судьба мне такая дрянная выпала? За что ты обрек меня на одиночество?"

"Совестно ли мне? – спросил себя Демид. – Залез в мозги к Вадику. Вычистил все воспоминания о работе с моим компьютером".

Да нет, совестно не было. Совсем не было. Демид даже чувствовал, что совершил некое благодеяние по отношению к Вадиму.

"По крайней мере, я не затащил его в свою дурацкую Систему. Оставил чистеньким. А это многого стоит. Даже если ты об этом не подозреваешь".

Когда Вадим получил через неделю по почте конверт, в котором лежали пять аккуратных стодолларовых бумажек, он решил, что кто-то перепутал адрес. Да нет, и квартира была указана его, и адресат – "Колесникову Вадиму Валентиновичу". Убей его, он не мог вспомнить, за что могли причитаться ему эти пять зеленых купюр. Неделю Вадим продержал их в ящике стола, а затем истратил на покупку нового принтера.

А Дема остался без денег. Конечно, кое-что у него оставалось, на месяц безбедной жизни хватило бы. Но новый статус Демида заставлял его тратить деньги с безудержной скоростью. К тому же он подозревал, что с его возможностями разбогатеть раз плюнуть.

Но как это сделать? Различные методы экспроприации, пускай даже изъятие средств, добытых нечестным путем, Дема исключал. Легальные методы создание собственной фирмы, занятие коммерцией или производством также не подходили. Это заняло бы уйму драгоценного времени, и к тому же привлекло бы к Демиду совершенно ненужное внимание общественности (Дема представил себе газеты с аршинными заголовками: "ТАК СОЗДАЮТСЯ СОСТОЯНИЯ. НИКОМУ НЕ ИЗВЕСТНЫЙ БИОЛОГ ИЗ НН-СКОГО УНИВЕРСИТЕТА ЗАРАБАТЫВАЕТ МИЛЛИОН ДОЛЛАРОВ ЗА ДВА МЕСЯЦА"). Можно было, подобно мифическому лорду Грандриту, найти золотое месторождение где-нибудь рядом с Деминой дачей и намыть пару мешков драгметаллов. Но это был вообще маразм.

Идею, как заработать денег, подсказал Демиду Мудрец.

Полностью восстановив аппаратуру для телепатического общения и переправив ее к себе в квартиру, Дема залез во Внутренний Мир с ушами, делая короткие перерывы только для еды и сна. Он чувствовал, что этот мирок становится ему более родным и милым, чем Наружный Мир, полный всяческих неприятных реалий. Здесь он был настоящим Хозяином, Богом и Творцом, он лепил и создавал тварей, подобных и неподобных себе, он воплощал в фантомах самые изощренные свои фантазии. Если бы человечество когда-нибудь научилось серийно производить такие суперкомпьютеры, оно зашло бы в тупик, и прогресс его остановился бы. Ибо осуществились бы самые сокровенные, самые невероятные мечты любого человека – осуществились в призрачных мирках, кажущихся реальнее самого настоящего. Охотиться на гигантских крысоящеров Марса, петь лучше, чем Энрико Карузо, любить самых красивых женщин – все было здесь доступно, стоило лишь захотеть. Демид утонул бы навсегда в этом чудесном мире иллюзий, будь он простым человеком. Но, наверно, человеком-то он был уже не больше чем наполовину. Основу его жизни составляла теперь одна дьявольски неудовлетворенная мотивация: Ан-Тирита хотел знать, для чего он предназначен. Этот вопрос раскаленным стержнем жег его изнутри и определял все его существование, все его действия и потребности. Он хотел действовать, но не знал как. Он хотел сражаться, но не знал с кем. Словно голодный волк рыскал он по закоулкам Внутреннего Мира в поисках информации, и не находил ее.

Все здесь было неопределенно и расплывчато. Демид, никогда не увлекавшийся до этого риторикой и философией, ежеминутно ломал себе голову, пытаясь расшифровать загадочные фразы и намеки обитателей Мира. Сердиться на них за это было бесполезно – так они были созданы своим прежним Хозяином, и не без определенного умысла. Только человек с универсальным, энциклопедическим образованием мог уловить смысл в этих интеллектуальных ребусах и недомолвках. Благо Библиотека существовала здесь же, занимая обширную директорию. Библиотекарь был радушным старичком, хотя и не в меру болтливым, подобно всем персонажам мирка. Каталог был составлен необычным, но крайне удобным способом – по брошенной очередным собеседником фразе Демид мог найти нужную книгу. Перелистывая одну за другой страницы Тацита, Гераклита, Достоевского и даже Ярослава Гашека (весьма часто цитируемого!), Демид пытался уловить ход мысли Алексея, расшифровывать крайне запутанные им послания и выстроить для себя признаки Системы. Но особых успехов на этом поприще не отмечалось.

Больше всего информации можно было получить от Мудреца. Демиду не нравилось это помпезное и безличное название – Мудрец, и он дал персонажу свое имя – Теодор. Мудрец был очень горд, что у него появилось имя, что было совсем нехарактерно для персонажей, созданных Эй-Пи. Большинство из них носило просто функциональные названия Художник, Союзница, Повар, Охотник и так далее. Большими недостатками Теодора, при всех его положительных качествах, были некоторое высокомерие и туманность рассуждений.

– Привет, Теодор! – Демид вошел в обиталище Мудреца. Теперь это уже не была камера с черными светонепроницаемыми стенами. Демид изменил декорации Внутреннего Мира, поселив многих его обитателей в просторные комнаты с соответствующей обстановкой. Художник (теперь его звали Альфредо) некоторое время ворчал по этому поводу, намекал на то, что создание такого количества дополнительной графической информации может исчерпать память Внутреннего Мира. Но потом вошел во вкус новой работы и часто вступал с Демидом в теоретические споры, обвиняя его в безвкусице и склонности к поставангардистским метаниям. Теодор обставил свою комнату по собственному вкусу – Демид дал ему эту возможность, и не прогадал. Меблировка была выполнена в едином стиле – современном, но строгом. Прямоугольный стол матового черного дерева со скругленными углами, кресло и диван, обитые темной кожей с тиснеными серебряными узорами. Шкафы из дымчатого коричневатого стекла, стоящие вдоль стен, были заполнены книгами (интересно, можно ли было прочитать такую книгу, или это было чисто компьютерной иллюзией?). Стены покрывал черный бархат, поглощавший свет и звук шагов. Лишь одна репродукция китайского мастера прошлого века украшала комнату, но приковывала к себе внимание, пробуждала свет облаков, окрашивая их в зеленоватую дымку, и бросала ломаную серебристую дорожку на воду. На переднем плане виднелась обычная для таких рисунков ветвь дерева – черный ее силуэт, казалось, шелестел листьями в ночной прохладе. Демид очень любил этот рисунок – ему казалось, что Теодор специально повесил его на стене, зная склонность Демида к Востоку.

– Приветствую тебя, Ди-Пи! Премного благодарен за очередное возвращение меня к жизни. Хозяин является и пробуждает мой спящий ум – что может быть лучше? И как не смотреть на такого человека как на Бога! Может быть, там, во Внешнем Мире, он жалок и слаб. Кто знает – ведь никто из живущих здесь, во Внутреннем Мире, не наблюдал его воочию. Здесь же, деяниями современной техники, он освобожден от несовершенного телесного узилища, выплескивает из него остатки нераскрепощенного ума и становится Божественным Творцом, Лордом.

– Откуда в тебе столько убийственной иронии, Теодор? Ты так любишь поговорить об отвратительности для тебя моей телесной оболочки, что я готов подумать, что ты мне завидуешь. Признайся, Мудрец, ты ведь не против был бы залезть в нормальное, двуногое и двурукое, такое все мясное и кожаное туловище? Поглядеть на бабенок, гуляющих по улице, обычными глазами, которые по-дурацки сделаны из склер, хрусталика и стекловидного тела? Почувствовать, как у тебя чешется спина между лопаток, и, корчась, добраться до желанного местечка и почесать его? А?

– "Для подтверждения и уяснения превосходства ума над всей телесной природой можно прибавить еще следующее, – изрек Теодор, очевидно, опять кого-то цитируя. – Каждому телесному чувству подлежит некая соответственная ему чувственная субстанция, на которую и простирается самое телесное чувство. Но для всех ясно, что чувство ума гораздо выше тех чувств, о которых мы сказали. Итак, не странно ли, что низшим чувствам подлежат субстанции, на которые простирается их деятельность, высшей же силе, то есть чувству ума, не подлежит ничего субстанциального, но сила интеллектуальной природы составляет случайную принадлежность или следствие тел? Те, которые утверждают это, без сомнения, унижают субстанцию..."

– Стоп, стоп. Я уже знаю, что я дубина, а ты – ходячий цитатник, подтверждение превосходства духа над ничтожностью земного бытия. Попробую угадать. Гегель? Да нет, что это я говорю? Это же типичный христианский схоластический текст! Иероним?

– Нет, – произнес Теодор с некоторым торжеством в голосе. – Это цитата из Оригена. Между прочим, Иероним был его злейшим противником.

– Да не один ли леший! Что Ориген, что Иероним, что Руфин. Все они толковали один и тот же текст, вглядывались в одни и те же греческие буковки древних Евангелий. И бороды готовы были друг другу вырвать, если кто-нибудь толковал святой текст не так, как бы им хотелось. Раз ты такой умный, я тебе тоже процитирую одну мыслишку. Слушай: "Подлинное искусство речи состоит в том, чтобы извлечь что-то из себя, подобрать и скомпоновать собственные мысли, выработать и оформить собственные убеждения. Мысль должна быть детищем собственного мозга, развиваться, расти и оформляться точно так же, как собственное дитя".

Может, конечно, я и переврал кое-что по памяти, но общая идея такая. Ну, кто это сказал?

– Не знаю, – сказал Теодор после некоторых раздумий. – Сам придумал?

– Не-а. Это Дейл Карнеги. Читать нужно современных классиков.

– Такого автора нет в хранилище Внутреннего Мира. Американец?

– Не все ли равно? Я другое хочу сказать. Ты заваливаешь меня цитатами из чужих текстов. Они у тебя есть на все случаи жизни. Ну и что? Это просто тип строения твоего компьютерного ума – ты способен усвоить, каталогизировать и быстро выдернуть из памяти бессчетное количество фраз. Это ничуть не доказывает твоего превосходства. Скорее наоборот. Я человек, жизнь пинает меня со всех сторон и заставляет вертеться. Да, я живу собственной житейской мудростью, да, я выстраиваю собственное мировоззрение, не пользуясь никакими научными теориями. Да, я не лезу в книгу Спинозы, чтобы узнать, что он думал по поводу застрявшего лифта. Зато у меня есть какой-никакой, а выбор. Хочу – напьюсь, как свинья. Хочу – буду лежать целый день, глазеть в потолок и слюни пускать. Глупо, скажешь? Зато мое! Попробуй отними!

– Не понимаю, к чему эти слова. Ты хочешь унизить меня намеком на мою относительную несвободу?

– Обиделся, обиделся, гляди-ка ты! Да я еще раз говорю тебе – проблемы у меня там, снаружи. Денег у меня ни черта нет. Мне совет умного человека нужен. А ты меня цитатами из Оригена кормишь. Нет бы что-то путное сказал!

– Деньги? Обратись к методу, коим их добывал Эй-Пи.

– А ты что, знаешь? – впился глазами в Мудреца Демид. – Что же ты раньше-то молчал?

– Ты не спрашивал, Хозяин, я не говорил, – с некоторой ленцой произнес Теодор. – Ты же знаешь, наше общение строится на диалоговой системе. Вопрос – ответ.

– Трепач ты, а не диалоговая система! Цитаты твои чертовы я не прошу тебя употреблять. А ты сыплешь ими по поводу и без повода. Давай выкладывай, как Алексей добывал деньги. И не единого лишнего слова! Это приказ.

– Алексей выигрывал их в лотерею, – отчеканил Теодор. Глаза его сверкали от лихорадочного желания выложить какую-то мудрость по этому поводу. Но Дема сделал вид, что не заметил этого желания.

– Спасибо, Федя! Ты настоящий друг.

Дема пулей вылетел из компьютера. Руки его чесались в предвкушении предстоящей деятельности.

Глава 11

– Вот теперь хорошо, – произнес Демид, садясь на пол и вытирая нос рукой. На предплечье его осталась полоска крови, засыхающая коричневой корочкой. – Это уже на что-то похоже.

Лека готова была прыгать от восторга. Надо же, она расквасила нос самому Демиду, мастеру карате, джиу-джитсу и всего прочего! И он похвалил ее!!! Лет сто она не слышала от него похвалы. Когда тренировки только начинались, когда она представляла собой тощее существо, у которого конечности на бегу болтались, как у деревянной куклы, у которого болели все мышцы, а легкие наотрез отказывались дышать через пять минут нагрузки, тогда он еще мог ободрить ее. Изобразить полупохвалу, одобрительно свести брови, с улыбкой кивнуть головой. Тогда она думала, что никогда не сможет стать настолько тренированной, чтобы без мук переносить изнурительное движение без шанса на остановку. Сердце стучало в висках, метрономом отсчитывая доли нескончаемых секунд. Порою Лека поражалась: что давало ей волю снова подниматься с пола, снова упираться в стену разбитыми костяшками кулаков, снова проходить метр за метром гусиным шагом, снова кувыркаться в воздухе и с размаху падать на деревянный пол? Тогда Демид еще не учил ее драться. Он только заставлял ее почувствовать свое тело, такое незнакомое и непослушное. Лека продиралась сквозь муку и усталость к удивительному чувству владения самою собой.

А потом она неожиданно обнаружила, что у нее стало что-то получаться. Приходя вечером в большой школьный зал, негусто заполненный людьми, она уже не испытывала страха перед ободранными локтями и коленками, неловкости за свое физическое убожество. Она получала удовольствие даже от запаха резины и пота, заполнявшего помещение. Она научилась настраиваться на долгую работу, смотреть на свою телесную оболочку со стороны и контролировать свои движения, свое дыхание, свою усталость и эмоции.

И вот тогда Демид перестал ее хвалить. Чаще он недовольно хмурился. Иногда, когда она была особенно уверена в себе, наказывал ее молниеносными, довольно болезненными хлопками. Лека обижалась: за что он ее так, ведь у нее все так замечательно получается? Она чувствовала, что большинство тренирующихся в этом зале поглядывают на нее с завистью. Чего он еще хочет, этот дикий Дик?

Однажды, когда после очередного тумака Лека пролетела три метра по полу и ободрала себе руку, она уткнулась лицом в колени и неожиданно для себя горько заплакала. Демид уселся рядом и молча обнял ее за плечи.

– Почему ты такой злой, Демид? – всхлипывая, спросила Лека. – Ты вымещаешь на мне свое раздражение? Объясни мне, что я не так делаю? Я ведь стараюсь угодить тебе, в лепешку разбиваюсь, чтобы ты остался доволен. Я... я просто боюсь тебя.

– Вот это и плохо. Ты не можешь понять сути. Ты либо считаешь себя супербойцом, превзошедшим все премудрости искусства, либо жмуришься, как котенок, в ожидании удара. Ты не бываешь свободной. Ты воспринимаешь наш бой как обычную драку. Драку, в которой ты можешь либо победить, либо проиграть. И это ставит тебя на одну доску со всеми. – Он кивнул на ребят, с хриплыми криками наскакивающих друг на друга. – Пойми, ты не драться должна, ты должна жить. Для тебя это должно быть естественным. Например, когда ты идешь по улице, ты не думаешь о том, что можешь зацепиться одной ногой за другую, свалиться и разбить себе нос. Ты просто идешь, и все. Так же и здесь. Когда ты будешь работать со мной и думать при этом о познании мира и чистой пране, а хоть бы и о супе с картошкой, и при этом не пропускать моих ударов, – вот тогда я скажу, что с тобой все в порядке.

– Но это чушь, Демид! Я должна сконцентрироваться. Если я расслаблюсь, я буду просто беззащитна! Ты свалишь меня в одну секунду.

– Ничего подобного! Это не концентрация у тебя – это судорога какая-то всего тела. Расслабься! Твое тело должно реагировать на каждое движение противника быстрее, чем ты успеешь подумать. Это должен быть просто танец! Изящный и красивый танец, доставляющий тебе удовольствие. А ты, когда собираешься ударить, обдумываешь, какой рукой это сделать, по какой траектории она пойдет, что в это время делать другой руке и ногам. Ты так сосредоточиваешься на этой самой руке, что это отражается у тебя на лице. Я читаю на твоем лице любое движение! Как же ты собираешься победить меня?

– Победить тебя?! Да мне такое и в голову не приходит! – Лека почти кричала, и в зале все оглядывались на странную парочку. – Хочешь, я вырублю любого из этих салаг, которые машут здесь ножонками? Неужели я зря три месяца каждый день вкалываю? Ты что, хочешь мне сказать, что если ты – телепат хренов, то и все будут такие? Да черта с два! Мне просто обидно, что чем лучше у меня получается, тем больше ты меня достаешь! Неужели ты и в самом деле думаешь, что я – такая коряга, ни на что не способная?

– Не ори, людей перепугаешь. – Демид улыбнулся. – Не спорю, физические данные у тебя отличные. Я даже сам не ожидал такого. Но все дело в концепции. Я не учу тебя драться, я учу тебя выживать. Я хочу, чтобы ты выжила, понимаешь? Таких ребятишек, как эти, ты не будешь бить. Я тебя не для этого готовлю. Нам могут встретиться совсем необычные противники. Обладающие телепатическими способностями, да получше наших с тобой. А могут быть фокусы и покруче. Представь себе человека, который прыгает на пять метров, что твой кенгуру. А удар проходит сквозь него как сквозь дым. А?

"Не бывает такого", – хотела сказать Лека. Но она уже убедилась, что в том мире, в котором она оказалась после знакомства с Диком, может быть все. Она зло насупилась и отвернулась от Демида.

– Ладно, чтобы развеселить тебя, устрою тебе забаву, – сказал Демид. Голос его не предвещал ничего хорошего. – Леня, можно тебя побеспокоить? – Он с поклоном обратился к невзрачному пареньку, сидевшему на коленях в углу с отрешенным видом. – Это моя ученица, ее зовут Леночка. Очень милое и самоуверенное создание. Она занимается у меня три месяца и уже считает, что может побить любого в этом зале, кроме меня. Потренируйся, пожалуйста, с ней.

Леня молча поднялся и поклонился Леке. Внешность у него была не фонтан – тощий, жилистый, с унылым, свернутым набок носом. Ростом и весом он не превосходил Леку. Тонкие красные кисти с длинными пальцами также не говорили о большой физической силе.

– В каком смысле? – Леня шмыгнул носом и уставился на Демида бесцветными сонными глазками.

– Ну, ты знаешь, – доступно объяснил Дема. – Третий вариант.

– А может, пятый? Девушка все-таки.

– Третий, третий. – Дема хлопнул в ладони. – Хаджимэ!

Это слово означало начало боя.

Лека встала в стойку, стараясь соблюсти правильную технику. "Так, левую ногу голенью вперед, носок повернуть внутрь. Руки, руки держи". Ей было немного страшно. Если бы Дема подыскал ей кого-нибудь из тех здоровяков, что боксировали сейчас в зале со зверскими лицами, она полезла бы в драку чисто из спортивного интереса. Но он выбрал этого тощего чувака, и это было неспроста. Лека напряглась, ожидая, что Леня в любую секунду может взлететь в воздух и со страшным криком "Ки-я!!!" нанести какой-нибудь невиданный удар. Она, как положено, нарисовала треугольник, вершина которого упиралась противнику в нос, и смотрела в середину этого треугольника, и вдыхала ртом, и выдыхала носом. Она ждала.

Леня же надежд не оправдывал. Он с обескураженным видом бродил вокруг Леки, заставляя ее крутиться вокруг оси. Он даже не принял боевую стойку! Лека попрыгала на месте для разогрева, а потом нанесла неожиданный молниеносный удар ногой прямо в лицо противника. Она выполнила его настолько правильно, что сама залюбовалась собой. Да, растяжечка у нее была классная! Ленечка едва увернулся, она увидела, как он испуганно захлопал глазами и засуетился. Азарт закипел в ее сердце. Нечего церемониться с этим хиляком! Сейчас она попинает его всласть – как футбольный мячик.

Следующий удар пришелся Ленечке в живот. Это был очень хороший удар ногой, и, по всем законам физики, Леня должен был отлететь метра на два. Однако он даже не сдвинулся с места – ощущение было такое, словно Лека пнула ногой по дереву.

Лека бросилась в атаку, но противника ее впереди уже не было. Он куда-то исчез.

Лека медленно и осторожно повернулась вокруг своей оси. Лени не было и там. Но она чувствовала, что он находится сзади – кружит вместе с ней, дышит ей в затылок. Она сконцентрировалась и с разворотом ударила ногой назад. Эта молниеносная дуга должна была смести все, что стояло сзади от нее.

Ленечка и вправду был там. Он отстраненно улыбался, и Лека успела осознать, что что-то она сделала неправильно. Но исправить ничего уже было невозможно. Леня мягким, накрывающим движением коснулся ее летящей ноги, и вся сила удара пропала, растворилась в воздухе. Голень словно прилипла к ладошкам Лени, он сделал плавное движение, уходя в сторону, и Лека почувствовала, что летит затылком на пол...

Молодец все-таки был этот Леня! Не дал ей шмякнуться со всей дури. Лека приземлилась мягко и обнаружила, что противник уже сидит у нее на груди и сжимает железными пальчиками ее горло. Лека попыталась пошевелиться, но не тут-то было! Ноги противника охватили ее жестким обручем так, что она едва могла вздохнуть.

– Вы убиты, мадам, – объяснил Леня и нехотя покинул поверженную соперницу.

Лека обалдело села на пол.

Леня поклонился и ретировался в свой угол. Дема издевательски улыбался:

– Ну, теперь довольна? Что скажешь?

– Ничего. Конечно, он тренируется уже, наверно, лет сто. Техника у него будь здоров!

– Техника, конечно, дело важное. Но это только первая ступень мастерства, пойми. Это как для писателя научиться писать без орфографических ошибок. Если ты хочешь двигаться дальше, тебе нужно привести в порядок свое внутреннее состояние. Посмотри на Ленечку – он выглядит как растерявшийся подросток. Он дезориентирует тебя одним своим видом. Ты никогда не угадаешь, что он может выкинуть в следующую минуту. А он может сделать с тобой все, что хочешь. Ты вся – в его власти. Он может одним прикосновением высосать из тебя всю внутреннюю энергию, и ты будешь чувствовать себя как выжатая тряпка. Он свободно перемещается вокруг противника, и его совершенно не волнует, пропустит он удар или нет. Он умеет отключаться – и это самое главное!

Позволь, я расскажу тебе несколько очень важных правил. Я не знаю, насколько они объективны, но на твоей стадии обучения я бы их придерживался.

Ну, первое я тебе уже сказал. Не закрепощайся. Не бойся, что тебя ударят – в конце концов, ты уже достаточно работала над тем, чтобы принимать удары. Чувствуй себя легко и свободно. Не старайся применять всю сотню приемов, которые ты знаешь. У тебя в арсенале должен быть пяток ударов, а поначалу, может быть, даже два или три. Но это должны быть не просто приемы – это должны быть твои лучшие друзья, надежные и безотказные. Они должны получаться у тебя автоматически, оставлять место в твоем сознании для других мыслей.

Второе. Не начинай нападение первой. Помнишь, я говорил тебе золотое правило джиу-джитсу: наивысшее искусство боя состоит в том, чтобы вообще избежать схватки. Ты ведь не на профессиональном ринге. Никто не кидает в тебя окурками и не кричит: "А ну, чувиха, наподдай ему!" Подожди, когда противник сам пойдет в наступление и раскроет свои слабые стороны. Он просто подставляется тебе, и его положение в этот момент гораздо менее выгодное. Стоит тебе в это мгновение уйти с линии атаки, глянуть на него со стороны, и ты сразу поймешь, чего он стоит.

– А если оба противника так и не нападут друг на друга?

– Что ж, тогда жму обоим руки. Они достигли высокой степени если не мастерства, то хотя бы познания жизни. Хотя в жизни именно так и не бывает. Если ты не нападаешь, это само провоцирует противника начать атаку. Особенно если ты выглядишь растерянной, неловкой, кажется, что разделаться с тобой ничего не стоит. Вот посмотри на Леню. С виду – лох лохом. А результат?

Третье. Двигайся. Все спрашивают: "А какая стойка лучше – фудо или кокутцу-дачи? Правая или левая?" Любая стойка хороша, когда она к месту. Но если ты встала как бычок, уперлась обеими ногами и боишься пропустить удар, ты пропустишь его обязательно. Передвигайся. Пританцовывай. Запутай противника, постарайся оказаться сбоку или даже сзади от него.

Четвертое. Не настраивайся на длительный поединок. Знай: ты должна вырубить врага одним-двумя точными попаданиями. Только в кино соперники лупят друг друга по полчаса и при этом умудряются оставаться живыми. На самом деле одного правильного удара достаточно, чтобы отправить человека в нокаут.

Не надейся на свою физическую силу. Противник всегда будет сильнее тебя – ты все-таки девчонка, и как бы ты ни тренировалась, любой средней руки мужичонка положит тебя на лопатки, если сумеет как следует облапить. Твои союзники – скорость, подвижность и инерция. Удары у тебя слабые – бей по болевым точкам, это усилит их в десятки раз...

Все эти советы Демида вспоминала сейчас Лека. А учитель ее сидел на полу и хлюпал разбитым носом.

– Дем, тебе не больно?

– Нет. Меня и сильнее били. – Демид медленно поднялся на ноги, кровь уже перестала течь. – Слушай, Лека. О чем ты думала сейчас, когда у тебя получился удар?

– Да так, ни о чем... – Лека покраснела. Во время боя она залюбовалась Демидом, и вместо сосредоточения в голову полезли всякие неправильные мысли. А в результате чуть не сломала своему-предмету обожания нос.

– Понимаешь, я вдруг перестал предугадывать, что ты собираешься сделать в следующий момент. Ты отключилась. Вокруг тебя повисла какая-то туманная дымка, словно ты не в спортзале, а в цветочном магазине на Сен-Рошель находишься. Молодец. Ты начинаешь мне нравиться.

Он стоял и улыбался – едва заметно. Капли пота текли по его коже, мокрые пряди волос прилипли ко лбу. Лека не выдержала, сделала шажок к Демиду, обняла его и уткнулась носом ему в шею. Она не видела выражения лица Демида, но знала, что он смотрит сейчас на нее спокойными глазами, без малейшего признака страсти и волнения. Рука его легла ей на спину и легко побежала вдоль позвоночника.

– Демка, ну почему ты такой? Что во мне тебе нравится? Умение драться? Но это же совсем не то! Я же девушка, Дем. Неужели ты об этом забыл? Неужели ты не чувствуешь, как я к тебе отношусь?

Лека прижалась к Дику изо всех сил. Она хотела срастись с ним, стать единым целым. Она вдруг почувствовала в нем энергию – странную, свернутую как пружина, пробивающуюся сквозь все поры его тела. Она сделала глубокий вдох и всосала часть этой избыточной Силы в себя. Лека почувствовала, как тело Демида расслабилось, словно из него ушла застарелая боль, привычная, как одежда. Леке же эта энергия на пользу не пошла. Голова ее налилась тяжестью, глаза и нос защипало. Она неожиданно громко чихнула.

– Потряси руками, – сказал Демид. Лека встряхнула кистями и почувствовала, как искры со щелканьем срываются с ее пальцев. – И больше так не делай. Это блюдо – не для тебя. Это опасная игрушка.

Он взял Леку за плечи и внимательно посмотрел ей в глаза.

– Бедная девочка. Я все прекрасно понимаю. Я знаю, чего ты хочешь. Ты хочешь! И это вполне естественно. Может быть, тебе найти какого-нибудь парня? Для этого. Я не буду возражать.

Демид говорил неправду. Она знала, что ему будет больно, если она будет спать с кем-то на стороне. Да и не хотела она никого, кроме Демида.

– Нет, Дем. Если ты не хочешь, тогда уж я потерплю. Почему ты так сопротивляешься своим нормальным, человеческим желаниям?

– Я просто не знаю, к чему это может привести. Я боюсь, что могу потерять над собой контроль, когда... ну, если мы вдруг займемся с тобой любовью. Черт его знает, что может тогда случиться. Испепелю тебя молнией или превращу в какую-нибудь лягушку.

– Царевну?

– Графиню.

– Ну хоть целоваться-то ты можешь без потери сознания?

Лека обняла Демида за шею и закрыла глаза.

Они стояли в центре зала и целовались, не обращая внимания на людей, бросавших на них озадаченные взгляды.

Глава 12

Итак, Дема собирался выиграть в лотерею большую кучу денег. Дело оставалось за малым – он не знал, как это сделать. Какую из своих новых способностей пустить в ход? Может быть, ограбить почтовый дилижанс, перевозящий лотерейные билеты? Или заставить шарики в "Спортлото" упасть в нужном порядке?

Дема уже обсасывал эту идею. Он дождался, когда начнут показ розыгрыша спортивной лотереи, и уселся перед телевизором.

Целлулоидные шарики крутились в барабане, сливаясь в белую стучащую метель. Дема попытался уловить номер какого-нибудь из них, но это было бесполезно. Он попытался мысленно остановить барабан, хотя бы сдвинуть с места лежащий шарик в лотке, но ничего у него не получилось. Да и не должно было ничего получиться – на расстоянии, через телевизор. А может быть, трансляция розыгрыша шла в записи? Тогда нечего было и пытаться что-то сделать.

Конечно, можно было попробовать воздействовать на шарики непосредственно при розыгрыше. Но для этого нужно было поехать в Москву, попасть в студию ("Черт его знает, что там за зрители сидят? Может, сами телевизионщики?"), сидеть с вытаращенными глазами перед лототроном и обливаться потом. Дема представил, как под воздействием его взгляда барабан взрывается, превращаясь в шариковую бомбу, и белые мячики летят в зрителей, звонко щелкая их по лбу. Нет, это явно не подходило.

Дема разыскал в куче старых газет таблицу розыгрыша лотереи, положил ее перед собой и уставился на бесконечные ряды буковок. Должно же быть какое-то отличие! Он провел по бумаге рукой и почувствовал, как мелкий иголочный дождь пробежал по пальцам.

Он усилил концентрацию. Покалывание явно было сильнее, когда он дотрагивался до номера с большим выигрышем. Стоило попробовать этот фокус. Конечно, обследовать сотни билетов в поисках удачи было утомительным и подозрительным для окружающих задачей. Если бы Дема был настоящим магом, он бы просто хлопнул ладошками, пробормотал пару заклинаний, и заветный билет сам бы вплыл в форточку, извиваясь от усердия. Но Дема таковым не был.

Поэтому он надел темные очки, сел в машину и отправился добывать счастье.

В первом же киоске Демид обнаружил моментальную лотерею "Спринт". Он долго шарил рукой в коробке с твердыми билетиками. Некоторые из них покалывали кожу, но Дема точно не мог определить, какие именно. Продавщица уже начала смотреть на него с подозрением и неприязнью, когда он почувствовал сильный укол в палец. Он выхватил злополучный "жгучий" билетик. На глазах у всех надорвал и изобразил неподдельный восторг.

– Опа! Счастливый! Деньги на бочку!

Продавщица, недовольно ворча, отсчитала ему купюры. Дема, не считая, засунул деньги в карман. Метод себя оправдывал, но размениваться по мелочам не стоило.

* * *

Дема вышел из "Жигулей" – элегантный и ловкий. В руке он держал большой букет роз – на каждом лепесточке была капелька воды, сияющая как бриллиант. Он поправил несуществующий галстук, придал взору прозрачный блеск и открыл дверь сберкассы.

В длинном казенном помещении не было ни единого посетителя. Идеальное время для ограбления! Жаль, что Дема не был гангстером. Он обвел взглядом зал. Стену справа от него вперемежку с образцами бланков и тиражами выигрышей украшали портрет Леонтьева десятилетней давности, с кудрявой прической "афро", и несколько календарей с изображением невероятно волосатых кошек. Слева, за исцарапанным плексигласовым щитом, находилась девушка. Она страдала от скуки и пыталась читать книгу. Избыток косметики на загорелом лице делал ее похожей на неумело раскрашенную куклу.

– Прекрасный сегодня день, не правда ли? – Дема выдавил из себя самую некривую улыбку, на какую был способен. – Как ваше самочувствие, Лидочка?

Девушка отложила книгу и захлопала глазами, пытаясь вспомнить, где она могла познакомиться с этим пижонистым типом. Наконец губы ее зашевелились:

– Что вы хотели, мужчина?

– Ну почему же хотел? Я и сейчас хочу. Хочу поделиться с вами своим хорошим настроением. Вот это вам, Лидочка! – Он просунул в окошечко свой букет. Девушка томно махнула ресницами и наконец-то улыбнулась:

– Ой, да что вы? Неудобно даже...

– Как говорят у нас в Житомире: "Неудобно бывае, якщо чоботы жмуть". Вам, наверно, каждый день по десять таких букетов дарят?

– Если бы...

– Хотите, я открою вам причину моего хорошего настроения? Я собираюсь выиграть кучу денег в лотерею.

– Да ну? Мужчина, все вы шутите! – Лидочка игриво махнула рукой.

– Вы не поверите. Был мне сегодня сон. Откровение, так сказать. Явился мне ночью ангел. Ну, понимаете, симпатичный такой мужичок, средних лет, с ореолом над головой, как полагается. В пиджаке даже, только с прорезями для крыльев. И объявил: "Идите, отрок, в сберкассу номер такой-то. Там ждет вас счастье в виде лотерейного выигрыша". Сказал он так и испарился. Исчез, так сказать, в золотом сиянии. И вот я здесь, у ваших ног. Здорово?

– Здорово. – Лида глянула недоверчиво. – Билет сами будете выбирать?

– Сам! Только сам, милая! – Дема весь аж светился от избытка энтузиазма. – Счастье нужно ковать своими руками.

– Вот, берите. – Пухлая рука просунула ему в окошко веер разноцветных листочков.

– Нет, Лидочка, так не пойдет. Мне нужно все. Посмотреть всю партию, сколько у вас есть.

– Так не полагается. – Девушка заволновалась. – Узнают – шею мне намылят...

– Как же нельзя?! Ну вы сами подумайте – ангел, в пиджаке! Золотое сияние! Такой шанс раз в жизни бывает!

За букетом последовала зеленая бумажка с портретом кудрявого Гамильтона. Это было весомым аргументом, и Лидочка сдалась.

Перед Демидом лежало не менее двадцати пачек билетов, упакованных бумажными полосами. Он медленно перебирал их, закатывая для приличия глазки. Он ждал откровения свыше и тянул время:

Неожиданно его шарахнуло током. Пачка выпала из руки и покатилась под прилавок. Упаковка ее порвалась, и билеты с шелестом разлетелись по полу. Дема с извинениями, громко кляня себя за неловкость, ползал по полу на четвереньках и собирал бумажки, тщательно ощупывая каждую.

Когда он увидел свой, выигрышный билет, он сразу понял, что это то, что нужно. Билет потрескивал синими микроскопическими молниями. Даже дотронуться до него было страшно. Дема, обжигаясь, схватил его.

– Вот этот мне понравился. – Он помахал билетом перед носом Лидочки.

Девушка вытаращилась на билет с таким видом, словно он был сделан из чистого золота. И разочарованно хмыкнула:

– Вы меня обманываете, да?

– Конечно! На самом деле откровение пришло ко мне не во сне, а во время еды. Я ел суп из рыбных консервов. Чуть не подавился, кстати. И явился мне не ангел, а пророк Моисей в виде горящей салфетницы. Девушка, милая, почему вы так серьезны? Вам это не идет! Нельзя принимать близко к сердцу все, что происходит вокруг вас. Это единственный способ прожить до ста лет. Или хотя бы до девяноста пяти.

Лидочка вяло улыбнулась в ответ. Этот интеллигентный хлыщ уже действовал ей на нервы. Но едва Демид покинул помещение, она бросилась к окну и нацарапала на листочке номер его машины.

* * *

А вскоре после того, как Дема дождался выигрыша, отбегал положенный марафон с экспертизой билета (вот уж не думал, что это окажется такой тягомотиной!) и получил свои честно заработанные деньги, на него "наехали".

Умные люди, конечно, не стали бы брать Дему на пушку. Но те два молодых человека, которые решили облегчить карманы Демида, не отличались особым интеллектом, хотя уже имели по ходке в зону. Звали их Сиварь и Лось. Настоящие их имена как-то забылись и фигурировали в основном в уголовных делах. Руководил в этой парочке Лось – детина ростом под метр девяносто, жилистый и сутулый. Длинные его конечности не находили себе места – клешни с грубыми, потрескавшимися пальцами тискали, мяли и перебирали все, что невольно попадало под руку, – так часто бывает у людей, лишенных внутренней удовлетворенности. Лицо его было примечательно только большим треугольным носом, все остальные черты были смазаны и не привлекали внимания. Натура Лося была суетливой и беспокойной. Он не любил чужих указов. Он был уверен в том, что умом своим намного превосходит всех тех, кого жизнь навязывает ему в начальники. Но дела, которые он сам задумывал и пытался осуществить, всегда горели синим пламенем. Лось скакал по верхушкам – в проектах его все было гладко: менты спали, хозяева квартир безвылазно сидели на даче, замки болтались на соплях, сигнализация барахлила, семейные ценности были свалены кучей на полу и терпеливо ждали, пока Лось придет и заберет их. В жизни же все случалось с точностью до наоборот...

В колонии общего режима, где прошли три не самых лучших года жизни Лося, он старался не высовываться, ходил в середнячках, с ворами держался нейтрально и благодаря большой физической силе жил относительно благополучно. Но здесь, на воле, ему было обидно ходить под началом у крутых пацанов, не нюхавших тюряги. Они забили все теплые места, пока Лось топтал зону. Они были удачливее его, они разъезжали на "мерседесах", тискали дорогих баб, сорили деньгами, покупая себе золотые побрякушки. Но Лось верил, что время его еще придет – стоит только надыбать деньжат на раскрутку, начать собственное дело, и можно будет уйти из-под опеки Крота.

Крота Лось ненавидел. Крот не терпел ничьей инициативы. Крот требовал беспрекословного подчинения, а большую часть навара забирал себе в карман. Кроме того, Крот вел себя, с точки зрения Лося, на грани дозволенного приличному вору. Он водил компанию с фараоновым племенем и барчуками-коммерсантами, в "мокруху" не влезал и, по слухам, старался заначить деньги от "общака". Да еще и купил кафе – на отдаленном шоссе, в пяти километрах от города. Как ни странно, заведение это давало неплохой доход. Несмотря на то, что все здесь стоило бешеные деньги, блатной народец тек сюда рекой, и считалось предметом престижа подкатить "К Кроту" на навороченной "тойоте" и вразвалочку выйти, оставив дверцу машины полуоткрытой. Здесь можно было найти доступных девчонок, обсудить делишки, "кинуть на клюв" какого-нибудь жорева. Крот был паханом в общем-то мелкого масштаба, но имел репутацию человека необычайно жесткого, и потому в баре обходилось без кровопусканий.

Лось был человеком недалеким и амбициозным. Но по сравнению с Сиварем он выглядел интеллектуалом и гигантом духа. Происхождение Сиварь имел колхозное и мало чем отличался от других молодых алконавтов, во множестве встречающихся в российских селах. По блатной терминологии он квалифицировался как "мичуринец" – срок получил за хищение сельскохозяйственной продукции. Красотой Сиварь не блистал: маленького роста, с круглым животом и узкими плечами, кривыми ногами, желтой, нездоровой кожей. Жидкие висячие усы не придавали ему мужественности, хотя выглядел он лет на десять старше своего настоящего возраста. Бестолковая жизнь его была вполне типичной для сельского пьяницы. Промучившись в школе семь классов, в пятнадцать лет он был пристроен в гараж к механикам и в совершенстве постиг науку беганья за вином и закусоном. До восемнадцати лет балбесничал, пьяным гонял на мотоцикле, сквернословил, щупал толстых деревенских девок и дрался каждый день. Обрюхатив свою соседку Нинку, он сыграл свадьбу и переселился к ней, но надолго его не хватило. До смерти надоела зудливая теща, почему-то недовольная тем, что Сиварь лупил чем попало свою беременную жену. Обиженный на несправедливость окружающего мира, Сивый ударился в бесконечные запои.

Армия вначале заставила его подтянуться, но, отслужив положенное и попав в категорию "черпаков", а затем и "дедов", он снова предался развеселой жизни. Не было в роте хуже "дедушки", чем Сиварь. Особенно не любил он студентов, злой волей судьбы заброшенных в армию. Сиварь гонял "очкариков" до посинения. Он мочился им в сапоги, заставлял ползать по-пластунски под кроватями в противогазе, раскачивать свою койку всю ночь напролет и петь "баю-бай, должны все люди...". И снова судьба поступила несправедливо с бедным Сиварем. Однажды утром Сивый не встал на побудке. Он лежал, уткнувшись лицом в подушку, а кровь запеклась на его затылке студенистой лепешкой. Приложили его хорошо. "Если бы были мозги, точно бы вылетели", – покачивая головой, говорил фельдшер. Но Сиварь выжил, хотя и провалялся в красноярском госпитале три месяца. С тех пор стал он заикаться, часто просыпался в мокрой постели, а временами находили на него припадки помутнения, когда крушил он в дикой злобе все, что попадалось под руку. Комиссовали Сиваря из армии подчистую. Вернулся он в родную деревню, но с женой жить не стал. Запил вчерную, воруя все, что удавалось стащить. Едкая горечь подступала к горлу Сивого, когда видел он, как его сверстники, некогда вместе с ним пившие водку в школьном туалете, обзаводятся семьями, хозяйством, выстраивают кирпичные дома. Многие из них так же приворовывали на колхозном дворе, но добро это шло им в пользу, не вытекая, как у Сиваря, между пальцев. Все это было страшно несправедливо. Бывшие друзья были вечно заняты и пренебрежительно смотрели на Сиваря, называя за глаза "опоем". Но он-то знал, что он не ханыга какой-нибудь. Он верил, что еще покажет всем этим зажиревшим фраерам, на что способен! Сиварь не мог выразить это словами, но чувствовал, что он ПРАВ, прав всегда и во всем, а весь остальной мир НЕ ПРАВ. Лучший способ устранения этой несправедливости состоял в том, чтобы "плеснуть под жабры": Тогда мир становился светлее, а кореша-бухарики казались надежными и стоящими друзьями.

Участковый не раз предупреждал Сиваря, что отправит того в ЛТП или упечет в тюрягу за тунеядство (существовала тогда еще такая статья). Но Сиварь сам определил свою судьбу, свалившись по пьяни в кювет, когда перевозил на тракторе ворованные ящики с помидорами. Поначалу дали ему три года условно, но за несколько месяцев Сивый успел столько нашкодить, что повторный суд изменил меру наказания и отправил его в колонию общего режима.

Там-то он и сблатовался с Лосем. Хорошая парочка получилась. Лось тешил свое самолюбие, командуя слабодушным Сиварем. Конечно, ему бы хотелось управлять людьми покрепче, чем алкоголик-"мичуринец", но для начала и это было неплохо. Он обещал маленькому озлобленному человечку золотые горы. Сиварь, конечно, никому не верил и в глубине души питал неприязнь к Лосю, как и к любому представителю рода человеческого. Но он не любил работать мозгами, и ему было приятно переложить заботы о завтрашнем дне на плечи другого человека – пусть и не самого крутого, но все же изобретательного. Желания его были незатейливы: бутылка водки, веселая пьющая баба под боком и пара приятелей, с которыми можно налопаться, пошуметь и набить морду какому-нибудь незадачливому прохожему.

Трудно сказать, до каких пределов простирались амбиции Лося. Но судьба играла по своим собственным правилам. После выхода на волю кореша оказались в пустоте, без опоры под ногами. На работу устроиться было трудно, да и не собирались они работать. Дел путных не было, даже вокзальные шлюшки воротили от них нос. Пришлось примазываться шестерками к одной из бригад Крота. И теперь уже не менты, а Крот дошлый не давал Лосю свободно вздохнуть. Обидно было честным воришкам стоять на цырлах. Несправедливость продолжалась – молодые да ранние обходили их по всем статьям, а Сивый с Лосем вечно сидели без денег – "на подсосе".

Но вот, кажется, удача повернулась лицом и к ним. Лидочка, одна из подружек Лося, позвонила и сказала, что точно знает человека, который только что выиграл в лотерею целую кучу денег. Она записала номер его машины и даже узнала, где он живет, через подружку в ГАИ. И вот Сивый, Лось и Лидочка сидели в кафе и обсуждали ситуацию.

– Значит, говоришь, затарился фраер? – Фразы Лось растягивал, говорил с блатной ленцой, сплевывая слова с губ, словно семечки. Лидочка млела от этой манеры, хотя и не понимала половины слов из тюремной фени, которой Лось явно злоупотреблял. Он выглядел в ее глазах этаким благородным бандитом. Любила она таких мужиков – крупных, с клешнястыми лапами и незатейливыми повадками. Дема, с его эстетскими замашками и куртуазным тоном, просчитался. На Лиду он произвел самое отвратное впечатление. Такого пижона и заложить было не жалко.

– Ну точно я тебе говорю – пришел такой придурок, устроил тут у меня комедию, билеты все раскидал, выбрал, какой ему надо, и смотался. Я и номер его машины записала, и номер билета. Так, на всякий случай. А потом смотрю – ничего себе, и вправду выиграл! Говорил, видение у него было.

– Не гони тюльку, – встрял в разговор уже порядком закосевший Сиварь. – Видение... Навод у него был хороший. Я ж тебе чо говорил, Лось? Там у них, сволочей, все повязано. Оне лотерею изображают, оне же в ее и выигрывают. Ну, натурально говорю!

– Вот и надо пошарить там. – Лось пошевелил бровями, такими волосатыми, что впору было подстригать их ножницами. – Скребанем женишка на тихую, обновку возьмем и поговорим с ним по душам. Может, и расколется фраер, где шматы начит, а то и кого из дружков заложит.

Лидочка захлопала глазами. Ну и выражается этот Лосяра! Чисто иностранец, ни слова не поймешь.

– Натурально! – отозвался Сивый. – Только вот... Опять на шальную идти неохота. Может, фраер-то натертый, с прикрытием хорошим. Опять звону много будет.

Лось скривился. Сиварь имел в виду дело, когда они пытались ночью ограбить тихого старичка – коллекционера икон. Дело оказалось тухлым – мало того, что дед хладнокровно расстрелял ночных гостей из газового пистолета (ладно, в лицо не попал, но слез все равно хватило), к тому же на следующий день начался большой шухер. По всем бандам искали двоих оборзевших наглецов, осмелившихся залезть в квартиру самого Макарыча – хотя и не вора в законе, но человека "набушмаченного" – в уголовной среде весьма уважаемого. Это было последним в череде горелых дел Сиваря и Лося.

– Ты про то дело с "дровами" не звони, – вполголоса произнес Лось. – Перо в бочину захотел?

– Да я чо? – завякал Сивый. – Я так... Нет, в натуре, сам подумай...

Лось и сам знал прекрасно, что лезть на халяву, не проверив как следует человека, крайне опасно. Это тебе не старушенция на сундуке со сталинскими облигациями. Может, у этого фраера пулемет под кроватью. Или, что еще хуже, свинюшка-бультерьер в прихожей. Может быть, у него дядя – коронованный вор где-нибудь в Саратове. Таких "может" существовало настолько много, что для любого человека нашлась бы хоть одна, но веская причина, не позволяющая его ограбить. Потому-то Лось предпочитал действовать без оглядки, на шальную.

Теперь ему должно было повезти. Он чувствовал это! Подумаешь, хлипака какого-то прищучить. Ясно, что он не из крутых.

– Как, говоришь, жавер-то рисовался? – обратился он к Лидочке.

– Чего-чего? – Лида даже раскраснелась от старания понять жаргон Лося.

– Мужик как выглядел, "чего"... – Лось неожиданно заговорил на русском языке. – Навороченный с виду-то?

– Да что ты, – затараторила Лидочка. – Совсем нет. Несерьезный какой-то, дерганый. Ну такой, не особо крупный, в курточке, джинсах старых. Машина тоже – драбадан разбитый.

– Ну говорю тебе – лох лохом. – Лось придавил Сиваря взглядом. – Что ты конишь-то? Не таких на шаран брали!

– Ну натурально возьмем. – Бодрости в словах Сиваря не было. Он нутром чувствовал опасность и вообще разуверился в удачливости Лося. Но куда же ему было деваться?

* * *

Демид, конечно, знал, что к нему пожалуют непрошеные гости. В его силах было не допустить этого визита. Но он просто сидел и ждал. Особого желания познакомиться с этими людьми не было – на интересную беседу он не рассчитывал, но пытался нащупать хотя бы кончик нити, ведущей через лабиринт загадок. Он чувствовал, что ни одно событие в его жизни не происходит случайно.

* * *

Лось и Сиварь сидели в фургончике-полуторке, загримированном под службу ремонта телевизоров. Лось излагал план действий:

– Значит, так. Стучим в дверь. Ежели дома никого нет, дверь ломим, шмотье втихую выносим. Если жених дома, тогда "дуру" ему в лоб ("дурой" Лось величал старый пистолет Макарова, не раз опробованный на консервных банках, но еще ни разу не бывавший в деле), крюк ему в дыхалку. Потом вяжешь клиента. Возбухать будет – двинешь стулом по думалке. Только не насмерть! Мокруха нам не нужна. Я ништарю башли, рыжье, наховирку всякую, ты на стреме стоишь. Товар берем и сваливаем. Всех дел.

– Натурально! – Руки у Сиваря дрожали. Лось не давал выпить перед операцией больше полстакана, а для Сивого это было что слону дробина. – Все будет в лучшем виде... Слушай, Лось, а может, еще сто грамм? Не, в натуре, хреново мне чего-то сегодня. Простудился, наверное. Еще стопарь – и я борзой стану, как заяц.

– Обойдешься, бухарь. Опять развезет тебя, как паскуду последнюю. Возьмем хату – режь хоть три пузыря. А сейчас никшни.

Вначале все складывалось как нельзя лучше. Клиент и вправду оказался олухом – даже не спросив, кто к нему пожаловал, высунул любопытную башку за дверь. Лось с разгону вьехал ему в скулу кулачищем, и женишок, не успев и пикнуть, улетел в прихожую. Сиварь с Лосем с пыхтением ввалились за ним и закрыли за собой дверь. Лось немедленно наставил пушку на парня, но этого уже не требовалось – фраер валялся в отключке и претензиев не предъявлял. Лось удовлетворенно потер руку. Он чувствовал себя героем.

– Лихо ты ему наркоз дал, – просипел Сивый. – Хаза-то богатая! Вон сколько видаков-шмудаков напихано.

– Кончай базар, – цыкнул на него Лось. – Вяжи его, тебе сказал.

Сивый оттащил бесчувственного Демида в комнату, положил вниз лицом и сковал руки за спиной наручниками. Ноги он связал ремнем, а потом не выдержал и с разбегу пнул беднягу по ребрам. Лось возился с сейфом в углу и не видел этого. Сиварь навалил на Демида пару кресел, чтоб глаза не мозолил. Его бы воля – расшил бы потроха фраеру сучьему!

– Слушай, – хрипло произнес Лось. – Не открывается. И замков-то нет, а ничего здесь не открывается. Как склеенное все.

– Дай-ка я попробую. – Сиварь притиснулся плечом. – Гля, хрусты лежат! – Сейф был полупрозрачным, и было видно, что он набит пачками денег – и рублями, и долларами. У Сивого даже слюна потекла от такого зрелища. – Нет, фраер этот – ненормальный, в натуре! Кто ж сейф прозрачным делает, как банку? Ни ручки, ни замка... Хоть автогеном режь. Может, его разбить можно?

– Ну так ботни его чем тяжелым.

– Ща. – Сиварь схватил со стола большой бронзовый бюст какого-то бородатого фраера и ударил, как тараном, по дверце сейфа. Раздался неприятный чмокающий звук, бюст отскочил от гладкой поверхности, как от резины, и вьехал Сивому в пах. Бедный вор задохнулся и мешком свалился на пол, корчась с выпученными глазами. Ему было очень больно.

– Не вздумай заорать, козел вонючий! – прошипел Лось. – Зашухеришь нас – заделаю тебя, паскуду, в розницу! – Бешенство накатило на него мутной волной. Он с трудом удержался от желания наподдать еще этому маленькому корявому ублюдку. Все, все, что так замечательно задумывал Лось, сыпалось и летело к чертовой матери из-за этого придурка. Ничего он не мог сделать по-путному, даже по ящику стукнуть.

Сиварь очухался быстро. Но боевое настроение уже пропало, появилось желание побыстрее убраться из этой морочной квартиры. Лось попытался приподнять сейф, но тот словно прирос к месту и поддаваться не собирался.

– Надо будить клиента. – Лось обернулся и обомлел. Фраерок, только что вырубленный и связанный, сидел в кресле, положив ногу на ногу, и задумчиво разглядывал воришек, возившихся в углу.

Наручники его болтались на запястьях, цепь их была напрочь разорвана. Порван был и ремень, которым были стянуты ноги. Непонятно было, как ушлый хлопец умудрился бесшумно проделать все это, но факт оставался фактом. Дело тухло и разваливалось на глазах.

– Так-так, – произнес Демид. – Грабеж со взломом. Светляка лепим? С каких это пор "крысятники" за "медвежатников" работают?

Лось уставился на Демида и молча дергал из кармана пистолет, зацепившийся за какую-то дурацкую нитку.

– Нет, ребятки, этот сейф вам не по зубам, – сообщил Дема. – Лось, а ты бодни его рогами – может, получится?

Лось наконец-то выдернул свою пушку, с треском разодрав карман. Дуло уставилось в лоб Демиду, и тот посмотрел на пистолет с интересом и сочувствием.

– Ого, какие игрушки у нас есть! Что ж ты кобуру не завел, а, Лось? Вот и штаники порвал новые. Отдай лучше этот дырокол Сиварю, будет твоим почетным оруженосцем.

– С-сука... – прохрипел Лось. – Что ты лыбишься? Я ж пришью тебя на месте...

– Ну давай, – издевательски улыбнулся Демид. – Стреляй, гад! А то Крот узнает про твою самодеятельность, бо-бо будет. Ну жми курок-то!

Лось панически дернулся. Фраер-то деловой, набушмаченный! И их имена знает, и Крота. Вот непруха!!! Он прицелился, стараясь унять дрожь в руках, и попытался нажать на спусковой крючок. Но, палец застыл, словно замороженный, и не подчинялся. Лось заскрипел зубами, скривился в отчаянном усилии, но ничего у него не вышло. Словно в замедленном кино, он увидел, как рука его разжимается и пистолет падает на пол. Мокрый взъерошенный Сиварь, до этого беззвучно застывший в углу, вдруг бросился к пистолету, но между его пальцами и вороненым металлом проскочила синяя молния, и Сивый с криком отдернул обожженную руку. Запахло паленым.

– Нет, господа грабители, пушку эту теперь не мацайте. Она пойдет в качестве вещдока. Или у вас есть свои соображения?

– Ты кто такой? – выдавил из себя Лось. – Ты что – свой? Или рогатик?

– Раньше надо было узнавать, кто я такой. Может, тогда бы не стали лезть дуром в эту квартиру. Все, Лось, кончилось твое счастье. Думаешь, с Макарычем вывернулся, и дальше удастся "крысятничать"?

Лось перепугался окончательно. Откуда этот парень мог узнать обо всех его темных делишках?

Он понятия не имел, что Демид читает его мысли. А узнал бы – не поверил.

– Слушай, хозяин, ты уж извини, что так вышло. – Лось лихорадочно подбирал в уме приличные слова. – Наводку неверную дали, ну мы там разберемся. Не в падлу, ей-богу.... Хозяин, ну, замнем дело? Капуста – с меня.

Лось пошебуршил в кармане и достал несколько крупных купюр. Глазки его заискивающе бегали, смятые деньги в руке дрожали.

– Нет, деньги мне не нужны. У меня их вон сколько. – Дема кивнул на сейф. – На жизнь хватит, ребята. Давайте-ка лучше поговорим по душам. Садитесь, садитесь, будьте как дома.

Лось пытался промычать что-то, но ноги сами понесли его к дивану. Сиварь плюхнулся рядом. Лось чувствовал в голове все усиливающийся шум – словно в мозг поместили маленький мотор, вибрирующий мелкой дрожью. Уши его заложило, во рту пересохло. Перед глазами все плцло, и он никак не мог вспомнить, как он здесь оказался и что делает.

Демид рассматривал парализованных бандитов. Он просто сидел и смотрел. Ему было приятно просто сидеть так и ничего не делать. Сидеть и ничего не делать, и знать, что снова остался жив. Мало приятного подставлять свою физиономию под чугунный кулак, рвать цепь наручников, превозмогая боль, гипнотизировать бандита взглядом, не зная, получится ли; а вдруг не получится – и пуля расколет твою башку, как арбуз... "Сидят, головорезы затруханные... На кой черт они мне понадобились? Может, перевоспитать их? Превратиться в Макаренко? Устроить здесь образцовую коммуну. Как бы было хорошо – подверг уголовника гипнозу, внушил ему десять заповедей, и превратился он в агнца Божьего. Вот они проходят рядами перед взором исправляющего и выходят здоровыми, счастливыми, воспитанными, полноценными членами общества. Идиллия!"

Строгальный станок для мозгов. Фрезерный станок для мозгов. "ПРОМЫВКА МОЗГОВ И ШЛИФОВКА ИЗВИЛИН. КОРОБОВ, АН-ТИРИТА И КОМПАНИЯ". Уничтожим всех уродов. Всех проституток, наркоманов, гомиков и гномиков. Да здравствует социальная полноценность! Наше дерьмо – самое душистое дерьмо в мире!

"Не хочу, – подумал Демид. – Не хочу ничего. Не хочу быть филантропом вселенского масштаба. Не хочу выигрывать в лотерею. Не хочу заглядывать в себя и выглядывать из себя. Не хочу вылезать из своей раковины и отбиваться клешнями от зубастых. Хочу лежать на диване и читать "Путешествие на Запад". Хочу сажать капусту, строгать доски и вышивать крестиком. Хочу быть забытым и никому не нужным".

Он начинал понимать, почему Алексей вел себя скрытно и не пытался облагодетельствовать все человечество.

* * *

– Демид, – сказала Лека. – Я не совсем понимаю, к чему вся эта история с Сиварем и Лосем? Ты же сам говорил – ничего в твоей жизни не происходит просто так. А тут – ни начала, ни конца. Ну вырубил ты их, ну загипнотизировал? И что из этого следует?

– Следует то, что я нашел тебя. – Демид наклонил голову и внимательно посмотрел на девушку. – Эта пара идиотов находилась в такой прострации, что я понял – если я не осуществлю их транспортировку, они так и останутся сидеть у меня на диване и хлопать глазами. Поэтому я оттащил их вниз, посадил в их собственную машину, а сам сел за руль. Ехать в штаб-квартиру Крота мне почему-то не хотелось. Слишком много неприятных воспоминаний было связано с этим домом. Поэтому я направился в кафе Крота. Да-да, в то самое кафе. Самого хозяина я не застал. Зато я встретил там одну девчонку. Тощую и взъерошенную, как дикая кошка. Она была под жутким кайфом. Она была накачана наркотиками так, что зрачки у нее были шириной с чайное блюдце. Она очень веселилась, когда я выволакивал моих придурков из машины и усаживал их за столики, а они все норовили свалиться на пол, как мешки с дерьмом. Вот и все, пожалуй. Когда я увидел эту бабенку, я пришел в ужас. Я знал, что это – та самая, которой предстоит стать моей ученицей. Я знал это! Тогда я вернулся домой и сказал себе, что мир не сошелся клином на ней одной. Подыщу себе что-нибудь получше! Но прошло два месяца, я вернулся в это кафе, вытащил за шиворот эту девчонку и принялся ее перевоспитывать. В жизни не занимался более нудным занятием!

– Совершенно не помню, как ты привез Лося и Сивого, – сказала Лека.

– Еще бы! – Демид улыбнулся.

– А в лотерею ты больше не выигрывал?

– Нет. Для такого человека, как я, существуют сотни менее идиотских способов заработать деньги.

– А какие?

– Сама увидишь.

Глава 13

Демид не находил успокоения. Он выглядел уравновешенно, но глаза его цепко перехватывали каждый взгляд. Каждый человек, попадающий в его поле зрения, изучался с ног до головы. Демид бесцеремонно зондировал сознание любого, кто вызывал у него интерес, и люди чувствовали себя отвратительно в его присутствии.

Лека решила посетить вечеринку, которую устраивали ее друзья. Она надеялась, что это отвлечет Дика от постоянной охоты неизвестно на кого. К ее удивлению, Демид согласился.

Первые полчаса Дема мрачно сидел на диване, прощупывая мысли окружающих. Но затем, вдоволь налазившись по чужим мозгам и убедившись, что потенциальных врагов в компании не наблюдается, он позволил себе расслабиться и стать милым и общительным. У Леки глаза на лоб полезли – Демида словно подменили. Старые друзья Дика всегда уверяли, что он может поставить на уши любую компанию, но ей верилось в это с трудом. Теперь она в этом убедилась.

Дик раскочегаривался потихоньку. Сперва он нежно ворковал с Динкой, подружкой Леки, поглаживая ее коленки, обтянутые черной блестящей лайкрой. Затем станцевал с ней танго, озирая окрестности таким томным взглядом, что Лека готова была умереть от ревности. Танцевал Демид очень здорово. Когда Дина дошла до точки кипения, Дема неожиданно оставил ее в покое (Лека прекрасно знала почему) и втянулся на кухне в теоретический разговор о вреде кофе. Дема встал на сторону противников его употребления и всерьез начал утверждать, что даже маленькая чашечка сего ядовитого напитка вызывает у него бешеное сердцебиение. Для доказательства он выпил чашку кофе, а затем давал всем желающим пощупать свой пульс. В самом деле, пульс его был не менее двухсот, а некоторые насчитывали даже триста ударов в минуту. В компании нашелся некий студент мединститута, который в волнении утверждал, что такого пульса быть не может, что у Демида фибрилляция желудочков и следует немедленно вызывать реанимацию. Дема же заявил, что фибрилляция тут ни при чем, а во всем виноват кофе. В качестве аргумента он употребил еще чашку и довел свой пульс до пятисот. Выглядел при этом Дема замечательно, в отличие от студента-медика, который от расстройства напился как свинья.

После этого все ходили за Демидом толпой, смотрели на него с открытыми ртами и ждали, какую хохму еще он отмочит. Он умудрился на спор проткнуть жестяную тарелку тремя пальцами, оставив при этом три аккуратные дырки. Потом отжался на одной руке сорок раз. Повышенное внимание окружающих не шло на пользу Демиду. Он постепенно приходил во взвинченное, возбужденное состояние, без конца сыпал шутками, становившимися все более тупыми. Лека прописала бы ему сейчас хорошую порцию одиночества, но он не обращал внимания на ее намеки. К ее удивлению, все люди, кружившиеся вокруг Демида, не замечали неестественности ситуации. Все это напоминало сеанс гипноза. Завораживающая сила вырывалась из Демида, как пар из пробитой трубы, и заставляла людей терять контроль над собой. Лека не знала – специально ли делал это Демид, или это было признаком его болезненного состояния? В конце концов Дема отмочил и вовсе дурацкую штуку, оставив всех без выпивки.

На вопрос, почему Демид не пьет ни капли, он ответил, что очень даже пьет. Что он может перепить любого человека на свете и берется сделать это прямо сейчас. После чего под гробовое молчание осушил оставшиеся пять бутылок водки из горлышка за несколько минут. Лека пришла в ужас. Она знала, что спиртное для Демида – такое же табу, как и секс. Впрочем, ничего не случилось. Лека не знала, куда делся алкоголь, который Дик влил себе в глотку. Может быть, сразу расщепился в его организме на какие-нибудь составляющие вещества? А может, просто переправился куда-нибудь в другое место? Лека представила, как в ванной из воздуха материализуется водочная струйка и с бульканьем исчезает в отверстии раковины. Демид, похоже, и сам не знал, куда делось все то, что он проглотил. Алкоголем от него не пахло, он сидел помрачневший и настороженный.

Все словно очнулись ото сна и недоуменно переглядывались – что это с ними случилось? К тому же оказалось, что пить больше нечего. Настроение упало, и все начали расходиться по домам, кроме студента-медика, который спал мертвецким сном в кухне, сидя на табуретке и уткнувшись носом в цветочный горшок.

– Дем, ну что такое на тебя находит? – спросила Лека.

Они шли по ночной улице. Снег мягко опускался на город, снежинки блестели синими гранями в свете фонарей и таяли на лице, оставляя мокрые слезинки. Всего неделя оставалась до Нового года. Лека очень любила этот праздник – такой домашний, пушистый, пахнущий елкой и мандаринами. Она вспомнила, что три последних года празднование Нового года превращалось в безобразные попойки, с мордобитиями и пьяными разборками. Девушка вздохнула и прижалась к Демиду. Он посмотрел ей прямо в глаза:

– Не знаю. Мне трудно находиться в местах, где много людей. Раньше было еще хуже, сейчас я как-то научился с этим справляться. И все равно, меня просто тошнит, когда я начинаю воспринимать чужие мысли. Они лезут в меня без спросу со всех сторон. Ну как, например, я могу нормально танцевать с какой-нибудь девушкой, да с той же твоей Динкой, если понимаю все, о чем она сейчас думает? Разговаривает, например, о кино, а сама мысленно залезает мне рукой в штаны...

– Ну и что? Разве тебе это не нравится? Остался бы с Динкой. Она от тебя в восторге. Разве плохая девчонка? Красивая такая!

– Ты красивее. – Демид провел пальцами по щеке девушки. – А что толку? Ты мне очень нравишься, я любуюсь тобой. И все равно не хочу тебя. Может быть, я уже и не человек вовсе? Снаружи вроде еще похож на мужика, а внутри уже все перестроилось? Отсохло за ненадобностью.

– Нет, ты человек, – сказала Лека. – Правда-правда. Я это чувствую. Странный мой человек.

– А ты-то что мучаешься? Столько парней вокруг тебя увивается. Найди себе кого-нибудь.

– Слушай, перестань толкать меня в чужую постель! В конце концов, это уже не смешно. Ты что, думаешь, у меня все на сексе завязано? Что я без него жить не могу? Да если б так было, я бы давно разрешила эту проблему для себя. Для меня гораздо важнее быть с тобой, видеть тебя каждый день, Демка. Знаю, знаю... Ты не любишь этих телячьих нежностей. Но я просто не могу себе представить, что я буду спать с кем-то другим, удовлетворять свои желания, а потом возвращаться к тебе. Тебе будет больно. Да-да, не притворяйся, что тебе все безразлично! Я тоже могу прочитать твои мысли. Теперь у меня это стало понемножку получаться. Поэтому я или буду только с тобой, или уйду совсем.

– Овен, типичный Овен, – произнес Дема. – Барашек бодливый. Ты ведь в апреле родилась?

– Ага. Слушай, Дем, а может, тебе к психотерапевту обратиться?

– Скажи уж сразу – к психиатру. И что же я ему скажу? Голоса в голове замучили? На женщин не тянет? Вспомни, как я вылечил тебя, Ленка. Какой психиатр смог бы так? И себя я мог бы исцелить не хуже, если бы была болезнь. Но ее нет. Нет!

– А что же есть?! Что тебя так мучает, Демид?

– Неопределенность. Я как марионетка на ниточках – подвешен между прошлым и будущим, болтаюсь и дергаюсь и мучаюсь от безделья. Я прекрасно знаю, каким я был, я помню, кажется, каждую минуту своей прошлой жизни. Иногда я ловлю себя на том, что часами сижу, погрузившись в воспоминания. Но все это ушло – таким я уже никогда не буду. Будущее? Я догадываюсь, что мне предстоит, я знаю, что эта жизнь не будет легкой, но это будет в сотню раз лучше, чем теперешнее тягостное безделье. Я завис в этом переходном состоянии, и мне страшно: а вдруг оно так и протянется всю жизнь? Я жду и не могу дождаться.

– Чего же ты ждешь?

– Может быть, какого-то знака? Взгляда? Бог знает. Ты же видишь – я не сижу сложа руки. Я ищу. Но пока не нахожу.

– У тебя есть какой-то враг?

– Враг? Может быть, и так. Одного своего врага я знал... Я же и убил его своими руками. А сейчас я только догадываюсь, что существует какое-то Зло, которому мне нужно противостоять. Хотя это как-то слишком неконкретно. Что за Зло еще такое? Черт его знает...

– Убил? Ты убил человека? И как же ты можешь жить после этого? Кошмары не мучают?

– Если бы не убил, жизнь была бы гораздо хуже любого кошмара. Да и не могу я назвать его человеком. Не человек это был.

– А кто же?

– Ну как тебе сказать... Так, волк в человеческой шкуре. А может, и еще что-нибудь похуже.

– Ну вот, сказочник Демид опять заговорил загадками. Слушай, ты ведь все врешь? Или ты в самом деле веришь в эту фанаберию, которую несешь? Я живу с тобой уже сто лет и до сих пор не знаю, что ты собой представляешь.

– Я же все тебе объяснял, Лен.

– Эта чушь про таинственную организацию? Я уже не могу заставить себя верить в это. Вначале все было загадочно и романтично... Но знаешь, очень трудно жить так – без цели, не понимая, для чего ты существуешь. Выкладываться из последних сил, готовиться к чему-то, что может оказаться просто бредовой идеей ненормального человека. Прости.

– Я понимаю, о чем ты говоришь. – Демид горько усмехнулся. – Ну конечно, так все и есть. Сдвинулся я по фазе. Начитался дурной фантастики, вообразил себя суперменом и спасителем человечества. Мучаю бедную девчонку, заставляю ее бегать кроссы и притворяться, что она мне верит. А главное – играю в игру, правил которой не знаю сам.

– Ну ладно, Дем, не трави себя. Конечно, ты – необычный человек. Ты волшебник, ты можешь вытворять такие вещи, что глаза лезут на лоб. А я... Я уже привыкла к этому. Может быть, в этом все дело? Знаешь, человек ведь привыкает ко всему. Даже самому сверхъестественному. Если бы у тебя пропали все твои способности, если бы ты сказал: "Все, Лека, теперь я обычный парень. А ты – обычная девчонка, не медиум, не боец невидимого фронта. Поэтому хватит болтаться без дела, устраивайся на работу", я бы была счастлива до слез. Да, я, конечно, понимаю, что тебя уже не переделаешь. Оставайся волшебником, Дема. Только делай что-нибудь! Лечи детишек, сделай вакцину от СПИДа. Ищи пропавших людей. Да мало ли что ты можешь делать! Ты же сжигаешь себя изнутри! Ты запер себя в клетке, навешал на себя кучу комплексов и ждешь, когда кто-нибудь протянет тебе руку, чтоб тут же с негодованием ее отвергнуть: "ЭТО НЕ ТО!" Демка, плюнь на все, живи как человек!

– Леночка, умница моя. – Демид поцеловал девушку в холодную щеку. – Как же ты все-таки изменилась! Ты умнеешь прямо на глазах. Кстати, это ты исчеркала всю мою книжку по психоанализу карандашом?

– Ну я. Что, ругать будешь?

– Да нет, читай. Только не надо писать на полях ремарки типа: "А это – про тебя, придурок мой ненаглядный!" Я и сам хорошо знаю, что я собой представляю.

– Угу. – Лека лукаво потупила взгляд.

– Знаешь, Лека, все, чего я хочу, остаться просто человеком. Очень хочу, правда. Но у меня не получается. Я понимаю твое разочарование. Ты привыкла к моим фокусам, тебе хочется чего-то нового. Вспомни, как Иисус постоянно совершал чудеса, – толпа ходила за ним и требовала, чтобы он снова и снова исцелял калек, сотворял вино и пищу, предрекал будущее и так далее. Я хорошо понимаю его...

Демид представил себе Иисуса – стройного молодого человека с длинными волосами, разлетающимися по ветру, со спокойным взглядом, мудрой и горькой улыбкой. Как он хотел, чтобы люди просто верили ему – верили без фокусов и чудес, просто потому, что нельзя не поверить. Верили в то, что можно жить без зла в сердце, без черной зависти к ближнему своему. Кем был этот иудей из Назарета? Большую часть жизни он был простым человеком, плотником. И вдруг его жизнь круто переменилась. Он бросил все, чтобы попытаться изменить мир к лучшему. Он умер с верой, что теперь-то человечество начнет свое медленное восхождение вверх, к Добру и Справедливости. Но прошло более тысячи лет, прежде чем христианство начало приносить свои добрые плоды, смягчая умы и нравы людей. А сколько людей было погублено, сожжено на кострах, замучено в подвалах инквизиции, брошено с выколотыми глазами на съедение шакалам в крестовых походах... И все – именем Христовым. Добро и Зло тесно смешались в истории, совокупляясь в неразделимое целое. Не задача ли, достойная Бога, попытаться развести их, отделяя зерна от плевел, козлов от агнцев? Сможет ли справиться с ней Демид? Стоит ли ему, пару месяцев засидевшемуся в своей квартире, искушать судьбу, подстегивая ее хлыстом? Может быть, теперешнее его состояние и есть истинное благо, а тревожное и беспокойное будущее окажется кромешным адом?

Демид вдруг понял, что Знака, откровения о своей грядущей судьбе, осталось ждать недолго. Сердце его забилось сильными толчками, и он с наслаждением вдохнул холодный воздух.

– Что, сравниваешь себя с Иисусом? – иронически заметила Лека. – Лестное сравнение, хотя и нескромное. Тоже, между прочим, Козерог был, как и ты. Старался избегать конфликтов, был сдержан в эмоциях. Но дело свое делал с упрямой, железной настойчивостью. И добился-таки...

– Что его распяли, – закончил мысль Демид. – Слушай, Лека. Мне кажется, в ближайшие дни наша жизнь переменится. И через неделю ты будешь вспоминать теперешние спокойные денечки с ностальгией. А если ничего не произойдет, можешь запихнуть меня в сумасшедший дом. На соседнюю с Наполеоном койку. Хорошо?

– Хорошо. – Лека хитро закусила губу. – Ты знаешь, у меня тоже появилось предчувствие. Завтра произойдет какая-то гадость, которой ты будешь очень рад.

* * *

А на следующий день равновесие, установившееся в жизни Леки, лопнуло как мыльный пузырь. Демид с воплями ворвался в квартиру, размахивая пачкой газет. Он едва не сбил с ног Леку, открывшую ему дверь. Никогда Лека не видела Демида в таком возбужденном состоянии. Он был похож на собаку, взявшую след: глаза его горели серым огнем, ноздри трепетали, хвост вытянулся в струнку. Леке захотелось окатить его ведром холодной воды, чтобы привести в чувство.

– Слушай, Дик, хватит орать, а? Скажи по-человечески, что случилось. Ты что, еще десять миллионов в лотерею выиграл?

– Вот! – Дема шваркнул газеты на стол. – Вот оно! Читай.

Все газеты были местными. И на всех чернели заголовки: "МАНЬЯК ЕЩЕ НЕ ПОЙМАН", "С КЛЕЙMOM И КИНЖАЛОМ", "ПАНИКА В ГОРОДЕ – ПОДРОСТКИ БОЯТСЯ ВЫХОДИТЬ НА УЛИЦУ", "ОН КЛЕЙМИТ СВОИ ЖЕРТВЫ, КАК ТАБУНЩИК ЛОШАДЕЙ!".

Лека хмыкнула – это было что-то новое.

"Еще одна жертва обнаружена в лесу вчера вечером. Характерные детали преступления несомненны – это дело рук человека (хотя язык не поворачивается назвать это чудовище человеком), которого следователи нашего города окрестили Табунщиком. Мы уже не раз писали о его отвратительных деяниях, и вот теперь – интервью со старшим следователем ГОВД С. В. Борисовым. Будем надеяться, оно внесет некоторую ясность в умы жителей города.

– Сергей Валерьянович, уже целый месяц неизвестный маньяк наводит ужас на наших горожан. Хотелось бы знать, какую опасность он представляет, что делается нашими правоохранительными органами с целью пресечения его деятельности?

– Случай этот, несомненно, необычный, хотя аналоги ему имеются в криминальной истории. Очевидно, мы имеем дело с субъектом, страдающим патологическими сексуальными наклонностями, с тенденцией к садомазохизму и оккультным обрядам. Собственно говоря, ни одна жертва не была изнасилована, и избиение имело место только при активном сопротивлении преступнику. Наиболее тяжкие последствия проявились в том, что каждый из пострадавших лишился безымянного пальца на левой руке...

– Сергей Валерьянович, вы забыли упомянуть об одной жуткой подробности – пальцы у пострадавших (а с житейской точки зрения, это не просто "пострадавшие" – каждый из них мог оказаться наiим с вами сыном или дочкой) не были просто отрублены. Они были откушены!

– Я вижу, что вы осведомлены в этом вопросе не меньше меня. Что ж, по типу произведенных повреждений не исключена и такая версия. Но прошу учесть – все это является материалами следствия, и до окончательного выяснения ситуации мне не хотелось бы афишировать специфические, неприятные для неподготовленного человека подробности. Несмотря на экстраординарность совершенных преступлений, они, в сущности, не выходят за рамки дел, с которыми ежедневно приходится сталкиваться сотрудникам уголовного розыска нашего города. И уверяю вас, для расследования привлечены лучшие специалисты и консультанты – в том числе профессор П., известный специалист в области обрядовых и оккультных явлений.

– Вам не кажется, что вы преуменьшаете опасность, слишком хладнокровно относитесь к тому, что на свободе бродит садист-маньяк?

– Опасность, конечно, велика, но я категорически хотел бы предостеречь наших граждан от паники. Индивидуальные особенности и почерк преступлений настолько характерны, что, я думаю, в ближайшее время личность пресловутого Табунщика будет выявлена, даже если он затаится и "уйдет на дно". Ни одно противоправное деяние в нашем государстве не должно остаться безнаказанным, тем более если речь идет о жизни и здоровье наших детей.

– Вашей уверенности можно позавидовать! И все же – почему Табунщик? Не слишком ли романтичное имя для негодяя?

– Конечно, никто не думал о романтике, когда давал такое условное название для преступника. Дело в том, что каждый из пострадавших имеет на левой половине грудной клетки характерный знак, нанесенный при помощи разогретого металлического предмета, типа клейма. Трудно сказать, с какой целью совершались подобные действия, но это действительно напоминает табунщиков прошлых веков, когда они метили раскаленным клеймом принадлежащих им лошадей.

– А мне кажется, что это больше напоминает то, как рабовладельцы клеймили своих рабов".

Далее в заметке сообщалось, что корреспонденту удалось сделать фотографию клейма, выжженного на коже пострадавшего. Леку передернуло – с мутного, отретушированного снимка на нее осклабилась волчья физиономия. В оскале ее острых, торчащих в разные стороны зубов было что-то дьявольское.

– Ужасно, – сказала Лека. – Он просто шизик. Отлавливать надо таких ублюдков и расстреливать.

– Не знаю, как насчет расстрела, но ловить его придется нам с тобой. – Демид сидел в кресле и сверлил Леку взглядом.

– Слушай, Дем, не пялься на меня так, а то дырку прожжешь. Почему ты решил, что это – наше с тобой дело?

– Почему? Посмотри на фотографию. Видела ты когда-нибудь такое?

– Нет. Фу, монстр какой! Волк, наверное?

– Да нет, это не простой волк. Мне уже приходилось встречаться с такой мордой. Это вурдалак.

– Да ты что? Вурдалак – это летучая мышь такая. Вампир. – Лека перевела дыхание. – Ой, Дем, ты меня пугаешь просто. Не хочу я никаких вампиров. Они только в кино бывают. Ты ведь шутишь?

– Не знаю, как насчет вампиров, не встречал. Но вурдалак – это именно волк. Волколак, по-другому. Волк-оборотень. И это хуже любого вампира во сто крат. Одну такую мразь я задушил. Не скажу, что это было просто.

– Откуда ты его взял?

– Профессия у меня такая – охотник на вурдалаков. Ты, кажется, хотела знать, кто я такой? Вот, пожалуйста.

Лека съежилась. Ей стало зябко и неуютно. Она не сомневалась, что все, что говорит Демид, – правда. Она уже привыкла считать Дика кем-то вроде доброго волшебника, немного не от мира сего, но в целом вполне безобидным. Она видела, как тщательно Демид старается избегать любого конфликта, как неохотно он реагирует на события окружающей жизни. И вот на тебе! Демид собирается охотиться на какую-то бешеную мразь, которая и на человека-то не похожа!

– Ну что, теперь ты счастлив, Демид? – спросила она грустно.

– Счастлив? – Брови Демида сошлись на переносице. – Не знаю, я не в ладах с этой категорией. Но во всяком случае, я чувствую, что сейчас больше соответствую своему предназначению. – Он рубанул ребром ладони по стулу, и тот испуганно забился в угол. – Вот когда я отрублю башку этой образине, тогда, наверно, я буду счастлив. Что, испугалась? Это тебе не с Ленечкой драться. Ладно, не робей, прорвемся.

– Дем, так мы что, в милицию пойдем?

– Это еще зачем?

– Ну как... надо узнать, какие там приметы, как искать этого Табунщика.

– Ты что, голубушка, вчера на свет родилась? Какая еще милиция? Да ни в жисть им не поймать этого гада, что бы там ни говорили. Вспомни, сколько лет Чикатило ловили. И взяли ведь его один раз, потом снова отпустили. А он все-таки был человеком, хотя бы номинально... Можешь считать, что мы получили спецзадание от нашей таинственной Организации. Хватит жрать и спать! Трублю общий сбор.

– Господи, ну хоть теперь-то будь посерьезнее. Куда пойдем?

– К профессору П. Он же – Подольский Виктор Сергеевич. Я думаю, он расскажет нам больше, чем этот мент-начальник в газетке. Вся суть – в тех самых подробностях, о которых стеснительно умолчали. Я, правда, не знаю их, но кое о чем догадываюсь.

– Так он тебе все и расскажет!

– Расскажет как миленький. Когда-то я бывал у него в гостях и при этом слегка расстроил. Но теперь, я думаю, он будет рад меня видеть.

Глава 14

На этот раз дверь профессора Подольского не распахнулась так гостеприимно и беззаботно. Забаррикадировался профессор основательно. На месте старых, многократно чиненных и замазанных за ненадобностью краской скважин появились никелированные кружки новых мощных замков. Имелась и центральная сигнализация – Дема отметил это опытным взглядом. "Да, замуровался старичок, – подумал он, – и есть от чего. Может быть, он один из немногих в городе, кто догадывается, какое Зло пришло на нашу землю".

Осторожное покашливание и шарканье за дверью показались Леке бесконечными. Наконец стекло глазка замутнилось, и старческий голос произнес:

– Демид, это вы?

– Да, Виктор Сергеевич, это я! Открывайте, не бойтесь.

Между косяком и дверью осторожно образовалась темная щель, и Лека с Демидом оказались в тамбуре – изнутри была поставлена еще одна, металлическая дверь. К ней было прикреплено большое бронзовое распятие. Демид удовлетворенно покачал головой.

– Здравствуйте, Демид! – Сухой старичок с кустистыми бровями обеими руками тряс кисть Демида. – Я верил, что вы появитесь! Я так ждал вас! Боже мой, какая беда пришла к нам... Я пытался разыскать вас через Костю, но, вы знаете, он сменил место жительства. Он больше не живет...

– Я знаю, – сказал Демид неожиданно мягким голосом. – Виктор Сергеевич, милый, успокойтесь, пожалуйста. Я пришел, и значит, все не так уж плохо.

– Надежда умирает последней. – Профессор улыбнулся грустно и измученно. – Вы, как всегда, в обществе очаровательной девушки? – Лека бросила на Демида ревнивый взгляд. – А как поживает... э-э... Яна?

– Надеюсь, что хорошо. Она уехала. Познакомьтесь, это Лена, мой помощник.

– Очень приятно. – Старичок расшаркался. Со времени последней встречи он сильно сдал. Не было в нем больше былой уверенности и оптимизма. Растерянный и постаревший, Подольский выглядел так, словно мир перевернулся под его ногами. Демиду стало жалко старика, взвалившего на свои слабые плечи непосильную ношу. Профессор провел их в свой кабинет, задернул шторы и долго глядел на улицу сквозь щель между занавесями. Потом он опустился в кресло и устало посмотрел на гостей.

– Боюсь. Вы знаете, ужасно боюсь. Всегда я верил в торжество разума. В то, что человек, с его замечательными способностями управлять движущими силами общества и природы, может справиться с любыми трудностями. И вот на старости лет мне, сухарю ученому (да-да, не отрицайте!), буквоеду, оторванному от жизни, приходится пересматривать всю свою систему мировоззрения, даже мироощущения. А это уже не так-то просто в мои годы! Что ж поделаешь, явления, с которыми мне пришлось столкнуться, нельзя объяснить при помощи привычного материалистического метода. Как бы хотелось сохранить беспристрастную объективность, выискать физическую природу любого феномена! Но прежние понятия рассыпаются, превращаются в сухую, безжизненную догму, ибо мир, из которого пришло к нам это зловещее существо, очевидно, подчиняется другим, нечеловеческим и нематериальным законам.

– Вы говорите о Табунщике? – влезла в разговор Лека. – Уголовный розыск ведь обратился к вам как к консультанту?

– Обратился?.. Честно говоря, я сам пришел к ним. Но что из того? Кому в нашей милиции нужны излияния старого, выжившего из ума специалиста по истории, несущего ахинею о сатанизме и чернокнижных обрядах? Пожалуй, я лишь навредил самому себе – вот упомянули обо мне в печати, и теперь я беззащитен перед этим маньяком, как ребенок. Видите, и семью в безопасное место отправил. А сам я... Что ж, мне уже терять нечего. Не хочется бежать как крысе с тонущего корабля. К тому же я надеялся, что вы придете сюда, Демид, и вам понадобится моя помощь.

– Спасибо, Виктор Сергеевич. – Лека снова подивилась теплоте и уважению в голосе Демида. – Побольше бы таких людей, как вы. Спасибо.

– Демид, – профессор пристально посмотрел собеседнику в глаза, – помните, вы хотели... ну, мягко выражаясь, расправиться с неким колдуном. Удалось вам сделать это?

– Да.

– Это вы убили Агея? – Голос старика дрогнул.

– Да. – Ученый старичок, оказывается, знал много, гораздо больше, чем бы того хотелось Демиду. Правда, Демид определенно чувствовал, что старик не проболтается об этом никому даже под страхом смерти.

– Значит... Значит, вы – Защитник! – Последнее слово профессор произнес шепотом, недоверчиво оглянувшись на девушку. Лека уже приоткрыла рот, собираясь задать вопрос, но Демид приложил палец к губам, и она решила оставить любопытство до лучших времен. Демид минуту сидел молча, затем покачал головой:

– Да, пожалуй, можно сказать и так. Я – Защитник.

– О Господи, все же ты есть на небесах, – зашептал старичок и неумело перекрестился. – Защитник Господень! – Профессор попытался встать. – Боже, как я ошибался! Никогда не думал...

– Сядьте, Виктор Сергеевич, пожалуйста. Оставим пока эмоции и лишние слова. Дело слишком серьезно. Мне необходимо знать специфические подробности произошедших преступлений. Я думаю, вам они известны.

– Да, да, конечно. – Подольский достал из кармана пузырек с валидолом и сунул таблетку под язык. – Да, я вам все расскажу. Тринадцать детей. Пострадало тринадцать подростков – мальчиков и девочек. Интересная цифра, не правда ли? Она наводит меня на мысль о том, что Табунщик выполнил свою первоначальную миссию. Он заклеймил тринадцать жертв своим тавром, совершил свои отвратительные обряды. На этом он пока остановится. Конечно, его не поймают, все потихоньку забудется. Но через некоторое время Табунщик непременно проявится снова – уже в новом, гораздо более страшном качестве.

– Виктор Сергеевич, подождите минутку. Вы пытаетесь дать свою трактовку событий. Мне же сейчас нужны факты. Голые факты.

– Хорошо, хорошо.

– Какой был возраст пострадавших?

– Лет пятнадцать-шестнадцать. И все, знаете ли, вполне сформировавшиеся в половом отношении юноши и девушки. К тому же имеющие достаточно крупное сложение. Кстати, все девушки были невинными и девственность их не пострадала.

– Уже не совсем дети, стало быть? Здоровенные парни-акселераты. Неужели они не могли дать отпор?

– Ну да что вы, Дема, – замахал руками профессор. – По результатам криминалистической экспертизы, Табунщик – мужчина в возрасте 30-40 лет, атлетического сложения, ростом 190-195 сантиметров. Размер обуви – 44-45. Попробуй-ка справиться с таким гигантом! Кроме того, установлено, что в месте совершения насильственных обрядов находилось крупное животное – вероятно, огромная собака серой масти. На снегу обнаружено большое количество ее следов, на окружающих кустах – клочки шерсти. Я сам видел это. Вероятно, пальцы были откушены именно ею.

"Интересно, почему волколаки так сильно линяют? – подумал Демид. – Шкура так и лезет клочьями. Держу пари, что эта собачка и Табунщик – одна и та же личность. В разных, так сказать, воплощениях".

– А подробное описание этого верзилы есть? Что подростки-то говорят?

– Вы знаете, здесь имеет место странный феномен. Безусловно, жертвы были оглушены психическим дистрессом, свалившимся на их неокрепшие души. Кроме того, негодяй заставлял их употреблять наркотическое снадобье, вызывающее галлюцинации и заставляющее неадекватно воспринимать происходящее. И все же создается впечатление, что все они боготворят своего мучителя, всячески стараются его выгородить, путаются и не дают правдивых показаний. Впрочем, кое-что нам удалось узнать. Для этого пришлось прибегнуть к услугам профессионального гипнотизера. Правда, и здесь возникли значительные трудности. Гипнотизер утверждал, что в сознании всех пострадавших имеется некая блокировка, не дающая возможности ввести их в гипнотическое состояние. Но одну девушку удалось расспросить достаточно тщательно. К сожалению, у меня нет видеозаписи, это было бы более наглядно. Сами понимаете, все это – материалы уголовного дела, выносу за пределы следственного помещения не подлежат. Но я умудрился сделать одну копию.

Он отодвинул книгу на полке, извлек из глубины шкафа кассету и вставил ее в магнитофон. Сначала раздались треск и шорохи, а затем появились два голоса – спокойный, твердый баритон гипнотизера и хрипловатый, заторможенный голос девушки.

"– Где вы познакомились с этим человеком?

– Не знаю...

– Отвечайте на поставленный вопрос, Марина!

– На концерте. Такая крутая команда была. "Сети Сатаны".

– Это был концерт популярной музыки?

– Металл... Крутая команда... "Сети Сатаны". "ЭСЭС" сокращенно".

"Металлисты чертовы, подумал Демид. Играют детишки с дьяволом. Немудрено и допрыгаться".

"– Он что, был музыкантом?

– Нет, мужик просто. Подошел, заговорил.

– Что он предложил вам?

– Не помню. Может, пивка глотнуть? Я что-то выпила...

– Как вы оказались в лесу?

– Не помню. Совсем.

– Ну хорошо. Представьте, что вы снова видите этого человека. Он стоит перед вами, он говорит с вами, он берет вас за руку. Как он выглядит?

– Он странный. Он меняется.

– Сейчас вы в лесу. Как он выглядит?

– У него лицо как из двух половинок.

– Опишите его внешность, Марина!

– У него лицо разное. Как из двух половинок..."

Профессор щелкнул переключателем, и напряженная тишина повисла в воздухе. Старик откашлялся.

– Позвольте, я дам свое примечание к факту, отмеченному девушкой. Она утверждает, что две половины лица у преступника были разными. А вот как ученый Доймер описывал в 1832 году известного медиума Каспара Гаузера, страдающего "бешенством ума". – Профессор нацепил очки и начал читать, подслеповато вглядываясь в книгу: – "Левая часть его лица поразительно не похожа была на правую. Она была как-то искривлена и изуродована; по ней быстро, словно молнии, проносились резкие подергивания. В этих подергиваниях заметное участие принимала вся левая часть тела, особенно плечо и рука. Стоило вызвать чем-нибудь его любопытство, как эти подергивания учащались..."

– Ну и о чем же все это говорит? – не выдержала Лека.

– О том, что перед нами – человек, испытывающий сильнейшее постороннее вмешательство. Вмешательство в сферы, руководящие его сознанием. Говоря средневековым языком, он одержим неким духом. А выражаясь более научно, его собственная личность сохраняется лишь в одном полушарии мозга. Другое же полушарие контролируется либо его вторым, маниакально измененным "Я", либо, если допустить самое оккультное толкование сего факта, находится во власти какой-то посторонней, могущественной психической силы.

– Вот это нам больше подходит, – произнес Демид. – Еще что-нибудь есть?

– Да, слушайте дальше. – Профессор нажал кнопку, и в комнате снова зазвучали голоса:

"– Марина, ты в лесу. Что происходит с тобой?

– Он улыбается. Он говорит, что любит меня, что я должна стать его сестрой.

– Тебе страшно?

– Нет. Он хороший. Он такой красивый... Он сильный и добрый. Он дает мне гриб.

– Какой это гриб, Марина?

– Сухой гриб. С пятнышками.

– Это мухомор, Марина?

– Да.

– Ты съела мухомор?

– Да".

Демида передернуло. "Мускариновое отравление. Гриб-то этот тоже галлюциноген хоть куда. Удивительно только, что девчонка выжила. Впрочем, сибирские шаманы в прошлом веке лузгали мухоморы как семечки".

"– Как ты себя почувствовала после того, как съела гриб?

– Голова кружится... Видеть все трудно. Потом – хорошо.

– Что он сделал с тобой?

– Он раздел меня. Потом посмотрел... туда. И увидел, что я еще девушка. Он сказал, что это правильно. Что я не должна ни с кем спать. Потому что половая жизнь – это неправильно".

– Видишь, – шепотом съязвила Лека, – весь в тебя.

– Заткнись, – яростно зашипел Демид. – Тебе легче бы было, если б ее изнасиловали?

"– Марина, – снова забасил гипнотизер, – сейчас зима, вы стоите раздетая на снегу. Вам не холодно?

– Нет. Тепло. Огонь внутри.

– Что он делает сейчас?

– Он повесил меня на дереве вверх ногами. Руки в стороны".

"Перевернутое распятие, – подумал Демид. – Знак черной мессы".

"– Что он делает?

– Он убивает кошку и птицу. Голубя. Он разрезает их и достает изнутри кишки.

– Что он делает дальше?

– Он намазал меня.

– Чем?

– Кишками. Кровью.

– Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо.

– Ты что, не понимаешь, что это должно быть отвратительно? – В голосе гипнотизера появилось раздражение. – Это очень плохой человек!

– Нет, это хорошо, он хороший.

– Он говорит что-нибудь?

– Он поет. Молится. Он костер зажег и дым делает из травы.

– Что он поет?

– Не знаю. Такого языка не бывает.

– Ты не знаешь языка, на котором он поет?

– Нет. Такого языка не бывает.

– А что он теперь делает?

– Он сварил мазь. И мажет меня. – В голосе девушки неожиданно появились чувственные нотки, она издала легкий стон. – Очень приятно...

– А потом?

– Все. Ничего нет. Темно.

– Марина, у тебя на груди сильный ожог, поврежден один палец на руке. Ты можешь сказать что-нибудь об этом?

– Нет.

– Ты не видела с ним собаку? Большую серую собаку?

– Нет... О, черт! Не надо! – Из магнитофона раздался звук падающего тела, испуганные возгласы. Девчоночий голос истошно завопил: "Нет, не надо! Нет! Мне больно! Я не хочу!" – и захлебнулся булькающим звуком.

Профессор нажал на кнопку.

– Это все. Дальше девушка неожиданно впала в крайне возбужденное состояние, близкое к эпилептическому. Врачам с трудом удалось прекратить припадок. В настоящее время она находится в психиатрической лечебнице. Впрочем, поправляется удивительно успешно.

– А остальные пострадавшие?

– Все дома. Ведут обычный образ жизни. Особых отклонений у них не наблюдается, хотя, по-моему, не исключено тщательно скрываемое раздвоение личности.

– Вставай, проклятьем заклейменный, – мрачно произнес Демид. – Все, расползлась зараза.

– Что же теперь будет с этими ребятишками? – горестно вздохнул профессор. – Вам что-нибудь понятно, Демид?

– Понятно. Думаю, так же, как и вам.

– Послушайте, это же нечестно! – Лека бросила умоляющий взгляд на Демида. – И одному все ясно, и другому. Одна только я сижу, как дура, и ничего не понимаю.

– Виктор Сергеевич, будьте добры, выскажите свое мнение, – попросил Демид.

– Я думаю, мы имеем дело с черным колдовством, – тихо-сказал старик. – Как утверждает классическая европейская мистика, основной пункт колдовства есть вера в дьявола. Ибо чародейское искусство и заклинания, превращения и ночные бесчинства – все это мы встречаем еще в языческом мире, но только союз с дьяволом окончательно завершает специфическую природу колдовства. Сатанизм как мистико-религиозное течение появился в XIV-XV веке. Ага, ага, вот, кажется, нашел! Вот что говорит об этом исследователь Денкмар: "Субъективное представление зла получило объективный характер, и эта абстракция родила понятие Сатаны как некоторой противоположности Христу. Так, рядом с христианской церковью возникла лжецерковь Белиала, представлявшая собой ужасную пародию первой. Тут происходит полнейшее слияние человека с принципами зла; это влияние сказывается в различных видениях, исполненных самого гнусного разврата..."

"Еще один ходячий цитатник, – подумал Демид. – Прямо родной братец моего Теодора. Куча чужих слов, и полное торжество стереотипов".

– Иными словами, Виктор Сергеевич, вы хотите сказать, что здесь имеет место типичное явление сатанизма, с присущим ему обрядом черной мессы?

– Да-да, именно так. А что скажете вы? – Профессор снял очки и посмотрел на Демида с интересом.

– Ну что же... К тому, что вы сказали, пожалуй, добавить нечего. Кроме того, что я со всем этим совершенно не согласен. Где же ваш общеисторический подход, которым вы так гордились? Еще недавно вы поругивали религию, а теперь вдруг стали правоверным христианином, правда, скорее лютеранином, судя по цитируемым источникам, чем православным. – Голова Подольского мотнулась, словно он получил пощечину, лицо его окаменело. – Ну не обижайтесь, Виктор Сергеевич, ради Бога! Я сам, как уже говорил вам, верю в Христа, и это дает мне силу и надежду. Но в нашем случае нужно подняться над частной религией, над сатанизмом и христианством, вообще над человеческой сущностью. Не нужно основываться на описанных вами внешних признаках – корень проблемы лежит не здесь. Не нужно классифицировать происходящие события и пытаться проанализировать их. Нужно лишь почувствовать и понять. Боюсь, что для обычного человека эта задача не подходит, каким бы сильным и умным он ни был. Я не вполне уверен, что сам являюсь тем самым наделенным особой силой субъектом, которому по силам справиться со всем этим, извините, дерьмом. Но все же надеюсь на это. Ибо ничего лучшего предложить не могу.

Лека разочарованно вздохнула. Как всегда, после туманной и непонятной речи Демида все не прояснилось, а лишь запуталось еще больше. Как ни странно, старичок профессор, кажется, понимал все прекрасно. Он печально кивал в такт словам Демида. Одна только бедная Лека оставалась в неведении. Обидно было все это, до слез обидно.

Когда гости собрались покинуть профессора и Лека уже выскочила в коридор, Подольский придержал Дему за рукав:

– Демид, будьте осторожны, прошу вас.

Дема посмотрел на профессора. Он знал, что дни этого умного и благородного человека сочтены, и он ничего не может с этим поделать.

– Послушайте, Виктор Сергеевич, уезжайте отсюда. Здесь сейчас очень опасно. Пересидите где-нибудь, пока я разберусь с этим подонком. Вы замечательный человек, и мне не хотелось бы, чтобы вас... Чтобы с вами что-то случилось.

– Нет-нет. В конце концов, если уж он обратит на меня внимание, то может найти где угодно. Но Бог есть, если есть такие люди, как вы, Демид, и буде мне суждено умереть – я уйду с именем Божьим на устах!

Дема обнял старика и поцеловал его в морщинистую щеку. Профессор закрыл глаза руками. Потом улыбнулся сквозь слезы:

– Ну с Богом, Защитник! Удачи вам, Демид, во всем!

Глава 15

Свеча вспыхнула в темноте, язычок ее дрогнул и тускло осветил комнату. Человеку, сидевшему за большим дубовым столом, сегодня исполнялось тридцать три года. "Как и Христу, – подумал он. – Интересно, справился бы я сейчас с проповедником из Назарета? Открутил бы ему голову, как цыпленку, и весь миф о божественной сути разлетелся бы в пух и прах. Непонятно, почему так много сил пришлось тогда приложить, чтобы заставить замолчать словоохотливого иудея? – Мужчина встал, едва не задев головой закопченный потолок. Он с удовольствием посмотрел на себя в зеркало. – Высок, красив. И чертовски соблазнителен. Да, я вполне мог бы выступить в роли Антихриста, если бы верил в эту небылицу. Впрочем, ведь верил еще совсем недавно..."

На столе лежал большой конверт. Человек протянул к нему руку и вскрыл длинным ногтем. С ногтями в последнее время сладу не было – росли как у собаки – острые и кривые. Растительность на лице и на теле тоже вела себя как-то не по-человечески – лезла, словно подстегнутая ведром мужских гормонов. Бриться приходилось по три раза в день. "Может быть, сдаться и отпустить бороду? Придется, наверное".

Из конверта на стол вывалился пентакль – перевернутая пентаграмма, вытисненная на кусочке кожи. "Брат наш Теогнез, – гласило послание, – отсутствие твое на собраниях Черного Ордена вызывает у нас печаль и сомнения. Что может служить причиной столь откровенного пренебрежения Обществом нашим? Помни: Сатана, наставник и покровитель наш, добр и справедлив, но беспощаден к Избранникам судьбы, единожды познавшим и отвергнувшим Закон Тьмы. Воздаст Он по заслугам каждому отступнику, неверующему и сомневающемуся. Да свершится высшая воля Князя Тьмы!"

Кожаный кружок растянулся и лопнул в пальцах мужчины. Он раздраженно бросил обрывки в стороны и скомкал листок бумаги. Недобрая усмешка исказила его лицо.

– Детишки! Фетишисты-романтики! Пугать меня вздумали! Их счастье, что они настолько жалки, что не заслуживают наказания. Словоблудие, идиотский, бессильный пафос! Я думаю, Сатана здорово посмеялся бы, увидев, какие чудачества вытворяют эти фигляры, прикрываясь его именем. – Он представил себе Графа, Верховного Магистра Ордена, – тощего носатого старика, позера и большого любителя пиротехнических эффектов. – Граф, конечно, знает, что против меня он – вошь, но тщится изобразить справедливый гнев перед своими прихлебателями. Жалкий человечишка, жаждущий лишь власти и удовольствий! Впрочем, теперь мне это безразлично. Я дождался. Я дождался этой ночи! Да, я умру сегодня. Я перестану существовать в привычном для меня состоянии, но буду возрожден в новой силе, в новом величии, узнав ИМЯ. Ибо тринадцать ждут. Тринадцать псов отмечены, и час настал!

Он подошел к зеркалу и провел пальцем по его пыльной поверхности. В полумраке отразился высокий человек могучего сложения, с правильным, четко очерченным лицом, коротким носом, высоким чистым лбом – совсем не похожий на колдуна. Лишь недобрые глаза портили эту картину, черными угольями выглядывая из-под сросшихся бровей.

– Сатана... – задумчиво произнес человек. – Да, был некогда такой Дух, именем Санатон. Да, посещал он землю в облике человеческом. Непонятно, почему именно его имя стало символом Князя Тьмы. Ведь были же сотни и до него, и после него. Был Баал-Зебул, Повелитель Мух, известный как Вельзевул. Были Бель-Иал, Баал-Пеор, Ксохитекатль, Гинакшми... Нет им числа – в разных странах и эпохах. И последний – Гоор-Гот. И точно так же, как все они, Сатана в одночасье прекратил свое земное существование. Предназначенный жить в физическом теле вечно и повелевать страстями низших существ, именуемых людьми, Сатана был вышиблен из человеческого тела Духом Мятежным и изгнан обратно в Мир Тьмы. Что ему остается теперь? Следить из тьмы своего аморфного бестелесного состояния, как точно так же вышибают дух из последовавших за ним? Жалкий удел! Но теперь – моя очередь. Я узнаю твое имя, Мятежник! Я узнаю его обязательно – ибо в нем, и только в нем сокрыт секрет твоей неувядающей Силы. Я сотру тебя в порошок! Слышишь, сукин сын! Тысячи лет ты не даешь нам покоя, но теперь этому придет конец! Я собираюсь удачно поохотиться. И добыча моя – ты!

В доме было холодно, дьявольски холодно, пол был покрыт инеем, но человек не чувствовал этого. Он говорил сам с собой, и облака пара вылетали у него изо рта, замутняя поверхность зеркала. Он провел по стеклу рукой, оставив пятипалый когтистый след.

"Как я изменился, – подумал он. – Что это – мутация? Тело мое готовится к новой своей роли? Рад ли ты этому? Не страшно ли тебе расстаться со своей человеческой сущностью? Где они – твое прошлое, твои былые влюбленности и переживания? Твои неудовлетворенные амбиции и научные открытия, так и не ставшие известными?"

– Нет у меня ничего, с чем жалко было бы расстаться, – негромко произнес он, и не было горечи в этих словах. – Даже имени нет у меня – теперь я лишь Табунщик. Что ж, отличное прозвище! Те, кто прозвал меня так, не знали, в какой степени они были правы!

Когда же кончится тысяча лет, Сатана будет освобожден из темницы своей и выйдет обольщать народы, находящиеся на четырех углах земли, Тога и Магога, и собирать их на брань; число их – как песок морский.

– Масштаб... – задумчиво произнес он. – Вот чего не хватало Гоор-Готу. Слабосильному выродку Агею. Подумать только, тысячи и тысячи лет ждать своей очереди, чтобы каких-то жалких девять десятилетий попакостить в свое удовольствие, поэкспериментировать с животными-уродцами, пострелять в людишек из ружья, пошляться по разным странам. Он даже не успел набрать полную Силу, даже не смог найти приличную замену для своего одряхлевшего тела. Это просто позор для Духа – одно тело за всю земную фазу!

В глубине души Табунщика гнездилось подозрение, не относился ли Гоор-Гот к духам низшего разряда, сумевшим незаконно встать в Очередь. Впрочем, не так много он знал об устройстве Мира Тьмы, о котором поведал ему Хозяин, Имени которого он не знал. В своих кратких посещениях Хозяин был немногословен, обещая, что, как только Табунщик будет готов к великой миссии и душа его сольется с великим Духом Хозяина, он узнает все, что захочет. Табунщика еще терзали сомнения: сколь много останется от его собственной личности, не будет ли она полностью уничтожена Духом? Но жажда бессмертия, безграничных возможностей и власти давила в нем эти проявления человеческой слабости. Он ждал перевоплощения – и только в этом состоял смысл прожитых им лет.

Единственное, о чем стоило пожалеть в прежней, отмирающей жизни, были женщины. Полная асексуальность, навязанная ему Хозяином, все еще угнетала его, его неудовлетворенность искала выхода, словно пар в перегретом котле. Табунщик плохо спал ночами, вспоминая женщин, что приносили тепло в его жизнь, – их нежную горячую кожу, запах взволнованного тела, страстный шепот у самого уха. Он вспомнил, как раздевал девушку – последнюю из тринадцати, отмеченных Знаком Волка. Ничто не шевельнулось в нем, когда она стояла на снегу обнаженная и босая – такая красивая в своей непорочной юности. Но тогда было легче – в те минуты он находился целиком во власти Духа. Теперь же сердце его застучало сильнее, а во рту пересохло. Табунщик облизнул губы. Что же, и с этой слабостью придется распрощаться – награда стократ воздаст ему за перенесенные лишения. В конце концов, Дух есть Дух, и пол его определяется только тем телом, в котором он пребывает. Стоит Табунщику погибнуть, и Дух вполне может переселиться в одну из помеченных Знаком девчонок, окажись она рядом. Хозяин основательно подготавливал свое пришествие – Мятежник был где-то недалеко, и не стоило рисковать, надеясь лишь на одно человеческое тело, пусть даже наделенное такой физической силой и таким интеллектом, как у Табунщика.

Одиннадцать часов. Табунщик прекрасно ориентировался во времени, не глядя на часы. Час, всего лишь час оставался до Пришествия. Последний час человеческой жизни. Будь она проклята! Именно он, Табунщик, оказался избранным Тьмой для сошествия очередного Великого Духа! Что это – везение? Табунщик верил, что избрание его не случайно. Слияние столь великого Духа и столь могучего тела, осененного выдающимся разумом, не может не привести к самому замечательному результату, на который можно рассчитывать.

Он развел огонь под медным котлом, стоящим на треноге в центре комнаты. Черные деревянные стены, поросшие осклизлым лишайником, были увешаны пучками сухих растений, издающих дурманящее зловоние, мумифицированными трупами кошек, летучих мышей и ящериц. Вода в котле закипела, заполнив паром помещение. Голый Табунщик призраком передвигался в этом тумане, бормоча под нос: "...Sic, recipe* [Итак, возьмем... (лат.)]: внутренний жир кошки, настойка бешеной вишни, две унции щелочи, кровь черной жабы. А где у меня Atropa Mandragora?* [Мандрагора (лат.)] Ara! А теперь шерсть волка и Cuphronia Antiquorum* [Название ядовитого гриба.] – растереть их в ступке".

Острый удушливый аромат поднимался из котла, рваные клочья пара выстраивались в причудливые фигуры. Огонь погас, лишь угли вспыхивали в темноте. Варево булькало все медленнее. Табунщик погрузил в горячую смесь обе руки и начал втирать зелье в кожу. Лицо его побелело, зрачки расширились и засветились во тьме красными точками. Движения человека становились все неувереннее, он передвигался по комнате словно пьяный, роняя на пол все, что попадалось на пути, и шаря во тьме руками. Наконец рука его наткнулась на что-то твердое. Он нащупал волчий череп, покрытый ошметками побуревшей шерсти, и нежно прижал его к груди. Ноги колдуна подкосились, он повалился на колени и положил фетиш на пол перед собою. Бормотание его стало громче, Табунщик запел песню на дьявольском омерзительном языке, завывая и размахивая руками. Звуки, которые он издавал, становились все более нечленораздельными, превращаясь в собачье поскуливание. Человек упал на пол, тело его сотрясали конвульсии. Иней на досках плавился, превращаясь в черные дымящиеся лужицы. Дом содрогнулся всем телом. Дикий волчий вой прорезал ночь, черные вороны разом загалдели и захлопали крыльями в потревоженном лесу. Тьма спустилась на землю.

Глава 16

Лека и Демид тряслись в пустом ночном автобусе, громыхавшем как консервная банка. Водитель мчался, словно за ним гнались черти, и Лека подлетала на каждом ухабе, цепляясь за Демида. В другое время она охотно посмеялась бы над такой гонкой, но теперь ей было не до шуток. Леку знобило, она чувствовала каждой частицей своего тела, как что-то ужасное надвигается на ее жизнь, на город, на весь мир людей.

– Демид, перестань! Это ты заставляешь водителя так гнать? Разобьемся сейчас!

– Я тут ни при чем. Он дико испуган. Он просто в панике. Смотри – страх висит в воздухе, его можно потрогать пальцами, как липкую паутину. Никогда не видел ничего подобного. Ты чувствуешь это?

– Да. Дик, что это?

– Это Враг. Скоро он должен прийти. Сколько сейчас времени?

– Без четверти двенадцать.

– Надеюсь, к двенадцати мы будем на твердой земле, а не в этой трясучей коробке. Ладно уж, попытаюсь успокоить шофера, а то в самом деле в столб въедем.

Автобус поехал медленнее. После минутного молчания Демид заговорил:

– Слушай, Лека, ты еще помнишь адрес какой-нибудь наркоманской хазы?

– Конечно. Даже вспоминать тошно. Давай не будем об этом, ладно?

– Нет, мы должны поехать в такое место.

– Зачем?! Что еще взбрело тебе в голову? Ты что, хочешь разыскать там Табунщика?

– Нет. Мне нужно уколоться.

Лека едва не свалилась с сиденья. Шутки Демида часто переходили всякие разумные пределы, но эта была просто вопиющим кретинизмом.

– Дем, ты что, сбрендил? Кончай дурака валять!

– Я не шучу. Мне в самом деле необходимо ввести себе в кровь некоторое количество опиума.

– Дем, ну перестань, пожалуйста. Ты же не знаешь, что это такое. Кто знает, как это на тебя подействует? А вдруг ты умрешь? Ты же не такой, как все люди. – Лека едва не плакала. – Демочка, милый, ну прошу тебя, не надо. Как я жить-то без тебя буду?

– Не бойся. Я могу нейтрализовать любой яд в своем организме. Помнишь, как я пил водку?

– Да. Но ведь водка – не наркотик.

– Не один ли черт? Поехали!

– Ну зачем, зачем тебе это нужно?

– Я просто знаю, что мне необходимо сделать это. Понимаешь, я должен вспомнить что-то. Какую-то информацию, спрятанную на запасной полке в моей памяти. Она может быть очень важной ступенькой, ключом к происходящему. Я мучаюсь – и понимаю, что не могу вспомнить это обычным путем. А сейчас я вдруг осознал, что наркотик может мне в этом помочь.

– Но это же чушь! Почему наркотик? Может быть, использовать гипноз? Помнишь, профессор говорил?

– Нет, это как мертвому припарки. Меня вообще нельзя погрузить в гипнотический транс. В моем мозгу все блокировано-переблокировано. Черт ногу сломит. И хватит спорить. Сходим. Здесь должна быть квартира, где продают то, что нам нужно.

– Откуда ты знаешь?

– Ты об этом сейчас подумала. Пойдем.

– Ну ладно. Только давай договоримся: возьмем ампулы и пойдем домой. Там я сама сделаю тебе этот чертов укол. Не хватало тебе еще только в подобном гадюшнике торчать.

– Нет, колоться буду здесь, на хате.

– Ты что, специально делаешь все мне назло?

– Понимаешь... – Демид смущенно улыбнулся. – В самом деле, черт его знает, что со мной случится, когда на меня начнет действовать эта дрянь? Может, я все вокруг вдребезги разнесу? Уж лучше тогда здесь – по крайней мере, жалеть нечего. А дома – компьютер, аппаратура уникальная. Такие вот дела.

– Нечего жалеть, значит? – Лека провела холодной ладошкой по щеке Демида. – А меня не пришибешь под горячую руку?

– Ни за что. Что я, дурак обколотый, что ли?

* * *

Демид отвернул лицо и сморщился, когда тупая игла вошла в его вену. Он лежал на вытертом ковре. Все места на двух потрепанных диванах были заняты – вмазанные наркоманы валялись на них в ожидании "прихода", закрыв лица полотенцами. Интересно, что за физиономии таились под этими тряпками? "Не все ли равно, что там за рожи? Наверняка тебе захочется набить какую-нибудь, – подумал Демид. – Тебя все это не касается. Ты должен вспомнить – вот твоя задача. Вспомнить..." Лека сидела рядом на корточках и настороженно вглядывалась в глаза Демида. Дема попытался улыбнуться ей, но одеревеневшее лицо уже не слушалось его. Лека уменьшалась в размерах, и Демид внезапно осознал, что удаляется от нее все дальше и дальше. Он закрыл глаза и погрузился в темноту.

* * *

Демид попытался шевельнуть рукой, повернуть голову, но тела не было – только темнота, разреженная, как сам космос. Демид скользил в ней бесплотной тенью. Ощущение это было удивительно знакомым – словно он пребывал в таком состоянии уже не раз.

Но мир все же существовал где-то – голоса раздались в отдалении, и Демид поспешил к ним, как к невидимому маяку. Мрак рассеивался, сквозь коричневую мглу проступали очертания знакомой комнаты. Компьютер на столе, сейфы с непонятными знаками, путаница проводов. Лаборатория Алексея – несомненно, это была она.

Демид неожиданно увидел самого себя, сидящего в кресле со шлемом на голове. Тело его было неподвижно, бледные пальцы вцепились в подлокотники. Демид наблюдал за самим собой со стороны.

Он перенесся в потоке времени в тот момент, когда только что стал хозяином компьютера, победив Муркулюка. Когда Мудрец почувствовал появление в комнате чуждых существ.

Теперь Демид и сам ощутил чье-то враждебное присутствие. Кроме него, в комнате находились еще двое. Он не мог увидеть их, и это беспокоило его. Он попытался изменить свое зрительное восприятие. Комната озарилась зеленоватым светом, и, словно вернувшись в полуночный кошмар, заставлявший его в детстве с криком вскакивать с постели, он различил две нелепые призрачные фигуры, стоящие справа от кресла.

– ... Итак, перед нами последнее из проявлений Духа Мятежного, Осквернителя Основ. – Голос раздался в самой голове Демида, и он вздрогнул бы от неожиданности, если бы мог. Маленькая когтистая лапка призрака поднялась и показала кривым пальцем на Демида в кресле. Те существа, что находились в комнате, общались между собой, и он понимал их, хотя они не произносили ни звука. – Мятежник, как всегда, жив и нашел себе новое неплохое тело.

– Предыдущее тело большую крепость собою являло, почтенный Гоор-Гот, – обратился к первому второй призрак.

Они думали-разговаривали на странном языке – Демид никогда не слышал такого. Тем не менее он понимал его совершенно ясно. Он вдруг осознал, что знал этот язык всегда, еще до того, как произнес свое первое младенческое слово. Что-то древнее, древнее того мира, который он мог ощущать, шевельнулось в глубине души его.

– Физическая масса тела не означает заведомо его превосходства над прочими, почтенный преемник, – ответил тот, кого назвали Гоор-Готом. – Известно мне пристрастие твое к крупным телам людей, но опыт мой возвещает: главное, что определяет успех в земной фазе существования, есть способности тела, в которое ты вселяешься, выходящие за рамки человеческие. Иначе говоря, чем меньше принимающий тебя будет иметь сути человеческой, тем больше у тебя будет вероятности выжить в борьбе с Мятежником.

Демид неожиданно понял, кого напоминают ему эти две уродливые фигуры. Полупрозрачная чешуя грязно-зеленого цвета, недоразвитая круглая голова, сидящая без шеи на длинном бочкообразном туловище и разрезанная от уха до уха огромной зубастой пастью. В противовес маленьким и слабым верхним конечностям нижние были мощны и упирались в пол гигантскими кривыми когтями. Длинный хвост, покрытый зазубренными шипами, жил собственной жизнью, змеею извиваясь по полу. Если бы существовали ангелы у динозавров, они, наверное, выглядели бы как эти призрачные ящеры: не хватало только перепончатых крыльев за спиной. Но главное, существа эти в точности напоминали того чешуйчатого монстра, в которого на мгновение превратился, умирая, Гоор-Гот, убитый Демидом.

– Почему же ты, почтенный Гоор-Гот, при знании твоем людского и земного бытия, так недолго в земной фазе пребывал? – В голосе второго "ящера" улавливались и насмешка, и плохо скрываемая неприязнь.

– История моя – лишь подтверждение общей закономерности, почтенный. Да, я не явился исключением, я был так же обнаружен, низвергнут и изгнан из земной обители Мятежником, как и тысячи пришедших до меня. Но закономерность существует, и, лишь уловив ее, сможешь ты закрепиться в телесном обличий. Если первые из Духов, пришедшие на землю после Мятежа, существовали в телах физических многие сотни лет, успешно избегая вмешательства Осквернителя, достигая невиданного могущества и привлекая к себе миллионы рабов, то в последние века лишь немногим из Абаси удается продержаться в юдоли земной более столетия. Мятежник изменился. Он быстрее приспосабливается, действия его стали непонятными и для Абаси необъяснимыми. Но успех его несомненен. Все быстрее он узнает наши Имена, открывая путь к изгнанию.

– Но как же объяснимо сие? В чем силы его секрет? Ведь Мятежник, в отличие от обыкновенного Духа, Абаси, лишен всеобщей памяти. И каждый раз, когда погибает очередное его тело и он переселяется в тело новое, вынужден он начинать путь свой сначала, с небытия восстанавливая знания свои и силу. Неужели в этом, уязвимом состоянии недоступен он для гнева и возмездия нашего? Может быть, изменил он сущность свою как Дух, и вышел на новый, неведомый нам уровень?

– Правота моя доказуема с трудом, но кажется мне, что Мятежник становится все в меньшей степени Духом-Абаси и все в большей степени человеком... Потому снова и снова взываю к тебе – не возносись в гордыне своей, не увлекайся обожанием смердящей черни. Ибо важнейшая цель твоя – уничтожить Мятежника. Да, ты – силен, ты – один из самых способных Абаси в мире Тьмы. Но помни: один лишь раз дается тебе возможность сыграть в эту игру. Ведь Очередь бесконечна, как весь Мир Тьмы. Уединись в месте отдаленном, освойся с новою формою своей – столь непривычной, дающей тебе столь много возможностей, прежде неведомых. Пойми суть людей – загляни на самое дно душ их, – ибо там лежат настоящие сокровища для тебя: неудовлетворенные страсти, жажда мести, стремление подавить ближнего своего, стремление превзойти всех окружающих любым путем и возвыситься над горой мертвых человеческих тел. Забавные существа эти люди – мелкие, тщеславные двуногие, считающие себя венцом природы. Управлять ими не сложнее, чем вереницей муравьев, бегущих по соломинке в твоих руках. Но не торопись. Найди путь свой и твердо иди по нему, не привлекая внимания излишнего. Ибо если узнаешь ты Имя истинное Мятежника, если расправишься с ним и восстановятся Основы, вход на Землю снова будет свободен для всех нас! Перестанет существовать Очередь, Врата расширены будут, и любой Абаси сможет войти в любую телесную оболочку, как было испокон веков.

– Не понимаю, – второй "ящер" яростно стукнул хвостом по полу, – почему так трудно уничтожить этого Мятежника – Духа неполноценного, предавшего некогда Тьму и лишенного памяти? Вот перед нами его оболочка – жалкий дышащий остов из мышц, костей и телесных жидкостей. Жаль, что пока я не в состоянии прикоснуться к нему, вырвать сердце из этой хилой груди и бросить на растерзание собакам. Но клянусь, я сделаю это!!!

– Кстати, что делает тут отвратительный сей человечек? – "Ящер" по имени Гоор-Гот вытаращился на Демида в кресле. – Если я не ошибаюсь, это помещение, в котором обитало последнее из уничтоженных мной воплощений Мятежника. Тут жил он и работал. Ставил опыты свои, собирал знания. Ты ничего не слышишь? Странный прибор находится здесь. Он распространяет вокруг себя мысленные волны!

– Да, чувствую и я это!

– Попробуй проникнуть в машину сию. Если она действительно думает, это вполне доступно силам твоим. Может быть, ведомо ей Имя Духа Мятежного...

Один из призраков растаял в воздухе, превратившись в зеленое облачко, и маленьким смерчем втянулся в корпус компьютера. Демид попытался броситься наперерез ему – но что он мог сделать? Резкая вспышка на мгновение превратила комнату в средоточие холодного огня. Сноп искр пробежал по проводам от компьютера к креслу. Шлем раскололся, тело Демида подбросило в воздух. Призраки вспыхнули, как бенгальские огни, и рассыпались огоньками по полу...

* * *

– А? Что? Черт, где это я? – Демид вскочил, едва не сбив с ног Леку, и запутался в полотенце, обвившем его лицо. Лека испуганно отпрянула от него. То, что Демид увидел только что в своем странном сне, стремительно затягивалось пеленой, прячась в недоступные уголки его мозга. Он сжал голову руками, пытаясь задержать хоть что-то в памяти. – Защитник-Мятежник-Осквернитель... – пробормотал Дема. – Собаси... Или Абаси?

– Демид, что ты говоришь? Тебе плохо? – Лека смотрела на него так, словно он уже собрался, как и обещал недавно, начать крушить все вокруг себя.

– Сколько времени прошло?

– Немного, минут десять. У тебя, наверно, "приход" только начался. Крыша едет?

– Ничего у меня не едет. Все замечательно. Отваливаем.

– Да ты что, Дем? Это на тебя "дурь" так действует. Тебе надо полежать.

– Говорю тебе, все нормально. Наркотик в крови весь уже расщепился. Ты что, разочарована, что я так тут ничего и не разнес?

– Дик, ты правда в порядке?

– Я – как огурчик. Смываемся. Уже поздно. А нам с тобой сегодня предстоит еще одно крайне важное мероприятие.

– Ой, Дем, какие еще дела? Спать бы сейчас завалиться!

– Это мероприятие я и имею в виду, – улыбнулся Демид.

Глава 17

Холод, ледяной холод сковал его кишки, прополз по животу и заставил содрогнуться тело. Он не ощущал ничего, кроме холода, но уже осознал, что существует на этом свете, пришел в него, не помня, кто он такой. Он вдохнул, наполняя затекшие легкие, и сиплое ворчание вырвалось из пасти его. Веки горели огнем, и он с трудом разомкнул их. Перед ним лежала лапа – мохнатая лапа зверя. Он попытался встать, и лапа поползла в сторону, скользя когтями по обледеневшему полу.

Он был еще слишком слаб разумом, чтобы сказать себе: "Я – волк". Лишь обрывки путаных мыслей слабо вспыхивали в его голове. Холод в костях и дикий голод, заставляющий желудок сжиматься в болезненных спазмах, – вот что он осознавал совершенно отчетливо.

С третьей попытки он поднялся на ноги. В зеркале отразился зверь, слишком крупный для собаки, но с головою, мало походящей на волчью. Приплюснутая морда со свисающими брылами, морщинистый кожистый лоб, маленькие круглые уши и зубы, торчащие из пасти во все стороны. Он лизнул зеркало. Язык его был сух и не оставил на стекле влажного следа.

"Человек... – Слово неожиданно возникло в затуманенном сознании. – Я был человеком..." Он прислушался, ожидая, не появится ли в голове новой весточки из прошлого. Нет, пока он не мог вспомнить ничего. Он чувствовал себя словно щенок, только что появившийся на свет и слепо тычущийся мордочкой в поисках влажного материнского тепла.

Холодно, как холодно...

Он смутно припомнил, как выглядит человек. Он понял, что эти двуногие, шумные существа раздражают его, вызывают откровенную неприязнь. Но страха не было. Он был сильнее любого человека. И все же он был как-то связан с людьми, зависел от них.

Вдруг он вспомнил руки, свои руки – когда-то у него были не эти тупые лапы, а настоящие руки, красивые и большие. Он уставился на свою волчью конечность и представил, что она меняет очертания, превращаясь в человеческую. Неожиданно пальцы его удлинились, вытянулись в скрюченное подобие обезьяньей кисти. Волк испуганно взвыл, отпрянул от зеркала и едва не повалился на пол.

Он был слаб – слишком истощен и голоден, чтобы вернуться в человеческий облик.

В избушке не оказалось ничего съедобного – волк напрасно тыкался мордой во все углы. На стене висели какие-то высохшие кошки, они пахли соблазнительно, зверь с удовольствием пожевал бы сейчас этого вяленого мяса, но у него не было сил, чтобы встать на задние лапы и попытаться добраться до них. Он толкнул дверь и вышел наружу.

Здесь было еще холоднее. Лапы его проваливались в снег, ледяная корка больно впивалась между пальцев. Волк набрал полную пасть снега и с наслаждением почувствовал, как он превращается в воду, смачивает его пересохший язык.

Где-то глубоко под снегом он уловил движение. Охотничий инстинкт немедленно проснулся в нем, и он заработал лапами. Молниеносное движение – и в пасти его забилась мышь, маленький горячий комок плоти. Волк сжал зубы, хруст мелких косточек прозвучал для него музыкой высшего блаженства. Это была ЕДА. Он знал, как найти ее, и значит, он знал, как выжить в этом мире! Зверь медленно удалялся от избушки, разрывая наст в поисках мышей. Несколько минут – и сгорбленный силуэт его исчез в ельнике, лишь волчьи следы вытянулись на снегу цепочкой, отмечая начало пути нового Абаси, пришедшего в мир людей.

Глава 18

Демид забавлялся тем, что рисовал на листе красной ручкой узор Ан-Тирита. Как только линии начинали выстраиваться в верной последовательности, весь рисунок исчезал, оставляя бумагу чистой, даже без вмятин от стержня. Кто-то свыше зорко следил за тайной Защитника, не позволяя ей выглянуть на свет земной.

"Ну что еще можно извлечь из этой коробки? – подумал он, глядя на компьютер. – Неужели такой колоссальный труд затрачен на то, чтобы заставить обитателя по имени Мудрец поливать меня цитатами, как водой из бездонной бочки?" Вспомнив Теодора, Демид раздраженно сморщился. В последнее время что-то окончательно испортилось в голове Мудреца – собственные его мысли исчезли напрочь, зато цитаты лезли из него в невероятном количестве, по поводу и без повода, в скомканном и искаженном виде. Демид уже устал бегать в библиотеку Внутреннего Мира и классифицировать эту бредятину, пытаясь извлечь из нее хоть какое-то рациональное зерно. Но поведение Мудреца было настолько необычным, подчеркнуто вызывающим, словно он хотел привлечь внимание Демида, не имея на то права.

"Внутренний Мир приходит в беспорядок, он разваливается прямо на глазах. Рушится невидимый стержень, на котором он держится. И мне нужно шевелиться – искать ключ к этой загадке, пока все не рухнуло к чертовой матери".

Дема сел в кресло и надвинул шлем на голову – уже, наверное, в тысячный раз. Теперь загружение занимало доли секунды – компьютер пропускал Демида беспрепятственно, как хозяина.

"Куда направиться? К Теодору? Нет, меня уже тошнит от этого словоблудия. Пожалуй, в библиотеку".

Библиотека была обставлена старинной мебелью (на мгновение Демиду даже послышались запахи мореного дуба и кожи). Дема уселся, закинув ногу на ногу, и задумался.

"Цитаты... Море чужих мыслей. И никакого смысла. А может быть, содержание и не имеет никакого значения? Что делает Мудрец? Старается вывалить на меня кусочки написанных кем-то книг как можно в большем количестве. Попробуем принять каждую цитату за некую информационную единицу. Что еще есть в цитате, кроме содержания? Количество слов и букв? Нет, это просто невозможно запомнить и воспроизвести. Автор... Национальность? Попробуй разберись в их национальностях... А впрочем, зачем копать так глубоко? Возьмем простейший вариант: первые буквы фамилий авторов составляют анаграмму. А ну-ка попробуем!"

Он заказал в базе данных список авторов цитат, в порядке их поступления. Наугад взял несколько из середины перечня и начал соединять первые буквы.

– Бехтерев, Яворский, Сенека, Нейгауз, Ушин-ский, Юнг, Тацит, – Господи, ну и списочек! Волошин, О'Генри, Лосев, Кафка, Анненков, Маркес, Ибсен... Ну хватит пока. Посмотрим, что получилось. "БЯСНУЮТВОЛКАМИ". Ого! – Дема аж подпрыгнул на месте. – Не знаю, как насчет загадочного "БЯ", но "СНУЮТ ВОЛКАМИ" – это вполне актуально. Ай да Теодор! Морочил мне голову столько времени!

Демид принялся за расшифровку анаграммы. Не все шло гладко – где-то неправильно был определен автор, где-то имелись явные пропуски и накладки. Долго Демид ломал голову, что означает слово "ОСЛЯМИСЬ". В конце концов он решил, что это не загадочный славянизм, а просто изуродованное "ОГЛЯНИСЬ", и все встало на свои места. Мягкие знаки и знаки препинания Дема расставил по своему усмотрению. Послание гласило:

О, отрок, в мельтешеньи дней

Стремись осмыслить связь событий.

Жизнь коротка, но сколько в ней

Таится радостных открытий!

Усвой логическую связь

Тех сил, что движут мирозданьем,

И отправляйся, не таясь,

В дорогу, что ведет к Познанью.

Твой путь нелегок и тернист,

Начертан он тебе судьбою.

Ты слышишь стрел каленых свист?

То Враг стремится за тобою.

Спасенья нет – и слуги Тьмы

Вокруг тебя снуют волками,

Но оглянись – среди зимы

Тюльпан расцвел, разрезав камень.

Расколет камень зов веков,

И голос тихий, но могучий

Освободится из оков

И поведет тебя сквозь тучи.

Ядро зовет: "Пора, пора,

Приди ко мне, усталый воин,

Причастись мудрости Ядра,

Узнай, как этот мир устроен!"

Ядро зовет – иди скорей!

Стремлений жар, ума прохлада —

Все скрыто в древней кожуре Ядра —

другого и не надо.

– Что же, стиль не нов, – пробормотал Дема. – Как там в эпиграфе значилось? "О, сколько нам открытий чудных готовит просвещенья дух – и опыт, сын ошибок трудных, и гений, парадоксов друг". Пушкин. Александр Сергеич. Передача "Очевидное-невероятное". – Демид почесал в затылке. – Итак, что мы имеем? Ядро меня зовет. Ядро так Ядро. Ладно, хоть не ведро. Что еще есть в стихотворении, кроме вышеупомянутого Ядра – древнего и до тошноты мистического? Имеется пара знакомых элементов: Враг и волки. Ладно, это мы уже проходили. Ага, вот что еще есть. Тюльпан. Раскалывает, понимаешь ли, камень и лезет прямо в душу.

Он отправился прямехонько в мастерскую Художника.

* * *

– Привет, Альфредо. Мне нужна твоя помощь.

– Приветствую вас, Ди-Пи. Всегда к вашим услугам. – Художник стоял в позе Карандаша из журнала "Мурзилка", с палитрой в руках, и, наверное, обдумывал очередной шедевр, способный затмить Лукаса Кранаха-старшего и Илью Глазунова, вместе взятых.

– Ты знаешь все двери в главном коридоре Внутреннего Мира?

– О да. – Художник величаво качнул ухоженными кудрями. – Все двери, которые я создал для Эй-Пи, известны мне как свои пять пальцев.

– И много их?

– Тысяча четыреста тридцать две.

– Ничего себе! – Дема присвистнул. – А я и в пятидесяти не побывал. Слушай, а двери с изображением цветов есть?

– Есть дверь Розы. Это очень красивый барельеф. Я инкрустировал его рубинами и шпинелью. Эстетические установки при создании входа в директорию архиважны. Не внешняя броскость, но верное отражение сути хранящихся за дверью знаний являются целью...

– А тюльпан? – перебил его Дема. – Есть дверь с тюльпаном?

Демид готов был поклясться, что Художник побледнел и едва не выронил свою палитру. Да, компьютер умело мог изображать эмоции – и гнев, и радость, и иронию, но сейчас он скорее старался скрыть свои чувства и не показать страх. Неподдельный страх.

"Я попал в точку. Прямо в яблочко".

– Нет, такой двери нет. – Голос Художника не отличался искренностью и теплотой.

– Ты что-то недоговариваешь. Скажи честно: ты знаешь о такой двери?

– Да. – Альфредо отвел взгляд от Демида.

– Она существовала во Внутреннем Мире раньше?

– Да. Но я стер ее. По приказанию Эй-Пи. Это плохое место, Хозяин, очень плохое! Давайте прекратим разговор об этом. Пожалуйста!

– Вот как ты заговорил. – Демид усмехнулся недобро. – А мне как раз хочется узнать побольше об этой дверке. Чем это она так тебе не нравится?

– В нее нельзя входить. Нельзя! То, что находится за дверью, может привести к уничтожению всего Внутреннего Мира!

– Хм... Это несколько неожиданно. А Алексей, то есть Эй-Пи входил в нее?

– Да. Несколько раз.

– Ну вот видишь, Альфредо, чего же ты испугался? Входил – и ничего страшного не произошло. Не развалился твой Мир на кусочки. Мне нужна эта дверь. Ты должен нарисовать ее снова.

– Нет! Нет, о Боже, я не могу сделать это! Хозяин сказал, что это приведет к тотальной деструкции...

– Я, я теперь Хозяин, ты понял?! – заорал Демид. Он с трудом сдерживался, чтобы не влепить затрещину самовлюбленному напыщенному толстяку. – Ты сделаешь это немедленно, или я сотру тебя в порошок!

Альфредо съежился и закрыл лицо руками. Демид сконцентрировался и вызвал в своем зрении поведенческий каркас Художника. Пять линий в скошенном октаэдре вели себя безобразно – распухли, светясь нездоровым болотным цветом, и извивались как черви. Демид восстановил их в нормальном виде и почувствовал, как паническое состояние Художника уходит, оставляя место апатии и безразличию. Дема попытался влезть в память Альфредо, но там было пусто. Художник, в отличие от обычного человека, вообще не имел собственной памяти. Он являлся лишь составной частью, небольшой веточкой на древе компьютера, а в общую компьютерную память Демид попасть так и не мог, вынужденный общаться с электронным мозгом при посредстве персонажей-фантомов, надоевших ему до смерти.

– Альфредо, – спросил он, – кто Хозяин?

– Вы. Вы – Хозяин Внутреннего Мира.

– Вот так-то лучше. Ты подчиняешься мне?

– Да, Хозяин. – Художник выглядел заторможенным, воля его, казалось, была сломлена.

– Пойдем. – Демид взял Художника за рукав и вытолкнул в главный коридор. – Где должна быть дверь с тюльпаном?

– Где угодно. – Голос Художника звучал глухо и безлично, как у робота. – Она может быть создана вновь где угодно. Это не имеет значения.

– Рисуй! – приказал Демид, не давая Художнику опомниться.

Дема смотрел, как Художник медленно, мазок за мазком, создает очертания серой каменной двери. "Внутренний Мир может быть разрушен... – подумал Демид. – Что, если и в самом деле он перестанет существовать? Имеешь ли ты право сделать это? Уничтожить целый мир, населенный разумными существами, хоть и не людьми? Да, конечно, ты не можешь и представить, чтобы обычный компьютер восстал против того, что ты стираешь в нем какую-нибудь программу, и начал бить тебя током. Изначально предполагается, что машина – существо низшее по сравнению с человеком и, прояви она своенравие, подлежит ремонту либо списанию в утиль. Но боюсь, здесь такой простой подход не годится. Этот компьютер – не вульгарный механизм, пусть даже феноменально умный. Это индивид, способный иметь собственные суждения, переживать, любить и ненавидеть. Можно назвать его и произведением искусства – необыкновенным, имеющим миллионы тончайших граней, способным дать такое эстетическое наслаждение, о котором не смеет мечтать даже самый безумный сюрреалист. В конце концов, это – уникальный прибор, с которым не может сравниться ничто на земле, невиданный рывок в технологии..."

Все это было неправдой. Неправдой было то, что Демид не хотел гибели Внутреннего Мира. Неправдой был и сам Внутренний Мир. Его просто не могло существовать. Не было здесь никакой технологии. Был просто обман, суть которого Демид не в силах был разгадать. Не мог Алексей, каким бы гениальным программистом он ни был, создать думающий компьютер. К тому же убаюкивающие иллюзии электронной сказки были вынужденной, тягостной остановкой. Остановкой на пути, ведущем

(куда? к вечному кайфу? к чертовой бабушке? в адское пекло?)

к познанию.

Чаша, на которой лежало таинственное и манящее Ядро, настолько перевешивала чашу с надоевшим компьютерным миром, что Демид готов был бросить все к чертям и бежать, словно послушная собака, с высунутым языком к соблазнительной подачке. Ядро – вот что было сейчас единственной его целью, источником силы, а может быть, и самой жизни...

Яркая вспышка на мгновение ослепила Демида. По серой базальтовой двери, только что созданной Художником, змеей поползла трещина. Красный цвет выбивался оттуда, чудесный цветок еще не родился из своей каменной темницы, но Демид почувствовал неодолимое желание прикоснуться пальцами к этой сияющей полосе. Он подался вперед, забыв обо всем на свете.

И покатился кубарем, сбитый с ног страшным толчком. Удар должен был раскроить его голову, но Художник, неискушенный в обращении с оружием, не смог справиться с тяжелой каменной палицей и попал Демиду по плечу. Дема попробовал приподняться и застонал от боли – левая рука едва двигалась.

Альфредо

(Сукин сын! Шкура продажная!)

навис над ним, одутловатое лицо его перекосилось от ярости. Он с размаху опустил свое орудие, метя Демиду в висок, но тот в долю секунды откатился в сторону. Дубина вылетела из рук толстяка,

и в тот же миг Демид нанес удар ногой в коленную чашечку Художника. Раздался хруст (до чего же реально все в этом чертовом фальшивом мире!), и противник рухнул на пол.

Демид уже отключил свое сознание – эмоции исчезли, превратив мозг в холодную ледышку, а тело – в автомат для убийства. Демид вскочил на ноги и молча бросился на врага. Но Альфредо опередил его – всего лишь на мгновение. Корчась от боли, он взмахнул кистью. Словно в ожившем мультфильме Диснея, Дема увидел, как капли, слетевшие с волшебного инструмента, застывают в воздухе, превращаются в тонкие стальные прутья, сияющие бритвенно-острыми гранями. Демид едва не налетел с размаху на решетку, отделившую его от Художника и заветной каменной двери. Дема выругался и осторожно дотронулся до плеча, саднящего тупой болью.

Фантом по ту сторону решетки злобно оскалился. Он все меньше напоминал Альфредо. Компьютер, восставший против своего возможного разрушителя, на глазах изменял облик Художника. Бородка и берет исчезли, и глаза Мудреца с ледяной спокойной ненавистью глянули на Демида. Тело быстро увеличивалось в размерах, гигантские руки покрылись волосами, ноги искривились и почернели. Бешеная сила Муркулюка, ум Мудреца, расчетливое коварство Художника – все сплавилось воедино в этом монстре.

Пора сваливать.

Демид сделал попытку выскочить из Внутреннего Мира, но компьютер цепко держал его сознание в электронном плену. Демид попытался войти в какую-нибудь из дверей, но все они исчезали, стоило ему только дотронуться до них рукой.

О Господи! Он же убьет меня, компьютер чертов! Не знаю, как это будет выглядеть здесь, но чего стоит ему шарахнуть мое тело там, снаружи, разрядом в пять тысяч вольт? Боже, ну и дерьмо!

Холодный пот выступил на лице Демида. Громила на той стороне решетки стремительно несся прямо на смертоносные прутья. Огромное обезьянье туловище его прошло сквозь острые грани и разлетелось в воздухе на куски, разрезанное прутьями. Но в ту же секунду фрагменты тела соединились вместе в прежней форме. Монстр несся на Демида как сокрушительный таран, с визгом, от которого закладывало уши.

Демид повернулся и побежал. Так быстро он не бегал никогда. Но топот и смрадное пыхтение за спиной становились все ближе, а огромная лапа уже пыталась вонзить в него когти. Демид свернулся клубком и бросился на пол. Муркулюк споткнулся об него, перекувырнулся через голову и распластался на земле огромным пауком, потеряв на миг ориентацию. Демид взлетел в воздух и опустился на грудную клетку гориллоида обеими ногами, вложив в удар всю свою силу. Он утонул по щиколотку в хрустящем месиве из обломков ребер, фонтан бурой крови выплеснулся изо рта Муркулюка, захлебнувшегося в собственном вопле.

Все. Это все. Пора – сваливать.

Лапища монстра метнулась к голени Демида и вцепилась в нее железными клещами. Муркулюк вскочил на ноги. Мир перевернулся в глазах Демида – он повис вниз головой. Страж без труда держал его за ногу в вытянутой руке.

Муркулюк не собирался разговаривать с Демидом, дабы подвергнуть справедливому суду. Он просто протянул другую лапу, чтобы свернуть Демиду голову, словно курице. Демид, болтаясь в воздухе, криво улыбнулся и вцепился в руку гориллы мертвой хваткой. Два пальца Муркулюка с хрустом треснули – монстр завизжал от боли, замотал башкой и разжал ладонь. Дема свалился на пол и в тот же миг перебросил Стража через себя, выкрутив его конечность в суставе до отказа. Грузное тело грянуло о землю с тупым хрустом. Демид вскочил коленями на спину Муркулюка. Холодная ярость захлестнула его. Он дернул руку врага что было сил, и она отделилась от туловища с тошнотворным звуком лопающихся сухожилий.

Да, это был уже не тот Демид, что лупил Муркулюка по башке нунчаками полгода назад. Это был Ан-Тирита, настоящий Ан-Тирита, набирающий силу, и теперь он мог разорвать Стража на куски голыми руками.

Фантом медленно повернулся на бок, глаза его были пустыми и бессмысленными. Ни капли крови не выступило на поверхности раны. Оторванная рука задергалась и сделала попытку вцепиться Демиду в горло. Дема запустид ей в Муркулюка и побежал обратно к решетке.

То, что только что было Муркулюком, превращалось у него за спиной в нечто ужасное. Демид даже не оглядывался назад – он знал, что компьютер создает сейчас что-то способное раздавить его, даже с возросшею его силой, как грецкий орех. Жар опалил сзади его волосы, мелкие электрические разряды прошлись иголками по спине. Что-то догоняло его со скоростью курьерского поезда, с грохотом и треском. Дема несся к заветной двери и видел, как распускаются алые лепестки, источая благоухание, немыслимое в этом мире без запахов. Всего двадцать шагов отделяло его от этой двери. Двадцать шагов – и непреодолимая решетка, сияющая убийственными лезвиями.

Прыгай. Прыгай, парень! Ничего с тобой не случится. Ты – такой же фантом в этом фальшивом мире, как и они. Прыгай, или тебе поджарят задницу!

Не сбавляя скорости, он влетел в решетку и почувствовал, как тело его разрезается на полосы, – никакой боли, только холод острого металла. Ноги его коснулись земли по ту сторону решетки и побежали – каждая сама по себе. И тут же тело его восстановилось в единое целое – фрагменты притянулись друг к другу и соединились с чавкающим звуком. Демид по инерции ударился о каменную дверь, ожидая, что она пропустит его, станет проницаемой, как сотни дверей до этого. Но руки его уперлись в твердый базальт. Лишь в центре каменной плиты сияла широкая трещина, являя миру цветок чудной красоты.

Демид вцепился в края расщелины, ломая ногти. Что-то хрустнуло в глубине плиты, и трещина слегка расширилась. Дема в первый раз позволил себе оглянуться назад. Не человек и даже не чудовище неслось за ним по коридору. Гигантский ослепительный шар мчался по головному меню, уничтожая все на своем пути.

Вот тебе и пять тысяч вольт...

Волосы на голове его затрещали от надвигающейся лавины раскаленного воздуха. Мускулы рук Демида превратились в веревки, сведенные судорогой. Казалось, что сейчас они лопнут, разорванные невероятным усилием...

Плита разлетелась на две части, и Демид нырнул в красный прямоугольник, словно в море огня. Внутренний Мир за спиной взрывался и разваливался на куски.

Глава 19

Дема опять превратился в бестелесный дух – без рук, ног, туловища и прочих причиндалов, которые люди, облеченные в физическую оболочку, имеют обыкновение носить с собой. Не раз приходилось читать ему про то, что человек испытывает после смерти. Клиенты, побывавшие в реанимации и вернувшиеся с того света, с мечтательными вздохами оповещали остальной мир, не испытавший подобного удовольствия, о темных тоннелях, содержащих в конце свет, о божественном озарении и голосе, тихо снисходящем на умершего пациента и несущем радость и успокоение. Демид в последнее время столько раз вынужден был переходить в некоторое подобие своего астрального тела, что относился к этому уже как к привычной, хоть и неприятной необходимости. Особой радости такое состояние ему не доставляло. Больше всего это напоминало ему сон – тот самый противный сон, который так часто снится в подростковом возрасте и, как уверяют некоторые физиологи, свидетельствует о росте юного организма. Так и Деме в отрочестве не раз снилось, что идет он вдоль стены огромного здания, по узкому выступу, крошащемуся под ногами. Идет, раскинув руки, пытается обнять стену, как последнего друга в этой жизни, вцепляется ногтями в каждый кирпич. Машины пролетают внизу, в ночной пустоте, где-то в стометровой глубине уличной пропасти. Демид не знал, что он делает тут, на этой дурацкой стене, как он оказался здесь и куда идет. Но точно знал, что упадет, – тошнотворный ужас ожидания подкатывал к самому горлу. И конечно, камень предательски трещал под ногой, руки бессмысленно хватали пустоту, и Дема валился спиной прямо туда, в холодную дыру, зная, что несколько секунд – и планета Земля ударит его в затылок всей своей массой, разбрызгав мозги по тротуару...

Демид снова падал, как тогда, в детстве. Не было ни времени, ни направления в красной пустоте, охватывающей его со всех сторон. Только сосущее чувство где-то под несуществующей ложечкой. Он вылетел из компьютерного мира, но в реальность не вернулся. "Наверное, чертов компьютер все-таки достал меня, – подумал Демид. – Тело мое валяется пережаренным бифштексом в комнате, а душа несется на тот свет. Может быть, это и есть рай?"

– Нет, ты не умер. – Голос звучал из ниоткуда, но Демид слышал его вполне реально.

– Ты кто?

– Я – Ядро. Нуклеус.

– Слушай, Ядро, если уж я у тебя в гостях, будь добр, выключи этот красный свет. А то мне все кажется, что я – в фотолаборатории, только никак не проявлюсь.

– На этот раз ты находишься в теле остроумной личности, – заметил голос. – Впрочем, свет этот зависит от тебя. Ты почему-то представил, что здесь все должно быть ярко-красным. Возможно, ты подсознательно ощущаешь тревогу в отношении Ядра, и цвет сей являет собой отражение твоих страхов.

– Ты хочешь сказать, что здесь командую парадом я, а не ты?

– Это не имеет значения. Я – это и есть ты. – Дребезжащий усталый голос Ядра звучал тихо – из бесконечной дали пространства и времени. – Я – лишь частица Ан-Тирита.

– Так ты – еще один Ан-Тирита? Приветствую тебя, соплеменник! Может быть, ты мне объяснишь, что это за твари такие – Антириты? С какой планеты они прилетели и чем занимаются?

– Ан-Тирита – это твое Имя. Всего один Ан-Тирита существует на свете, и это – ты. Второго подобного существовать не может, как не может существовать второго Солнца или Земли.

– Подожди, подожди, – опешил Демид. – А как же Алексей? И его предшественник? Они тоже были Ан-Тирита! А как же Система? Знаки Добра и прочее?

– Нет никакой Системы. Ты сам придумал все это. Ты был Ан-Тирита всегда. И когда был Алексеем Куваевым, и Домиником Да Бланко, и Нсог-гикатвой, и Лю Дэанем, и Георгом Киршенбаумом, и в нынешнем своем обличий. ТЫ – АН-ТИРИТА. Это Имя твое, а суть твоя – Дух, независимо от того, какое тело ты используешь.

– О Боже, – пробормотал Демид. – Всю эту дрянь я уже слышал. Ну конечно, те два крокодила, которые называли меня Осквернителем, тоже несли ахинею о том, что тела меняют, как пиджаки. Духи-Абаси. Людишки-муравьи... Боже мой, неужели я так крепко вляпался? Что, я тоже такой зеленый зубастик, как эти? Ты знаешь, Ядро, меня втянули в эту игру против моей воли. Наверное, ты что-то путаешь. Я должен тебе признаться – я никакой не Дух.

Я – человек, обычный человек. Если бы я был Духом, я бы, конечно, знал об этом с рождения, а не узнавал от случайного собеседника. Ну да, правильно! При чем тут дух? Слушай, Нуклеус, или как тебя там... Ты, наверное, хороший парень. Я тебе честно признаюсь – ошибочка вышла. Дема меня зовут. Демид Коробов. И в паспорте так записано...

– Успокойся, Демид. – Голос Ядра стал чуть мягче. – Я – не парень. Я – вообще не материально, хотя и имею жесткую кристаллическую оболочку. Я – носитель информации, и создано именно для того, чтобы восполнять пробелы в памяти Ан-Тирита, неизбежно возникающие при гибели очередного Защитника (так, кажется, ты их называешь?) и появлении нового. Я прекрасно понимаю, что ты сейчас ощущаешь. Не ты первый находишь меня и получаешь ответы на свои вопросы, с ужасом осознаешь, что вынужден участвовать в грандиозной игре без начала и конца.

– А я и не собираюсь ни в чем участвовать! Ничего себе! Я-то думал, что мне просто дана Сила и я должен научиться владеть ей, чтобы помочь некоему высшему существу. И вдруг оказывается, что я – и есть это высшее существо, да еще вдобавок ко всему в единственном экземпляре! Мать вашу! А куда ж вы меня самого, Демку Коробова, дели? Выкинули мою душонку на помойку за ненадобностью?

– Успокойся, Защитник. У тебя нет причин для паники. Ты не потерял своей человеческой индивидуальности. Твое сознание двойственно теперь. Ты – и Демид Коробов, и Ан-Тирита одновременно. Ибо Ан-Тирита не способен проявляться как отдельная личность, подавляющая интеллект и желания тела – хозяина. Он лишен такой способности, как лишен и памяти о своем прошлом. Ан-Тирита восстал против того Мира, откуда вышел, и обратил силы свои на борьбу с ним. Он сражался с Духами Тьмы и был лишен памяти о Мире Тьмы...

– Ага. Понимаю. Значит, этот самый Ан-Тирита – что-то вроде мозгового паразита. Только живет не в моем организме, а в самом сознании. Но при этом претендует на роль носителя мирового Добра. Довольно амбициозно, если не сказать больше.

– Ан-Тирита – не паразит.

– А кто же он тогда?

– Он Дух Тьмы. Бывший. Мятежник, бежавший из Мира Тьмы. Переделавший свою сущность.

– Дух Тьмы?! Из этих, как их там, Абаси? Хрен редьки не слаще.

– Нет. Если бы Ан-Тирита был бы таким же, как остальные Абаси, тебя бы уже не было. Обычный Абаси уничтожает, стирает собственную личность человека, завладев его телом. Эти духи не любят делиться с кем-то возможностью контролировать собственное сознание. Их совершенно не волнует, о чем думал, что ощущал человек, порабощенный Духом. Ты прав, люди для них – как муравьи, как забавные игрушки, настолько низко стоящие на лестнице развития, что не может быть даже речи об их собственных интересах.

Десять тысяч лет назад Ан-Тирита носил другое имя: Кергши. Он был одним из Духов-Абаси, проводящим большую часть времени в человеческом обличье в мире людей. Тогда это не вызывало больших затруднений – любой Абаси мог сойти в материальный мир, изгнав хозяина из понравившегося ему тела. Лишь отдельные очаги цивилизации зарождались тогда на берегах теплых морей и временами гасли, уничтоженные непомерными амбициями какого-нибудь из Духов Тьмы. Да-да, было совершенно очевидно, что Абаси тормозят развитие человечества – забавляясь с людьми, они собирали большие армии, вели опустошительные войны, разрушали селения и выжигали поля.

Кергши встал на сторону людей. Он нашел способ закрыть проход, через который Абаси проникали в этот мир. Он воспользовался эффектом неожиданности и перебил всех людей, одержимых Духами. Он изгнал Абаси обратно в Мир Тьмы. И вот уже многие тысячелетия словно цепной пес сторожит он Землю, не допуская вторжения злобных и самолюбивых Духов Тьмы.

– Ни черта не понимаю. Если он загнал этих Абаси обратно в Мир Тьмы, то какого лешего они бродят по земле? Гоор-Гот, насколько я понимаю, и был как раз воплощенным Абаси. И Табунщик этот...

– Да. И Гоор-Гот, и тот, кого ты назвал Табунщиком, – Духи Тьмы. Ан-Тирита не в силах закрыть Врата Тьмы полностью. И один из Абаси может присутствовать на Земле. Только один. Когда Защитнику удается убить носителя Духа и Дух этот изгоняется обратно в Мир Тьмы, то на его место заступает другой. Там даже очередь есть, в Мире Тьмы. Расписанная на тысячи лет вперед.

– Здорово! – сказал Демид. – Классная сказочка! Слушай, давай напишем такую книжку фантастическую, издадим. Возьму тебя в соавторы.

– Не хочешь – не верь. – В голосе Нуклеуса появилось нечто, похожее на разочарование. – Живи как обычный человек. Месяц, может быть, протянешь. Потом Табунщик убьет тебя, и я перейду в новое тело – более умное. Наверное, твоя приятельница Лека, которую ты держишь под рукой, быстрее поймет, что к чему.

– Ладно, ладно. – Дема дал задний ход. – Будем считать, что ты обратил меня в свою веру. Расскажи мне еще о себе.

– Я был создан Ан-Тирита после Мятежа. Мир Тьмы обрушился на него всей своей мощью, пытаясь раздавить его сознание и уничтожить память его. Ан-Тирита забыл многое, но не все! Он вложил в меня информацию – те остатки знаний о своей сущности, что сумел не растерять. Потому что удар Тьмы лишил его всеобщей памяти.

– Всеобщей памяти? Это что еще за термин?

– Духи Тьмы могут менять тела, но при этом сохраняют свою индивидуальность. После смены тела у Абаси остается память о своем прошлом, о Мире Тьмы. Это и есть всеобщая память, которой лишился Кергши, став Ан-Тирита. И тогда он понял, что находится в большой опасности. Он осознал, что когда человеческое тело, в котором он находился в тот момент, погибнет и Дух его перейдет в нового человека, то наступит его конец. Этот новый человек не будет знать, что в нем обитает Дух. Не сможет понять, что с ним случилось, справиться со своими изменившимися физическими кондициями. Он будет обречен на муки и не сможет противостоять натиску Абаси. Ты сам испытал все это на себе, но нужно отдать должное, ты неплохо прошел этот нелегкий путь. Испытания эти – своего рода естественный отбор. Ан-Тирита создал меня, чтобы научить нового Защитника пользоваться своей силой, чтобы сохранить знания о том, как бороться с демонами Мира Тьмы. Я – тот ключ, тот спасительный родник, который позволяет Ан-Тирита выжить в течение тысячелетий и успешно бороться с врагами, несмотря на то, что один Защитник сменяется другим и начинает путь свой с нуля.

– Подожди, подожди, – перебил его Демид. – Что ты там говорил о Леке? Я держу ее про запас? Это что, она вроде запасного тела для того Духа, который поселился во мне? Хорошенькое дело! "Тело"... Может, для тебя это и тело, но речь-то идет о живом человеке, с живою душой.

– Хочешь – прогони ее. Скажи ей: "Иди с Богом, я тебя не держу". Только знаешь, она не уйдет. Не так давно она была наркоманкой, но теперь ты – новый наркотик для нее. Унизь и вытолкни ее из своей жизни, попытайся скрыться от нее в другом городе, в другой стране, но она будет искать тебя, словно гончая, идущая по следу, и найдет, если тебя не успеют убить до этого. Впрочем, тебе она необходима не в меньшей степени. Ты еще не сознаешь этого, но Ан-Тирита всегда заботится о том, чтобы у Защитника – носителя Духа был преемник. Ты сам прекрасно знаешь, что жизнь твоя сейчас – лакомая приманка для темных сил и лишиться ее – задача не самая трудная.

– Значит, Лека – моя страховка...

– Ан-Тирита, ты всегда окружал себя немалым количеством кандидатов в Защитники – ты называл их учениками. Многие из них гибли, так и не узнав о своей миссии, сражались рука об руку с тобой, как солдаты, превозносили тебя, как Бога. Но лишь единицы становились преемниками Ан-Тирита, пройдя весь тернистый путь преображения. Все они были замечательными, необычными людьми, и большая часть из них была обречена на гибель в неравной борьбе со злом...

– Слушай, это же нечестно по отношению к ним.

– Нечестно? Это уже твое личное определение, Демид. Я уже говорил тебе, что со времени Мятежа Ан-Тирита потерял возможность проявлять свои личностные черты. Это не второй индивидуум, живущий в твоем сознании, а скорее твоя новая подсознательная составляющая, которая заставляет тебя действовать так, а не иначе. Поэтому и отношение к ученикам определяется только личностью и чисто человеческими качествами самого Защитника. Сам понимаешь, идет время, меняются эпохи, и меняется отношение Защитников к окружающему миру. Конечно, носителю Духа Ан-Тирита в династии Мин было глубоко наплевать, сколько учеников его погибнет, – он создавал свой отряд воинов, умеющих хорошо маскироваться, великолепно владеющих всеми видами оружия и беспрекословно идущих на смерть ради своего повелителя. В средневековой Европе Защитник был настоящим феодалом, помощники его носили тяжелые латы и оборонялись двуручным мечом. А сейчас... Сейчас век просвещенный, хотя кто знает, что было естественнее – честная борьба на шпагах или современные гранатометы, разносящие в куски все и вся на своем пути. Ты – дитя своего времени, тебе с детства внушили, что человек – самая большая ценность на Земле, что каждая человеческая личность имеет право выбирать свой собственный путь. Что же, оставайся собой, Демид. Жизнь и так расставит все по своим местам.

– А как же Алексей? Где были его ученики и апостолы? Когда я встретил его, он был одинок как перст. Неужели только к старости он начал задумываться о том, чтобы обзавестись учеником?

– Алексей... – В голосе Ядра появился странный оттенок сожаления. – Необычная личность. Сильный и устойчивый человек, обладающий столь феноменальными паранормальными способностями, что редко встречаются даже у Защитников. Но слишком гуманный для своей миссии. И потрясающе невезучий. Большую часть земного своего срока употребил он не собственно на борьбу с Абаси, а на поиски Врат, ведущих из Мира Тьмы в мир людей. Он хотел докопаться до первопричины, мечтой его было если не уничтожить всех зловредных Духов, то, по крайней мере, перекрыть им путь сюда. Ты знаешь, были у него ученики. И не один, и не два. Но все они погибли. Алексей берег их, может быть, даже слишком. Он брал основную работу на себя, не уделял должного внимания их подготовке. Но все они были обречены. Все, кроме тебя. Хотя ты общался с Алексеем недолго, с рождения ты несешь в себе такой потенциал, который позволил тебе справиться с Абаси, не будучи даже Защитником. Я не хочу чересчур обнадеживать тебя, но я не припомню такого случая за все века после Мятежа.

– Ага... – Произошедшие события выстраивались в голове Демида в ряд все более четкий. – Кстати, Алексей в это же время начал быстро терять свою Силу. Это может быть как-то взаимосвязано.

– Может быть, может быть... Алексей, в сущности, был не самым лучшим Защитником. Он совершил слишком много ошибок. А в последние десять лет, после гибели последнего из своих учеников, он вообще упустил из виду Гоор-Гота, дозволив ему безнаказанно рыскать по всем странам, заниматься своими сатанинскими штучками и разведением животных-мутантов, в которых он вкладывал души демонов низшего порядка. Алексей же упорно не хотел покидать страну, в которой родился. Десять лет он сидел в библиотеке и за компьютером, пытаясь найти какие-нибудь сведения, могущие раскрыть ему тайну Мира Тьмы.

Десять лет Алексей обходился без ученика, подвергая опасности всю миссию Мятежника. Ан-Тирита в подсознании настойчиво принуждал его прервать свое затворничество, но упрямый Алексей находил способы подавлять эти позывы, хотя порою это приводило его к состоянию близкому к сумасшествию.

Поэтому, когда появился ты, Ан-Тирита немедленно принялся осваивать твое сознание, по частям покидая Алексея. Вспомни, какие странные события начали происходить с тобой после того, как ты встретил Яну. Для Ан-Тирита такое необычно, он старается сохранять свою цельность, принадлежа полностью только одному телу. Но здесь он почувствовал опасность, исходящую от Алексея...

– Стало быть, мятеж против Мятежника. Пришлось срочно сменить тело. Неблагородно, но благоразумно. – Демид старался подавить ярость, поднимающуюся в его душе. – Слушай, ты ненавидишь Алексея, скажи честно? Он слишком хотел остаться человеком и мешал осуществлению твоих планов?

– Нет, я не ненавижу его. Я вообще мало способен к проявлению каких-либо человеческих чувств. Мой удел – накопление информации и помощь Защитнику, насколько это возможно.

– Где-то я уже слышал эти слова. Ага, во Внутреннем Мире! В дурном компьютере Алексея, который только что чуть не угробил меня. "Вы – мой Хозяин, вы имеете право на любую информацию..." Мудрец, этот сукин сын!..

– Ага, как видишь, и тебе нравится далеко не все, что сделал Алексей, пусть даже с благими намерениями. Должен тебе признаться, суть Внутреннего Мира – вовсе не компьютерная! Внутренний Мир – это и есть я, Нуклеус!

– Черт возьми! Я чувствовал, что что-то здесь не так! Ты дурил меня столько времени! Неужели нельзя было сделать все просто, без этого дешевого выпендрежа? Я очухиваюсь, обнаруживаю, что стал Защитником, нахожу в руке Ядро, то есть тебя, и ты мне популярно объясняешь, что со мной произошло! Или ты все же надеялся, что я "отсеюсь"?

– Это Алексей. Он придумал все это. Он предпочел использовать меня подобным образом. Я был против такого бессмысленного нагромождения персонажей-фантомов, этих псевдоинтеллектуальных единиц с претензиями на сверхразум. Ты сам видишь, к чему это привело. Но что я мог поделать? Алексей считал, что только такой мощный мозг в состоянии переварить всю информацию, которой он пичкал его денно и нощно. Мне приходилось поддерживать всю эту сложнейшую систему, предоставляя свою память для бесчисленных выжимок из книг всего мира, не имеющих порой ни малейшего смысла.

– Здорово. – Раздражение Демида ничуть не уменьшилось. – Отлично! Значит, так: Ан-Тирита, он же Алексей Петрович Куваев, он же Демид, то есть я. А еще: Ядро, или, как оно само себя называет, Нуклеус, оно же вышеупомянутый Ан-Тирита, оно же компьютер Алексея в лице двух тысяч его придурков персонажей. Все это – одно и то же лицо, которое разговаривает с собой, спорит, бьет друг друга, то есть себя, по морде, а порою и пытается самого себя убить. Слушай, это же слишком просто! Может быть, ты что-то скрываешь, и еще десяток-другой моих "Я" стоит где-нибудь за углом с дубиной в руках? Говори лучше сразу, морально я готов. Подумаешь, десятком больше, десятком меньше!

– Нет, больше не скажу ничего. – Голос Ядра звучал бесстрастно.

– Столько кусочков и воплощений Ан-Тирита! Но хоть кто-нибудь из них знает все, всю информацию о нем? Надо же сложить всю эту раскиданную мозаику в единую, логическую картину!

– Это я. Нуклеус. Я для того и создан, чтобы знать об Ан-Тирита все. Я связан с ним непрерывно. Каждую секунду я знаю, что происходит с ним, и не забываю ничего и никогда.

– Почему же ты не помог Алексею, скотина?! – вырвалось у Демы. – Почему ты не помог ему в поисках Врат в Мир Тьмы? Неужели за столько веков в тебе не накопилось знаний о том, как устроен Мир Тьмы, как эти крокодилы ползучие попадают к нам и как заткнуть дырку, через которую они лезут? Наверно, существующее положение устраивает тебя – пускай себе Абаси ползут по одному – ты выследишь и убьешь их, переиграешь в головоломной игре, сменив при этом очередной десяток "тел", и останешься в веках – гордый и могучий Мятежник, Осквернитель Основ, Защитник рода человеческого! Тебе не нужны ни слава, ни даже известность – пускай этим тешатся люди-муравьишки, это их жалкий удел. Зато ты – единственный и неповторимый из Абаси, вставший над всеми, перекрывший всем кран, не пускающий их во владения, во веки веков бывшие их вотчиной. Ты сам решаешь, что такое Добро и Зло, и Добро здесь – прежде всего удовлетворение твоих собственных амбиций...

– Ты не прав, Демид. Так же говорил и Алексей. Ты говоришь об Ан-Тирита как об обычном человеке, с его низменным стремлением к власти и наслаждениям. Да, Мятежник изменился с течением тысячелетий, но не настолько приблизился к человеку, чтобы соответствовать той ничтожной логике, которую ты изложил. Ан-Тирита кровно заинтересован, чтобы полностью перекрыть Врата, ведущие в мир людей. И в этом интересы его совпадали с интересами Алексея. Но за все тысячелетия не появилось ни крохи информации о том, как сделать это. Мир Абаси – такая же загадка для меня, как и в первые дни после Мятежа, когда в память мою безжалостно вторглась ледяная рука Тьмы. Алексей – не первый и не последний, кто пытается разрешить эту загадку, но он пренебрег опасностью, исходившей от Гоор-Гота, и поплатился за это.

– Ладно, – примирительно пробурчал Демид. – Будем считать, что все так. Стало быть, моя задача – разобраться с тем Абаси, который проник сейчас на Землю. С Табунщиком, как его называют в газетах. Кстати, ты, случайно, не знаешь, как его зовут?

– Нет, конечно. Это самое важное – Имя. Если ты узнаешь его, ты получишь ключ к победе над Духом. Ты сможешь составить вербальную формулу, иначе говоря, заклинание, разрывающее связи Духа с его телесной оболочкой. Когда-то Кергши знал имена всех Абаси, живших в мире людей, и это помогло ему расправиться с ними. Но после Мятежа изменилась его суть, изменилось и Имя, эту суть отражающее. Он стал называться АН-ТИРИТА. Никому из Абаси имя сие неведомо, Мятежнику удается сохранить его в тайне со времен перевоплощения.

– А может быть, просто вычитать Имя Абаси из его мыслей?

– Нет. Это невозможно. Не ты его Имя, ни он твое услышать не сможете. Блок. Словно шумовая заслонка, он не позволяет Имени выйти за пределы твоего "Я". Не позволяет тебе произнести его вслух, нарисовать его или, к примеру, Ромб на бумаге.

– Так-так... – Дема почувствовал охотничий азарт, вытесняющий из души обиды и претензии к Мятежнику. – А дальше, дальше-то что? Ну узнаю я его Имя. Как ему башку отрубить, я уже знаю. А заклинание как составить? Ты мне расскажи побольше всего. А то я – как младенец беспомощный.

– Не спеши. Все не так просто. Всему свой черед. Когда придет время, я подскажу тебе.

– Вот те раз! Опять секреты! А тебе не кажется, что, если я буду знать кое-что из моего тысячелетнего опыта по уничтожению Духов, я буду гораздо более могучим и непобедимым соперником?

– Не кажется. Строй свою жизнь по-своему. Тысячи раз Ан-Тирита сражался с врагом, тысячи раз находил лазейки в его сознание, сламывал его волю и побеждал. И каждый раз это было по-новому. Ибо Кергши, создавая меня, сделал так, что не могу я выложить подробности существования прежних Защитников. И это весьма разумно. Будь ты отягощен знанием обо всех своих предшественниках, ты имел бы разум тысячелетнего старца, знающего все на свете, но не способного принять новое, нестандартное решение. Это изменило и поработило бы твою личность, о сохранении которой ты так заботишься. Может быть, в самую тяжелую минуту, когда жизнь твоя будет висеть на волоске, ты вспомнишь что-нибудь из прежних своих жизней, и это поможет тебе. Но пока будь терпелив – найди Врага и изучи его. Вы будете знать друг друга в лицо, будете кружить друг против друга, как два хищника, не решающиеся напасть первыми и собирающие силы. Но время придет, и схватка эта случится. Может быть, будет и не одно сражение – но в итоге ты должен победить. Ты просто не можешь не победить, слышишь?

– Слышу, слышу. Психотерапия. Настраиваешь меня на победу.

Демид задумался. Сотни вопросов только что были готовы сорваться с уст его, но сейчас он вдруг почувствовал усталость – мозг его был переполнен, словно волшебный горшок с кашей, лезущей из-под крышки во все стороны. Хватит, с него довольно. Ему нужно вернуться домой, завалиться на свой диван, крепко обнять подушку и заснуть. Должно пройти время, чтобы переварились все знания, выплеснутые на него.

– Слушай, Нуклеус, с меня довольно...

– Знаю, знаю. Диван, теплая постелька и все такое. Ты прав. Отправляйся-ка домой, в свое тело. Только побеспокойся прежде о моей безопасности.

– Это как?

– Ты найдешь меня в компьютере.

– А как ты выглядишь?..

Демид не успел договорить. Он почувствовал движение. Его снова поволокло стремительным потоком. Снова душа его полетела вверх тормашками в аэродинамическую трубу потустороннего мира.

* * *

Едва Дема открыл глаза, как удушливая гарь ворвалась в его легкие и вышла с надсадным кашлем. Потолок комнаты был покрыт черными разводами, и это было первое, что увидел Демид. Он лежал на полу, и в бок ему впилось острым углом что-то жесткое. Демид осторожно пошевелился, боясь, что его насадило на штырь, как бабочку на булавку. Да нет, обошлось. Большой обломок кинескопа с неровными краями слегка задел его, и рана заживала на глазах, затягивалась нежной розовой тканью.

Демид стряхнул с головы металлическую полусферу, и она распалась в его руках на две половинки. Дема бросил их на пол.

– Мусор. Все – мусор. Куча хлама. – Демид обвел взглядом все еще дымящуюся аппаратуру, разбитые склянки на столе, разорванное взрывом кресло, обломки которого изрешетили дверь. – Восстановлению не подлежит. И слава Богу! Внутренний Мир! Самый совершенный мир иллюзий... Да пошел он!.. – Он поддал ногой коробку для дискет. – Дерьмо собачье!

Он подошел к корпусу компьютера. Эта металлическая коробка была единственным предметом, уцелевшим на столе. Дема поднял ее и снова поразился ее тяжести – килограммов на семьдесят она тянула. Он вцепился пальцами в оплавленную щель дисковода и с треском выдрал пластмассовую панель. Поток камней хлынул в образовавшееся отверстие. Демид посмотрел на них бессмысленным взглядом, приподнял корпус и вывалил все его содержимое на пол. Булыжники покатились по комнате, пытаясь улизнуть под диван. Демид прижал к груди пустой металлический параллелепипед и надорвал край металлического листа. Он стоял, тупо разрывая железо на полосы, словно картон. Было ясно, что ничего в компьютере не содержалось – никаких транзисторов, плат, интегральных схем и прочей тому подобной начинки.

"Успокойся. Что ты разнервничался, как кисейная барышня? Да, все перевернулось с ног на голову. Да, ты не можешь изменить цель своего существования. Ты всегда хотел знать, для чего ты предназначен. Верил в свое высшее предначертание. Вот и напоролся. По крайней мере, выбор действий за тобой!"

Он нагнулся и выискал взглядом в груде камней Ядро.

Почему-то он не сомневался, что это Нуклеус, хотя внешне этот булыжник ничем не отличался от своих молчаливых собратьев. Демид взял его в руку и подбросил. Камень, величиной с куриное яйцо, мягко шлепнулся в ладонь.

– Нуклеус, это ты?

Молчание. Или это был не искомый предмет, или Ядро не желало разговаривать с Демидом.

"Может быть, мне приснилась вся эта белиберда? Жаль, мне уже начала нравиться эта сказка".

– Слышь, Ядро, ты чего замолчало? Думаешь, я не знаю, что это ты? Сейчас ты у меня запоешь!

Демид открыл форточку и запустил камнем в морозный свет. Он ожидал, что Ядро сделает пируэт в воздухе и вернется к своему хозяину, подобно бумерангу. Но булыжник описал дугу и безропотно утонул в сугробе, далеко внизу. Дема, чертыхаясь, напялил куртку и поплелся на улицу.

Минут десять ушло на разрывание снега и поиски камня. Пальцы Демида вконец заледенели, когда он наконец-то нащупал Ядро и сунул его в карман.

– Ну что, Нуклеус, доволен?

Никакого ответа. Почему-то такое свинское поведение камня еще больше уверило Демида, что в руках у него – Ядро. Во всяком случае, будь Демид на месте Нуклеуса, он поступил бы точно так же.

Дема вернулся домой, в разгромленную комнату, открыл сейф, аккуратно положил камень в угол и закрыл его стопкой документов.

Глава 20

– Демид, Дема, ты живой?

Дема открыл глаза и увидел лицо Леки. Никогда он не видел ее настолько перепуганной.

– Демочка, милый мой... Тебя тоже пытались убить?

– Когда? – Дема честно пытался вникнуть в ситуацию. Столько раз его пытались лишить жизни, что он уже сбился со счета.

– Сейчас. Тут же все сгорело! Что, бомбу подложили? – Лека опустилась на колени и прижалась к Демиду. Ее всю трясло.

– Ну ладно, милая, не переживай так. – Демид обнял девушку и погладил по голове. – Ничего страшного. Это я так... Не поладил немножко с компьютером... Он не выдержал моего скверного характера и взорвался.

– Не смешно. – Лека вцепилась в рукав Демида так, будто его могло унести внезапно налетевшим ураганом. – Совсем не смешно. Ты что, ничего не знаешь?

– Ничего. Что случилось?

– Профессора убили. Подольского. Его нашли с перекушенным горлом. Вообще, можно сказать, голову оторвали. В его собственной квартире. Мне знакомая девчонка рассказала. Из УВД. В газетах, конечно, ничего не пишут.

Демид молчал.

Нужно было сказать что-то... О том, что профессор погиб за правое дело. В битве за счастье человечества. Какая чушь... Еще одна жертва в бесконечном списке издержек "великой борьбы за Добро". "Я умру с именем Божьим на устах". Вряд ли он успел сказать хоть слово. Сучий оборотень разодрал его морщинистую шею в долю секунды. Демид вздохнул. Ему было жаль старика. В самом деле жаль. Подольский оказался стоящим человеком. Но он сам выбрал свою судьбу. Он был слишком стар, чтобы привыкнуть к другой жизни.

– Демид, ты знал, что это произойдет! – Глаза Леки потемнели от гнева. – Ты все знал! Ты мог защитить его! Чего тебе это стоило? Такой человек жизнь свою отдал, чтобы помочь тебе, а ты даже пальцем не шевельнул...

– Я ничего не мог сделать. – Голос Демида звучал глухо и неубедительно. – Я предлагал ему свою защиту. Но он предпочел уповать на имя Господне. Это уже по другому адресу. Я все же не Бог, Лека. Он сам выбрал свой путь и прошел его до конца.

– Ты циник, Демид. Ты гнусный циник! Может быть, ты не видишь это со стороны, но твоя сверхчеловеческая сущность, не знаю, в чем уж там она заключается, заставляет тебя смотреть на людей сверху вниз...

– Замолчи, – сказал Демид. – Я люблю людей. Я люблю их! Я никогда не относился к людям высокомерно. Откуда тебе понять, что я переживаю сейчас? Что я чувствую по отношению к этому человеку? Да, я не плачу, не рву на себе волосы, не умею я так – выставлять свои чувства напоказ. Может быть, это было бы легче – выплеснуть свое горе, свое унижение от бессилия. Но я просто молчу. Не торопись хлестать меня по щекам. Когда меня убьют и ты будешь закапывать мой труп в лесу, у тебя будет время подумать, для кого я жил – для себя или для людей.

– Демид, опять ты...

– Ты что думаешь, я для собственного удовольствия занимаюсь этим делом? Лезу под пули, под нож, в вонючую вурдалачью пасть. Я пленник! Такой же, как и ты. Пленник идеи, пленник обстоятельств. Но по крайней мере, я разделяю эти убеждения. Ничто не заставило бы меня бороться за идеи, которые противоречат моему личному мировоззрению. Ты же знаешь, я не удерживаю тебя. Ты нужна, очень нужна мне. Но если ты считаешь, что я настолько мерзок, что мне плевать на всех, в том числе и на тебя, что я могу предать тебя, подставить ради собственных интересов, то ты можешь уйти...

– Ну ладно, ладно, Дем. Я просто очень испугалась. Никуда я не уйду.

Лека побрела по комнате, спотыкаясь о камни, разбросанные по полу. Грустно подняла с пола обгорелую ветку новогодней елки. На ней чудом сохранился серебряный стеклянный колокольчик. Лека тронула его, и он тихо звякнул.

– Вот тебе и Новый год... А мне так хотелось встретить его спокойно. Говорят, как Новый год встретишь, так его и проведешь. Демид, ты что, совсем уничтожил компьютер? Убил его?

– Компьютер – не человек, его нельзя убить.

– Но он же думал, разговаривал!

– Разговаривал он... Мразь такая... Лека, ничего не трогай. Нет смысла прибираться здесь. Нам нужно покинуть это место, и как можно скорее.

– Жаль. – Лека провела пальцем по закопченной стене. – Мне было хорошо здесь. С тобой. Ты знаешь, я даже думала, что наконец-то нашла свой дом, свою семью. Странную семью, конечно. Не муж, не брат, не любовник... Но все равно – ты мой. Ты ведь мой, Демид?

– Волк уже подал свой знак. – Дема, как всегда, оставил признания Леки без внимания. – Волк показал свои зубки. Он чувствует мое присутствие, его притянет сюда как магнитом. Поэтому надо уходить – нам еще рано с ним встречаться.

– Это Табунщик? Волколак? Это он?

– Ну конечно. Наш любимый и неподражаемый Враг, на которого мы охотимся. И который охотится на нас.

– Дем, – Лека замялась, – я, конечно, ничего в этом не соображаю, но может быть, стоит устроить ему здесь засаду? Ты столько искал его, а теперь, когда он сам идет тебе в руки, собираешься удрать? Ты же сильнее его, Демид! Поймай его в ловушку и делай с ним что хочешь!

– Ни черта я не сильнее. – Демид тяжело вздохнул. – Это уже не тот Табунщик, который подвешивал голых девочек за ноги. Это не человек и даже не волк. Это визитер из потустороннего мира. Нашим физическим законам он не подчиняется. Пулей его не подстрелишь, даже серебряной. В принципе можно убить этого типа. Но толку будет мало – тебе достанется лишь труп Табунщика, бездыханный кусок мяса. А разумная субстанция, паразитирующая в его теле и именующая себя Великим Духом, моментально перескочит в новое человеческое сознание.

– Стандарт. Твой Дух вылеплен по стандартам американских "ужастиков".

– Кстати, он может захватить и твое тело, если под рукой не окажется более подходящего. Вот тогда посмеешься! Правда, для этой цели он держит под рукой целый выводок "учеников". Видишь ли, этот Дух, в отличие от чудовищ из твоих фильмов, вовсе не собирается размножаться. Он живет в свое удовольствие, сидит в своем теле очень прочно и, если не вышибить его оттуда, проживет в нем не одно столетие. Так что я просто не смогу убить его сейчас, при всем желании. Для этого нужно кое-что иное.

– И что же?

Демид молчал. Он все так же лежал на полу в куче мусора и молчал.

Что-то тревожило его. Что-то изменилось в воздухе. Что-то опасное медленно, частица за частицей, просачивалось сквозь стены, заполняло пространство комнаты – бестелесно, но вполне ощутимо.

– Демид! – Визгливый голос Леки штопором впился в ухо. – Что ты разлегся? Ты можешь ответить мне хоть на один вопрос? Человек ты, в конце концов? Может быть, ты – такой же оборотень, как и этот твой вампир?

– Человек я, – сказал Демид.

– Человек? Это мы сейчас проверим. – Лека зло прищурилась и вцепилась в его штанину. Дема не успел даже дрыгнуть ногой, спортивные штаны его с бешеной скоростью пронеслись по голеням и лодыжкам. Лека запустила штанами в сторону, и они похотливо растопырились на кресле. Секунда – и в руке Леки появился пистолет.

Демид съежился – не нравился ему этот внимательный глазок ствола. Он явно знал больше, чем Демид, и не собирался выдавать ему своих секретов.

"Идиотка. Что за цирк она опять устраивает? Откуда у нее пистолет? Выстрелит еще, чего доброго..."

Вскочить и вышибить оружие из руки девушки – что могло быть проще? Демид приподнялся на локте. Девчонка щелкнула предохранителем.

– Лежать! – Глаза Леки блестели, она закусила губу и возбужденно дышала.

– Лежу. – Демид улегся обратно и заложил руки за голову.

– Раздевайся. Снимай трусы.

– Лека, перестань валять дурака! Я так не могу!

– Да ладно. Ты же и впрямь сумасшедший! Я знаю, тебе это нравится! Ты ничего не можешь делать по-нормальному, даже любовью заниматься!

– Лека...

– Что, тебе не достаточно? Мало эффектов? А вот так?

Пистолет оглушительно кашлянул, и пуля просвистела у самого уха Демида.

"Ненормальная. Совсем с катушек съехала на почве своей нимфомании".

Он молча стащил трусы и помахал ими, как белым флагом перемирия. Хорош он был сейчас! Грязный, как кочегар. Без трусов. Но главное, он почувствовал, как давно забытое истомное чувство растекается в нем, бежит горячей волной вниз по животу. Он захотел! Он захотел того, чего ему не хотелось так долго – после той злополучной ночи с Яной. Он хотел, и это было заметно и невооруженным взглядом.

– Ого, такого у тебя я еще не видела! – Лека покачала пистолетом. – А я-то думала, что ты – импотент навечно!

"Я унижен, – сказал сам себе Демид. – Мне плохо, мне очень неприятно. Я должен встать и дать этой психопатке по лбу".

Это было ложью. Самовнушение не помогало. Демид прекрасно понимал, чего он хотел больше всего в эту минуту. Девушка, наставившая ему в лоб заряженное оружие, возбудила его. Он-то думал, что это ощущение уже умерло в нем и женщины никогда не будут волновать его. Он приписывал это бесполости Духа, контролирующего его поведение. Но сейчас мужское начало его пробудилось снова с силой, доставляющей ему боль.

И это было прекрасно!

– Лека... Убери пушку. Я сделаю все, что ты захочешь.

"Все, что я захочу. Я хочу этого не меньше, чем ты".

– Ах ты, сукин сын! Колдун чертов! Ты приворожил, влюбил меня в себя! Зачем ты это сделал? Чтобы использовать меня как свою безропотную рабыню? Как девочку для битья? Ты этого хотел?

– Успокойся, Лека. Я всегда относился к тебе с уважением. И никогда не держал на привязи...

– Опять старые слова! "Всегда, никогда"... Да, конечно не держал. Ты просто сделал так, что я не могла смотреть ни на одного мужика, кроме тебя. Я хотела, постоянно хотела тебя и не могла получить то, что мне нужно. Тебе было наплевать на то, что я чувствую. А может быть, ты специально отталкивал меня, чтобы сделать веревку, обмотанную вокруг моей шеи, еще прочнее?! Ты все время говорил о свободе, о своем праве человека выбирать свой путь. О свободе для себя. А обо мне ты забыл? Ты лелеял свою чистоту, ты старательно внушал себе, что ради высшей духовной цели должен избегать грязного совокупления. Но вот, вот она, твоя суть. – Лека показала пистолетом Демиду между ног. – Стоит твоя суть вертикально. Значит, ты все же человек?

– Прекрати. Ты ведешь себя как дешевая садистка!

– Я? Боже упаси! Это ты извращенец ненормальный! Все, что я хотела, – это добро и любовь! Ты перевоспитал меня, ты пробудил во мне человеческие чувства. Я так верила, что у нас с тобой все может быть по-хорошему. Но тебе не нужно это! Тебе нужна лишь борьба, насилие, тебе нужно открутить кому-нибудь голову, раздробить череп – вот что возбуждает тебя по-настоящему! Ты думаешь, я не знаю про твою Яну? Я же читаю твои мысли, я бесчисленное количество раз проникала в твои сны, когда ты ворочался в постели и скрипел зубами. Ты вспоминаешь, как она пыталась тебя убить! Ты вспоминаешь только это, и это возбуждает тебя! Может, когда-то ты был способен любить, как обычный человек. Но жизнь изувечила тебя. И я знаю, как тебя вылечить!

Все это было ею. Это был ее собственный порыв. Это была ее игра. Она не обдумывала это – анализ был чужд ее мозгу. Просто любовь, жалость и ненависть, смешавшись в ее сознании, родили этот импульс. И она поняла. Она поняла, как можно расшевелить этого человека, воскресить убитое в нем желание. Это было больно. Но это было необходимо сделать.

Она расстегнула "молнию", и юбка упала к ее ногам. Затем медленно, не отводя дула пистолета от лица Демида, стянула трусики и перешагнула через них. Демид почувствовал, что кровь прилила к его лицу, сердце застучало, словно в детстве, когда он из кустов подглядывал, как девушки раздеваются на пустынном лесном пляже. Лека придвинулась совсем близко, раздвинула ноги и уселась на бедра Демида. Холодный вороненый ствол уткнулся ему в нос.

– Ты хочешь увезти меня отсюда? Чтобы я всю жизнь вспоминала, что прожила здесь с тобой так долго, что мылась в твоей ванной, спала с тобой в одной постели и ни разу не получила того, чего так хотела? Ну ладно, я согласна уехать из этой квартиры, но сначала как следует перепачкаю ее. Оставлю здесь свой след на память. Ну-ка, открой рот!

Демид разжал зубы, и ствол пистолета лег ему на язык.

Все это было ею. Или почти все. Странный отзвук чужой воли – как оттенок горечи на языке, как незнакомое слово в ночной тишине. Лека тряхнула головой, отгоняя наваждение, – она была слишком заведена, чтобы остановиться и прислушаться. Она хотела получить свое.

Лека приподнялась и с размаху надвинулась на Демида. Он застонал – не столько от боли, сколько от вожделения. Девушка двигалась – вначале медленно, затем все быстрее и быстрее. Демид почувствовал, что теряет контроль над собой. Белые огненные шары роились в его голове, закручивались в ослепительный круг, готовый вырваться на свободу. Демид закрыл глаза, до боли сжал челюсти – и все, что копилось в нем так долго, выплеснулось кипящим протуберанцем вместе с грохотом выстрела, разнесшим на части его мозги...

* * *

Она поняла, что ЭТО было. Но ЭТО уже ушло, мерзко хохотнув над ухом. Она поняла, что ее провели. Использовали как дешевую марионетку, умеющую лишь раздвигать ноги и нажимать на жесткую запятую курка. Ее всю жизнь использовали – помимо ее воли, с издевкой и снисхождением. А теперь она убила единственное, ради чего стоило жить на этом свете.

Лека вытерла слезы. Она поняла, что ЭТО было. И она знала, что ЭТО вернется.

Демид застонал и медленно открыл глаза. Отвратительный привкус железа и пороха во рту смешивался с соленой кровью. Он наклонил голову и выплюнул коричневые сгустки и обломки зубов.

– Демид. Как жаль... – Лека сидела, прислонившись к стене, мокрая и бледная и смотрела на него пустым безучастным взглядом. Изувеченный, деформированный пистолет валялся на полу. – Я убила тебя... Ты не можешь быть жив после этого...

Отчаянно болела голова. Демид посмотрел наверх – глазные яблоки его ворочались со скрипом, не умещаясь в орбитах, – в стене над ним, там, где только что был прислонен его затылок, чернела дыра от пули, волосы и кровь прилипли вокруг нее. Он попытался пошевелить пальцами, но тела снова не было. Была только боль.

– Демид, прости. – Белое лицо Леки качалось и расплывалось в тумане. – Это была игра. Всего лишь игра. Я хотела... Это он... Он заставил меня... Тебе очень плохо, Демид?

– Omne animal triste... – Демид шипел, как гусь, каждое слово булькало в тишине хриплым кровавым пузырем. – ...triste post coitum* [Всякая тварь... грустна после соития (лат.)]

– Демид, ты воскрес? Ты Бог?

Демид качнул головой. Он не хотел быть Богом. Даже ради того, чтобы жить вечно.

– Демид, ОН идет сюда, я знаю это! Нужно уходить. Дема! Потерпи, пожалуйста! Мы успеем! Я знаю врачей, которые спасут тебя...

– Nucleus* [Ядро (лат.)]. – Демид просипел почти беззвучно.

– Что? Что ты говоришь? – Лека попыталась приподнять Демида за плечи, и голова его безвольно откинулась назад. – Демочка, не умирай, милый мой!

Рука Демида, вцепившаяся в плечо Леки, разжалась и упала на пол.

Глава 21

Никогда Лека не думала, что Демид окажется таким тяжелым. Сотни раз на тренировках она перекидывала его через себя, швыряла как пушинку. Теперь же обмякшее тело Демида налилось мертвой тяжестью. Лека оттащила его к дивану и в ужасе оглядела комнату. Уходить? Да, конечно, убираться немедленно! Страх ледяными пальцами сжал ее сердце. Снова сознание ее мутило от псиного запаха чужой воли. Враг был где-то рядом, он приближался, сметая все на своем пути. Лека почувствовала, что сила ее сминается в пустой бумажный ком под натиском бешеной волны дьявольского смрада. Он приближался. Он вытекал из всех щелей, он заполнял ее дыхание и заполнял все ее существо густым туманом цвета вывернутых потрохов.

Но девушка знала. Демид когда-то учил ее, как справиться с волком. И у нее было за что бороться. Она медленно опустилась на колени, закрыла глаза и мысленно нарисовала Знак Тигра.

Свист ветра в верхушках сосен... Огромная полосатая кошка осторожно ставит лапы в снег, садится рядом – большой рыжий зверь, страж спокойствия.

Лека открыла глаза – защитный знак остался висеть в воздухе, приобретая все более определенные черты тигриной головы. Рядом с ним появилось черное пятно с двумя красными пятнами, горящими, как глаза разъяренного волка. Пятно колебалось на сквозняке, не было еще в нем настоящей силы – только ненависть, черная, как сама Тьма.

Лека провела пальцами по полу. Камень мягко лег в ее ладонь. "Враг мой, Враг друзей моих, Враг жизни моей, – прошептала она, впиваясь взглядом в Знак Волка, мерцающий в полумраке. – Будь ты проклят во веки веков, будь ты сметен силою Божией, будь ты пожран Тигром сим, будь ты разбит камнем сим. Да пребудет воля Господа, гореть тебе синим пламенем в нощи, рассыпаться во прах наваждению лютому. Аминь!"

Она вытянула ладонь перед собой и дунула на камень. Он медленно заскользил вдоль пальцев, поплыл по воздуху и врезался в черную кляксу, расплескав ее на тысячи крутящихся шариков. Жуткий вой потряс комнату.

Из носа у Леки побежала тонкая алая струйка, она шмыгнула и провела рукой по лицу, размазав кровь. Она знала, что получила передышку.

Враг отступил – но для него это было не более чем щелчок.

Лека вскочила на ноги – дорого было каждое мгновение. Подбежала к сейфу. Она хорошо знала, что Демид считал самым большим своим сокровищем. Несколько серебряных пластинок, белый меч и цепочка с кольцами – Демид берег их как зеницу ока. Она дотронулась губами до сейфа. Она не знала, сработает ли это, но Демид всегда делал так. Дверца молочного цвета беззвучно раскрылась.

– Вот он! – Лека схватила футляр для виолончели. Демка любил такие штучки. Лет сто пятьдесят ему было, не меньше – из благородной темно-коричневой кожи, с серебряной пластинкой, на которой было выгравировано что-то по-немецки. Лека щелкнула застежкой – внутри футляра во всю длину вытянулся меч. Все, что Демид хотел бы спасти в случае бегства, лежало здесь же. Лека достала серебряную цепь – слишком тяжелая, чтобы служить украшением, она спящей змейкой свернулась на ладони девушки. "Tinsnake"* [Оловянная змея (англ.)] – вот ее настоящее имя, – вспомнила она слова Демида. – Будь осторожна с ней так же, как и с мечом. Они помогут тебе справиться с самым могущественным врагом. Но силу черпают они у тебя самого, и чем страшнее твой противник, тем меньше жизненной энергии останется у тебя после схватки".

Лека сжала цепь в кулаке, сунула ее в карман быстрым движением. Плотно уложила в футляр пачки долларов. Обвела комнату взглядом – что может еще понадобиться? Нуклеус... Демид говорил про какой-то Нуклеус. Что это может быть?

Демид со стоном повернулся на бок, и все мысли сразу же вылетели из головы Леки. Она подняла руку Демида – пульс его едва прощупывался. Лека взяла скотч – клейкую ленту, крепко стянула футляр, чтобы не развалился по дороге, и примотала его к поясу – так, что он находился за спиной. Это было ужасно неудобно – тяжелый футляр бултыхался сзади, натягивая пояс из ленты до рези в животе, и постоянно задевал девушку то по ногам, то по спине. Зато были свободны руки. Лека подняла Демида под мышки и, пятясь спиной, потащила его через дверь. Ноги Демида глухо застучали по ступенькам, тапка свалилась и улетела в лестничный пролет. На лестнице было темно, воняло кошачьей мочой, тяжелое дыхание Леки эхом отдавалось в ее собственных ушах. Враг был везде: в щербинах на бетонном полу, в оконной паутине, в шорохе подвальных крыс. С каким удовольствием она обменяла бы сейчас бесполезную цепочку на тяжелый шестизарядный револьвер! Кольт тридцать восьмого калибра – Лека верила ему, носатому железному убийце, но он же и подвел ее. Он не простил ей то, что она превратила оружие в игрушку. Он убил Демида. А Демид убил его. Его челюсти оказались крепче железа. Он расплющил ствол своими челюстями, которые оказались крепче железа. Нельзя безнаказанно стрелять в бессмертных.

Лека выволокла Демида на снег, и ледяной ветер схватил ее в цепкие объятия. Двадцать шагов до машины показались ей вечностью. Она уже не знала, что делает. Но ноги ее знали. Они шли и шли и шли и шли, они упирались в лед пятками и стопами и тащили ее задом наперед и тащили вместе с ней Демида, потому что Лека не могла отпустить его.

Лека прислонила Демида спиной к автомобилю. Голова его свесилась на грудь. Лека, поминутно оглядываясь, пыталась открыть дверь – проклятый замок замерз, ключ даже не вставлялся. Лека прижалась к скважине, пытаясь отогреть ее своим дыханием. Пальцы онемели, превратившись в деревяшки.

Что-то тупо заскрежетало в замке, и ключ медленно повернулся. Лека осторожно, боясь сглазить, нажала на ручку – дверь открылась. И тут же молния, белая молния полоснула ее по глазам. Это снова был он. Он находился рядом, он приближался, подобно гончей, идущей по следу. Лека ощутила жажду крови в его путаных, нечеловеческих мыслях.

Лека сжала в руке тинснейк, и боль в глазах отпустила. Она распахнула заднюю дверцу, кинула туда футляр и втащила Демида на заднее сиденье, оставив широкую кровавую полосу. "Ну милый потерпи еще немножко еще пожалуйста милый пожалуйста". Прыгнула за руль и вставила ключ в замок зажигания. "Поедем сейчас поедем нужно не посадить аккумулятор больше меня ничего не волнует..."

Лека подняла глаза и увидела его. В дальнем конце улицы появилась черная рычащая дуга – волк мчался, едва касаясь лапами снега. Глаза его горели дьявольским красным огнем. Лека с визгом захлопнула дверцу. Машина завелась с пол-оборота – безотказная подружка Демида, она не подвела и в этот раз. Лека поставила обороты до предела, пытаясь быстрее прогреть мотор. Машина выигрывала соревнование в реве – улица испуганно вздрогнула сквозь сон. Вурдалак, не снижая скорости, врезался в капот. Удар был настолько силен, что Лека полетела лбом в стекло и едва успела вцепиться в руль.

Монстр отскочил в сторону. Большая рваная рана от удара на его плече на глазах меняла цвет – кровь впитывалась в шерсть, края смыкались неровной багровой полосой. Волк, хромая, медленно обходил машину и принюхивался. Неожиданно он вцепился зубами в бампер и потянул машину на себя. Лека не могла видеть голову зверя – она только почувствовала, что машину тянет вперед неудержимой силой, и услышала скрежет сминаемого металла. Она резко ударила по тормозам. Волк кувыркнулся в снег, мотнул башкой – исковерканный оторванный бампер полетел в сторону. Лека словно во сне вынула из кармана серебряную цепь и медленно намотала ее на руку.

Оборотень поднял голову и уставился на нее.

Она знала, что нужно уезжать как можно скорее, уезжать как можно скорее, скорее. Скорее. Она тупо смотрела на врага, не в силах отвести взгляд от его рубиновых глаз. Мозг ее превратился в маленькую ледышку. Глухо звякнув, он покатился по пустому черепу, провалился в какую-то дырку и растаял на спине густой холодной кляксой.

Волк принюхался к заднему колесу и начал остервенело грызть резину.

Голубые искорки пробежали по серебряной цепочке – на мгновение Леке почудилось, что тинснейк поднял свою невесомую головку и коснулся ее губ в легком поцелуе. Лека сделала глубокий вздох и очнулась. Нога ее, освободившись от невидимого капкана, нажала на газ до предела. Машина взревела, колеса взрыли снег, превращая вурдалачыо морду в кровавое месиво. Зверь с воем покатился по земле, и алые пятна расплылись по снегу.

Лека выкрутила руль и вылетела на обледенелую дорогу. Машину понесло боком, удар об столб смял заднее крыло. Лека перевела дыхание и в первый раз оглянулась. Волк скреб передними лапами по снегу, пытаясь подняться. Лучше бы Лека не оглядывалась – сквозь залитую кровью голову вурдалака проступили человеческие черты – мутные глаза глянули на нее с мукой и ненавистью. Девушка сплюнула через плечо, перекрестилась и плавно выжала сцепление. Путь ей предстоял неблизкий.

Когда яркая луна с юго-запада освещает дорогу, бессмертие растягивает свою бесконечную тропу.

Раздраженный затишьем ветер налетел на черную пелену в небе и растерзал ее в клочья. Луна высунула свою бледную физиономию в небесное окно и увидела маленькую машину, которая с ревом неслась, оставляя под колесами километры заледеневшего Пути.

Андрей Плеханов Мятежник

Книга первая

Дух безымянный

Глава 1

Лека вырулила к приземистому двухэтажному особнячку, едва не врезавшись в стену. Если бы Демид увидел этот дом, он вспомнил бы, как вытаскивал отсюда Яну, как бежал из города с Алексеем и пули свистели ему вдогонку. Но теперь он лежал, свалившись с заднего сиденья на пол, и едва дышал. Лека извлекла из салона виолончельный футляр, набитый деньгами, кинула его в багажник и закрыла тот на ключ.

– Куда? – Парень у входа преградил Леке путь.

– Пусти, надо.

– Не понял. – Парень важно оттопырил губу. – Ты вообще чево, не знаешь, что тут просто так нельзя?

– Крот, Крот мне нужен, понял? Кротов.

– Не знаю. Никакого Крота не знаю. Вали.

Некогда Леке было разбираться с этим идиотом.

Если бы парень знал, с кем имеет дело, он немедленно схватился бы за пистолет, который лежал у него в кармане. Но он был слишком беспечен – подумаешь, девчонка какая-то. И потому через две секунды валялся в сугробе в легкой отключке, пролетев метра три после толчка.

Лека открыла дверь. Быстро прошла по коридору. Когда-то она часто бывала здесь, в особнячке Крота.

Всего полгода прошло с тех пор, но ей казалось, что это было в каком-то другом, потустороннем мире. Изменилась вся жизнь Леки, изменилась и она сама, и мало кто из прежних знакомых узнал бы ее сейчас.

Крот находился у себя в кабинете, на втором этаже. Между прочим, это здание вполне официально принадлежало малому предприятию, производившему пластмассовые цветочные горшки, и Крот был одним из его соучредителей. Скромным таким компаньоном, не несущим никакой ответственности. И на кабинете его красовалась табличка: «Отдел рекламы». Лека приоткрыла дверь и заглянула внутрь.

– Юрий, можно на минутку?

Не хватило у нее наглости назвать Кротом человека в отменном двубортном костюме, сидевшего на столе вполоборота к ней и державшего в руке мобильный телефон. Крот мельком глянул на нее, прижал палец к губам и отвернулся.

– Юрий, мне очень срочно! Человек умирает!

Кротов сделал яростные глаза, махнул рукой в сторону кресла, показывая Леке, чтобы она садилась, и тут же заорал в трубку:

– Але! Але! Это Находка? Это Кротов! Да! Федорыч, это ты? Ну? Ты сам знать должен. Да, три вагона! Три, говорю! А что они? Ну ни хрена себе! А платежки прошли? Ты мозги-то не пудри. Все ты сам сделаешь! Сам! Если что, ссылайся на меня! Только не очень громко. Без лишнего шухера! Ну ладно, даю тебе пять дней сроку. И чтоб все в ажуре! Пока!

Он нажал кнопку, телефон дал мелодичный отбой. Крот повернулся к Леке, и она едва узнала его. Пластическая операция вернула его глазу нормальный вид. Кротов теперь носил очки с дымчатыми стеклами и выглядел хотя и не интеллигентом, но, по крайней мере, не бандитом с большой дороги.

– Значит, Юра я теперь стал? Тогда уж Юрий Степаныч зови. – Он достал сигарету из пачки, лежащей на столе. – Так-так... Видать, совсем у тебя дела плохи, если сюда пожаловала?

– Плохи. Демиду голову прострелили. Срочно нужна помощь.

– Ну а я тут при чем? – Крот выпустил струйку дыма. – Я тебе что, хирургия, что ли? Вы со своим Демидом у меня уже вота где сидите. – Крот похлопал себя по животу. – В печенках. Если Динамит на горизонте появился, значит, опять шахер-махер начался. Все кувырком! С какой стати я теперь спасать его должен? Работал бы со мной, никто бы ему башку не прострелил. Я ведь сколько ему предлагал? Видишь, я теперь вроде как честный предприниматель. А он мужик башковитый, хоть и хитрый, как лис. На зоне таких профессорами зовут...

– Я заплачу за все, – быстро вставила Лека. – Бабки у меня есть. Дам, сколько скажешь. – Она положила на стол пачку долларов. – Только быстрее надо. Надо, чтоб выжил он.

Крот взял деньги, подкинул их на руке. Хмыкнул. Затем набрал номер.

– Бажан? Это я. Значит, так: вызывай Усачова. Я знаю, он сейчас на работе. В темпе. Со всей своей реанимацией. Там, внизу, Динамит валяется. В «пятерке». Мне нужно, чтобы он был жив. И в Арефино его – живо, на всех парах. К Равилю. Клиент платит. И он мне нужен живой. Понял? Да, подожди еще! – Крот обернулся к Леке: – Кто стрелял?

– Не важно.

– Слушай, ты конспирацию не разводи, а? Все равно все узнаю. Охрана нужна? Хвост мне не привела?

– Не привела. – Лека знала, что Враг может найти их без особого труда, но пока она не чувствовала его приближения. Она надеялась, что ему тоже понадобится время, чтобы зализать раны. – Но охрана нужна. Человек десять.

– Ты что, дура? Да десять моих хлопцев роту за пять минут в кашу замесят. Одного человека за глаза хватит.

– Четыре.

– Слышь, Бажан? – заорал Крот в трубку. – И двух человек пошли с ними. Оляпку и Седого. Да, их! Там дело серьезно может быть. Если Динамит сам не справился, значит, серьезно. Только гранат не брать. Этим молодцам волю дай – всю больничку мне разнесут.

Крот подошел к окну и посмотрел вниз.

– Все, увозят твоего Демида. Вон... На носилочках понесли. Вперед ногами. – Он повернулся к Леке. – Зря я с вами связался. Плохо это кончится, нутром чую.

– Слушай, я побегу. С ним. Надо аккуратнее.

– Сиди. Никуда не пойдешь. Там без тебя справятся. А нам с тобой побазарить надо.

– Куда его?

– В санаторий его еще рано – концы отдать может. Пока в больничку. Есть у меня тут один человек в районе, хирургом в больнице работает. Палата у нас там куплена. Может, без особого шика, но и без рисовки лишней. Подальше от вопросов. Знаешь, все с ребятишками случается. То пулька в ногу попадет, то потроха разошьют, то морду поправит какой-нибудь резвый, навроде твоего Демида. Привозят туда развалины развалинами, а выходят – уже человек. Доктор этот – татарин. Но ума большого. Мертвеца с того света вытащит. Аппаратуру мы ему купили почище, чем в Москве. Так что не дрейфь. Спасут твоего Демида. Если есть там еще что спасать...

Он внимательно осмотрел Леку. Открыл матовую панель в стене, оказавшуюся дверцей бара, достал бутылку коньяку.

– Будешь?

– Нет.

– Ну как хочешь. По мне, так тебе сейчас не помешало бы. Видок у тебя, как будто молотком по голове съездили. И вся в кровище.

– Это не моя кровь. Демида.

– Может, подколоться нужно? Могу посодействовать.

– Нет. Я завязала.

– Да уж вижу. Здорово переменилась. Была ведь доходяга доходягой... Это он тебя с иглы снял?

– Он.

– И кем же ты у него? Секретаршей? Любовницей?

– И то и другое. Юрий, зачем тебе это?

– Понять хочу. Такой уж человек я дотошный. Вот ты, к примеру. Тебя я насквозь вижу. Хоть ты и переменилась, и ума набралась, и считаешь себя загадочной и умной, да только ничего в тебе нет такого, чего бы я не видел в своей жизни. Хочешь, скажу, чем вы там с Демой занимались? Каратэ он тебя учил. По рукам твоим вижу и по повадке. Да и доложили мне давно, как в зале вы там занимаетесь, даже как целуетесь взасос на глазах у всех. Ну ладно, это я понять могу. Бабенка ты, что и говорить, эффектная, есть на что посмотреть. Ну, поддерживал бы он тебя в форме, это тоже понять можно. Но ведь он же из тебя бойца сделал, можно сказать, убийцу. Зачем? – Крот вытаращился на девушку.

Леку передернуло. Никогда Крот не говорил с ней так вот откровенно, не лез в душу. Леке казалось, что более безразличного к людям типа ей не приходилось встречать. И вот нате: оказывается, бывший рецидивист Кротов по натуре – психолог-любитель. Вынь да положь ему, кто такой Демид и чем он там занимается.

– Не знаю я, Крот. Сама не знаю. Можешь мне поверить. Демид вообще-то поговорить любит. Если в настроении, часа два может трепаться на любую тему. Но вот чтоб сказать что-нибудь по делу, о том, что он задевать не хочет, – ни-ни! Скорее умрет.

– Ага. Мозги, стало быть, пудрил бедной девочке. Что, может, и кто стрелял в него, не знаешь?

– Не знаю, ей-богу, – согрешила Лека. – Я домой пришла, а он уже лежит с дыркой во лбу. В доме все разворочено, словно гранатой. Может, ты знаешь, кто это? Ты же все знаешь, Крот. Ума просто не приложу, кому понадобилось в него стрелять. У него и врагов никогда не было.

– Вот это ты зря. – Крот ухмыльнулся. – Я лично мог бы тебе десяток показать, кто бы на него пушку с удовольствием наставил. И стреляли-то в него не раз и не два, да без толку – он же заговоренный! В одном ты только права. Сейчас в него никто стрелять НЕ ДОЛЖЕН БЫЛ. Не висит на нем ничего. Так что разбирайся сама.

Лека прислушалась. Она попыталась настроиться на волну Демида, поймать хоть отзвук его мыслей откуда-то издалека. Пусто...

– Слушай, чего это Демид тебе покою не дает? Не можешь ты его видеть спокойно. А?

– Ладно. Скажу. – Крот опустился в кресло и сцепил огромные клешни свои перед собой. – Вообще-то Демида твоего я уважаю. Достоин он уважения. Обиду держу только, что не у меня он работает. Говорил он мне, что ничей он, сам за себя и нет у него никаких начальников. Только не верю я в это. Не бывает у нас так, чтобы жил себе такой человек и никто на него лапу не наложил. Госбезопасность? Это тоже лапша на уши. Не из тех он. Знаю я этих молодцов. Сидят там все в одной коробке, по разным этажам и отделам, и следят, чтобы никто друг дружку не обошел. Раньше, когда Советский Союз еще был, карьеру проще делать было. Было с кем работать! Антисоветчики там разные, шпионы, художники-авангардисты. Сидел я как-то с одним таким художником. Забавный такой мазила – здоровенный, бородатый. Выпускал анархистский листок. Ну и впаяли ему три года за порнографию. Мол, голых баб рисовал. У них ведь все расписано, у этих комитетчиков: когда какое звание тебе светит, какие пайки получать, кабинет тебе отдельный положен или только стол на двоих с другим старлеем. Субординация! Чтоб Динамит в такую систему влез – да никогда в жизни! Так-то вот...

А увидел в первый раз я Демида твоего, когда он еще вот таким пацаненком был. Лет пятнадцать назад. Я тогда после второй ходки только на свободу вышел. Три года – так, по мелочи. Волей наслаждался – вино, бабенки, кореша старые. Ну и попутно присматривался, чем заняться, знаешь, в зрелые года входил, не хотелось, как в малолетстве, гоп-стопом заниматься. Потом с одним человеком знакомство свел – да ты ж его знаешь! Григорий это был. Гриша. Это он теперь такой суровый стал – простому человеку не подступиться. А тогда был простым учителем физкультуры – здоровенный, носатый, в очках. Рожа – добрая! Пацаны на нем висли гроздьями. Кружок самбо он вел. Вот я и стал к нему захаживать по вечерам. Вроде как поднакачаться, здоровье поправить.

Каратэ тогда не приветствовалось. Самбо – вот это да, это вроде как по-нашему, по-советски. Ну а где самбо, там и дзюдо, и бойцы оттуда нередко выходили. По мне-то, что самбо, что каратэ, одна хренотень, я и без этого кому угодно башку мог проломить. – Крот покачал перед носом своим пудовым кулаком. – Да. Про Демида. «Вот, – Гриша показывает мне, – видишь того мальчонку? На шпагате сидит. Вот это будет боец несравненный. Талант у него от Бога». Демка твой маленький был, но жилистый. Девятиклассников лупил так, что только тапки в разные стороны летели. Знаешь, чем он занимался, Демка твой, до этого? Балетом! Это ж курам на смех! Пацан – и балет танцует! Мамка у него учительница была, интеллигентного такого воспитания. А отца не было. Вот и отдала его в балет – пускай, дескать, сынок к прекрасному приобщается. Издевались над Демой бедным все кому не лень. Лупили. До поры до времени. А потом он огрызаться стал, и очень даже не хило. Трое нападут – так он и троим накатит. Четверо, так четверым. А лет в десять проявил характер. Ушел он из этого балета, несмотря на слезы мамкины, и пришел заниматься в самбо. Тут-то ему, видать, балетная школа и пригодилась. Растяжка и всякое такое. Быстрый он был – я сам видел. Это ведь непросто дается – быстрота такая. Пока дылда какой-нибудь к нему подберется, чтобы за грудки схватить, он его шутя с ног собьет. Замкнутый был парнишка, серьезный очень. И тренировался до исступления, не жалел себя.

Это я так, потом уж вспомнил, когда случай меня уже со взрослым Демидом свел. А тогда мне, честно говоря, плевать было на всех этих пацанов. Я их гревом не занимался, у меня свои проблемы были.

Много там таких парнишек было. Многие из них потом к нам попали. Многие и срока свои получили. Но только не Демид. Не таким он оказался. Хитрый Гриша ведь как действовал? Придет к нему бывший ученик: «Вот, мол, Гриша, пропился я, проигрался, башлей нет, может, подмогнешь?» Гриша: «Отчего ж не помочь? Работенка найдется». И находилась работенка. Я, знаешь, спортсменов всегда больше любил, чем шпану простую. Спортсмены мои – они люди рисковые, чувство страха в них еще в детстве убили.

«Любишь... – подумала Лека. – Кого ты вообще любишь, Крот? Один продает своих воспитанников, другой их покупает. Пытаешься изобразить из себя доброго дядюшку, благодетеля? Может быть, ты еще и меценат? Отстегиваешь бабки на какую-нибудь спортшколу? Может, еще и на церковь жертвуешь? Никому не будет счастья от твоих грязных денег, скотина! Ну расскажи теперь, как ты Демида пытался втянуть во все это дерьмо. Для его же счастья, разумеется!»

– Вот. И про Демида теперь, – продолжил Крот, словно уловив мысли Леки. – Увидел я его снова не скоро. Опять повязали меня. Хищение государственной собственности. Вот бляха-муха! Знаешь, уж как загремел один раз на зону, считай – дорожка проторена. Хотели мне максимальный впаять. Как рецидивисту. Хрен вот вам! Выкрутился, получил опять-таки три года. Тюрьма-то она знаешь какая? Все с воли покупается. И грев оттуда идет, и срока определяются – все за бабки... – Крот задумчиво посмотрел на перстни, вытатуированные на пальцах. Их было три – по числу отсидок. – Ладно... Вышел. Андропов как раз помер. Он тут пытался гайки закрутить, да здоровья не хватило. Стало быть, опять вольница началась, шаляй-валяй. При Черненке. При нем только ленивый не крал. Ну а я думаю себе: «Все, хватит, Крот. Ты свое отсидел. Умные люди не сидят. Ты же всю эту кухню изнутри знаешь – кто как работает, кто кому и сколько в лапу дает, кто деньги получает, а кто срок очередной. Больше ты не замажешься».

И стал я подбирать себе ребяток умных. Сама понимаешь – пришел с зоны гол сокол, на хрен он кому нужен! Работенку подкинуть – это пожалуйста, а если сам в паханы лезет – это уж западло! «Все места блатные расхватали» – так вроде в песенке поется? Пришлось кое-кого подвинуть... Особенно черных я не любил. И не люблю. По мне, так от них все паскудство идет. Нецивильные они люди!

«Ну-ну, – снова ухмыльнулась про себя Лека. – Черные, значит, бяки, а Крот у нас – носитель добра и света». Ни от кого она не слыхала столько слов о чести, правилах, о хороших и плохих людях, как от воров. Лека знала, что по старым воровским законам разделение блатного народа по национальному признаку очень не приветствовалось и обычно Крот не проявлял так открыто своей ненависти. Но сейчас стесняться было некого.

– Худо-бедно, а занял я свое место. Года два заняли эти разборки. А тут и перестройка подвалила. Кооперативы стали появляться, индивидуальная трудовая деятельность. Цеховики наши подпольные, которых мы все эти годы на корме держали, живо на поверхность рванули. Ур-ра! Гласность и всякое такое. Только я живо смекнул, что не время еще рожу свою показывать, дело свое в открытую ставить. Кооперативщиков, которые прикрытия хорошего не имели, живенько начали щипать все кому не лень. И государство, и ракетчики, и шваль всякая. Что ж поделать – сами ко мне люди пошли. «Разберись, мол, Крот. Лучше уж с тобой дело иметь, чем с дерьмом этим залетным». Ладно, для хорошего человека ничего не жалко...

Команда у меня подобралась хоть куда. А вот запала душа на Дему. Очень мне хотелось заполучить его к себе. Это уж потом я смекнул, что это тот самый, которого я пацаном у Гриши видел. А сначала услышал: есть, мол, такой Динамит – везунчик необыкновенный. Тогда ведь времена уже переменились. Оружия у людей до черта стало. Какая разница, каратист ты или нет, если пушку на тебя наставят и пулю в башку. И пикнуть не успеешь! Так вот, слухи шли, что этот Динамит от пули заговоренный. Хоть ты в него из пулемета стреляй – попасть не сможешь!

К тому же многие глаз на него положили. В том числе недруги кое-какие мои. И я должен был успеть первый. Потому что не верил, что удастся ему остаться самому по себе. А в конкурентах видеть мне такого человека не хотелось.

Говорили мне, правда, что Динамит этот, мол, странный немножко. Что, мол, не любит он нашу братию блатную до ужаса и не согласится работать со мной ни в жизнь. Но это меня мало волновало. Потому что я уже навел справочки – побывал он в нескольких делах. Дружки его просили, а он не мог им отказать, друзьям своим. Такой уж человек был. Ну а раз уж попробовал на зуб работенки нашей – считай, полдела сделано. Против денег никакой человек не устоит. Главное, правильную цену дать.

И вот тут-то у меня облом вышел. Много раз меня обламывали, но чтоб так обидно, как пацан этот, Динамит, еще не помню. Приехал я в зал, где он тренировался. Я в костюме, на машине хорошей, с ребятками своими навороченными. Тут, знаешь, надо себя сразу показать – без форсу лишнего, но чтоб видно было, что хозяин – человек солидный, не лох какой.

Стою в двери. Смотрю, как он работает. Честно говоря, ничего особенного, так, йога какая-то. Не дерется даже ни с кем. Ну ладно, не мне решать. Спецы сказали, что он крутой, значит, так и считаем. Отзываю его в сторонку. Идет спокойно, хотя видит, что со мной четверо моих хлопцев стоят. «Привет, – говорю, – Дема. Ты меня не помнишь, а я тебя еще пацаненком у Гриши видел. Понравился мне ты тогда». Со всем уважением, стало быть, подхожу, на нервянку не давлю.

А он смотрит мне прямо в лицо. А взгляд у самого нехороший! Прямо до самых мозгов протыкает! Не поверишь, даже в голове у меня зашумело. Улыбнулся я через силу. Думаю: «Ну, сукин сын, ты и в самом деле не слаб. Только жизни не знаешь. Я тебя сломаю!»

Ну и предлагаю ему посотрудничать. Он же студентом тогда был. Хренотени какой-то учился несерьезной. На ботаника, что ли? Нигде не подрабатывал. Бабки нужны, стало быть. «Дема, – говорю, – у меня контора тихо-мирная, ты не дрейфь. Ни стрельбы, ни мордобоя, все уже схвачено. Всего делов-то – вечерком съездить кое-куда со мной или с ребятами за компанию. Пакетик получить, туда-сюда отвезти».

Врал я, конечно. Сама видела, какая у нас работа. Сейчас и то, бывает, порой подшухеримся. А тогда еще самые разборки были – и со стрельбой, и с чем хочешь. И вижу я, что знает он это не хуже меня. Чуть ли не мысли мои читает.

«Нет, – говорит, – не буду я с вами работать». Представляешь, так прямо в лоб и заявляет, как будто перед ним не Крот стоит, а сявка мелкая. А ведь парень-то тертый, этикет знает, как с людьми обращаться такими, как я. Но вроде презирает и никого не боится. В этом, конечно, ошибочка его вышла. Гордый он слишком был, думал, что если в ухо любому дать может, то и жить может сам по себе.

Но я терплю, улыбаюсь даже. «Дема, – говорю, – что же ты, меня за козла держишь? На кого другого работать собираешься?»

«Вам это, конечно, трудно понять, – объясняет он мне, – но у меня интересы совсем другие. Я, – говорит, – знаю, что, как себя осторожно ни веди, в тюрьму все равно угодишь. А это в мои планы не входит».

Обратно, терплю. «Дема, – говорю, – сейчас в тюрьму просто так не садятся. Если что не так, мы человека всегда от тюряги отведем. Мы ж братки друг другу, не дадим человеку зазря пропасть!»

«А сам-то ты тогда почему три раза срок тянул, а, Крот?» – ухмыляется он мне в рожу. Я-то, может быть, и в этот раз стерпел бы, разговор еще не окончен был. Да вот среди моих ребяток был один резвый, Борик его звали. Может, передо мной выслужиться хотел, придурок, а может, и правда терпелка лопнула. Он рядом с Динамитом стоял, с правого боку. Вот и врезал ему. Да не попал только. Я обомлел прямо. Стоял Демид – и нет его. Я уж потом понял – присел он как-то странно и выпал из виду. А тогда началось – орлы мои сдурели просто, не знаю, что на них нашло. С криками, как мальцы, навалились на Демида этого. А он – не поймешь, то ли дерется, то ли кайф ловит. Пораскидал он моих ребят просто так, ладошками. Не ударил даже ни разу.

«Правильно, Демка, – подумала Лека. – Бить надо сволочей этих, слов они не понимают».

– Ну ладно, думаю. Добром не хочешь, Динамит, так тебе же хуже! Не знаешь ты еще Крота. Нашел я способ, как на него наехать. Вышел через приятелей на майора одного в военкомате. Вот и приходит к Демиду повесточка. Приходит Дема к майору, а тот ему прямо в лоб: «Так, мол, и так, товарищ военнообязанный. Давали мы вам отсрочку от армии в связи с вашей учебой. Но теперь – сами видите, какие дела творятся. Мировой империализм наседает на дружественный Афганистан. Такие люди, как вы, – говорит, – спортсмены, нужны нашей армии. Поэтому собирайте вещички, и ждет вас интернациональный долг». А сам впрямую намекает, хмырь, что отправит Дему в самое пекло, тот и пикнуть не успеет. Дема, конечно, обомлел. Он ведь вроде как верующий был. Людей убивать ни в какую не хотел. Принцип. Да и чует он, что дело тут нечисто – с чего это к нему, студенту простому, внимание такое особое? А тогда ведь времена какие были? Не то что сейчас, когда от армии косят все кому не лень. А тогда уж если на тебя насели – хрен отвертишься! Уголовная ответственность! Закрутился Динамит как угорь на сковородке. В поликлинику идет – там ему отлуп. «Здоровы вы, мол, как бык, нечего тут инвалида косить». В институте тоже только руками разводят. У меня ж все схвачено было! Вот и шепнули ему: «Иди, мол, к Кроту. Его это дело». Прямо так, открытым текстом. А куда деваться?

Приходит ко мне Динамит собственной персоной. Ребятки мои смотрят на него косо, но не трогают. Зауважали. А Демид мне прямо в лоб: «Снимай, мол, осаду, Крот. Чего ты от меня хочешь?»

Я ему: «Работать у меня будешь». Он: «Только не это». – «Ладно, – говорю, – Демид, поскольку уважаю я тебя, отмажу от армии. И потребую-то немного. Одно только дело». А сам думаю: «Согласись только. Одного этого дела тебе по гроб жизни хватит. Запачкаешься по уши». Главное ведь – замазать человека, никуда он потом от тебя не денется.

«Сука блатная! – зло подумала Лека. – Что за судьба такая поганая – всю жизнь с Кротом этим связываться? И сейчас вот тоже куда без него деваться? Как злой рок висит он над Демидом». Она слушала откровения Крота, прекрасно понимая, что это тоже не случайность. Крот привычно плел свою паутину, может быть, даже не задумываясь об этом, повязывая и ее, и Демида в один клубок.

– Согласился он. Куда деваться? Отмазал я его от армии в тот же день. А дела пока не давал. Пускай помучается немного, думаю. Да и мне нужно было подготовить что-нибудь похитрее.

А тут и дельце одно наметилось – в самый раз для Динамита. Гиблое дело, я тебе доложу, хуже не придумаешь. Появился у меня под боком зверь один. Султан у него кличка была. Ну, какой национальности он был – сама догадываешься. Моей любимой. Авторитета у него особого не было, народу тоже было немного. Но гонору – выше крыши. Такие сявки, как он, платить должны исправно, иначе жизни им не будет. Но этот сопляк считал себя выше всех, чуть ли не в законе. Гордость ему, видите ли, не позволяла отстегивать мне бабки. А уж беспредел какой устанавливал – словами не сказать! Щипал всех направо и налево – своих, не своих, выгребал чуть ли не всю кассу. Всю округу на уши поставил! Такие обычно долго не фордыбачат – менты беспредела не любят, им надо, чтоб все тихо было. Так ведь этот сучок так всех запугал, что на него никто даже стукнуть не смел. Все на страхе ставил. Все семьи на прицеле держал.

Ну, пошептался я с авторитетами. Никто вроде не возражал, если бы я загасил этого чучмека. Вот и решил я послать Демида в его логово. Объясняю ему: «Дело, мол, на две минуты. Придешь к одному человечку, скажешь, что Крот за долгом прислал. Берешь башли и отваливаешь».

Тут, конечно, дело хитрое было. Первый вариант: Султан деньги отстегивает. Значит, присмирел он и признает правила. Но я скорее поверил бы, что мужик родить может, чем в то, что этот князек смирится. Это ведь оскорбление для него было – крайняк полный. Так что скорее всего светил второй вариант: берет он бедного Дему и по мусульманскому обычаю делает из него «свинью» – отрубает руки, ноги, глаза выкалывает и бросает в парашу. Тогда уж я поднимаю большой шухер и на полном праве взрываю всю эту малину к чертям...

Лека сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Она была готова оторвать Кроту голову и знала, что может это сделать, – Крот даже не подозревал о ее теперешних способностях. Он сидел развалившись в кресле и выпускал дым в потолок. Весь лоск «нового русского» сошел с него – сейчас это был обычный «пахан» среднего пошиба – наглый, уверенный в своей силе и власти над ничтожными людишками.

Лека опустила взгляд, зло усмехнулась. «Поплачешь ты еще, Крот, – подумала она. – Отольются тебе наши слезки. Но сейчас ты мне нужен. Так что живи пока, паскуда! Думай, что ты – самый крутой».

– Ну и что там дальше-то было? – Подняла она голову.

– Намечался и еще один вариант. – Крот криво ухмыльнулся, сверкнув золотым зубом. – Такое, конечно, только в кино бывает, но кто знает? Что Динамит разберется со всем этим кодлом и жив останется... Но только чтобы сделать это, нужно по колено в кровь встать. Перебить всех этих обезьян бешеных. На всю жизнь замазаться. Куда бы после этого он от меня делся? С одной стороны, мусора насядут, с другой стороны, кровную месть себе на шею посадишь. Такой вот оборот.

Послал я с Демидом еще одного человечка. Был у меня один фраерок такой. По кличке Бычок. Стукач он был, и любая шавка в подворотне знала это. Как бельмо на глазу у меня был. Вот и решил я его окунуть заодно с Динамитом.

Оружие у них еще на входе отняли. Обшмонали так, что и иголки не пронесешь. И ведут к Султану этому. Сучара! Страсть, до чего таких ненавижу! Сидит, урод, словно царь на троне. Губищи раскатал... Ну, Бычок, тот сразу в штаны напустил. Демид, конечно, тоже смекнул, что к чему, он всегда рассчитывает на сто шагов вперед. Но не забоялся. Дело изложил: «Так, мол, и так, ты Кроту бабки должен. Не угодно ли отдать?» Со всем почтением.

Султану, конечно, это как тапкой по морде! Но ведь и глазом не повел, гнида! «Никаких, мол, проблем, – говорит. – Я Крота уважаю, долг отдам. Сейчас, – говорит, – проходите в комнату для гостей и деньги там получите».

Видел я потом эту «комнату для гостей». Железом вся обитая, как бункер, чтобы выстрелов снаружи не слыхать было. Ни окошечка. Камин, диван кожаный, ковры, телевизоры всякие. Так вот, к этому дивану «гостей» ремнями прикручивали да жгли их прутьями из камина. А потом в ковер – и концы в воду! Говорю тебе, беспредел был полный!

А в комнату эту вел длинный коридор. Чтобы удобнее было в спину стрелять. Повели моих хлопцев по нему – вроде все чин чинарем, двое охранников сзади. Эти сволочи уже прекрасно знали, что им делать нужно, – достают пушки и стреляют сзади. Сначала всегда по ногам, а потом уж добивают, как душе захочется.

Стреляют. Бычок, естественно, валится, как мешок с дерьмом. А по Демиду не попали! В первый раз я такое узнал, чтоб в человека стреляли с двух метров и попасть не смогли! Говорят, он подпрыгнул в аккурат за полсекунды до выстрела. Откуда только узнать смог? Может, у него глаза на затылке?

А Динамит в воздухе разворачивается и сбивает того, кто за ним стоял. Напрочь. А пока те очухиваются, бежит. И попадает, естественно, в комнату для пыток. Для гостей то есть.

А там темнота полная – свет выключен, окон нету. Как барсук в норе. Те двое добивают Бычка в месиво и пробуют сами, на шару, достать Демида. Они же не знают, кто он такой. Подумаешь, каратист выискался!

Подлетают они к этой комнате, придурки, и начинают палить в темноту. Свет-то изнутря включается. Не знаю, как уж там Динамит во тьме разобрался, да только нашел он прутья железные, которыми людей прижигали. Здоровенные, я тебе скажу, прутья!

И вот вылетает такая железка из комнаты и протыкает одного чучмека. Насквозь! Второй и варежку открыть не успел, тоже оказался на вертеле. Причем Динамит в живот им бил! Убивать, стало быть, не хотел! Ведь мог бы им и в голову попасть от нечего делать! Правда, им и этого хватило.

Шухер тут, конечно, поднялся! Оттащили эти своих, совещаются, что дальше делать. Кто-то говорит: «Надо, мол, его гранатами закидать». Но Султан говорит: «Нет, я сам его достану!» Там из этих двоих, проткнутых, один брат его был. Дело чести, понимаешь? Султан теперь сам Демида убить должен был. А мужик он здоровенный был, поперек себя шире. Может, и смекнул он, что фраерок ему необычный попался, да гордость не позволяла отступиться. Жилет, правда, надел непробиваемый, чтобы Демка ему в кишках прутиком не поковырялся. И идет в комнату.

Прожектор они притащили, осветили комнату. В натуре, нету Демида! Как испарился! Султан нож берет, пушку и идет углы обшаривать. Тут железяка летит в прожектор, трах, и снова темнота. Елки-палки, что за напасть такая! Эти-то в комнату стрелять не решаются, боятся пахана своего задеть. Шум, возня там. А через пять минут появляется и сам Динамит. Рожа располосована, вся в крови. Достал его, видно, Султан разочек. Ну и Султану тоже хватило. Ведет его Демид впереди себя – одна рука сломана, другую назад закрутил. И пистолет к башке. Такие дела.

Их тогда там немного народу было. Кроме тех, проткнутых, да Султана, три человека только. «К стенке, живо! – орет Демид. – И не дергаться, а то я из вашего пахана винегрет сделаю!» Ну, если бы те знали, что Динамит людей убивать не может, они бы, может, и возбухнули. А так встали как миленькие мордами к стенке. Динамит их тут же и повырубал всех. Умеет он отключать людей – удар, и полчаса в нихт-ферштейне.

Не знаю, что он там с Султаном делал, со зверем этим. Только выгреб Султан все башли, какие у него в наличке были, как миленький. Знаю, что была у Демида мысль индюка этого жирного связать и ко мне доставить. На, мол, подавись и отвяжись! Но раздумал, не захотел связываться. Навешал ему так, что тот потом полгода кровью харкал. И отвалил.

Приходит ко мне Динамит, весь аж трясется от злости. Но держится. «Бери, – говорит, – деньги, и привет тебе от Султана и от дружка твоего мертвого Бычка. Теперь с ними сам разбирайся! А мы с тобой квиты. Ты меня от армии отмазал, я твое маленькое дельце выполнил. Спасибо тебе, Крот, за доброту твою!» И кланяется мне в пояс. Меня от этого поклона аж оторопь взяла. Никогда я не слышал, чтобы один человек сумел столько дел натворить и выжить! И, веришь, отвязался я от Динамита. Не по зубам мне, думаю, конь этот резвый. Я, чай, не сапер, чтоб такую бомбу в кармане держать!

Так и получилось с тех пор, что не я Демиду, а он мне жить не давал. Не раз наши дорожки пересекались, и уж как увижу я Динамита, так и чувствую – мать-перемать, опять каша заварилась! Ну об этом я рассказывать не буду – сама видела, что летом творилось, когда я девчонку для одного клиента умыкнуть попробовал. Яна, что ли, ее звали? Видел я ее – сопля соплей. Если б знал, что она подружкой Демида окажется, ни за какие деньги бы не согласился! Чуть не разворотил мне всю контору!..

– Я, пожалуй, поеду. – Лека встала и пошатнулась. Все пережитое навалилось на нее стопудовой ношей, перегруженная голова гудела, веки слипались. – Как мне добраться туда, к Демиду?

– Сама не доедешь. Четыре часа ночи, заснешь по дороге. Ладно уж, отвезем тебя по старой дружбе. И «жигуленок» твой туда же отгоним. Все ж я человек, не дерьмо последнее.

– Спасибо. – Лека еле разлепила губы.

– Ладно, ладно, не дрейфь. Все путем будет. И Демиду своему привет передавай. Даст Бог, оклемается.

Глава 2

Лека осторожно открыла дверь ногой – руки ее по-прежнему занимал здоровенный футляр от виолончели. В деревенской больнице было тихо, в предрассветный час только призрак сна бродил по коридору, мягко ступая невидимыми лапами. Спали все: дежурный врач в ординаторской, бабульки-нянечки, медсестры перед невыключенным телевизором, намаявшиеся от бессонницы и застарелой боли обитатели хирургии и заядлые курильщики, отхаркивающие сквозь сон остатки своих черных легких в надсадном кашле. Девушка поморщилась. Никогда прежде не приходилось ей пробовать запах районной больнички – кислую смесь пота, табачного дыма, хлорной извести, горелой резины и невыветриваемых болезней. Лека тихо шла вдоль палат; двери с облупившейся краской кое-где были открыты, и оттуда доносился храп.

На втором этаже все выглядело приличнее. В холле даже стоял огромный цветной телевизор десятилетней давности – со снятой задней крышкой и надписью: «Товарищи! Ручками не вертеть!» Лека добралась до двери с табличкой «Ординаторская» и заглянула внутрь.

Небольшое помещение было перегорожено шкафом, повернутым к Леке задней стороной и облепленным картинками из «Крокодила». Из-за перегородки высовывались две ноги в полосатых носках. На письменном столе стоял недопитый стакан кофе, в апельсин был воткнут большой хирургический нож для ампутаций. Лека деликатно кашлянула. Ноги тут же исчезли, и через некоторое время из-за шкафа выглянула голова.

– А? Чего? – На вид парню было лет двадцать пять, жидкая бородка не придавала ему солидности, наоборот, подчеркивала юный возраст. Русые волосы, голубые близорукие глаза, небольшой круглый носик.

«Санитар, что ли?»

– Извините. А Равиля Фахрутдиновича где можно найти?

– Это я.

– Ой. Здравствуйте. – В представлении Леки, татарин должен был иметь черные волосы и восточные глаза. – Я вот по поводу больного. Коробова.

– А, это вы, – засуетился доктор. – Меня предупредили, что вы должны приехать. Вы уж простите, не спал всю ночь. Больной, конечно, тяжелый...

– Как он там? Совсем плохо?

– Ну как вам сказать? – Врач замялся. – Вы – жена его? Как вас зовут?

– Лена. Не жена, правда. Но это все равно. Вы можете сказать мне всю правду.

– Да пока еще рано говорить о чем-то. Он жив, и это самое главное. И удивительное. По всем законам природы этого быть не должно. Огнестрельное ранение головы, сквозное пулевое ранение мозга. Вы не видели, как это случилось?

– Нет.

– Ему вставили пистолет в рот и выстрелили. Извините за откровенность: такой выстрел убивает наповал. У вашего же Демида – что-то неописуемое. Аномальные регенеративные способности.

– Что-что?

– Вот посмотрите сами. – Врач извлек из ящика стола какие-то рентгеновские снимки. – Ему компьютерную томографию сделали там, в городе. Вот это – снимки мозга. В нескольких срезах. Траектория пули прошла через стволовую часть мозга, ядро подкорки, мозжечок. По теории должна была произойти немедленная остановка дыхания, необратимые повреждения. Слыхали, наверное, такую фразу: «Нервные клетки не восстанавливаются»? В лучшем случае – атаксия. Полное расстройство двигательной функции.

– Значит, все? Надеяться больше не на что? – Лека закрыла глаза. «Боже, Боже, как жить после этого?»

– В том-то и дело, что не все! Вот сюда смотрите. – Равиль ткнул пальцем в какие-то серые разводы. – Видите? Нет пулевого канала!

– Вы думаете, я что-нибудь понимаю в этом?

– Ну ладно, объясню проще. Есть входное отверстие пули. Есть выходное – дефект кости. А в середине между ними – неповрежденная ткань! Как будто за то время, пока его везли в реанимацию, произошло полное восстановление серого и белого вещества мозга. Это и есть регенерация! Только у человека такой не бывает. Знаете, если у лягушки отрезать лапу, она через полгода отрастает снова. Но ведь человек – это не лягушка. И мозг – не лягушечья лапка! Вот ведь какие дела... – Парень озадаченно посмотрел на Леку.

– И что теперь?

– Боюсь даже загадывать. Конечно, больной сейчас крайне тяжелый. Ушиб мозга, отек мозжечка... В истории был зафиксирован случай, когда одному человеку железный прут пробил голову насквозь. И после этого он еще жил много лет. Правда, характер у него сильно переменился. В худшую сторону...

«Куда уж хуже? Только бы жив остался...»

– А где он сейчас находится?

– В палате. Вы не думайте, что у нас везде такой гадюшник в больнице. У него там все на уровне. Впрочем, сейчас сами увидите.

Они вышли из ординаторской и завернули за угол. Коридор здесь был перегорожен огромной металлической дверью с двумя круглыми окошечками-иллюминаторами. Пространство перед дверью занимал массивный дубовый стол. За ним, положив голову на руки, дремал человек. Он встрепенулся и уставился на Леку изучающим взглядом.

– Это Елена. – Доктор показал на Леку, и она кивнула. – Она к Демиду. Все нормально?

– Да ничего. Вроде бы никто пока не наезжает. – Парень поднялся из-за стола. Был он коротко стрижен, сложение имел близкое к квадратному. Полу его черного пиджака оттопыривала кобура внушительных размеров. – Привет, Лека! Опять вы с Динамитом шухер наводите? – Он развязно улыбнулся.

– Тебе платят – и сиди! – Лека отодвинула его плечом и прошла в дверь. Доктор пыхтел сзади.

Дверь в палату также была железной. В серое пуленепробиваемое стекло была впаяна мелкая металлическая сетка. Лека увидела Демида – он лежал, укрытый до пояса одеялом. Голова его, замотанная бинтами, напоминала белый футбольный мяч. Виднелись только нос и закрытые глаза, обведенные черными окружьями. К носу и шее Демида шли прозрачные трубочки, множество синих тонких проводков соединяли тело с аппаратурой, расставленной на полках. На соседней кровати дремал еще один охранник в камуфляжной форме – худощавый мужчина лет пятидесяти, совершенно седой. Равиль дотронулся до его плеча, и тот сел, хмуро оглядываясь. Потом молча вышел из палаты.

– Система мониторинга, – объяснил Равиль. Он ткнул пальцем в экран. – Вот это сердце его так бьется, а это – энцефалограмма. Ну и прочие параметры. Если что не так – сразу придет сигнал. Электронная дозировка инфузии растворов. Все – самое новейшее! – Он с любовью похлопал по серой коробке монитора.

– А Демид-то как? – Лека боялась дышать – вдруг что-нибудь может повредить ее драгоценному Деме, спеленутому, как египетская мумия.

– Да пока ничего. Теперь ему нужно только время для восстановления. Я думаю, несколько дней он будет пребывать в состоянии близком к коме. А может быть, и несколько недель... Операция, к счастью, не требуется, но насколько изменена функция мозга, выяснится лишь со временем. Все, что сейчас ему необходимо, он получает.

– Равиль... Ничего, если я так буду тебя называть? А ты давно работаешь врачом?

– Понимаю... – Равиль усмехнулся, – Боишься, что не справлюсь я с твоим Демидом? Ожидала увидеть старого опытного врача, а оказалось, какой-то молодой человек, чуть ли не студент? Не волнуйся. Хирургом я работаю пять лет, и за это время столько повидал, что иному за пятьдесят не привалит. Вот и в Москву меня звали не раз. Говорят: «Что ты прозябаешь в этой дыре с твоими-то руками и головой?» А что мне Москва? Я в Италию могу мотаться хоть три раза в год за те деньги, которые здесь получаю. «БМВ» уже второй сменил. Пока такие люди, как твой Коробов, стреляют друг другу в голову, я без хлеба не останусь. Извини.

– Демка – не мафик! Он знаешь какой человек... – Слезы сами потекли из глаз Леки. Она вытерла глаза рукой – плакала в первый раз за сегодняшнюю бесконечную ночь. – Он – необыкновенный человек, таких больше нет на свете. И я люблю его. Очень, очень люблю... Равиль, спаси его, пожалуйста! – Она уткнулась в плечо парня мокрым лицом. – Пожалуйста!

– Лен, не плачь, а? – Равиль погладил ее по голове. – Все будет хорошо, только верь в это. Тебе нужно отдохнуть. Спать хочешь?

Лека молча кивнула. Равиль уложил ее на свободную кровать и накрыл покрывалом. Лека закрыла глаза и заснула, всхлипывая, как ребенок.

– Необыкновенный человек... – Равиль покачал головой. – Да уж, даю голову на отсечение, что необыкновеннее не бывает. Вот только человек ли?

* * *

Леке приснилось, что она идет по тропке, протоптанной в жесткой траве тысячами ног. Лека брела, опустив голову, она не знала, что заставляет ее идти, но чувствовала в этом движении некую упорядоченность и целесообразность. Люди шли впереди и позади нее бесконечной вереницей, глядя друг другу в затылок. Лека оглянулась. Тропинка не была прямой – описав правильный четырехугольник, она сворачивала и петляла сложными узорами внутри ромба внешних границ. Люди здесь принадлежали разным историческим эпохам и нациям. Большинство из них были мужчины, изредка попадались и женщины. Впереди Леки ступал человек среднего роста, одетый в длинный светлый халат с вышитыми зеленым шелком драконами, сплетающими свои хвосты. На ногах человека были мягкие туфли и полотняные штаны, перетянутые в нижней части кожаными ремешками. Над поясом на спине лежал длинный меч в бамбуковых ножнах, достающий рукояткой до затылка. Волосы мужчины были иссиня-черными, достающими до плеч. Лека не могла видеть его лица, но догадывалась, что это – восточный человек, китаец или кореец.

Лека оглянулась, и бородач, шедший позади, едва не налетел на нее. Он был невысокого роста – почти карлик. Недостаток роста с лихвой окупался необычайно могучим сложением – загорелые плечи, покрытые редкими рыжими волосами, носили следы множества боевых шрамов. Мощные руки едва не доставали до земли. Человек был одет в кожаные, плохо выделанные штаны, меховую безрукавку, на голове его сидел круглый бронзовый шлем, украшенный парой изогнутых рогов. Оружие викинга составляли топор с длинной прямой рукояткой и двумя лезвиями и щит, не раз сломанный в битве и заклепанный круглыми металлическими штырями.

Непонятная сила развернула Леку и заставила продолжить движение. Впрочем, это не мешало ей оглядываться по сторонам и рассматривать людей, бредущих внутри ромба. Она различила египтянина – обнаженного по пояс, в длинной полосатой юбке и с копьем. Красивая стройная негритянка ростом под два метра имела из одежды только блестящие золотые кольца, украшавшие ее шею, уши и нос, зато тело ее было сплошь покрыто полосками и рисунками из желтой и красной охры. Человек в длинном коричневом балахоне, подпоясанном веревкой, с капюшоном, закрывающим голову, наверно, был монахом-доминиканцем. В руках он держал четки. Вдруг где-то вдалеке мелькнуло знакомое лицо, и Лека едва не закричала. Это был Демид! Бурый кусок ткани обертывал его тело, оставляя открытым одно плечо. Голова Демида была выбрита, лицо носило печать полной отрешенности. Если бы Лека не знала Дика, она решила бы, что перед ней – буддийский монах из Тибета.

Секунда – и Демид скрылся из виду, заслоненный вереницей людей. Тропинка свернула направо, и Лека обнаружила, что двигается по прямой к центру ромба. Что-то менялось в ее душе с каждым шагом. Она чувствовала себя так, словно прожила тысячи жизней, побывала в каждом из этих тел, бредущих по равнине. Тысячи голосов на всех языках мира звучали в ее голове – она слышала каждый в отдельности, она понимала каждое слово, и казалось, могла вместить в своем сознании еще столько же. Небо было ослепительно белым, и золотые облака плыли по нему. Бесконечная пустота космоса заполнила все ее существо, и не было в мире ничего полнее, тверже и осмысленнее этой пустоты...

Лека открыла глаза. Она медленно поднималась над землей, люди уменьшались в размерах и вскоре превратились в разноцветные точки, ползущие по прихотливым узорам коричневого ромба на зеленой равнине. Лека почувствовала боль – кожу на ее груди обожгло, словно прикоснулся раскаленный металл. Лека вскрикнула, вихрь черной пыли украл ее дыхание и с размаху бросил на скалы...

* * *

– Здорово, Лека! – Парень-охранник поймал девушку за руку, когда она проходила мимо. – Ты, я смотрю, зазналась? Богатой и гордой стала? Не хочешь со старыми друзьями знаться?

– Слушай, Оляпка, отстань, а? – Лека дернула руку, но парень вцепился как клещ. – Знаешь, никакого настроения сейчас нет разговаривать. Сам понимаешь, человек на грани смерти...

– Это ты про Динамита, что ль? Да мне на твоего Динамита... Нет, ты не подумай, если что, защищать его буду до последней капли крови! – Оляпка гордо выпятил грудь и оскалился. – Зря мне, что ли, деньги платят? Хотя что толку? Сейчас оклемается, кто-нибудь другой его пришлепнет. Правил он не признает, нас не уважает. Ну кто такое терпеть будет?

– Какие, к черту, правила? – взорвалась Лека. – Которые вы, крутые, устанавливаете? Да ты хоть понимаешь, что есть люди, которые вообще никакого отношения к вашей братве не имеют!

– Ой, ой, ой, пионерка какая нашлась! – Запищал Оляпка, причмокивая губами. – Какого же хрена вы опять к Кроту прибежали? Все повязаны! Можно подумать, я не помню, каким местом ты деньги на наркоту зарабатывала? Такая же, как и все, только дай вам волю! Забыла, сколько раз мы с тобой...

– Отцепи руку, по-хорошему прошу! – Леке ужасно не хотелось бить по морде этого балбеса: все же от него зависела их безопасность. – Хочешь, чтобы Крот об этом узнал?

– Крот? А что Крот? – Парень нагло усмехнулся. – Думаешь, если он цивильного из себя строит, значит, добреньким стал? Такой же остался. Если вас тут с Динамитом пришьют, он и бровью не поведет. «Что же, – скажет, – бывают ошибочки и у моих орлов». Так что ты это... Поласковее со мной. Глядишь, и столкуемся!

И вдруг резким толчком развернул девушку, схватил ее сзади, облапив одной рукой грудь так, что Лека едва могла вздохнуть, а другой зашарил внизу, пытаясь залезть пленнице в джинсы.

«Надо же, десантник какой попался! Можно подумать, не с девушкой дело имеет, а с вооруженным террористом».

Лека резко присела, подняв руки, и выскользнула из захвата. Кисти ее поймали голову незадачливого ухажера. Выпрямилась, как пружина. Оляпка перекувырнулся через голову и шлепнулся на спину, врезавшись боком в дверь. Железо громыхнуло на всю больницу. Из боковой комнаты вылетел Седой и наставил пистолет на Леку.

– Руки за голову! – Седой вцепился взглядом в девушку. – Что случилось?

– Да ничего. – Лека не спеша подняла руки. – Кто тут у вас за старшего?

– Ну я.

– Тогда объясните вашему подчиненному, этому вот раздолбаю, как нужно обращаться с клиентами. – Лека кивнула в сторону парня, с ошарашенным видом сидевшего на полу.

Она дернула плечом и пошла по коридору. Седой удивленно посмотрел ей вслед.

Глава 3

Прошло два дня. Демид все так же лежал без сознания, опутанный трубками и проводами. Лека плохо спала – ей снились странные, порою страшные сны. Она просыпалась и часами лежала в душном полумраке, прислушивалась к ровному дыханию Демида. Никогда время не текло для нее так медленно и мучительно.

К этому добавилась и новая напасть – какие-то непонятные боли в груди. Сначала Лека решила, что барахлит сердце, не выдерживая свалившихся на него бед. Потом начался мучительный зуд. Лека обнаружила, что над левой ее грудью появились розовые полосы, слегка пульсирующие при нажатии. Она уже было собралась обратиться к Равилю, чтобы он разобрался с этой кожной болезнью, но рисунок розовых линий заставил ее призадуматься.

Лека тайком рассматривала себя в зеркальце. Надо же, где она умудрилась подцепить эту болячку? Когда-то, кажется, она уже видела такую картинку. Похоже на ромб, внутри аккуратный крестик. Слишком красиво, чтобы можно было назвать это лишайным пятном. Хотя чешется так, что хуже не бывает!

Скрип кровати заставил Леку немедленно повернуться к Демиду. Он сидел в постели и тупо рассматривал трубку, которую вытащил из носа. Лека вскочила как ошпаренная.

– Дем, ты что? – От неожиданности она растеряла все слова. – Ну-ка, ложись! Тебе нельзя вставать.

Демид посмотрел на нее так, словно видел в первый раз. Растерянно обвел взглядом палату. Медленно провел рукой по забинтованной голове.

– Демид, ты слышишь меня? Ну? Ты хоть помнишь, кто я такая?

– Бу чжидау* [Не понимаю (кит.)], – тихо прошептал Дик.

В комнату, как вихрь, ворвался Равиль в сопровождении медсестры Лизы Андреевны – накрашенной тетки с огромным бюстом. Лека не успела опомниться, как они выставили ее за дверь и захлопотали над бедным Демкой, впрыскивая ему какую-то гадость в вену. Лека стояла у окошка и кусала губы, пытаясь увидеть хоть что-нибудь через застекленную дверь.

* * *

– Ну иди поговори со своим героем. – Равиль вышел из палаты.

– Что, по-китайски?

– Почему же? По-русски. Только знаешь что, – врач положил руку на плечо девушке, – не расстраивайся, если он чудить начнет. Помнишь, что я тебе говорил? Все восстановится.

Лека робко приблизилась к Демиду. Его снова уложили в постель и даже привязали руки к кровати свободными марлевыми тесемочками. Героем назвать его было трудно – бледная тень прежнего Демида.

– Дем, привет. Как дела?

– Добрый день. – Дик говорил тихо, но очень отчетливо. – У меня дела хорошо. Вот господин доктор сказал, что я буду выздоравливать.

– Ты хоть помнишь, кто ты такой?

– Я был Лю Дэань. Но господин доктор сказал мне. Я знаю, что теперь я – Демид. Я вспоминаю.

– Какой Лю Дэань? Что это значит, Дем? Это что, игра такая?

– Я был Лю Дэань там, откуда пришел. Я жил там.

– Долго?

– Всю жизнь.

– Хорошо, хорошо. – «Ладно, Лю так Лю, – решила Лека. – По крайней мере, человеком себя считает, а не кокер-спаниелем». – А где это было?

– В Поднебесной.

– В Китае? А в какое время-то?

– Мин...* [Речь вдет о последнем периоде правления династии Мин (XVII в.), который предшествовал завоеванию Китая манчжурами.]

– Слушай, а у тебя, случайно, халата такого с дракончиками не было? – Лека вспомнила недавний сон.

– Да. Зеленый дракон приносит счастье.

– Здорово. – Лека изобразила заинтересованность. – Может быть, тебя так и называть – господин Лю?

– Нет. Лю – это другой человек. Я видел его глазами. Я жил в нем. Я думал, как он. Но теперь я – Демид.

– А меня ты помнишь?

– Конечно. – Демид слабо улыбнулся. – Ты – Лека. Моя сестра.

– Как «сестра»? – опешила Лека. – Я твой друг. Нет, не так. Я – твоя любовница! Демочка, милый мой, ты что, забыл, как ты любишь меня? – Лека отчаянно врала. Но, в конце концов, если в голове у Дика пусто, как на ограбленном складе, почему бы не заложить туда хоть чуточку полезной информации?

– Помню. Ты хотела моей любви, но я не мог дать тебе ее. И тогда ты связала меня и била по голове тяжелым камнем.

«Господи! Ну и каша у него в башке! Лучше уж не врать. А то сама запутаюсь насмерть. Не всю правду сразу, конечно. Пускай сначала придет в себя». Лека попыталась проникнуть в мысли Демида, но обнаружила там такой сумбур, что едва не свалилась со стула.

– Дем, о чем ты сейчас думаешь?

– Да вот... – Дик слабо шевельнул рукой. – Размышляю о своем имидже.

– Каком имидже?

– Ну, сейчас в прессе появилось множество разных группировок... Они придают себе определенный имидж. Но это делается в корыстных, вредительских целях, и их необходимо развенчивать. – В слабом голосе Демида появилась маниакальная убежденность. – Допустим, они утверждают, что представляют синее и желтое, а на самом деле их цвета – красное и черное. Нужно создать свой сильный имидж и преодолеть их!

– Дик, что ты за чушь несешь! Какие цвета?!

– Да ладно, Ирина, ты же все прекрасно понимаешь... – Демид покровительственно улыбнулся. Он поднял руку, шутя разорвав марлевую лямку, и похлопал Леку по плечу. – Я тебе завидую, Ирка. Ты выбрала правильный самолет. И у тебя в жизни все правильно складывается. Я вот – неудачник. Но я переменю свою жизнь, начну сначала. Главное – все как следует продумать.

– Какой самолет?

– Ну ты же сама знаешь. Этот, как его там? «One way ticket»* [«Билет в один конец» (англ.) – название известной песни.].

– А кто такой Лю Дэань, ты знаешь? – прищурилась Лека.

– Нет... Я не знаю такого... – Демид сжал губы, как ребенок, стараясь вспомнить. – Голова болит! Врача, позови врача. Ведь они не имеют права... так больно делать... Я ведь не могу так больше! Ну пожалуйста! – Он застонал и попытался встать. Лека схватила его за запястья и аккуратно вернула на подушку. Демид закрыл глаза.

– Ну как? – Сочувственный голос доктора раздался над самым ухом.

– Да, крыша у него, конечно, здорово поехала. – Лека говорила шепотом. – Говорил, что он китайцем был где-то в другом воплощении. Самолет какой-то...

– Ладно, хватит пока. Ему вредно много разговаривать. Сейчас укольчик сделаем – и баиньки. Сон – лучшее лекарство.

Прошла лишь неделя, а Демид уже ковылял по коридору, опираясь о стены. Никакие уговоры и запреты врачей не помогали – он упорно спешил встать на ноги. Он вдруг заявил Леке, что за ними гонится могущественный Враг и ему нужно восстанавливать свою физическую форму. Демид просто пугал Леку, он вспоминал многие вещи, произошедшие с ними, с поразительной точностью – например, подробно рассказал ей сцену, когда она прострелила ему голову. Вспомнил он и то, что является неким Защитником. Но вскоре восстановление памяти его прекратилось – и остались странные провалы. Многое теперь было неведомо Демиду. Демид пребывал в растерянности, он напрягал свою память, пытаясь собрать целую картину мира, из которого выпал. Лека знала теперь намного больше его. Она знала, что в Демида некогда вселился Дух – некое нематериальное начало, контролирующее ныне всю его жизнь и заставляющее бороться с Врагом – таким же Духом, только с более зловредным характером. Помнила она и Врага, его волчий взгляд, импульсы воли, исходящие из его мозга и подавляющие сознание. Но главное, в чем уверялась Лека все более, так это в том, что Дух, который прежде сидел в Демиде, покинул его. И вселился в нее, в Леку!

Нет, она не чувствовала, что действия ее управляются другой личностью, пусть даже не имеющей собственного тела. Осознание своей новой роли пришло постепенно – вместе с Ромбом, проявившимся на груди, вместе с усилившимся зрением, обонянием и осязанием, вместе с силой, возросшей настолько, что Лека с трудом контролировала себя. У Демида же знак на груди исчез, и девушка не сомневалась, что избирательность провалов в его памяти вызвана именно этим – он перестал быть Защитником!

Кто-то стер из его памяти все лишнее.

Лека стала скрытной. Она заклеила свой Ромб на груди куском пластыря – чтобы чей-нибудь нескромный взор не обнаружил его в вырезе случайно распахнувшегося халата. Она старательно избегала разговоров о прошлом, несмотря на все просьбы Демида. И она все отчетливее чувствовала приближение Врага. В шкуре волка-оборотня или в личине человека-Табунщика он бродил где-то рядом.

Однажды, улучив момент и запершись в ванной, девушка внимательно исследовала содержимое виолончельного футляра. Кроме огромной кучи долларов, здесь был уже знакомый Леке меч – легкий и красивый, словно игрушка. Демид не раз размахивал им в комнате, тренируясь перед зеркалом, и никогда не показывал посторонним. Леке очень нравились эти упражнения, голый по пояс Демка походил на средневекового китайца из гонконгского боевика. Но Демид раздраженно обрывал ее восторженные возгласы, заявляя, что фехтовальщик он отвратительный, а жители Китая никогда не ходили голыми – это не папуасы.

Очень понравилась Леке цепочка – тинснейк, спасшая ее при встрече с волколаком. Лека обнаружила, что если бить кольцами с размаху, они приобретают невиданную силу, словно весят десятки килограммов, и крушат все на своем пути. Демид когда-то рассказывал, что такими цепями ловили ведьм в средневековой Европе. Если цепочка обматывалась вокруг колдуньи, снять ее могла только благочестивая рука. На теле же слуг Дьявола серебро прожигало след, словно раскаленные угли. Лека постоянно таскала тинснейк в кармане, с любовью поглаживая теплую поверхность колец. Ей казалось, что серебряная змейка подружилась с ней.

Кроме того, Лека обнаружила в футляре несколько серебряных пластинок, отполированных до зеркального блеска, заграничные паспорта, выписанные на нее и на Демида, и другие полезные мелочи, заготовленные предусмотрительным Демидом на случай бегства.

А бежать пришлось скоро.

Лека ожидала, что Табунщик пожалует к ним собственной персоной или нашлет на них стаю каких-нибудь мерзких оборотней. Но все случилось иначе.

Слабым местом оказался Оляпка. Лека уже знала, что Табунщик может на расстоянии заставлять людей выполнять свои приказы, превращая их в живых роботов. Но когда этот дюжий охранник ворвался ночью в палату, размахивая пистолетом, она решила, что парень просто сбрендил на почве ненависти к Демиду и желания овладеть ею, Лекой. Едва появившись в дверях, Оляпка начал палить в кровать Демида. Лека не успела вскрикнуть, как Демид молнией метнулся в сторону и исчез из виду. Она не раз видела, как Дема проделывает такие штучки, это было уму непостижимо! Не зря он пользовался славой заговоренного от пули. Выстрелы подняли фонтаны перьев из разорванной подушки. С грохотом взорвался телевизор. Оляпка повернул голову к Леке – взгляд его был пустым, лицо перекошено. И прежде чем он успел выстрелить ей в лицо, Лека сделала быстрое движение рукой. Серебряные кольца ударили по пистолету, и тот вылетел из кисти охранника. В следующую секунду Оляпка перегнулся пополам, и откуда-то из-под него появился Демид. Оляпка упал на пол и забился в судорогах.

– Ну, что скажешь? – Демид осторожно дотронулся до охранника босой ногой. – Похоже, я снова стал мишенью.

– Нечего и говорить. И так все ясно. Это – Его делишки. Враг разыскал нас. Надо срочно сматывать удочки.

Глава 4

Господин Лю прибыл в дом франка пешком. Он был молод, но уже достаточно богат, чтобы позволить себе визит в паланкине, в сопровождении двух слуг. Но скромность достойного конфуцианца не дозволяла ему обставлять свои путешествия так пышно. Лю Дэань был доктором, так же, как и его покойный отец, Лю Цзюй, рано ушедший на Небо. С детства познавая секреты медицинского искусства, Дэань без особых трудностей сдал экзамены первой и второй ступени и получил разрешение заниматься врачеванием.

Эта же скромность удерживала его от визита к чужеземцу в течение длительного времени. Франками называли в Поднебесной империи португальских колонистов. Доминик Да Бланке был одним из них. Он был просто купцом – ни миссионером, ни даже ученым, хотя Лю и был наслышан о его просвещенности. Дэань познакомился с ним случайно в харчевне, где обычно обедал. Франк сам подошел к нему и, вежливо осведомившись, не является ли господин доктором Лю, завязал беседу. Да Бланко с интересом расспрашивал о принципах китайской медицины, Лю уклончиво отвечал, помня, что не подобает чужеземцу знать секреты истинного учения. Как водится, разговор перешел на поэзию и искусство. Молодому доктору было лестно, что иностранец проявил к нему такое внимание, но он помнил, как добродетельный китаец должен относиться к чужеземцу. Все обитатели мира, лежащего вне Китайской империи, считались варварами, и визиты их в Китай говорили лишь о желании засвидетельствовать почтение великому Императору Поднебесной и принести ему дары. Зеленый Дракон – символ Востока – должен остерегаться встречи с Белым Тигром, предвестником беды, знаменующим собой Запад, где, как известно, лежит Страна Мертвых.

Через три недели, перед Праздником начала лета, Лю неожиданно получил письмо от франка с приглашением посетить его. Но Дэань не отважился прийти к португальцу. Он был робок, как девушка, этот Лю. Он покрывался румянцем смущения при одной лишь мысли о том, что ему придется поддерживать светскую беседу с чужеземцем. Поэтому Лю в ответ послал франку записку. Она была составлена так, что любой грамотный китаец понял бы: писавший ее уважает приглашающего, но считает визит нежелательным, ибо того не желают Небеса.

Но упрямый португалец не успокоился. Он искал встречи с молодым врачом.

На этот раз чужеземец прислал Дэаню щедрые дары. Заморские пряные сладости, изысканные фрукты на золотом подносе – засахаренные абрикосы, «Драконовы Глаза» и ягоды личжи. Пять бутылок изысканного португальского вина, странные фигурки из черного дерева, и венцом всему – чудесную франкскую вазу. Господин Лю прекрасно знал цену этому подарку. Вазы из-за западных морей очень высоко ценились среди любителей изящного, к каковым причислял себя и Лю. Теперь он просто не мог отказать Да Бланко в визите.

– Тысячу благ вам, господин Да Бланко, – приветствовал Лю хозяина, встречавшего его в гостиной. Лю отвесил четыре низких поклона с кулаками, воздетыми до лба. – Позвольте выразить вам свое почтение и благодарность за подарки. Дай вам Дай Шэнь, бог богатства, процветания и удачи в делах. – Когда же португалец поклонился в ответ и взял его за руки, Лю запротестовал: – Что вы, господин, стою ли я таких почестей? Я ведь обычный доктор, да еще молодой, известности не достигший.

– Полно вам, господин Лю. Будьте моим гостем. Очень рад вас видеть. Проходите в дом. – Чужеземец улыбался. В зеленых глазах его прятались смешинки. Лет ему было около пятидесяти, и годы его жизни не были безоблачными – оставили на обветренном загорелом лице следы переживаний и тревог.

Да Бланке был без головного убора, длинные седеющие волосы падали свободными прядями на плечи. Дэань с интересом рассматривал обстановку комнат – здесь все выглядело чуждо, и даже китайские предметы роскоши и быта, находящиеся здесь во множестве, были расставлены таким образом, как это никогда не сделал бы обитатель империи.

Они прошли в столовую и сели за стол, непривычно высокий. Изысканные кушанья радовали глаз изобилием: рис – белый, приправленный красным лотосом, лещ с самым белым мясом и карп золотистый, омары и свежие фрукты. В золотых кувшинах пенилось невиданное для Лю вино: багряное, как гранат, с чудным нежным ароматом. Девушка-служанка молча положила перед Дэанем палочки для еды и налила вино в хрустальный бокал. Сам Да Бланке пользовался при еде вилкой и ножом. Он не спеша отрезал кусочки и отправлял их в рот, бросая на Лю внимательные взгляды. Молодому человеку было не по себе от пронзительного взора иностранца, подобного взору Феникса. Франк словно пытался проникнуть в самое сердце Лю и заглянуть в его потаенные мысли.

Однако изысканная еда и хорошее вино произвели на молодого доктора самое благожелательное действие, и он почувствовал расположение к чужеземцу, позволяющее разговаривать с ним достаточно откровенно, без подобающих церемоний. Беседа их длилась два часа и закончилась, когда вечерняя прохлада уже опустилась на веранду. Цикады вели свою песню в кустах, да собаки лаяли где-то на соседней улице. Португалец закурил дорогую трубку и откинулся в плетеном кресле.

– Итак, господин Лю, каковы же ваши дальнейшие намерения? Насколько я понимаю, врачебная практика в этой провинции не совсем вас устраивает?

– Я думаю, господин Да Бланке, вы истолковали мои слова не совсем верно. Для меня, как скромного последователя великого Кун-Цзы* [Кун-Цзы – китайское имя Конфуция, великого философа древности (551-479 гг. до н. э.). Создал учение, ставшее впоследствии государственной религией и нравственно-этической основой большинства императорских династий Китая. Основными принципами конфуцианства были почитание старших, гуманность, справедливость и честность. В наставлениях Конфуция проповедовалось строгое подчинение подданных правителю, детей родителям и жены мужу. Как религиозное учение, конфуцианство проповедовало культ предков и придерживалось традиционной древнекитайской религии, где почитались многочисленные духи природы (боги), занимающие различные места в сложной иерархии. Во главе всей иерархической лестницы находилось Небо с верховным божеством (Шан-Ди). Император считался Сыном Неба, представителем его на земле, и обладал Мандатом Неба (тянь-мин), дававшим ему неограниченную власть в Поднебесной (Китайской империи). Таким образом, конфуцианство поддерживало традиционное для средневекового Китая государственное устройство с огромным аппаратом государственных чиновников. Каждый поступающий на государственную должность должен был сдать экзамены, состоящие главным образом в блестящем овладении конфуцианскими канонами, которые надлежало выучить наизусть.], нет большей чести, чем исполнять свою службу здесь, где я был воспитан и впитал основы медицинского искусства. Нет предела в совершенствовании шести добродетелей, и верность долгу является одной из них. Проживая здесь, я без особых трудностей могу достичь немалого благосостояния и уважения. Но служба в «Тан-И-Юань» – Государственном Медицинском Приказе – может дать мне новые знания, ибо практика моя здесь весьма ограниченна. И когда я вернусь сюда по прошествии лет, мое мастерство перейдет на новую, более высокую ступень. Кроме того, я буду занимать степень государственного чиновника достаточно высокого ранга.

– Замечательно. – Чужеземец неплохо владел китайским языком, хотя неправильно расставляемые им интонации порою лишали фразы первоначального смысла. Лю старался не обращать на это внимания. – Насколько мне известно, поступить в «Тан-И-Юань» – не самое легкое дело.

– Да. Господин прав. Мне предстоит поехать в Столицу и представить доказательства, что я высоконравствен и не был под судом. Затем сдать экзамен и сочинение на медицинскую тему. Это требует немалых знаний и искусства не только в медицине, но и в толковании классических текстов, и в каллиграфии. И в случае успеха я буду зачислен помощником к уважаемому лекарю Приказа по одной из девяти основных специальностей. Я хочу выбрать для себя лечение болезней, происходящих от простуды. Впрочем, одно из условий для приема в Медицинский Приказ у меня уже есть – необходимо, чтобы не менее трех поколений поступающего были врачами.

– Ваш отец – тоже врач?

– Да. Был. К сожалению, он рано умер, так сказать, стал былью среди живущих. Но успел передать мне основы семейного искусства. Он был счастлив, что нить древнего мастерства рода не прервалась, как это, казалось, было предписано Небесами.

– Что вы имеете в виду?

– У моего отца, Лю Цзюя, не осталось наследника мужского пола. Небеса не были благосклонны к нему, и раз за разом три жены его приносили ему девочек. Но богатые жертвоприношения в честь Шан-Ди, Верховного Небесного Правителя, в конце концов умилостивили богов, и в доме Лю появился я.

– Насколько я понимаю, вы – его приемный сын?

– Да. Хотя он относился ко мне как к настоящему сыну. К сожалению, в простом народе часто берут детей в приемные сыновья и дочери, чтобы те исполняли роль прислуги. Мой же отец часто говорил мне, что Небо не могло дать ему сына лучше, чем я...

Дэань опечалился, вспомнив отца. Португалец встал и начал прохаживаться по веранде, заложив руки за спину. Трубка его вспыхивала в наступающей темноте красным глазом змеи.

– А настоящих своих родителей вы помните?

– Нет. Более того, я не помню ничего, что было со мной до десяти лет. Где-то я, конечно, родился и жил до этого, но осмысленная моя жизнь началась только тогда, когда я попал в семью Лю.

– Как таинственно... А вы никогда не хотели узнать, что происходило с вами в тот ранний период жизни?

– Нет. – Молодой человек озадаченно посмотрел на франка. – Зачем это? Мне не подобает увлекаться мистическими изысканиями, подобно даосам или приверженцам Будды. Какое значение имеет, что я представлял до того, как осознал себя, или кем был в предыдущих воплощениях? Я знаю, что я – Лю, я стал настоящим сыном своего отца и единственное мое желание – достойно продолжить его дело.

– Что ж, весьма похвально. – Франк спрятал в бороде улыбку. – Хотя для меня, как европейца, не совсем видна разница между основными течениями Поднебесной – конфуцианством, учением Дао и Чань-буддизмом* [Даосизм (учение Дао), буддизм и конфуцианство являлись тремя основными религиями в истории Китая. Несмотря на значительные различия, за столетия своего формирования эти религии имеют значительные следы взаимопроникновения и влияния традиционного китайского образа мышления. Например, буддизм, пришедший из Индии в начале нашей эры, сформировался как «Чань-буддизм», позаимствовав многие идеи из предшествовавших ему даосизма и конфуцианства. В описываемую эпоху для народной китайской мифологии было характерно смешение всех трех религий. В обыденной жизни большинство китайцев приносило дары самым различным божествам и духам, повинуясь скорее традиции, а не истинному религиозному чувству.]. Вы уж простите меня, невежду, но, на мой взгляд, они переплелись в единое целое. Целое, которое можно было бы назвать взглядом на мир, присущим восточному человеку.

– Человеку с Запада не дано понять истинной сути вещей. – В голосе Лю появилось некоторое высокомерие. – Вы слишком заботитесь о внешнем и забываете о внутреннем. Вы смущаете умы добродетельных граждан рассказами о заморской небывальщине и чуждых нам богах. Вы, франки, принесли на нашу землю дурную болезнь, и певички из портовых кварталов заражают ею ни о чем не подозревающих обывателей! Извините... – Дэань спохватился, не обидел ли он своими словами чужеземца. Но тот внимательно слушал, попыхивая своей трубкой. Ни тени обиды не было на его лице.

Китаец распрощался с хозяином, полчаса раскланиваясь и благодаря за радушный прием. Но смутная тревога, которую принес этот иностранец, осталась в его душе.

– Господин Лю, господин Лю! – Служанка Сюэ, маленькая старушка, которая вела в доме хозяйство с незапамятных времен, тормошила доктора за плечо. – Вставайте, господин Лю! Пришли от больного. Просят скорее прийти, умирает он, говорят!

– Что такое? – Лю Дэань спросонок протирал глаза. – Кто умирает?

– Чужеземец этот, знакомый ваш. Прислал за вами слуг и повозку. Плохо совсем ему, говорят.

– Иду, иду. – Лю засуетился, собирая свой сундучок. – Почему же ко мне? Ведь совсем рядом с ним, в соседнем доме, живет почтенный доктор Чжоу Фань.

– Говорят, никого не хочет видеть, кроме вас. – Сюэ всплеснула ручками. – Беда с ними, с этими иностранцами. Все у них не как у достойных людей.

* * *

Комната, в которой находился франк, была погружена в полумрак. Только огоньки горящих свечей освещали ее. Да Бланко лежал на широкой кровати, до груди укрытый шелковым одеялом. Глаза его были закрыты. Лю с изумлением вытаращился на фигурку обнаженного человека, прибитого гвоздями к кресту. Распятие висело на стене над головой португальца, оно было сделано из гипса и безыскусно раскрашено. Дэань в первый раз видел изображение Христа. Подобные статуэтки, только из бронзы, стояли и на столе рядом с больным.

Доктор присел рядом с чужеземцем и взял его за руку. Пульс больного едва ощущался – как прерывистая шелковая нить. Португалец пошевелился, открыл глаза и улыбнулся слабой призрачной улыбкой.

– Лю Дэань? Вы? Слава Спасителю, вы здесь! Я так боялся, что вы не придете...

– Что случилось с вами, господин Бланко? Я постараюсь помочь.

– Бесполезно, друг мой. Меня ранили, и рана эта смертельна. – Португалец откинул пожелтевшей рукой покрывало, и Лю ужаснулся – окровавленные тряпки торчали прямо из распоротого живота франка. Рана была глубока, ее нанесли длинным ножом или мечом. Жизненные силы уходили через это отверстие, и было непонятно, как чужеземец до сих пор умудрялся оставаться живым.

– О Небеса! – Лю вскочил на ноги. – Кто совершил такое злодеяние? Нужно немедленно позвать господина судью, чтобы он расспросил вас о личности преступника. А вам нужно промыть рану и принять отвары...

– Нет, нет... – Ладонь португальца придавила руку доктора, и тот подивился, сколько силы еще осталось в этом умирающем человеке. – Срок моей жизни истек, и вы знаете это прекрасно... А Враг мой... Он не по зубам вашему судье, да и вообще обычному человеку. Остерегайтесь его, Лю!

Да Бланко закрыл глаза, испарина выступила на лице его. Лю попытался подняться, но рука франка крепко держала врача.

– Это еще не все, – прошептал португалец. – Самое главное: я оставляю вам свое сокровище. Это необычная вещь, подобной больше нет на земле. Мир осиротеет, лишившись этого дара... Коробка... она лежит на столе. Берегите ее, Лю, как свою жизнь. Вам нужно вынести ее из этого дома тайком. Никто не должен знать о том, что она – в ваших руках...

– Благодарю вас, господин, но... – Врач почувствовал, как невидимый внутренний огонь проходит по руке умирающего, толчками вливаясь в тело Лю, проходит по всем его каналам и сосредоточивается в Синь Гэнь – сердце, «обители огня». Лю дернул руку, но она словно вросла в ладонь франка. Лю вскрикнул – энергия, скопившаяся в нем, выплеснулась наружу, пронзив сердце острой болью.

– Отче наш, Иисус Спаситель... – Хриплый шепот франка эхом отдавался во мраке, – В десницы твои вручаю душу свою, к тебе иду, Господь мой, и об одном прошу – не дай Врагу моему творить свои дела безнаказанно... Иисусе... – Рука Да Бланко разжалась и безвольно свесилась на пол.

Лю с испугом рассматривал свое запястье – на его нежной коже остались фиолетовые следы от пальцев чужеземца. Франк лежал с открытыми глазами, но грудь его больше не поднималась. Да Бланко был мертв.

Повинуясь неясному порыву, Лю подошел к столу. Там лежал продолговатый ящик из благородного палисандра – около полутора локтей в длину. Он был довольно тяжел, и ни одной защелки не было видно на его полированной поверхности. Доктор завернул его в зеленый шелк, лежавший рядом, и, крадучись, выскользнул из комнаты.

Глава 5

Леке и Демиду помог Равиль. Не расспрашивая подробностей, он предложил им совершить вояж за границу, в Турцию. Группа «челноков» – друзей Равиля – отправлялась за товаром через неделю. И беглецы полетели вместе с ними.

Компания подобралась весьма теплая, душой ее был толстый Яша Зильбер – небольшой, лысоватый и крикливый человечек лет сорока. Приступы раздражительности, когда он крыл беспощадным матом всех, кто попадался ему на глаза, чередовались у него с периодами благодушия и безудержного веселья – и не было тогда в мире человека милее Яши. Яша поспевал везде – он подхалимничал с таможенниками, договаривался с хмурыми ребятами, «пасущими» вокзал, ругался с носильщиками и приставал к стюардессам. Все крутилось вокруг него с шумом, чертыханием и смехом. Он был первым из «челноков», к кому подошла Лека.

Ей потребовалось разрешить сложную проблему. Большой черный кейс, доверху набитый долларами и редкостным серебром (к тому времени Лека рассталась с виолончельным футляром), мог поставить на уши любую таможню мира.

– Ну и что же ты от меня хочешь, глупая девочка? – Яша выпятил на Леку свои большие круглые глаза. – Может, ты еще хочешь вывезти из нашей Родины бабушкин фамильный рояль или я не знаю чего? Что у тебя там, в чемодане?

– Этого я не могу сказать.

– Значит, ты хочешь сказать, что я полный дурак? – Коричневые глазки Яши разгорелись от любопытства. – Что я сейчас сойду с ума, все брошу и займусь твоим дурацким чемоданом, про который даже не знаю, что в нем лежит? Как тебя зовут, лапочка?

– Лека.

– Забавное имя. Значит, так. Если ты за минуту дашь мне аргумент, из-за которого я решу рисковать своей свободой и здоровьем моего сына Вани, и моей бывшей жены, и моей мамочки, потому что могу сесть в совдеповскую тюрьму за наглую контрабанду, – Яша почесал пятерней свою лысину, – тогда будем глядеть, что можно сделать.

– Вот. – Лека извлекла из кармана горсть зелененьких. – Вот тебе аргументы и факты. Не хочешь – другого найду. Не на одном тебе мир сошелся.

– Думаешь? – Яша причмокнул толстыми губами, считая деньги. – Еще одну такую бумажку – и ты мне понравишься.

– Подавись, кровопивец. – Лека сунула толстяку еще сто долларов.

– Не кровопивец, а благодетель! – Яшка помахал бумажками в воздухе. – Для такой красотулечки, как ты, я бы все и задаром сделал. Как увижу такую вот шатенку с зелеными глазами, сердце мое тает, как мороженое на батарее, и бери меня голыми руками! Но понимаешь, милая девочка, там на контроле сидят такие противные сердитые дядьки, которые без вот этих мерзких заграничных денег будут шмонать тебя до посинения, пока не оставят в одном дезабилье. И когда ты там, за бугром, продашь свою контрабанду и получишь свой гешефт, вспомни старого доброго дядю Яшу и выпей за его здоровье. А лучше обратись сразу ко мне, а то кинут тебя наши, ведь их там – как собак нерезаных! Или, того хуже, в ихнюю турецкую тюрягу засадят – хрен выберешься! Если золото, лучше сама и не пытайся!

– Ладно, это мои проблемы. – Лека с опаской отдала кейс Зильберу.

– Не бойся, не пропью. – Яша покачал чемодан на вытянутых руках. – Ого, тяжелый! А что, если я залезу в него? Тайна твоя тогда – тю-тю?

– Попробуй залезь, – ухмыльнулась Лека. – Посмотри, какая фирма-то? Этот «дипломат» даже автогеном не разрежешь.

– А ты хитрая бабенка, я смотрю. Пошли, наши уж на поезд садятся. – Яша взял девушку под ручку и, пыхтя, посеменил к перрону.

* * *

Такая жизнь нравилась Леке. Только сейчас она наконец-то вспомнила, что ей всего двадцать один год! А что было в ее жизни? Школу кончила, из института вылетела, на наркотиках несколько лет сидела, наконец, связалась с Демидом. Полгода с Диком, проведенные в непрерывных тренировках, в изучении чужих премудростей, закалили ее тело и укрепили дух, но и состарили лет на десять. Она привыкла решать все сама, не верить никому и ждать нападения с любой стороны, каждую минуту. А здесь относились к ней просто и покровительственно – как к двадцатилетней девчонке. И это было замечательно!

Подумать только – целых полгода она никуда не вылезала из города! Теперь Лека наслаждалась всем: и зимним пейзажем, мелькающим за окнами, и бестолковой сутолокой людей, протаскивающих свои чемоданы по вагону на каждой остановке, и бесконечными тостами Яши. На Зильбера нашло вдохновение, очевидно навеянное присутствием красивой девушки, и он никак не мог остановиться. Он наливал стопку за стопкой (пили «Кристалл») и провозглашал все новые и новые тосты, заставляя ворочаться пассажиров, пытающихся заснуть в соседних плацкартах. Тосты свои Яша по большей части составлял из наскоро переделанных анекдотов, приделав к ним неожиданный – иногда нравоучительный, а иногда и вовсе неприличный конец. Получалось смешно, хотя анекдоты были в основном весьма бородатыми.

Поезд мчался на Москву. Все «челноки» давно спали, привычно отрубившись под бормотание Яши. Демид свернулся калачиком на верхней полке и, наверное, смотрел свой очередной китайский сон, обняв сумку с одеждой.

– Слушай, Лека... – Глаза Яши слипались, но он мужественно боролся со сном. – Твой Демид, он вареный какой-то. Болеет, что ли?

– Ага. Ты его не трогай, ладно? Он нормальный мужик. Просто травма у него была. Сотрясение мозга. Еще не очухался.

– Ладно, Дему твоего не обижу, – покровительственно улыбнулся Яша. – Со мной не пропадете. Деньжат решили заработать? Со мной у вас деньги будут. Видал-ла орлов? – Он сделал пьяный жест в сторону спящих своих сотоварищей. – Вон дрыхнут. Это я их вытащил... Из дерьмища такого... Все – с высшим образованием. Ну, почти все. А у меня их – два. Высших. Первое – музыкальное. – Яша начал загибать пальцы. – Из консерватории меня, правда, пнули. За полгода до выпуска. С-суки. Подумаешь, пил я... Я знаешь как играл! Я почище Докшицера играл! – Яша поднес ко рту свои ручки с короткими и толстыми волосатыми пальцами и затрубил какую-то мелодию. Лека треснула его по спине, и Яша закашлялся.

– А второе образование?

– А... – отмахнулся Зилъбер. – Университет. Физика. Получился из хорошего музыканта дерьмовый инженер. Сто десять рэ – и то за счастье было. Тоска... Что с такой жизни возьмешь? Только напиться да повеситься!

– Что ты и делал...

– Нет! – обиженно запротестовал Яша. – Пить, конечно, я пил! Но – умеренно. А вот чтоб в петлю свою шею совать – хрен дождетесь! Яков Матвеевич еще всех вас переживет, и перепьет, и перетрахает, и пере...

Яша навалился рукой на столик и захрапел. Лека перекинула его на нижнюю полку – мужик спал мертвецким пьяным сном. Она поднялась наверх и поцеловала Демида в щеку. А потом свернулась на свободном матрасе и заснула под мерный стук колес.

* * *

Турция оказалась совсем не такой, как представляла ее Лека. Вполне цивилизованная, почти европейская страна. Бесконечные вывески с английскими, коряво написанными названиями. Кварталы высоких панельных домов. Даже местные жители выглядели как-то не по-турецки: женщины были красивы и хорошо одеты, мужчины улыбчивы и разговорчивы. Но стоило свернуть в старые кварталы, и Восток обступал тебя со всех сторон. В этих узких улочках, мощенных серым камнем, лезущих в гору и петляющих как попало, с их домиками со вторыми этажами, выступающими над мостовой, с зазывалами, хватающими за руки, с дымным ароматом люля-кебаба и жареных бараньих лопаток, витал многовековой дух шумного базара. Торговали везде – где попало и чем попало. Стоило только остановить взгляд на лице какого-нибудь продавца из обжорного ряда, как ты оказывался в плену. «Русски мадам, дэвушк, бей-эфенди, ван миныт, свэжи лаваш! Кушыйт!» Ладный усатый молодец кидал на тарелку аппетитную лепешку, бросал сверху кучу зелени и поливал каким-то ароматным соусом. Расторопный парнишка с треугольным подносом и стаканчиками с чаем тут же выныривал из толпы. Стоило все это копейки, и бывалые «челноки» посмеивались над Лекой и Демой, набивающими свои желудки всякими вкусностями на каждом углу. Особенно старался Демид – отощав за недели вынужденного поста, он не знал никакой меры, норовя попробовать любое блюдо, которое попадалось ему на глаза.

Сам Яша с коллегами был озабочен другим. Ежеминутно останавливались они рядом с очередным темпераментным брюнетом и перебрасывались фразами на невероятной смеси английского, турецкого и русского языков. Впрочем, кажется, дельцы понимали друг друга с полуслова. Разговор мог длиться минут двадцать – самым трудным делом было вырваться из рук продавца. Каждый из них считал, что если вы сказали ему хоть три слова, то сделали серьезную заявку на то, чтобы купить у него партию обуви, или французской косметики местного производства, или хотя бы связку эксклюзивных часов «Ролекс», слепленных на подпольной фабрике в Малайзии.

– Алла, а почему Яков сам ищет? – Лека обратилась к одной из «челночниц» – пышнотелой даме средних лет, перекрашенной в блондинку. – Он же постоянно сюда катается. У него что, нет постоянных поставщиков?

– Да были. Вчера звонили, так они такую цену заломили, козлы, что и связываться не стоит. Плевать! Им же хуже! Здесь таких, как они, море. Только свистни. Сама увидишь.

Наконец Толик, приятель Яши, нашел то, что нужно. Около автостанции, носившей замечательное название «Отобюс дуракы», к нему подрулил потрепанный «шевроле» с двумя джигитами-седоками. «Кожа сумка, – выпалил один из них, – очен хорош, куртка, рьемен. Едым?» – «Хау мач? – Толик сделал характерное движение пальцами. – Почем шмотки-то?» – «Дешев, очен дешев! – Турок заговорщически улыбнулся, блеснув золотыми зубами. – Фэктори!»

– Толян, это то, что надо! – Яша толкнул локтем приятеля. – На фабрику зовет. Там со скидкой возьмем.

Все впятером загрузились в огромный дребезжащий «шевроле». Алла при этом каким-то образом оказалась на переднем сиденье, между жизнерадостными хозяевами. Лека отметила, что полненькая, крашенная под блондинку Алла вызывала у местных мужчин просто пожар страсти в глазах, чем она весьма беззастенчиво пользовалась при торговле, сбавляя цену до бесстыдно низкой. Машина понеслась по улочкам, визжа сношенными тормозами на поворотах и сигналя всем знакомым, которые то и дело попадались на пути. Водитель лихо крутил баранку левой рукой. Правую же он как бы невзначай положил на спинку сиденья, сзади Аллы. Турки беспрестанно несли какую-то тарабарщину, обращаясь к Алле, она кокетливо хихикала, оборачиваясь назад.

Наконец они свернули в глухой и невероятно узкий проулок. Машина пронеслась по нему, едва не задевая крыльями каменные стены, и остановилась около огромных ворот.

– Ничего себе фабрика, – засомневалась Лека. – Тюрьма прямо какая-то.

– Все нормально! – Толик улыбался. – Здесь все фабрики так выглядят. Восток...

Внутри было темно, страшно воняло кожей. На втором этаже стало посветлее, имелась даже небольшая витрина, где под стеклом пылились разноцветные сумки. Турки стали тыкать в них пальцами и что-то объяснять Толе. Они, очевидно, посчитали его за главного.

– Дерьмо! – Яша отстранил Толика рукой и грозно выпятил свой живот, побагровев, как помидор. – Иско-жа! Или давайте хороший товар, или я не знаю что! Вы что, хочете тут сказать, что за эту резину я вам бакшиш давать буду?

Парни посмотрели на Яшу с уважением и исчезли. Через пять минут они появились, с ног до головы увешанные куртками, сумками, ремнями с желтыми бляшками. Вороха товара полетели на пол. Начался яростный торг. Яша брызгал слюной, Алла вторила ему визгливым голосом. Продавцы трясли куртками, растягивали их, едва не отрывая рукава, и орали не хуже своих привередливых покупателей. Голова Леки кругом пошла от такого содома. Она уже решила, что сейчас начнется драка и они все-таки попадут в ту самую «ихнюю» тюрягу. Но судя по всему, дела шли своим чередом. Куча отобранных вещей на полу росла, приносились новые охапки, и снова начиналась отчаянная перебранка. Наконец Яша заявил: «Хватит!» – и извлек из кармана калькулятор.

Минут десять «челноки» обсчитывали товар, тихо переругиваясь. Очевидно, сумма показалась им слишком большой, Яков грозно выступил на шаг вперед, ткнул толстым пальцем в кучу кожи и заявил: «Бэд кволити! Третий сорт, и то с натяжкой!»

Что тут началось! Хозяева били себя в грудь и клялись, что изделий лучше не найти во всей Турции. Алла разрывала своими могучими руками несчастную белую сумочку и верещала: «Нет, ты посмотри, это шов, по-твоему? Нитки – гнилье!!!» Цену сбили еще на четверть. При этом, как ни странно, остались страшно довольны все – и «челноки», и продавцы. Товар начали запихивать в огромные баулы, появились неизменные стаканчики с чаем и лаваш, а Толя извлек откуда-то бутылку «Русской». Сделка века свершилась.

– Толь, – обалдевшая Лека пихнула парня локтем. – Это что, всегда такой бардак тут?

– Почему «бардак»? – Толян пыхтел, утрамбовывая куртки. – Все путем, здесь так положено. Если ты отдашь деньги и заберешь товар безо всякой торговли, решат, что ты просто дурак! Это еще что! Видела бы ты, как Яша ходит дома на рынок покупать себе два кочана капусты. Вот это ураган! Все бабки от него прячутся! За бесценок выторгует, зверь, без штанов оставит! Профессионал!

* * *

Вечером в гостинице обмывали покупки. Яша, как всегда, напился и секретничал с Лекой:

– Эх, люблю Турцию! Веселая страна, если привыкнуть – жить можно неплохо. И люди ничего, хоть и мусульмане. Ей-богу, бросил бы все и уехал сюда, если бы не национальность.

– А что национальность?

– Ну как что? Ладно, сейчас тут люди нормальные у власти, на религию не давят. А вдруг придут какие-нибудь «Серые волки», начнут вводить законы шариата? Тут, в Турции, такие фанатики есть, только держись! С ними расслабляться не следует. Враз меня к стенке поставят. – Яша прищурился и внимательно посмотрел на девушку. – Слушай, Лека, а ты, случаем, не еврейка?

– Да нет вообще-то. – Лека засмеялась. – А что, похожа?

– Подумаешь, не похожа! Я вот тоже не похож.

– Ты так думаешь? – Лека осмотрела кругленького носатого Зильбера. – Тогда я уж не знаю, кто похож. Может быть, Толик? – Она кивнула на белобрысого усатого Толяна, выяснявшего в углу отношения с Аллой.

– Ладно смеяться-то! – обиделся Яша. – Все вы хороши. Побывай вот в моей шкуре! Можно подумать, я из принципиальных соображений евреем родился...

Лека промолчала. Ее волновали совсем другие проблемы.

* * *

После Турции Лека и Демид продолжили свое путешествие, запутывая следы. Маршрут их был извилист и диктовался случайностью. После Румынии и Словакии они побывали в Венеции – мрачном влажном городе, где каналы меж древних дворцов пахли застоявшейся веками водой. Нигде не ощущалось присутствия Врага – кажется, он потерял их след. Демид рвался в Китай – во снах своих он жил другой жизнью, где-то в средневековой Поднебесной империи. Ему казалось, что сны эти могут привести его к разгадке теперешнего состояния, дать ключ к выходу. Но Лека решительно воспротивилась – ей надоело скитаться по свету, хотелось ощутить твердую почву под ногами. Россия все еще пугала их – где-то там беглецов ждал Табунщик, набирая силу. И они направились в Прибалтику.

Глава 6

– Демид, ты просто клоун! Ни капли серьезности в тебе нет! Ну что ты напялил – посмотри на себя!

Демид и вправду выглядел несколько экстравагантно. На нем был длинный голубой халат, расшитый серебряными птицами и стянутый атласным кушаком шириной в две ладони. Каждую руку украшали по три перстня с неправдоподобно огромными камнями – сапфирами, топазами, хризобериллами. Голову же Демида увенчивал длинный остроконечный колпак – вероятно, бедный Дема скопировал его из клипа «Пет шоп бойз». В одной руке Демид держал длинный мундштук из красного дерева без папиросы, в другой – записную книжку с золотыми уголками, обтянутую тисненым сафьяном.

– Это красивые вещи, моя милая, – наставительно произнес Демид. – Люди, которые их изготовили, в полной мере обладали чувством изящного. Кропотливая работа и мастерство, отточенное десятилетиями, – вот о чем думаешь, когда глядишь на все это. Видите ли, девушка, нельзя спешить, когда собираешься создать произведение искусства – будь то картина, роман или просто портсигар с инкрустацией. Спешка – она убивает великое.

– Ну и что ты этим хочешь сказать?

– Не ругай меня, солнышко. Кто знает, может быть, дни жизни моей сочтены, и недолго мне еще осталось наслаждаться маленькими радостями земного существования? Так стоит ли подчинять себя вынужденному распорядку, давить ростки безумной тяги к роскоши? Если мне нравится этот халат – я буду носить его и наслаждаться нежной прохладой шелка из долины Цюйфу, что бы об этом ни думали прочие обитатели мира. – Он почесал мундштуком переносицу. – О чем это я? Да! Послушай, ангел мой, стихи, которые я написал этим чудным утром, наблюдая, как солнце распускает нежные лепестки рассвета над тихою синевою вод. Мне кажется, они потрясут мир...

Он лизнул палец и зашелестел хрупкими страницами блокнота. Лека посмотрела на него с нежностью.

«Милый Демид. Милый мой большой ребенок. Достаточно умный, чтобы позволить себе говорить глупости. Достаточно сильный, чтобы разрешить себе выглядеть слабым. Достаточно уверенный в себе, чтобы вдоволь посмеяться над самим собой. Актер, забывший свою роль, но делающий вид, что знает ее назубок. Ну чем ты поразишь меня сейчас?»

– Ага. Вот! – Демид начал читать стихи нараспев, вкладывая в каждое слово столько мистической томности, что Леке захотелось тут же повалить его на кровать и укусить. Правой рукой декламатор описывал в воздухе сложные кривые, соответствующие тонким извивам его прихотливой души:

Ты помнишь дворец великанов,

В бассейне серебряных рыб,

Аллеи высоких платанов

И башни из каменных глыб.

Как конь золотистый у башен,

Играя, вставал на дыбы,

И белый чепрак был украшен

Узорами тонкой резьбы.

Ты помнишь, у облачных впадин

С тобою нашли мы карниз,

Где звезды, как горсть виноградин,

Стремительно падали вниз.

Теперь, о, скажи, не бледнея,

Теперь мы с тобою не те,

Быть может, сильней и смелее,

Но только чужие мечте.

У нас как точеные руки,

Красивы у нас имена,

Но мертвой, томительной скуке

Душа навсегда отдана.

И мы до сих пор не забыли,

Хоть нам и дано забывать.

То время, когда мы любили,

Когда мы умели летать.

– Ну как? – Дик бросил на Леку взгляд непризнанного гения.

– Великолепно. Просто изумительно. Жаль только, что это не твои стихи. Это ведь Гумилев?

– Да... Тебя не обманешь, солнышко. – Демид сорвал с головы колпак, оторвал у него верхушку и протрубил, как в рупор: – Пурум-пум-пум! Шейк-твист-делла-рум-ба! Мадам, перед вами неудачник! Самый бесталанный балбес в Старом Свете! – Дема тряхнул головой, и светлые волосы его рассыпались по плечам. Обычно он завязывал их в хвост, чтобы скрыть большой рубец на затылке, оставшийся на память о выстреле Леки. Все это служило маскировкой – и отбеленные длинные волосы, и бородка, и неизменные темные очки. Хотя какой в том был прок? Враг чувствовал Демида за тысячи километров, в своем неуклонном преследовании он без труда распознал бы Защитника в любом обличье.

– Демка, милый мой... Ну не расстраивайся. Что из того, что Гумилев успел написать эти стихи до тебя? Это не сделало их хуже. Ничуть.

– А что мне еще остается делать? Душа моя тянется к прекрасному. Пустота внутри меня – она как космос, и нечем ее заполнить. Когда я вижу картины Рафаэля, скульптуры Родена, слушаю музыку Шопена и Чайковского, мне хочется плакать от зависти. Третий десяток лет моей жизни подходит к концу, а чего я достиг? Ремеслу никакому не обучился, предначертания своего не выполнил и вообще забыл, что, собственно говоря, я должен делать. Потерял память в самый неподходящий момент. Бегаю, как крысеныш, спасаю свою жизнь от какого-то Врага, которого и в лицо не знаю. Проматываю деньги – без вкуса, без умения, и не получаю от того никакого удовольствия. Знаешь, что я придумал? Я хочу основать альманах. Подумай сама, сколько непризнанных поэтов влачат жалкое существование, не имеют средств, чтобы мир познакомился с их гениальными стихами! А я, бесталанный транжира, выбрасываю деньги на ветер! Я хочу помочь им.

– И подставлю себя всему свету. «Смотрите на меня! Любуйтесь! Вот он я – богатенький буржуй-меценат! Эй, Табунщик! Ты еще не забыл про меня? Подходи! Бери меня голыми руками!» Обойдешься без альманаха.

– Лека, Лека... – С Демида слетел весь его эстетский лоск. – Как всегда, ушат холодной воды за шиворот. Слушаюсь, мой генерал! Так точно! – Он устало вздохнул и плюхнулся в огромное кресло. – Ты, как всегда, знаешь, что и как делать, заглядываешь в будущее и ставишь Врагу хитроумные капканы. А у меня в памяти – сплошные провалы. Какие-то бездонные пропасти, в которые ухнула вся моя прежняя жизнь. Наверное, ты специально прострелила мне голову? Я ведь помню – ты всегда мечтала, чтобы я снова стал нормальным человеком. Вот и добилась своего. Мои ненормальные способности выпорхнули из меня, словно перепуганные пташки. И получился обычный, безобидный и ничем не выдающийся параноик. Слушай... Ты в самом деле рассказала мне все, что могла?

– Правда. – Лека подошла к Демиду сзади, чтобы он не видел ее лгущих глаз. – Ты ведь и сам мне не слишком много объяснял. Чего же ты хочешь от меня? Все будет хорошо, Демик. – Она наклонилась через спинку кресла к Демиду и обняла его за шею. – Все будет отлично. Вон ты какой красивый, здоровый стал. Ты в отличной физической форме. Вспомни, как я тебя с ложечки поила. Ты лежал бледный и тощий, рукой не мог шевельнуть. Чудил как ненормальный. Я уж думала – все, так и придется провести у твоей постели всю жизнь, пичкать тебя лекарствами. А потом ты начал вдруг все вспоминать – безо всякой помощи. И поправляться. Слава Богу, ты уже начал самостоятельно ходить к тому времени, когда нам пришлось в первый раз убегать от Табунщика.

– Что-то не так. – Руки Демида поползли вверх и забрались девушке под платье. – Это не обычная амнезия. Провалы в моей памяти очень избирательны – кто-то словно ножницами поработал. Вырезал аккуратненько все, что мне не следует знать. Я же помню, что я – Защитник! А кого и от кого защищать – понятия не имею. Знаю, что есть Враг, который готов съесть нас с тапочками, но почему – тоже непонятно. Слушай, ты ведь все знаешь? Не скрывай! Ну?

– Говорю тебе, не знаю я ничего про этого Табунщика, я просто чувствую, что где-то он бродит. У меня прямо мурашки по коже от этого. Ты сам виноват – не рассказывал мне ничего толком. Тренировал меня для какой-то миссии, пудрил мозги почем зря. Вот и результат...

– Врешь! Я все равно тебя перехитрю и все расставлю по своим местам! Я подомну тебя! Я буду сверху!

– Ой, Демка, перестань! – Платье, медленно поднимавшееся под действием хитрых рук Демида, пропутешествовало по ногам, обнажило восхитительные округлости попки, преодолело рубеж тонких, почти невесомых трусиков и вдруг стремительно пробежало по спине и набросилось Леке на голову. Девушка уперлась в спинку кресла коленями и вырвалась из коварных объятий, оставив в руках Демида сущую безделицу – свою одежду. Дик крутанулся вокруг собственной оси, прижал к лицу платье и жадно втянул ноздрями воздух. Затем отбросил черный шелк в сторону, медленно и хищно провел языком по изуродованным губам.

– Дик, что ты опять облизываешься, как тигр?

– Я собираюсь тебя раздеть.

– А что же ты только что сделал?

– Это еще не все. Я сниму с тебя трусики. Я буду делать это медленно, невыносимо медленно – целую вечность. Я буду распускать ниточку за ниточкой, освобождать шелковинки из плена ткани и отпускать на волю...

– Дем, но ведь мы уже утром... Может быть, я не хочу!

– Хочешь. Хочешь. Хочешь. Ты не обманешь меня. Ты не сможешь не захотеть. Я буду заниматься священнодействием раздевания, я буду занят только твоими трусиками и не буду обращать на тебя ни малейшего внимания. Я заставлю тебя извиваться от вожделения, но не дам прикоснуться к себе. Ты будешь тянуться ко мне, ты будешь требовать своего, ты покроешься благоуханной росой, но я не позволю тебе грубо прервать блаженство моего созидания. Ведь спешка убивает прекрасное. И когда я напою тебя, все моря мира покажутся тебе безводными пустынями...

Девушка стояла у открытого окна. Терпкий ветерок внес в комнату запах хвои, смешанный с соленым дыханием моря. Сосны в светло-коричневых солнечных пятнах мерно качали зелеными руками, дирижируя шепотом прибоя. Балтика тихо встречала летнее утро – юное и умытое морем. Мимо окна прошли двое загорелых парней, вооруженных теннисными ракетками. Один из них. погладил себя по груди и показал Леке большой палец. Лека приветливо кивнула ему.

Каждый день Лека выходила на пляж, чувствуя на себе взгляды нетерпеливых зрителей. Здесь царили вольные нравы, но все же большинство девушек предпочитало купаться в трусиках, скрывая под треугольничками ткани последнее прибежище женской тайны. Лека же первым делом снимала трусы, оставаясь в маечке, едва доходившей ей до пупка. Она не спеша расстилала на песке покрывало, наклоняясь и чувствуя всеобщее внимание и шевеление. Ей нечего было стесняться – она дарила свою красоту всем и всю без остатка. Потом она садилась, долго и тщательно смазывала свои длинные ноги кремом. Симпатичные ребята проходили мимо как бы невзначай, пытаясь тайком бросить взгляд. Лека улыбалась всем им своей белозубой улыбкой. Она знала, что сводит их с ума – девчонка в майке и без трусиков, что может быть соблазнительнее? Наконец она вставала на колени, стягивала через голову остатки одежды и сразу теряла половину своей таинственности. Обыкновенная голая девчонка, пусть даже красивая, на пляже, полном голых девчонок. Зрители отводили взгляды, насытившись ею сполна. И Лека шла купаться.

Единственным негармоничным местом на ее теле был рубец – небольшое белесоватое пятно с рваными краями над левой грудью. Узловатая его поверхность едва приподнималась над кожей – не было в нем уродливости, но Лека чувствовала, что таинственная недосказанность этого зажившего шрама притягивает взгляды не хуже любого магнита.

Проблемы, конечно, возникали. Пока Лека с визгом резалась в волейбол, Демид, поросенок этакий, предпочитал меланхолично сидеть в шезлонге под зонтом, нацепив темные очки, и читать очередную книжонку на китайском (Боже мой!!!) языке. Конечно, он был тоже хорош собой. Он загорел, восстановил прежние свои мускулы, его странная ленивая грация не раз заставляла местных девчонок оборачиваться ему вслед. Но здесь было много таких – красивых и худощавых, длинноволосых парней. К тому же он никак не походил на культуриста. А огромные, лоснящиеся грудами мышц поклонники бодибилдинга чувствовали себя на пляже истинными хозяевами. Большинство из них были местными ребятами, литовцами. Подобно Андрею Бринарскому, известному «Литовскому Дубу», завоевавшему Голливуд, они мечтали покорять мир. А если не мир, то хотя бы красивых девушек, съезжавшихся летом на побережье Паланги. Девушек привозили в Прибалтику новоявленные бизнесмены – любители сауны и голландского пива, обзаведшиеся кругленькими пузиками, стареющие киноартисты и поэты – все еще любители прекрасного пола и без пяти минут импотенты. Мужское тело, молодое и пряное – что могло быть лучшей приправой к чистой морской воде? Аромат страсти витал в воздухе, он кружил головы юным феям, уставшим от своих малопроизводительных папиков. Каждый взгляд здесь воспринимался как призыв, каждое действие выглядело таинственным, но вполне определенным символом. И уж конечно, местные донжуаны (большинство из которых, кстати, были вполне милыми и добродушными ребятами) были уверены в своем мужском превосходстве над «новыми русскими», потерявшими здоровье в питие и финансовых баталиях.

Такую птичку, как Лека, просто нельзя было оставить без внимания. Если бы дело происходило где-нибудь на пляже юга, за ней бы уже таскался не один кривоногий кругленький красавчик, призывно сверкая золотыми зубами. Впрочем, Лека и не подумала бы вести себя так, окажись она на Кавказе. Не полная же она дура, в конце концов! Прибалты же отличались неизменной своей европейской тактичностью. Она просто вдруг начинала замечать, что один из парней улыбается ей особенно приветливо, другой чаще подает пасы в волейболе, а третий вежливо осведомляется: «Скажите, ваш муж, он не хочет составить нам компанию?» Лека потихоньку присматривалась к своим новым знакомым, но никто не нравился ей настолько, чтобы из-за него можно было заставить поревновать и помучиться Демида. А стоило бы это сделать.

Демид подполз, как большой красивый кот. Он встал на колени перед Лекой и медленно провел языком по ее животу, оставляя влажную дорожку вниз от пупка. Затем совершил путешествие вверх, внимательно обследовав каждый уголок тела девушки и заставив ее негромко вскрикнуть. Лека потянулась к поясу Демида, но он отстранил ее руки...

Вчера паршивец опять приплелся в четвертом часу ночи – как всегда, бодрый, веселый и пахнущий женскими духами. Лека вспомнила это, и у нее появилось желание придушить гуляку.

– Демид, отвяжись. – Лека попыталась отодвинуться, но Дема крепко держал ее за плечи. – Ты где вчера ночью шлялся?

– Я познакомился с одной очаровательной леди, и она пригласила меня к себе, чтобы я почитал ей свои стихи. Она большой ценитель поэзии.

– Ну и что же ты ей читал? – Лека едва сдерживала яд, готовый выплеснуться на голову подлеца и изменника. – Опять Гумилева? Или Лермонтова Михаила Юрьевича? А может, «Цзинь, Пин, Мэй» с подстрочника?

– Почти угадала. Роберт Берне в переводе Маршака. Ты что, ревнуешь?

– Вот еще, надо больно... – хмыкнула Лека и впилась зубами в плечо Демида. Он заорал как ошпаренный и отскочил на три метра. В старые времена такая шутка могла стоить Леке жизни – Дик мог бы вырубить ее в долю секунды и лишь потом понять, что он наделал. Но сейчас, слава Богу, он стал более или менее обычным человеком, и следовало его наказать. Демид убрал руку – на плече его распухал огромный синяк.

– Ты что, спятила? Опять за свои садистские штучки?

– Сам ты садист! Все ночи по бабам бегать... А про меня ты подумал?

– У тебя что, проблемы с мужиками?

– У меня с тобой проблемы. Мне никто, кроме тебя, не нужен, а ты все со своими ледями... (Лека сделала ударение на предпоследний слог). То ему женщин не хотелось целый год, то вдруг сорвался с цепи, как жеребец.

– Ну не обижайся, милая. – Демид осторожно обнял девушку, ожидая от нее какой-нибудь новой пакости. – С кем бы я ни был, я лишь лишний раз убеждаюсь, что лучше тебя нет никого на свете. Я ведь люблю тебя, малыш.

– Правда? – Лека покраснела, не в силах скрыть счастливую улыбку. – Скажи еще раз так, Дем.

– Люблю. – Демид губами поймал неродившееся слово девушки. Он зацепил пальцем трусики Леки и потянул их вниз.

– Ты же хотел раздевать меня целую вечность.

– Я передумал. Вечность я не выдержу...

Демид спал как ребенок, умаявшись за ночь. Он вытянулся на подушке и закрыл лицо рукой. Лека провела пальцами по его груди – такой чистой и загорелой, без единого пятнышка. Вот здесь когда-то пульсировал некий магический Знак. Теперь Демид вновь был свободен – и от Знака, и от таинственного своего предначертания, едва не приведшего его к гибели.

Интересно, знал ли об этом Табунщик – лютый зверь в обличье человека? Враг гнался за ними, и Лека снова почувствовала его ледяное дыхание. Где-то далеко, за тысячи километров, Зверь учуял их и повернул по ветру свою уродливую голову...

Демид заворочался во сне, и видение пропало. «Ни шан нар цюй* [Куда ты идешь? (кит.)], – пробормотал Демид. – Ляо фу эрэр* [Ничего не поделаешь, приходится... (кит.)]». – Он повернулся на бок и затих.

Лека встревоженно покачала головой и укрыла Дика одеялом. Потом тихо соскочила с кровати и подошла к окну. Небо на востоке покрылось мрачными фиолетовыми разводами. Надвигался дождь.

Глава 7

Доктор Лю Дэань жил в одной южной провинции, в небольшом уездном городке. Молод он был и собой хорош, в обращении скромен. Люди на него не жаловались, а всегда хвалили. Недаром покойные родители имя ему такое дали – Дэань, что означает «Мораль и спокойствие».

Вы только посмотрите: осанка ровная и изящная, походка и одежды о вкусе говорят и скромности. Достойный мужчина – в меру полный и ростом не мал, лицо полуночной луне подобно, брови черные и широкие, руки тонкие, яшмовым перстнем украшенные. Верхний халат синий шелковый, вышивка на нем искусная, отвороты рукавов белые как снег. Шапочка черная на голове – добродетели хранилище. Про таких говорят: скромен молодец, да сердце золотое.

А встречался тогда Лю с одною девицей, к которой сердце его относилось с немалою нежностью. Не хотел Лю жениться, хотя и возраст его давно к тому подошел. Ибо, когда был он студентом, все помыслы его были устремлены на учебу, а теперь, когда он стал доктором, лелеял он честолюбивую мечту сдать экзамены в Столице и продолжить службу в Медицинском Приказе. Потому раньше, когда разгорался в его сердце огонь страсти – чжоу хо, и накапливался излишек мужского цзинь* [Семени (кит.)], не находящий выхода, давал он серебра служанке Сюэ и отправлял ее в «Зеленый терем», чтобы привела она ему оттуда девицу посмекалистее в любовных делах и не слишком словоохотливую.

Однажды Лю шел по тропинке и едва разминулся со стайкой подружек, весело щебетавших и потешавшихся над скромным видом молодого доктора. Запомнилась Дэаню одна из девушек – та, что смеялась меньше всех. Уже не носила она челки, серебряные шпильки украшали ее волосы, взметнувшиеся черными облаками, словно крылья феникса Хуан. Глаза чисты, как осенняя вода, брови изогнуты, как далеких гор отроги, и меж ними – маленькая родинка черная, как орел высоко в небе. Тонкий стан ее, искусно стянутый, самою природой создан был для сладостного очарования. Улыбнулась девушка Дэаню, но не смог он побороть своей робости, отвел взгляд и прошел мимо. Душа его переполнилась любовной грусти, стал он плохо спать и порою отказывался от еды. Старая служанка Сюэ, конечно, заметила это и спросила его, в чем причина, уж не выросла ли в сердце господина полынь? То есть она, конечно, имела в виду любовь* [«Полынь» и «любовь» звучат по-китайски одинаково – «аи».]. Лю не мог скрыть своих чувств и рассказал ей, что влюбился в девушку, прекрасней которой нет на свете, но ничего про нее не знает, кроме того, что у нее – пятнышко на лбу. Но старуха Сюэ лишь засмеялась и сказала, что не беда это, ведь человек – не травинка в бамбуковой чаще и отыскать его всегда можно, была бы охота. И точно – не прошло и одной луны, как старая Сюэ пришла радостная и немного навеселе и поведала молодому Лю, что отыскала она его девушку. Что зовут ее Цзянь Третья* [В старом Китае обычно девочки (а в бедных семьях и мальчики) именовались просто в порядке появления на свет в семье. Такое имя-числительное прибавлялось к фамилии. Отсюда – Цзянь Третья.], что сирота она и живет служанкой в доме господина Кы Лунтаня, торговца рыбой и ростовщика. Старуха Сюэ подарила ей заколку серебряную, брошку яшмовую с узором «радость встречи» и лянь серебра и поговорила тайком от хозяина. Выяснилось, что Цзянь видела доктора Лю не раз и понравился он ей статью своей и ученостью. И согласилась она встретиться тайно с господином Лю, чтобы вылечить от тоски любовной. Однажды ночью, во время новогоднего Праздника фонарей, Цзянь Третья проскользнула в дом Лю Дэаня, прячась под маской лисицы и благоухая орхидеями, как только что раскрывшийся цветок. И нашел Лю, что краше девицы не видел он во всем мире, и манеры ее были изящны – под стать красоте. Говорили они с Цзянь, взявшись за руки, ели фрукты и пили вино пряное, но пуще вина кружил им головы аромат сладостной любви. Погасили они свечи, сняли одежды и слились в нежности крепко-крепко.

Девушка сказала Лю, что потеряла ради него цвет своего девичества, но не гнушается своего падения. Ибо хочет отныне всегда служить своему молодому господину, угождая ему во всем. Так стали встречаться они довольно часто, и клялся Дэань девушке, что любит ее нежно, и дарил хорошие подарки. Однако сватов не засылал – тянул со свадьбой. А почему – о том говорилось ранее. Обижалась Цзянь и часто плакала, но ничего не могла поделать со своею сиротской судьбою, ибо очень привязана была к господину Лю.

Но вот однажды встретился на пути доктора Лю некий чужестранец. Завязали они беседу, и понравился чужестранцу Лю Дэань речами своими умными и обхождением приятным. Полюбил он Дэаня, как родного брата. И прислал ему визитный листок. Но господин Лю скромен был и не хотел идти к чужеземцу. Однако определено было Небом, чтобы встретились они все же в доме франка и вели беседу.

Прошло времени совсем немного, и умер чужестранец. Неизвестный враг нанес ему неизлечимую рану. И успел он перед смертью передать Лю таинственный ларец деревянный – без замков и застежек, словно из единого куска дерева выделанный. И повелел беречь это сокровище пуще собственного глаза.

Молодой доктор спрятал ящик тот у себя под половицей и забыл про него. Поскольку он был добродетельным последователем Совершенномудрого Кун-Цзы, не к лицу ему было заниматься магией и всякими волшебными фокусами. Но только начал замечать Лю, что вся жизнь его переменилась. В доме его начали твориться разные чудеса и странности. Двери стали хлопать сами по себе, на стенах начали появляться таинственные знаки, как бы кровью написанные, а пища, его кухаркой Сюэ приготовленная, вдруг оказывалась совершенно испорченной и непригодной к употреблению. А однажды вдруг загорелась циновка под господином Лю, едва спасли от пожара дом, а халат на докторе так обгорел, что пришлось его выкинуть.

Люди суеверные поговаривали, что завелся в доме Лю невидимый лис-оборотень и творит всякие пакости, а то и хуже – бес Эгуй – неуспокоенный дух умершего человека пожаловал. И нужно позвать человека, сведущего в таких делах, чтобы написал он на бумаге две полосы талисманных фигур, заманил зловредного оборотня в винный кувшин, запечатал заклятием и сварил его в кипятке. Расстраивался Лю от таких речей, и никак не хотел он идти к гадателям или к магу – фэнь-ши, что был славен в их окрестностях. Решил Лю, что разгневал он Цзао-вана – бога очага, которого при жизни всегда почитал его отец. Написал он на красной бумаге иероглифы, поставил четыре свечи и принес ему в дар еду изысканную, надеясь, что вскоре все успокоится само по себе.

И со здоровьем у Лю Дэаня стали твориться непорядки. То горячка подступала к нему, то желчь черная разливалась по сердцу, впадал он временами в тоску и начинал телом сохнуть. Хоть сам Лю и был доктором, но не мог он правильно определить свою болезнь и подобрать себе необходимое снадобье. И так жил он в печали и выглядеть стал испуганно, как воробей, на которого напал коршун.

И в любовных делах начались у него неудачи. Хотя любил он свою Цзянь не меньше прежнего, обнаружил Лю, что копье его уже не поднимается призывно в преддверии сражения. Иссякли грозовые облака, не орошал более дождик высохшие поляны. Что только не делала Цзянь-Пятнышко! И притирания доставала пряные, и прозрачный рог носорога сыпала в питье Дэаня. Но нефритовый пестик спал в своем ложе, не желая пробуждаться. Жалко было девушке Дэаня, но сам он, похоже, не больно жалел об этом, и смотрел на Цзянь все холоднее. Все реже становились их встречи.

Кроме того, богатство молодого доктора, оставшееся ему от отца и приумноженное им самим, начало утекать от него, как рис через дырявое решето. Все реже вызывали его к больным. Весь уезд судачил: как же может доктор лечить больных, если себя привести во здравие не может? Не иначе, лежит на нем печать злой судьбы. И старый толстый лекарь Чжоу Фань, шарлатан и неуч, довольно потирал руки, видя, как люди выбирают его, только бы не идти к молодому Лю.

А уж коли беда пожаловала в дом – жди всех демонов себе в гости. Сменился в уезде правитель, и не поладили они с доктором Лю. Уж всем был ладен господин Лю, да видно, слишком хорош для Хуа Гун-сю, нового правителя. Тот-то всем известен был как развратник, мздоимец и самодур, каких свет не видывал. У такого лиходея молодой Дэань со своей добродетелью был как бельмо в глазу. Недаром сказано про таких правителей:

Велишь копать пруды и водоемы,

Возводишь внукам пышные хоромы,

Где только можешь, ты скупаешь земли,

Своим корыстным устремленьям внемля.

Все блага у тебя давно в избытке,

А вот соседа оберешь до нитки.

На гибель обрекая непокорных,

Талантов людям тоже не прощаешь;

Зато льстецов ничтожных приближаешь

Да поощряешь подхалимов вздорных.

[«Цзинь, Пин, Мэй». Стихи в переводе Г. Ярославцева.]

Измучил местный правитель Лю Дэаня своими придирками, не давал он ему покоя ни днем ни ночью.

Так и жил Лю Дэань все хуже и хуже. А хуже-то, казалось, и некуда. Растерял он все свое богатство, и любовь потерял, и друзья от него отвернулись. Растолстел он, все чаще замутнял свой разум дешевым рисовым вином, выпивая его порою чуть ли не по чайнику* [Рисовое вино пьют в Китае подогретым, из кувшинов, изготовленных на манер чайника.]. И люди уже не говорили про него: «Вон идет наш молодой доктор с золотым сердцем». Что ж, как говорится: век учись – дураком помрешь! С вином связался – ум потерял!

И во всем винил он врагов своих – старого лекаря Чжоу Фаня и молодого правителя Хуа Гун-сю. Да только не зря сказано: ищи врага своего в самом себе и спасителя своего в самом себе.

Раз добирался Лю к себе домой. Было уже довольно поздно, вторая ночная стража только сменилась. Лю шел из портового кабачка, где пропьянствовал полдня, за бесценок продав хозяину, косоглазому Чжу Второму, один из отцовских трактатов. Он шел через лесок, что тянется вдоль реки, и изрядно заплутал в темноте. Вдруг догоняет его троица оборванцев, вида весьма мерзкого, в потрепанных халатах и даже без головных повязок. И требуют у Лю, чтобы отдал он им все свои деньги, иначе побьют его насмерть. Лю пошарил в своем мешочке, но там завалялись только два жалких фыня. Сел Лю на землю и горько заплакал. «Убейте меня, – говорит. – Наверное, я того заслужил, раз так не любит меня Небо. Было у меня все – все я и потерял, если даже ворам не могу дать больше двух медяков». Головорезы решили, что он издевается над ними, и начали бить его палками, да так, что дух его едва не покинул тело. На счастье, мимо проходил странствующий монах-даос, он и заступился за бедного Лю. «А ну-ка, – вскричал он, – нечестивцы, перестаньте лупцевать этого человека, ведь он ничем перед вами не виноват!» – «Ах ты, дурень, – засмеялись бродяги. – Колпак на тебе рваный да овчина вонючая, сам только горной росой питаешься, а туда же – нам поперек дороги становиться! Иди себе да помалкивай!» На что монах ответствовал: «Небесное Дао не борется, но умеет побеждать. Слабый одолевает сильного, мягкое преодолеет твердое. Четыре ляна одолевают тысячу цзиней – в этом и состоит подлинное кулачное искусство, жалкие неучи!» Разбойники пытались напасть на него, да только он шутя вырвал у них из рук палки и надавал всем троим таких тумаков, что едва они унесли ноги. Помог монах подняться Лю и обратился к нему с почтением. «Как же, – говорит, – вы, всеми уважаемый доктор, позволили впасть себе в такое состояние?» Лю удивился, что даос знает его, но тот рассказал, что давно наблюдает за бедами господина Лю, но только не решался предложить ему свою помощь. «Ибо знаю я, – сказал монах, – что вы – ревностный конфуцианец и не больно-то жалуете нас, следующих учению Дао Дэ* [Даосизм (Учение Дао, Дао Дэ Цзя) – национальная религия Китая, ведущая происхождение, как и конфуцианство, из древнекитайской религии. Дао («Путь») – это абсолют, естественное первоначало, дающее движение всему сущему и породившее весь мир. Даосизм – сложная система, опирающаяся на веру в богов и духов, обитающих на Небе во главе с Нефритовым Императором, а также в воздухе, на земле, в воде, в горах и т. д. Вся жизнь человека зависит от этих духов, и он может избегать воздействия злых и получать помощь от добрых. Философская основа: человек должен стремиться к самопознанию и покою. Истинный покои наступает при возвращении на путь Дао. Достигнуть этого можно путем слияния с природой, уходом от всего искусственного, прекращением борьбы («недеяние» – «у-вэй»). Теория бессмертия: считалось, что любой человек может достичь бессмертия посредством «выплавления» в своем организме «пилюли бессмертия» сочетанием энергии иц и семени цзинь. Это достигалось особым питанием, системой дыхательно-медитативных комплексов, особой сексуальной техникой, гимнастическими упражнениями (давшими начало внутренним школам У-шу – нэй-цзя). Первой степенью бессмертия овладевали блаженные, не успевшие достичь бессмертия при жизни, но воскресшие после жизни. Они могли посредством магии совершать разнообразные чудеса (как описываемый монах).]. Но поверьте, все ваши беды проистекают лишь из одного – нет в вас «будун-синь» – непоколебимости духа и внутренней гармонии. Сухому тростнику на ветру подобны вы – подуй ветер посильнее, и сломаетесь, в то время как здоровая трава под ветром лишь гнется, но не повреждается. И если вы доверитесь мне, я смогу излечить вас и показать вам истинный Путь. Ибо я – не простой послушник, но один из земных блаженных, достигших великой степени просветления и наполнивших пустоту свою. Познал я этот мир, и любая загадка посильна мне – дайте только срок».

Лю не поверил этому и попросил доказательств. Тогда монах взял свой посох и воткнул его в землю. «Чего вы ищете на этой земле? – спросил он у Лю. – Славы? Богатства? Нет ничего проще достигнуть этого». Он сел на колени и устремил взор свой прозрачный, преисполненный пустоты, вперед себя. Немного времени прошло, как зацвел посох, появились на нем ветви и листья, а на каждой ветке висел слиток серебра – не меньше двух ляней весом. Вскричал Лю от удивления и бросился к дереву чудесному, пытаясь ухватить деньги. Но от ветвей пошел золотой дым, и дерево растаяло, словно и не было его никогда, остался только старый монашеский посох.

Даос засмеялся и говорит: «Алчность ваша чародейство разрушила, ибо добродетель ваша поверхностна. А будь в вас истинное познание жизни, равнодушно отвернулись бы вы от дерева, а оно росло бы и служило вам верно много лет». Лю не то чтобы поверил монаху, но преисполнился к нему уважением. Проводил даос Дэаня домой, и разговаривали они по дороге о здоровье и высшем просветлении, об искусстве и медицине, – и Лю воспрял духом.

Расстались они, и монах обещал вернуться по прошествии двух лун. И обещал Лю монаху начать вновь достойную жизнь, готовя дух свой к очищению. И преисполнен был Лю надежды и благонравия.

В тот же день рылся Лю в ворохе старой одежды в поисках, что продать, чтобы купить еды. И видит он – лежат, завернутые в старую кофту, пятнадцать ляней серебра. Обрадовался Лю и позабыл наставления старого Даоса. Решил Лю, что удача вновь вернулась к нему и не нужна ему ничья помощь. Кликнул он мальчишку с улицы, чтобы тот скорее принес ему лепешек рисовых, и жареных голубей, и десять видов зелени, и пельменей с курятиной. И решил он выпить чарку вина – «от одной-то вреда не будет!» А где чарка, там и весь кувшин в ход пошел. И потерял Лю голову. Пеняла ему Сюэ, да и Цзянь-Пятнышко пыталась усовестить. Да только без толку – растратил все свои деньги Лю, и снова стал беден и оборван.

А тут и новая беда пришла в дом. Расплодились в нем крысы. И раньше водились они в доме, а теперь появились в таком количестве, что просто кишмя кишели. Словно со всего города сбежались эти черные хвостатые. Раз Лю просыпается ночью, а крысы собрались у него в комнате, глазами красными сверкают, зубами пол грызут. Тут и вспомнил он, что под половицей лежит у него ларец – дар чужеземца, ушедшего, так сказать, на Небо. Схватил Лю лопату, убил крыс, сколько смог, и выхватил ларец из подполья. А в крыс как бес вселился – прыгают прямо на Лю, норовят вцепиться, словно Лю их добро украл. Закричал Дэань, взял ларец заветный и побежал прочь из дома, а крысы стаей – за ним. И подумал Лю, что воздаяние ему пришло за жизнь его неправедную. Упал он на землю и заплакал, а крысы мерзкие одежды на нем раздирать принялись.

И снова пришло спасение к Лю. Видит он – идет старик даос и играет на лютне пипа. Крысы как услышали эти звуки, так и замерли как вкопанные. А монах взял горсть проса и крикнул: «Мышь, мышь, просо съешь, с тебя и хватит. Мышь, мышь, спрячь голову, беги! Смотри, чтоб не погнался кот!» Крысы все и разбежались в разные стороны.

Как увидел Лю монаха, вспомнил он сразу все, и просветлело его сознание. «Виноват я, – говорит он, – слаб оказался и забыл твои наставления. Видать, отравил Старый Синий Червь, что живет у меня в голове, дух мой окончательно, и не достигнуть мне просветления никогда». – «Да нет, – отвечает монах, – не в тебе самом дело, а во Враге твоем. Понял я это, хоть и не сразу, потому и спешил к тебе на помощь из гор своих». – «Значит, это все козни старого осла Чжоу и молодого распутника Хуа Гун-сю, лисы девятихвостой?» – воскликнул юноша. «Нет, – ответствует старик. – Врага своего ты в лицо не знаешь, а он знает о тебе хорошо и хочет тебя погубить. И все из-за этой вот шкатулки». – «Так выкинуть этот ящик в овраг или отдать его этому человеку, если из-за него столько неприятностей!» – вскричал Лю. «Нельзя, – говорит даос. – Ибо в сокровищнице сей сокрыты великие силы, которые не должны попасть в руки, ведомые недобродетельными помыслами. Если тебе Небо доверило нести ношу сию, стало быть, тебе она и предназначена». Лю хотел вскрыть шкатулку немедленно, но монах сказал, что нельзя этого делать, не определив гаданием счастливое место, день и час. И предложил он молодому Лю удалиться от «красного праха» – то есть, стало быть, от суетного мира людей. Сказал монах:

Познавший тайны жить уходит

Туда, где воды есть да горы.

Согласился с ним Лю Дэань, и покинули они город. Никто и никогда не видел их больше в этой провинции.

Глава 8

Этот парень, пожалуй, был получше других. Эдвардас – так его звали. Эдик. Лет двадцати пяти, не такой здоровенный, как многие качки на пляже, но по-особенному ловкий и красивый в движениях. «Может быть, не хуже Демида», – подумала Лека. Она невольно продолжала сравнивать всех с Демидом, даже пытаясь убедить себя, что она свободна от его влияния и собирается заняться легким флиртом.

Дождь поливал третий день. Коробов превратился в полного зануду и лишь что-то невнятно мычал, когда Лека пыталась оторвать его ото сна, еды или чтения и вытащить на улицу. Возможно, он боялся растаять, как Бастинда, под дождичком, а может быть, на него напала сонная болезнь. А Леке надоело сидеть дома. Она надела плащ-дождевик и отправилась гулять по пустым серым улицам. Ей очень нравилось бродить так, хлюпая промокшими туфлями по лужам, и представлять, что она – русалка, вышедшая на берег из соленой прохлады моря, чтобы найти своего доброго принца.

– Лена, здравствуйте... – Рука легла на ее плечо.

Лека обернулась. Да, это был он, Эдвард. Девушка чувствовала его присутствие уже полчаса – он шел за ней сзади и никак не мог решиться подойти. Лека не могла узнать, о чем он думает, – он был литовцем и думал, соответственно, на литовском языке. Но Лека чувствовала общий его настрой – здесь главенствовала влюбленность – темно-вишневая и сладкая, как шоколадка с начинкой, и пульсирующие оранжевые сполохи эротического влечения, и синяя дымка смущения.

Лека молча улыбалась, вода текла по ее лицу, срываясь каплями с кончика носа. Ей нравился этот забавный высокий парень.

– Лена, извините, вы меня, наверно, не помните? – Эдик говорил с легким акцентом, и это делало его еще более милым. – Мы с вами познакомились на пляже. Я тогда пытался угостить вас пивом, но вы не стали его пить. Почему-то. Это глупо так получилось. Вы, наверно, обиделись на меня тогда?

– Эдвардас. Тебя так зовут? – Лека отбросила со лба мокрую прядку волос. – Эдик. Я тебя помню. Ты меня боишься, да?

– Нет, ну почему же? Я просто... – Эдвард смущенно улыбнулся. – Вы такая красивая, Лена. Вы как фея леса – таинственная и какая-то... необычная. Я с вами говорю, а вы сейчас растаете в воздухе, и я вас больше никогда не увижу. Может так быть?

– А феи бывают злыми?

– Бывают. Но вы – добрая. Вы – чистый человек. Знаете, я могу это чувствовать... так... через душу. Я когда вас увидел, так обнаружил, что все время думаю о вас. Для меня это было маленькое счастье – каждый день приходить на пляж и издалека видеть вас. Простите. Но теперь дождь – и мне стало совсем плохо. Я никогда не думал, что такое со мной будет. Я просто стоял у вашего дома и ждал – может быть, вы выйдете?

– Так ты что, целый день вчера стоял? – Лека ужаснулась, представив, как бедный Эд подпирает дерево напротив ее окна, ежится от холода и струйки дождя стекают ему за шиворот. – Надо было зайти к нам. Я так скучала вчера целый день! Я очень люблю гостей – почему ты не зашел?

– Правда? – В глазах Эдварда вспыхнул голубой огонек. – Но я думал, что у вас и так есть много гостей. Русские, они всегда бывают в компании. Очень общительные. Хотя много слишком пьют иногда. Извините... – Эдик замялся. – И ваш муж... Он неправильно мог бы понять это.

– Честно говоря, он мне не муж. – Лека грустно усмехнулась. – И думаю, никогда не будет мужем. Он очень хороший человек, Демид. Хотя и кажется окружающим немного странным. Просто жизнь у него такая дурацкая, ненормальная... Давай не будем говорить о нем.

– Ой, – спохватился Эд, – почему вы без зонтика ходите? Вы промокли как ниточки...

– До ниточки, – поправила его Лека. – Со скамейки слезть не смог, весь до ниточки промок. А сам-то ты? Тоже зонтика нету.

– Да, правда. – Эд улыбнулся счастливой глупой улыбкой. – Вы, наверно, ужасно замерзли. Давайте я приглашу вас в одно очень хорошее место. Это недалеко. Приезжие туда редко ходят, там никто не знает. Но это замечательное место, вы будете вспоминать его, как настоящую прибалтийскую сказку. Пойдете?

– Ага. – Лека отдала Эдварду сумочку, в которой было, наверно, литра два воды. – Еще немного, и я утону в этом дожде. Слушай, только зови меня на «ты», ладно? А то мне как-то не по себе. Мы ведь с тобой друзья?

– Друзья... – как эхо отозвался Эд.

* * *

– «Valgicla», – прочитала вывеску Лека. – Это что, столовая? Я знаю это слово.

– Да, тут есть столовая. Но мы идем немножко в другое место.

Они прошли мимо пустых столов, через полутемную безлюдную кухню и спустились по узкой каменной лесенке. Потом миновали подвал с кирпичным стрельчатым потолком. Около полукруглой дубовой двери висел колокольчик. Эдвард дернул за шнурок, и колокольчик откликнулся тусклым латунным голосом.

– Кто то ест? – Дверь приоткрылась, и появилась рыжая голова. – О, Эдвар с ладной пани! Як то добже же це спотыкам! Проше, проше!

– Хельмут, это Лена.

Лека посмотрела себе под ноги и смутилась. Ручьи с ее плаща собрались в темные лужицы на полу. Рыжий поцеловал Леке ручку и посмотрел на нее взглядом опытного сердцееда. Было ему лет сорок пять, и выглядел он как повар при дворе короля Жигмонда: белый фартук на грузноватом теле, белая манишка с двумя рядами черных пуговок, засученные рукава, обнажающие большие мясистые руки, поросшие волосами оранжевого цвета. Он был очень галантен и хитер, этот рыжий Хельмут.

– Прошу тугай. Чим можна пани служиць?

– Слушай, Хел, говори по-русски, а? – Эдвард шутливо толкнул кулаком Хельмута в плечо. – Хочешь очаровать пани своим змеиным шипением? Мы, конечно, знаем, что польский – великий и могучий язык, но мы его в школе не изучали.

– О'кей, – усмехнулся Хельмут. – Велкам ту май бар. Сит даун энд... ну, в общем, будьте как дома. – Он махнул рукой и скрылся за занавеской позади высокой стойки, отделанной ясенем.

Лека оглянулась. В самом деле, это было очень милое заведение. Даже не желтые деревянные столы и стулья, украшенные нехитрой резьбой, и не стены из аккуратного красного кирпича создавали уют. Сама атмосфера этого кабачка, со вкусным и каким-то домашним запахом жареного лука, с тихой музыкой, располагала к расслаблению и отдыху. Лека села и спрятала мокрые ноги под стул.

– Слушай, Эдвард... Мы тут все зальем и испачкаем. Я же мокрая, хоть выжимай.

– О, это – не проблема, – улыбнулся Эд. – Мы высушим твою одежду. – Он крикнул что-то по-литовски, и Хельмут отозвался. Рыжая рука появилась из-за занавески и поманила девушку.

– Панна, проше за мной.

Лека прошла за Хельмутом по коридору, отделанному темной керамической плиткой, и оказалась в ванной.

– Паничка промокла, – сообщил Хел. – Снимите с себя одежду, всю. – Он сделал круглые глаза. – А я дам вам вот это. – Он протянул девушке длинный махровый халат белого цвета. – Он чистый, не бойтесь. Очень чистый.

– Хельмут, может быть, вы отвернетесь? – вежливо попросила Лека.

– О, вы стесняетесь?

«Хоть бы покраснел немножко, бабник рыжий...»

– Я видел пани на пляже. Там вы были совсем без одежды, и очень красивая. Очень.

– А здесь – стесняюсь. – Лека скинула плащ, и Хельмут неохотно отвернулся. Лека не спеша сняла с себя всю одежду, кроме белья, и положила ее на край ванной. – Давайте халат.

– Пожалуйста. – Рыжий немедленно повернулся и накинул Леке халат на плечи. «Непонятно, зачем тогда! отворачивался?» – хмыкнула про себя Лека.

– Вся промокла, с головы до ног. – Она улыбнулась. – Вы всех гостей так раздеваете?

– Мы делаем все, чтобы нашим друзьям было удобно. – Хел повесил одежду Леки себе на руку. – Хотя обычно наши посетители приезжают на машинах и не имеют проблем с промакиванием. То есть с промоканием. – Он пристально посмотрел на девушку. – Не бойтесь меня, Лена, я хороший. Честное слово повара.. – Он повернулся и пошел по коридору. Лека последовала за ним.

Эдвардас тоже переоделся. Ему достались мешковатые коротковатые джинсы и огромная клетчатая рубашка – явно с плеча хозяина. Мокрые волосы он зачесал назад, и они блестели, как набриолиненные.

– О, у нас очень домашний вид. – Эд развел руками. – Но это все же лучше, чем сидеть в мокрой одежде. Ты никуда не спешишь? Может быть, я задерживаю тебя?

– Нет, конечно нет. Как говорит один мой знакомый великий человек: спешка убивает прекрасное. Хорошо здесь. – Лека откинулась на высокую спинку стула. – Будем сидеть, пока не кончится дождь. Может, день, может, неделю, а может, весь месяц. Пока не выгоните. Пойдет?

– Пойдет. – Эд взял девушку за руку. – А твой... Демид, он кто? Ученый? Он читает такие странные книжки... На японском языке?

– На китайском, – фыркнула Лека. – Просто он – китаец. Беглый. Перекрашенный и переодетый. Даже во сне на китайском говорит. – Лека осеклась, неожиданно внимательный взгляд собеседника насторожил ее. – Ладно, что это мы все про Демида? Ты знаком с меню? Может быть, сделаешь заказ?

– Здесь не делают заказ. Хельмут сам выберет то, что, по его мнению, подходит нам больше всего. И еду, и напитки. И можешь быть уверена, ты не разочаруешься в его выборе.

– Класс! – Лека закрыла глаза. – Всегда мечтала побывать в таком ресторанчике. Слушай, а почему здесь никого нет?

– Сейчас слишком раннее время. И дождь. Это в принципе ночное заведение. И гости приедут сюда после десяти.

– И что, приезжает кто-нибудь?

– Можешь не сомневаться. Здесь всегда бывают в основном одни и те же люди.

– Богатые, наверное? Если Хельмут твой не прогорает?

– Богатые. И очень богатые. И не очень – такие, как я. Просто нужные люди.

– А ты нужный человек? – засмеялась Лека. – Кому нужный?

– Всем им. Я – массажист. И, наверное, хороший массажист. Хочешь попробовать?

– Массаж? Омолаживающий, взбадривающий и немножко эротический? Ты мнешь стареющих теток? Гладишь их обвисшую кожу, разглаживаешь морщины? И они ловят кайф под твоими чуткими и сильными руками? Кряхтят, виляют задницами, делают тебе глазки и говорят всякие пошлости?

– Откуда ты знаешь? – Парень покраснел. – Это не совсем так.

– Так. Конечно так. Они готовы отстегнуть любые бабки, чтобы их погладил по попке красивый мальчик Эд. А бедному Эдварду давно до смерти надоело это занятие. Он не воспринимает их как женщин, он ходит на пляж, чтобы посмотреть на красивых девчонок, он готов стоять часами под дождем, чтобы хоть мельком увидеть в окне девушку, в которую он нечаянно влюбился. Он обеспечен и приятен собой, а жизнь его – большая куча комплексов и фантазий, которые никак не могут осуществиться.

Эд отвел взгляд и закусил губу. А потом посмотрел на Леку – очень серьезно и настороженно.

– Да, это так. Значит, ты умеешь читать мысли? Это страшный дар. Наверное, противно жить, если всегда знаешь изнанку людей, с которыми разговариваешь?

– Ну ладно, Эдичка, милый, не пугайся. – Лека провела пальцами по щеке Эда. – Это я так, придумала все, забудь. Прости за несдержанность. Просто меня раздражают люди, которые считают, что все в мире можно купить за деньги. Взгляд у них такой, знаешь, особый – они сразу оценивают, сколько ты стоишь. А кое-что нельзя купить ни за какие богатства в мире.

– Что, например?

– Счастье, любовь. – Лека вздохнула. – Любовь...

– Теперь я попробую догадаться, – сосредоточенно проговорил Эдвард. – Ты любишь Демида. А он тебя любит?

– Не знаю, не могу понять. Слова ведь так мало значат. Во всяком случае, это не мешает ему проводить ночи с другими, а потом снова возвращаться ко мне. Любовник он, конечно, замечательный. Но одной меня ему явно мало.

– А ты... – Эд замялся, но сделал над собой усилие: – Ты не пробовала изменить ему?

– Пробовала, – откровенно призналась Лека. – Пока не получалось. Вот, может быть, с тобой получится?

Эдвардас едва не подпрыгнул на месте. Он спешно отвел глаза, засиявшие так, что Леке больно было в них смотреть.

Ситуацию разрядил Хельмут, в огромном белом колпаке выплывший из-за стойки. На кончиках его пальцев балансировал поднос, уставленный горой тарелок и окутанный ароматным паром. На левой руке висело накрахмаленное полотенце.

– Як пани смакуе польске потравы? – мурлыкал рыжий прохвост. – Проше до столу. То бардзо смачно. Барщ, польски сандач, пегори с сэрэм, гжыбы мариноване. – Он ловко расставлял на столе тарелки. Насколько могла понять Лека, это был судак и что-то типа вареников с сыром. Все выглядело великолепно и благоухало, как в сказке. – Мамы бардзо добро вино бяло. – Он разлил сухое вино в фужеры.

– Судак по-польски и язык по-польски. – Лека не выдержала и съязвила. Эдвард бросил на нее укоризненный взгляд, но Хельмут лишь ухмыльнулся.

– Пани очень веселая. Хотите попробовать мой язык? Всегда к вашим услугам!

На этот раз мрачного взгляда Эдварда удостоился повар. Бедный Эдик ревновал! Лека деликатно опустила глазки и занялась борщом.

* * *

Одежда Леки и вправду высохла замечательно. На этот раз она прошествовала в ванную без сопровождения Хельмута. Там Лека посмотрела в зеркало и показала себе язык. Все было замечательно: они танцевали с Эдвардом при свечах, Эд был мил и остроумен, он вел себя тактично и даже не сделал попытки залезть ей под халат, хотя девушка чувствовала, как его возбуждает близость ее горячего тела. «Рыжий небось давно бы уже распустил руки. Но ему тут ловить нечего. Много у меня было таких рыжих, – подумала Лека. Мысль о Демиде снова настойчиво полезла в голову, но Лека отогнала ее, словно муху. – Ты всегда хотел, чтобы я нашла себе кого-нибудь. Теперь ты доволен?»

Она вышла в зал и кивнула повару:

– Спасибо, милый Хельмут. Знаешь, кто ты? Ты – волшебник хорошего настроения. Правда, правда.

– Спасибо, Леночка! – растрогался Хел. – Заходите ко мне всегда, хоть каждый день. С Эдваром, или с вашим мужем, – он подмигнул Эду, и тот снова помрачнел, – или просто одна...

– Что было бы наиболее желательно, – резюмировала Лека. – Дзенкуе, до видзення, – выложила она весь свой словарный запас польского.

– До рыхлого зобачення, – невозмутимо ответил Хельмут. Лека не выдержала и расхохоталась.

– Как? Как? До рыхлого собаченья? Это еще что такое?

– До скорой встречи, – перевел повар. И расплылся в рыжей плутовской улыбке.

* * *

Эдвардас осторожно повернул ключ в замке. Родители давно спали, и он не хотел будить их. Он знал, что сейчас раздастся стук когтей по паркету и огромный его пес, Карат, вылетит в прихожую, подвывая тонко, как дворняжка, положит свои лапищи на плечи хозяину и оближет его лицо...

Тишина. Эд недоуменно пожал плечами и тихо прокрался в свою комнату. Двадцать пять лет – конечно, он уже не мальчик, но для родителей он навсегда останется ребенком, глупым ребенком, не знающим, что по ночам надо спать, а не шляться по городу, где так много хулиганов и пьяных, особенно из этих, русских. Эдвард включил настольную лампу. Карат, немецкая овчарка, лежал на своем месте. Он едва поднял голову, посмотрел на хозяина тусклым взглядом и отвернулся.

– Карат, ты что-то чувствуешь? – Эд опустился на корточки рядом с собакой. – Ты что, ревнуешь? Милая псина моя, ты знаешь, как я счастлив?! Самая лучшая девушка на свете – она говорила со мной, она танцевала со мной. И она не боялась меня. Мы любили друг друга. Она была моей, понимаешь? Как тебе это объяснить?

Пес не шевелился. Эд опустил руку ему на голову и обнаружил, что шерсть на затылке запеклась сплошной кровавой коркой. Ухо было разорвано. Пес глухо зарычал и мотнул головой, стряхивая руку хозяина.

– Подожди, подожди. Так дело не пойдет. Ты что, опять подрался? Ну что ты за глупый парень такой? – Эдик сжал морду собаки и повернул ее к себе. Карат заскреб когтями по полу, пытаясь вырваться. Эдвард побледнел. Он никогда не видал такого. Правый глаз овчарки был, как всегда, коричневого цвета, только, может быть, тусклее обычного. Зато левый стал ярко-зеленым. Эд готов был поклясться, что он светится в полумраке, как прожектор. Пес зарычал, оскалив огромные желтые клыки. – Спокойно, Карат! – Эдвард старался говорить ровным голосом. – Спокойно, мальчик. Лежать!

Пес, пошатываясь, поднялся на ноги. Язык его вывалился из пасти, по нему поползла струйка тягучей слизи. Вонь, отвратительная вонь заполнила комнату. Только теперь Эд обратил внимание на рваную рану на боку Карата. Тошнота подкатила к горлу – Эду показалось, что что-то черное, как клубок червей, копошится в ране. Он сделал шаг назад, но пес, словно прочитав его мысли, одним прыжком оказался у двери, отрезав ему путь к отступлению.

– Карат, фу, лежать! – Эду казалось, что он кричит, но на самом деле едва заметный шепот вырвался из его уст.

Пес снова оскалился – что-то дьявольское проскользнуло в этой звериной усмешке. И с хриплым рычанием бросился под ноги хозяина. Черный вихрь сбил Эдварда с ног, и он почувствовал, как зубы вцепились ему в предплечье, раздирая кожу. Эд заорал как бешеный и потащил зверюгу, впившуюся ему в руку мертвой хваткой, к столу. Там, в верхнем ящике, лежал заряженный браунинг. Никогда, даже в самом страшном сне, Эдвард не смог бы себе представить, что ему придется стрелять в свою собаку – в своего лучшего друга, самого верного и преданного пса на свете. Но сейчас рассудок его помутился, он хотел лишь одного – избавления от дикой, не-человеческой боли, разрывающей тело...

Карат разжал пасть и отлетел в угол – шлепнулся безразличной тушей. Потом поднялся на ноги и лениво облизнулся. Эдвард ошарашенно посмотрел на свою руку. Он ожидал, что увидит там лохмотья рваного мяса, выпирающие переломанные кости. Ничего такого... Несколько глубоких ссадин на глазах затягивались розовыми рубцами. «О Боже, неужели такое может быть?!» Эдвард почувствовал, как боль уходит из руки. Вдруг резкий толчок – изнутри, откуда-то из сердца – свалил его на пол. Эдвард захрипел, и мир расплылся перед его глазами.

ДО РЫХЛОГО СОБАЧЕНЬЯ ДО РЫХЛОГО СОБАЧЕНЬЯ ДО РЫХЛОГО СОБАЧЕНЬЯ

Глава 9

– Где ты была?! – Демид приоткрыл дверь наполовину, словно решал, пустить Леку домой или спустить ее с лестницы. Вид его не отличался утренней свежестью – всклокоченные волосы, темные круги под глазами, злой усталый взгляд.

– А почему это ты меня спрашиваешь? Сам то и дело дома не ночуешь! – Лека блаженно улыбнулась. – Вот и я последовала твоему примеру. Не вижу повода для скандала.

– Черт, черт подери! – Демид прошел в комнату, руки его дрожали от ярости. – Куда ты провалилась?! Нет, ты хоть предупредить-то меня могла? Позвонить, что ли? Ушла гулять вчера утром и пропала чуть ли не на сутки. Я тут как идиот места себе не нахожу! Как полный кретин мечусь из угла в угол и думаю, что с тобой случилось! Я уже решил, что Враг достал тебя! Понимаешь?!

– Успокойся, Дем. – Лека попыталась найти в своей душе хоть капельку раскаяния, но не обнаружила там ничего подобного. Сколько раз она точно так же ждала Демида? – Что может со мной случиться? Я не слабая беспомощная девчонка. И могу разобраться с любым придурком без твоей помощи. Ты прекрасно знаешь это.

– Черт! – Хрустальная пепельница затрещала в руке Демида и разлетелась на мелкие осколки. – Ну вот, хорошую вещь из-за тебя испортил! Речь не о пацанах идет, которые за тобой бегают, а о Табунщике. С ним-то ты как сможешь справиться, а? Ты что, знаешь, как это сделать?!

– Можно подумать, что ты это знаешь! – заорала Лека. Обычно она не задевала эту тему, стараясь не уязвлять самолюбие Демида. Пускай считает, что он – главный в их тандеме. Но сейчас ей захотелось ударить этого гордеца, и побольнее. – Что с того, что ты знал когда-то? Сейчас ты знаешь ничуть не больше меня. Хочешь, откровенно тебе скажу? – Лека прищурилась. – Что, если ты прав в своих подозрениях, и я знаю о Враге побольше, чем ты? Этого ты не допускаешь? Командир нашелся!

– Я нисколько не сомневаюсь, что ты от меня многое скрываешь. Не думай, что тебе удается запудрить мне мозги. Я уже давно прекрасно понял, что мы, возможно, поменялись с тобой ролями. Но только отчасти. Пойми, милая моя девочка, что способности твои во много раз меньше той Силы, которой я обладал когда-то – до того, как ты выпустила мне пулю в голову. Я не могу доказать этого – память моя повреждена, но я чувствую это. А главное, у тебя недостаточно знаний. Я смутно вспоминаю, что я много работал, что сделал множество открытий. Мне кажется, я почти нашел ключ к разгадке, кода случилось ЭТО. Когда Враг сумел направить твою руку против меня. Да, сейчас козыри в твоих руках. Но ты даже не пытаешься использовать их – ты живешь как простой человек, ты не ищешь путь, который может привести тебя к победе! И твоя неосторожность – тоже следствие этого.

– Уж кто бы говорил-то! – Раздражение все больше овладевало Лекой. – Нет, вы посмотрите на этого эстета доморощенного! Он целый день валяется и читает дурацкие книжонки, а по ночам пропадает где-то по кабакам. Таким образом ты укрепляешь свой великий и могучий дух? Где же ты собираешься найти ключ к разгадке? Под юбкой у какой-нибудь девицы?

– Нет, так дело не пойдет. – Демид уперся кулаками в стол и мрачно посмотрел на свою собеседницу. – Мы не должны с тобой ссориться. Мы с тобой союзники, и должны помогать друг другу, а не цапаться. Ты еще не готова для той роли, которая тебе досталась. Правда, ты слишком горда и самоуверенна, чтобы признать это. Что ж тут поделать? Будем надеяться, что жизнь расставит все по местам. Лишь бы только все это не кончилось трагически. – Он направился к двери, но в последний момент обернулся. – Кстати, с кем все же ты была в эту ночь?

– Ага, заревновал? Так бы сразу и сказал! Очень хороший мальчик – красивый и воспитанный. И между прочим, классно...

Лека осеклась. Демид бросил на нее испепеляющий взгляд, и она решила, что рассказывать подробности этой ночи не обязательно.

– Мне он не нравится, этот твой мальчик. С ним что-то не так.

– Слушай, Демид, может быть, я все-таки сама буду выбирать своих друзей? – Лека придала себе убийственно вежливый вид. – До сих пор ты не препятствовал мне в этом. А если ревнуешь, так и скажи.

– Нет, дело не в этом. Хотя и ревную тоже, как ни странно. Дело в том, что есть в душе этого человека какое-то черное пятно, не дающее мне покоя. И оно разрастается, закрывая все сплошным налетом, и я уже не могу понять его внутреннюю сущность. Когда-то я уже видел подобное, но не могу вспомнить, что это означает.

– Что ты за чушь плетешь? – возмутилась Лека. – Ты даже не видел никогда этого парня!

– Мне совершенно не обязательно видеть твоего Эдика. Так ведь его зовут? Ты думаешь о нем, и я вижу его как на ладони. Может быть, он – только жертва обстоятельств, но от него исходит угроза. Причем больше всего меня беспокоит то, что этой опасности не видишь ты!

– Отстань. – Девушка устало провела рукой по лицу. – Если с ним будет что-то не так, я это сразу почувствую. Я пошла спать. Все будет хорошо, не волнуйся. И не ревнуй. Правда, Дем.

Она чмокнула Демида в щеку и поплелась в спальню.

* * *

– Привет, Эд! – Едва Лека увидела Эдвардаса, как дурные мысли, появившиеся после разговора с Демидом, вылетели из головы. Она и в самом деле была очень рада видеть этого парня! Он сидел за столиком летнего кафе, и ветерок шевелил его мягкие темные волосы. Тучи развеялись, солнышко грело плечи мягким предсумеречным теплом. Жизнь была прекрасна!

– Привет. – Эдвард улыбнулся, приподнялся и нежно поцеловал девушку в щеку. – Лена, милая... Я думал, ты не придешь. Я бы не пережил этого.

– Все нормально? – Лека внимательно посмотрела на литовца. – Никто на тебя не напал ночью? У тебя фингал здоровенный под глазом.

– Да ничего страшного... – Эдвард махнул рукой. Выглядел он в самом деле больным и измученным.

Глаза его закрывали черные очки, и Лека не могла заглянуть в них. Сумбур царил и в его мыслях – девушка чувствовала это, хотя и не могла понять почему. Впрочем, не было здесь ничего зловещего и угрожающего, на что стоило бы обратить внимание.

– Нет, – в самом деле? Об косяк, что ли, ударился? Или с пятого этажа упал? Что там еще можно придумать?

– Это собака моя, – сообщил Эдвард. – Очень жаль, но он заболел.

– Кто – он?

– Собака. Он плохо себя чувствовал ночью, когда я пришел. Я хотел его лечить, но он напал на меня и укусил. И я ударился. Когда падал. – Эд осторожно дотронулся до лилового пятна под правым глазом.

– Ой, бедненький... Можно я посмотрю? – Лека потянулась к парню, но он аккуратно отстранил ее руку.

– Это не надо. Там ничего страшного. И не будем об этом говорить. Нам надо будет с тобой поехать.

– Куда?

– Я тебе не скажу. Это будет мой сюрприз для тебя. Но разве я вчера разочаровал тебя? Ты можешь мне доверять.

– Нет, нет, Эд, я так не могу. Извини, я никуда не могу уехать, не предупредив Демида.

– Но при чем тут Демид?! – В голосе Эдварда появилось отчаянье. – Ты же сама говорила мне, что свободна в своих поступках, что он не препятствует твоей свободе, что он тебе не муж, просто партнер. Почему он должен знать?

– Все не так-то просто, Эдик, не обижайся. Понимаешь, мы здесь не просто отдыхаем. Мы в бегах. У нас на хвосте сидят люди, которые могут превратить нас в трупы при первой же встрече. Поэтому мы повязаны с Демидом намертво – своей жизнью и смертью. – Лека выкладывала полуправду как приманку, а сама внимательно вслушивалась в мысли Эдварда – не мелькнет ли хоть намек на то, что он знает о них больше, чем показывает?

– Плохо. Но эту проблему можно решить! Вы же здесь у меня на родине, и я могу помочь вам. Я знаю, к каким людям обратиться, и ваших врагов могут заманить в ловушку.

– Нет, это ни к чему. Ты никому ничего не расскажешь. Этого не должен знать никто! Понял?

– Конечно! Ты можешь доверять мне. Хотя это очень неожиданно. Ты не похожа на человека, который может быть связан с криминальными людьми. Демид – да.

– Что – Демид?

– Он – профессиональный боец. Это сразу заметно по его рукам. И у него очень много шрамов на теле. Я массажировал таких людей, у них характерные отметины на предплечьях и голенях. Там надкостница разбита, это называется остеофит – костные выросты. Это учитывается при массаже.

– Ну ты просто Шерлок Холмс!

– Лена, значит, в любой момент вы можете уехать отсюда и исчезнуть навсегда? И я никогда больше тебя не увижу и найти не смогу?

– Да, пожалуй, так!

– Господи, ну почему так все происходит? – пробормотал Эдвард. Лицо его исказилось в мучительной гримасе. – Это, наверное, злая судьба! Когда ты... когда ты сказала, что можешь полюбить меня, мне показалось, что мир перевернулся под моими ногами, что я слишком мал и ничтожен, чтобы вместить в себя такое огромное счастье. Никогда в жизни я не был так счастлив и никогда так не боялся потерять любовь. И вот прошел всего день – и все разваливается! Ну что, что мне сделать, чтобы сохранить это?

– Эдик, милый... – Лека придвинулась к парню и обняла его за шею. – Ты такой славный. Ты мне очень нравишься. Правда! Ты интересный и своеобразный человек, такой нежный и романтичный. Ты – само удовольствие! – Она дотронулась губами до щеки Эда. Люди в кафе тактично кушали мороженое, не обращая на них внимания. – Ну вот, наговорила тебе кучу комплиментов... Но я не пара тебе, Эдвард! Я – как мина, замаскированная под игрушку. Понимаешь? Каждый человек, который со мной соприкасается, может стать объектом охоты.. Я, – ходячее несчастье, и может быть, ты всю жизнь будешь проклинать себя за те дни, что провел со мной.

– Нет. – В тоне Эда появилось упрямство. – Так быть не может! Ты просто напридумывала все это. Ты же еще совсем маленькая, Ленка. Тебе лет двадцать, наверное? Я старше тебя и знаю жизнь лучше. Ты не думай, будто я такое нежное существо, не способное защитить себя или тебя. Я служил в армии Литвы, я бывал во многих переделках и в этой жизни твердо стою на ногах. У меня много полезных и влиятельных друзей. Мне кажется, это было бы хорошим выходом для тебя. Я могу спрятать тебя здесь, в этой стране, так, что никто никогда тебя не найдет. Ты сменишь имя, фамилию, национальность, может быть, даже произведешь изменения во внешности. И ты исчезнешь для своих врагов навсегда. Мы можем быть очень счастливы с тобой – ты вспомнишь, что такое жизнь без тревоги, что такое красота и спокойствие. Ты поймёшь, что такое настоящая любовь!

– Вот как? – Лека внимательно посмотрела на литовца. – А как же Демид? Ты не думаешь, что без меня он будет беззащитен, что его шансы выжить значительно уменьшатся?

– Нет, Лена, ты меня удивляешь. – Эд говорил спокойно и наставительно, словно объясняя маленькому ребенку прописные истины. – Ну что такая милая юная девушка, как ты, может значить для защиты такого опытного бойца, как Демид? Неужели ты и вправду имеешь иллюзии, что сможешь что-то сделать против профессионального убийцы? Он расправится с тобой в считанные секунды! Я не знаю хорошо твоего Демида, но, возможно, он держит тебя просто как приманку. Извини, тебе, конечно, больно такое слышать, но мне кажется, что ты недооцениваешь опыт и хитрость своего партнера. Это очень крепкий орешек! И с другой стороны, если он любит и уважает тебя, он прекрасно должен понимать, что появление вдвоем на известном курорте – не лучщий способ бегства от врагов. Отпустив тебя, он не только спасет твою жизнь, но увеличит свои шансы на спасение!

– Стоп, стоп! – Лека притормозила не в меру разошедшегося Эдварда. Похоже, список его аргументов только начался, и все они были направлены против бедного Демида. – Ты говоришь так, будто все зависит только от подлости и упрямства Демида. А мое мнение тебя не интересует? Или то, что я с тобой убегу, вопрос решенный?

– Лена, прости. – Эд погладил Леку по руке. – Да, наверно, я говорю резкие вещи. Но я ничего не могу поделать с собой. Я люблю тебя, и твоя жизнь для меня – самая большая драгоценность в мире.

«Вот тебе на! Любит... Сколько раз говорила себе: не играй в любовь! Да, тебе нравится этот красивый парень. Ты можешь даже убедить себя, что влюбилась в него. Сейчас ты обижена на Демида и внушила себе, что тебе на него наплевать. Но стоит противному Демиду улыбнуться своей кривой улыбкой, поманить тебя пальцем, и ты бросишь все на свете и побежишь за ним, как ручная козочка. Потому что никто в мире не значит для тебя так много, как он».

– Нет, подожди, Эд. – Лека покачала головой, собираясь с мыслями. – Все неправильно. К чему мы ведем этот разговор? Мы ведь знакомы с тобой один день, провели вместе одну ночь. И вот уже начинаем выяснять отношения. Извини, я буду с тобой откровенна. Лучше уж разобраться сразу, чем выстроить гору фантазий, а потом смотреть, как все рушится к чертовой матери. Ты не знаешь меня совершенно. А я не знаю тебя – и не буду такой дурой, чтобы уверять себя, будто поняла тебя с первого взгляда и могу предугадать любой твой поступок. Ты в самом деле нравишься мне, Эд. И я верю в твои чувства. Но это вовсе не причина, чтобы мучить друг друга. Все, что я хотела, это получить немножечко удовольствия. А ты – разве ты не получил удовольствия? Зачем же устраивать трагедию из нашего расставания, которое еще не наступило? Эдик, милый, выкинь это из головы. Думай только о сегодняшнем дне и вспоминай с наслаждением то, что было в прошлом. Давай играть по этим правилам, ведь это все же лучше, чем ничего. Хорошо?

Эдвард издал невнятный горестный вздох. Выглядел он очень удрученным.

Лека налила в фужер шампанского. Сделала маленький глоток, чувствуя, как пузырьки газа тают на языке. Эд оживился. Он полез во внутренний карман своего стильного голубого блейзера и извлек оттуда плоский пузырек с готической литовской надписью.

– Бальзам. Я хочу, чтобы ты попробовала. Это очень редкая вещь. Это вкус нашей страны – наших трав, наших сосен, нашего моря. И очень полезно для здоровья.

– Интересно. – Лека покрутила в руке коричневый флакон. – Никогда не слышала о таком. Ну давай попробуем.

Эдвард налил немного темной жидкости на дно бокала и разбавил шампанским. И протянул девушке.

– А тебе, Эд? Ты почему не пьешь?

– Мне нельзя. Я за рулем. – Он кивнул в сторону темно-синей машины, стоявшей неподалеку.

– Ух ты! Шикарная тачка! – Лека отпила из фужера и сморщилась. Горечь была такой, что она едва заставила себя сделать глоток. – Ну и гадость! Прости.

– Ничего шикарного. – Эдвард сделал вид, что не расслышал слов Леки. – «Опель» восемьдесят пятого года. Старый. Выглядит, правда, неплохо. Поедем покатаемся?

– Не украдешь меня? – Лека чавкала шоколадкой, пытаясь заесть мерзость, от которой онемел язык.

«Никогда не думала, что у Литвы такой отвратный вкус».

– Не беспокойся. Мы просто проедем по городу. Можно заехать на пляж. Хочешь?

– Угу.

Глава 10

Эдвард вел машину уверенно и спокойно. Не то что Демка – тот всегда мчался со всей дури, словно за ним черти гнались. Все гаишники его в лицо знали. Лека вяло смотрела, как дома сменяются желтыми песчаными холмами, покрытыми порослью молодых сосен. Небо окрасилось в грязный болотный цвет. Страшно хотелось спать. Во рту после бальзама остался неприятный железный привкус. Леку начинало мутить.

– Эдвард, куда ты меня везешь? Это уже не город. – Язык еле ворочался во рту.

– Все нормально. Мы едем на хороший пляж. – Эдвардас снял пиджак, оставшись в рубашке с коротким рукавом. Лека увидела его руки, и все внутри ее похолодело.

– Эд, что у тебя с рукой? Вчера этих шрамов не было!

– Ничего страшного. – Эдвард увеличил скорость. – Я же говорил тебе – собака ночью укусила.

– Не может быть. Этим рубцам по виду не меньше полугода. Они не могли так быстро затянуться! – Лека представила, как шрамы на руке Эда на глазах покрываются розовой мутной пленкой.

«Господи, только не это!»

Эдвард не оборачивался. Он молча крутил баранку. Скорость на спидометре подбиралась к ста пятидесяти.

– Эдвард, немедленно останови! Слышишь, ты? Я сейчас всю твою машину разворочу!

Голос у Леки сел. Она едва шевелила губами. В затылке у Эдвардаса появилась горизонтальная щель. Она ухмыльнулась девушке, превратившись в слюнявый рот с синими потрескавшимися губами. Лека в ужасе попыталась приподняться, но толстый мохнатый жук, откуда-то возникший на соседнем сиденье, больно толкнул ее рогами в бедро, и она свалилась обратно. Жук с гудением почесал задней лапой за ухом. Он внимательно следил за девушкой большим красным глазом, налитым кровью.

То, что сидело на месте водителя перед Лекой, уже нельзя было назвать Эдом. Да и человеком, пожалуй, тоже. Длинный кожистый череп серого цвета покрылся сплошной массой шевелящихся отростков-червей. Щель в затылке открывалась и закрывалась, жадно заглатывая воздух. Роговые щитки на спине топорщились в беспорядке, между ними быстро росли толстые жесткие волосы.

Пейзаж за окном мелькал с невероятной скоростью. Леке удалось рассмотреть лишь черные скалы неописуемой ломаной формы, покрытые розовыми лишайными пятнами. Среди них кое-где торчали металлические деревья, скрученные в узлы чудовищной силой. Небо пульсировало сполохами кровавого цвета в такт дыханию девушки.

«Спасение... – Мысль выпорхнула откуда-то из-под сиденья и медленно вплыла в голову девушки, помахивая перистыми ресничками. – Должен быть путь к спасению. Значит, так. Это будут три такие кнопочки и рычажок. Направо нажмешь – коня потеряешь. Налево нажмешь – себя потеряешь. Прямо нажмешь – охренеешь...»

Немедленно на спинке переднего сиденья появился небольшой пульт с тремя кнопками – красного, синего и черного цвета. Надпись над пультом гласила:

PRESS ANY KEY AND GET LOST YOUR SKI*

[Нажми любую кнопку, и откинешь копыта (англ. жарг.)]

Ниже было написано маленькими буковками:

перед задавливанием кнопочек вовнутрь соответствующих отверстий необходимо произвести соответственное продумывание процесса действий по надавливанию. При задавливании несоответствующей кнопки возможны сдвиги и эксцитусы леталисы

«А какая кнопка соответствующая? – подумала Лека. – Нажмешь не ту – и труба... Так нечестно! Мне нужна Подсказчица».

Маленькие липкие лапки заскреблись в волосах Леки. Крылышки защекотали ее ухо, и Лека дернула головой.

– Это ты, Муха-Цокотуха?

– Я, – ответил знакомый басок. – Чего изволите?

– Если ты появилась, значит, у меня снова глюки начались? Я же не принимаю больше никаких наркотиков!

– Значит, приняла. Вопрос давай, некогда мне!

– Вот тут три кнопки. Какую нажимать-то?

– Загадаю я тябе загадку, девонька, – запела Муха. – Коли синюю нажмешь, то костей не соберешь. Коль надавишь красную – будет смерть ужасная. К черной коль благоволишь, то к чертям ты полетишь. А какую кнопку жать – тебе, доченька, решать.

– Значит, черная, – решила Лека. – Летать так летать.

Она протянула руку к черной кнопке. Но проклятый пульт, только что маячивший возле самого ее носа, стремительно понесся вдаль вместе с передним сиденьем. Лека сделала отчаянное усилие. Рука ее тянулась все дальше и дальше – метр за метром, так, что она уже едва различала пальцы, скрывшиеся за фиолетовым маревом горизонта. Рукав ее кружевного бального платья, застегнутый на белую пуговку у запястья, затрещал, но все же выдержал и потянул за собой всю одежду. Лека отстраненно наблюдала, как вытягивающаяся рука нанизывает на себя платье, оборчатое белье и чулки и уносит все это вдаль. Из одежды на девушке остался только водолазный шлем, украшенный оранжевым пером райской птицы.

Внезапно черная кнопка вынырнула из пустоты и помчалась на Леку, как пуля, видимо собираясь пробить ей голову. Но всего лишь шлепнулась о стекло шлема и расплылась по нему жирной кляксой. Лека схватила кнопку, скользкую и противную на ощупь, и произвела задавление. Согласно инструкции.

Кресло под ней пришло в движение. Взревели реактивные двигатели, в потолке раскрылся прямоугольный люк, и Лека катапультировалась из автомобиля со скоростью полкилометра в секунду. Черное небо в звездах стремительно надвигалось на Леку. Ветер ревел тигром, прижимал ее к спинке кресла и пытался размазать, как масло по бутерброду. Шлем со звоном лопнул и разлетелся миллионами осколков. Девушка посмотрела вниз. Машина осталась где-то далеко внизу – едва различимый синий прямоугольник на узкой полоске дороги. Лека захохотала во все горло.

«Что, съел, выродок проклятый?! – кричала она и лупила кулаками по подлокотникам. – Попробуй достань меня здесь! Ну, давай!»

Люк в крыше «опеля» снова откинулся, и из него, как разворачивающаяся гигантская пружина, вылетела рука Эда. Спустя минуту она без труда догнала беглянку, вцепилась когтями в кресло и дернула его вниз.

– Демид, я так больше не могу! – завизжала Лека. – Спаси меня, Демка! Пожалуйста! Где ты?

Она попыталась спрыгнуть с сиденья, но не могла даже пошевелиться. Кресло со свистом мчалось вниз. Оно грянуло о крышу автомобиля так, что Лека почувствовала вкус крови во рту. Липкие щупальца выскочили из люка и затащили ее внутрь. Девушка слабо барахталась, пытаясь вырваться из склизких объятий. Одно из щупалец зажало ей рот и нос. Последнее, что Лека увидела, – красные глаза жука, прыгнувшего на нее с потолка...

* * *

– Эй, ты! Ну-ка, просыпайся! – Кто-то лупил Леку по щекам, но она никак не могла стряхнуть с себя остатки кошмарного сна. Сознание медленно возвращалось к ней, заполняло уголки иссушенного мозга. Лека боялась открыть глаза. Ощущения были удивительно знакомыми – тысячу раз она просыпалась так в своей комнате, со следами уколов на венах, и знала, что все начнется снова – наркотическое похмелье, нестерпимая жажда и боль, боль во всем теле...

– Я несчастное больное существо, – пробормотала девушка. – Господи, ну почему все так плохо?

– Что, что ты там несешь? – На Леку вылился целый поток холодной воды. Она приоткрыла рот, пытаясь поймать живительные капли, и тут же закашлялась – вода была соленой.

«Море... – подумала Лека. – Ну конечно море! Значит, я все же не в своей квартире. – Она мгновенно вспомнила все, что с ней произошло. – Этот паршивец Эд напоил меня какой-то гадостью. Сейчас встану и вломлю ему по первое число! Поганец вежливый! Он еще не знает, с кем связался! Украсть меня, видите ли, решил!»

Она приоткрыла глаза. Эдвард стоял повернувшись к ней спиной. Самой обычной спиной, без всякой там роговой чешуи, без крылышек и хвоста. В нос Леке ударил пронзительный запах рыбы. Девушка лежала на полу в большом сарае. Стены из неструганых досок, рассохшиеся от времени и морского ветра. Заходящее солнце бросало красные блики сквозь щели. Рыба была везде – вялилась коричневыми полосами на крюках, подвешенных под потолком, мокла в больших чанах, связки сушеных рыбин грудами лежали на полу. Леку едва не стошнило от этого запаха.

«Не шуми, – приказала она себе. – Не знаю, что ему от меня нужно, но думаю, что сейчас он мне все выложит как миленький». Она напряглась, чтобы в одну секунду вскочить на ноги, но тело не послушалось ее. Она попыталась перекатиться на бок, но лишь вяло проскребла пальцами по половице.

Эдвард мгновенно обернулся на звук. Черты его неуловимо изменились – жесткие складки легли вокруг рта, нос заострился, лицо приобрело хищное выражение. Глаза по-прежнему были скрыты темными очками.

– Как ты себя чувствуешь, дорогая? – Эдвард наклонился над девушкой. Лека собралась вывалить на него весь запас самых грязных ругательств, который у нее имелся. И лишь беззвучно пошевелила губами.

– Ага. Говорить пока не можешь. Но ничего, потом разговоришься, голубушка. Нам будет о чем побеседовать. Извини, что пришлось тебя обездвижить. Знаешь, мне совсем не хотелось бы, чтобы ты сломала мне шею или применила свой любимый приемчик. «Туйшоу» – «толкающие руки» – так он, по-моему, называется? – Эдвард пошевелил неподвижное тело Леки носком ботинка. – Кстати, что это за имя такое дурацкое – Лека? Лека – калека!

«Сволочь! – Лека постаралась найти в себе хоть каплю хладнокровия. – Вечно вот так – думаешь, что человек совершенно посторонний, случайный, а он знает о тебе всю подноготную». Мысли ее двигались в голове медленно, задевая друг друга, словно стадо слепых овец. Она попыталась проникнуть в сознание Эдвардаса, но обнаружила, что не слышит ни одной, даже самой жалкой его мыслишки.

– Об этом забудь, – фыркнул Эдвард. – Твоя способность к телепатии отключилась. Так же, как и все прочие способности. Единственное, что ты еще можешь сделать, – это большую лужу под себя. – Он похабно ухмыльнулся, и Леку снова передернуло. Это была улыбка другого человека, не Эда.

– Леночка, милая, не думай так! – Человек продолжал нагло читать ее мысли. – Я твой Эдик, твой милый, скромный и красивый литовский мальчик! Я ведь очень нравлюсь тебе? Ты только сегодня сказала мне об этом три раза. Я считал.

«Литовский... – подумала Лека. – Вот чего не хватает в этом «Эдварде» – акцента. Он говорит так, будто всю жизнь прожил в России».

– Ты – глупая дрянная девчонка. Ты не слушаешь умных советов – и за это придется тебя наказать! Ты не поверила Демиду, а ведь он предупреждал тебя, что я – бо-ольшая бяка! Ты не послушала меня, когда я предлагал тебе бросить этого искалеченного зануду и предаться красивой и полной любви жизни. Что ж, ты выбрала сама. Теперь тебя ждет много неожиданностей, и не все из них могут оказаться приятными. Зато наберешься ума-разума.

– С-сука, – едва слышно прошептала Лека. – Демид... тебя... убьет.

– Что-что? Не слышу! – Парень ернически приложил ладонь к уху. – Какой такой Демид? Сожитель твой? Ты знаешь, вынужден тебя расстроить. Я подвесил его вверх ногами над вашей ванной. У бедняги обнаружилось полнокровие, и пришлось выпустить из него излишек этой красной жидкости. Может быть, я и перестарался немножко, во всяком случае, когда я уходил, он уже не дышал. Сам виноват – нельзя спать при незапертой двери! – Эдвард выхватил из-за спины огромный нож для разделки рыбы. Он подкинул его в воздух, и тот со свистом закрутился над Лекой, превратившись в сверкающее колесо. Девушка втянула голову в плечи, но Эдвард вытянул руку и молниеносным движением поймал нож. Да, этот человек умел обращаться с холодным оружием! – Я не люблю, когда кто-то стоит у меня на пути, – прошипел он. – Я всегда беру то, что мне нравится! А если кто-то против этого – может считать себя трупом. – Человек не глядя перекинул нож через плечо и поймал его левой рукой. Лезвие уткнулось в шею девушки. – И ты – вещичка, которая мне приглянулась! Только учти – время от времени любимые игрушки мне надоедают, и приходится их выкидывать. Трах, и прямо в помойку!!! – Парень захохотал. – Так что веди себя хорошо, детка, и папочка Эдик тебя не обидит!

«Кретин какой-то, – подумала Лека. – Старательно разыгрывает из себя киношного маньяка».

– А что, это идея!!! – заорал Эд. – Теперь я – маньяк! Так, – он не торопясь огляделся, – что нам может понадобиться в этом увлекательном деле? О, какие замечательные крючочки! – Он заметался по сараю, срывая рыбу и швыряя ее на пол. – Придется тебе поболтаться на вешалке в компании этой милой рыбы, воняющей, как десять мертвецких. Только не думай, что я воткну крючок в твою красивую спинку. Тогда ты можешь слишком быстро отойти в мир иной, а это не входит в мои планы.

Он извлек из кучи хлама несколько брезентовых лямок – влажных, но достаточно прочных. Продел одну из них под мышки Леке и сделал петлю выше ее головы. Потом без труда, как пушинку, приподнял девушку и нацепил петлю на один из крюков. Лека закачалась в воздухе, как Буратино, подвешенный на гвозде. Ноги ее болтались в пятнадцати сантиметрах от пола.

– Прекрасно! Просто прекрасно! – Парень с удовлетворением осмотрел результаты своей работы. – Не думаю, что тебе удастся слезть с этого крючка. – Он связал руки Леки за спиной и ноги в лодыжках. – Это тоже не помешает. – Он толкнул свою жертву в спину, и она помчалась вдоль стены – крюки при помощи роликов могли скользить по полозьям под потолком. Лека со всего размаху врезалась лицом в стену. Из носа ее потекла кровь. – Вот это карусель!

Эдвард развернул Леку лицом к себе. Теперь она могла осмотреть помещение, в котором очнулась. Они находились на втором этаже большого сарая для разделки и сушки рыбы. Сквозь окно с полуразбитыми стеклами Леке удалось увидеть море, мерно накатывающее волны на песок, красное солнце, медленно опускающееся к горизонту. Летний день долог в Прибалтике.

– Угадай, что мы будем делать сейчас? – Эдвард вышагивал вокруг Леки, сцепив руки за спиной. – Трахаться? Не угадала! Может быть, ты думаешь, что я собрался разделать тебя ножом, как рыбу? Опять не то! Мы будем с тобой просто разговаривать! Милая дружеская беседа вечером у моря – что может быть приятнее? Ну скажи, что согласна!

Лека молчала. Плевать ей было на этого выродка. Она пыталась привести в порядок свое внутреннее состояние.

Пока ей это не удавалось.

– Понимаю. Ты не в состоянии шевелить языком. Придется помочь. Ничего страшного, просто небольшой укольчик.

Он спустился по лестнице и вернулся через минуту, держа в руке шприц. Приподнял короткое платьице Леки, стянул с нее трусики и кинул их на пол. Шлепнул девушку по ягодице.

– Классная попка. Сейчас угостим ее небольшой дозой взбадривающего. – Он с размаху всадил иглу, и Лека почувствовала, как лекарство входит в мышцу. – Так-то лучше будет.

Первое, что пришло к Леке, это боль. Ее одеревеневшие, ничего не чувствующие руки и ноги, намертво стянутые веревками, вдруг разом возопили о помощи. Лямки под мышками до крови впились в кожу. Затем Лека обнаружила, что во лбу ее зияет здоровенная «дырка». Конечно, обычный человек не смог бы увидеть это отверстие – это было то, что Демид называл «шестой чакрой», или «оком мысли». И мысли ее беспрепятственно утекали наружу, становясь доступными Эдварду или тому, кто скрывался под его личиной. Демид учил ее держать чакру закрытой – это был один из компонентов «мысленного щита». Лека немедленно восстановила порядок – отверстие стянулось, превратившись в небольшую точку. Эдвард помрачнел.

– Так. Спрятала свои мыслишки. Думаешь, это тебе поможет? Сама выложишь мне все как миленькая. – Он подошел к Леке и схватил ее за подбородок сильными пальцами. – Кто такой Демид? Чем он занимается? Я знаю, что он ведет записи. Где находится его архив?

– Ну ты и идиот! – Лека сделала резкое движение головой и высвободилась из цепкой хватки. – Ты же только что травил мне байки, что убил Демида! Что же ты не расспросил его перед смертью, если ты такой могучий? Почему не порылся в его записной книжке? А?! Может быть, нашел бы там пару упоминаний о себе? Ты ведь – ТАБУНЩИК? Знаешь, Табунщик, я была лучшего мнения о твоих умственных способностях.

Лицо человека исказилось от ярости. Он схватился за нож, приблизился к девушке вплотную и зашипел:

– Какой Табунщик? Что ты мне голову морочишь, гаденыш маленький?! Мне надоело выслушивать твой бред! Если не будешь отвечать на мои вопросы, я начну медленно резать тебя. На маленькие кусочки!

Лека пошевелила пальцами рук. Контроль над движениями возвращался! Она сосредоточилась, переместила энергию в поле Дань-Тянь в нижней половине тела и резко согнула ноги. Удар пришелся прямо в промежность человека. Такой удар должен был сломать кости таза в нескольких местах и, уж конечно, лишить противника мужского достоинства. Эдварда спасло лишь то, что Лека болталась на лямках – это смягчило силу удара. Мужчину подкинуло в воздух, он описал дугу и, раскинув руки, с грохотом врезался в стену. Слетевшие очки исчезли в чане с соленой рыбой. Лека завертелась вокруг собственной оси на веревке.

Человек в углу корчился и судорожно хрипел, пытаясь втянуть воздух. Он сучил ногами, царапал пальцами пол, всаживая себе занозы под ногти, и скулил, как побитая собака. Минут пять прошло, прежде чем он сумел выдавить из себя первое слово.

– Сука... Сука... Сука... – Он повторял это как заклятие. – Я раздавлю тебя, сука человеческая! – Отборный мат хлынул из него неудержимым потоком. Лека никогда не слышала столь витиеватых ругательств, перемешанных со всхлипами и взвизгиваниями. Враг ее засунул обе руки себе в брюки, с нежностью исследовал свое поврежденное имущество. Осмотр, судя по всему, удовлетворил его, и к Леке повернулось лицо с высыхающими слезами. – Это было очень больно. Тебе этого не понять, потому что ты баба, и тебе наплевать, что может почувствовать мужчина после такого удара. Это очень подлый прием. Слышишь, ты, шлюха? Но сейчас боль уходит. Зря ты это сделала. Ты не в состоянии нанести мне настоящий вред. И ты прекрасно знаешь почему. Ты ведь уже пыталась раздавить меня машиной, помнишь ту веселую зимнюю ночь? И вот я – здесь, живой и здоровый, а за твою жизнь я не дам и ломаного гроша.

Враг, шатаясь, встал и оскалил зубы в злобной усмешке. Теперь, без очков, он выглядел совсем по-другому. Правый глаз его был темным и безжизненным – дыра, глядящая в колодец Тьмы. Левый же светился дьявольским рубиновым светом, как блестят в свете костра зрачки волка. Лека похолодела.

«У него лицо разное. Как из двух половинок...» – вспомнила она слова девочки – жертвы Табунщика. А потом слова профессора Подольского зазвучали в ее голове: «Перед нами – человек, испытывающий сильнейшее постороннее вмешательство. Вмешательство в сферы, руководящие его сознанием. Говоря средневековым языком, он одержим неким духом».

– Нет, ты не Табунщик, – отчетливо произнесла Лека. – Ты – Эдвард Жаляускас. Но ты не ведаешь, что творишь. Сознание твое захвачено некой нелюдью, Имени которой я не знаю. Хотя мне уже приходилось встречаться с этой тварью... Я называю его Табунщиком, хотя это и неверно. Ибо Табунщик – лишь жалкое физическое тело, одно из человеческих воплощений Духа Тьмы. Ты слышишь меня, Эдвард?

Лицо человека на секунду исказилось, слабая искра пробуждения промелькнула в безжизненном темном глазу. И тут же исчезла, раздавленная черной силой.

– Зря стараешься, детка. – Враг сверлил Леку красным оком, пытаясь смять ее волю. – Твой Эдвард – в глубокой отключке. Не дозовешься. Ты сама погубила его, остановив на нем свой выбор. Но, впрочем, какое мне до этого дело? Я ведь тоже узнал тебя, Мятежник! Это ты, сукин сын, ты меня не обманешь! Ты покинул Демида, ты перебрался в тело этой девчонки, пытаясь запудрить мне мозги и направить по ложному следу! Но ты выдал себя, ибо ученик Защитника ничего не может знать о Великих Духах! Может быть, это случайность, но похоже, ты проиграл! Сейчас я перережу это нежное горлышко и на этом прерву твою земную фазу. Пора возвращаться домой, предатель! Там мы приготовили для тебя великолепное времяпровождение! Тьма не знала еще таких мук, какие уготованы тебе, Осквернитель Основ!!!

– И как же ты собираешься уничтожить меня, жалкий придурок? – Лека попыталась сохранить самообладание. – Ведь ты не знаешь Имени моего! Ты не сможешь составить заклинание! Все, что ты сможешь сделать, – заставить меня перейти в другое тело.

– Опять блефуешь, старый лис! – осклабился демон. – И куда же ты собираешься перейти? В эту тухлую рыбу? Или, может быть, в чаек на берегу? Скатертью дорога! Здесь нет ни одного человека в пределах километра, а такая дистанция, насколько я знаю, для тебя непреодолима, неполноценный уродец! Честно говоря, мне ужасно надоело трепаться с тобой. Через несколько минут ты полетишь в Мир Тьмы, прямо в зубки к своим истосковавшимся братцам. Мне даже неинтересно, что они там будут с тобой делать. У меня слишком много дел здесь, в Цветном Мире. Я собираюсь заварить хорошую кашу, повеселиться и поиграть с людишками вдоволь. По-моему, они слишком расслабились и привыкли к легкой жизни за те тысячи лет, что ты не давал Духам свободного прохода в Цветной Мир!

«Эдвард, Эдвард, – мысленно позвала Лека. – Проснись! Не сдавайся так просто, Эдик! Сопротивляйся этому ублюдку!»

Человек дернулся, лицо его болезненно скривилось. Лека уловила постороннее движение где-то в потаенном уголке его сознания.

– Все, хватит. – Враг бросил на Леку взгляд, полный ненависти. – С тобой нельзя играть, Мятежник. Ты – хитрая опасная змея. Я даже разговаривать с тобой не буду. Я просто отрежу твою прелестную головку и воткну кол тебе в сердце. Дерева здесь хватает.

Он отвернулся и с треском выдрал доску из стены. Потом присел на корточки и начал строгать ее ножом, заостряя конец. Лека болталась на крюке, раскачиваясь от порывов ветра, налетающего через окно. Она выкинула из головы мысли о Мятежнике и Табунщике – не было ей дела до этих аморфных тварей, беззастенчиво выживающих людей из их тел. Лишь два человека во всем мире занимали ее сейчас – Эдвард и собственная персона.

«Эд, ты слышишь меня? – снова позвала она. – Эдик, милый мой, отзовись!»

«Да, да, – услышала она далекий голос. – Боже, что со мной?»

«Это я, Лена! Эдик, ты видишь что-нибудь?»

«Ничего... Темнота... Что со мной, Лена?»

«Ты в плену. В плену чужой воли. Ты должен проснуться, Эд. Ты должен собрать все свои силы. Иначе погибнем мы оба. Ты – сильный человек. Тебе будет больно, очень больно, но я знаю – ты сможешь...»

«Лена... что я должен делать?»

«Свет. Ты должен увидеть свет в этом мраке. Иди к свету! Как бы трудно тебе ни было, иди!»

«Свет... Я вижу его!..»

Сильный удар вернул Леку к реальности. Враг стоял перед ней, лицо его перекосилось от боли. Рука дрожала, пытаясь удержать нож.

– Прекрати, слышишь, ты, шлюха? Это не спасет тебя! – Человек упал на колени, из носа его потекла струйка алой крови.

Два Духа боролись сейчас за обладание этим телом. В безжизненном, черном зрачке замельтешили вспышки голубого пламени. Человек смотрел на Леку двумя разными глазами – голубым глазом Эдварда и огненным, прожигающим оком Зверя.

– Эдвард, иди к свету!!! – В голосе девушки появилась властная сила. – Именем Света, Именем Господним заклинаю тебя! Изыде дух поганый из раба Божия Эдварда! Аминь! – Лека боролась из последних сил, пытаясь удержать контакт с Эдом, вывести его из черной ямы бессознательности. Пурпурные круги поплыли у нее перед глазами, сердце билось медленно, судорожными бестолковыми толчками.

Рука человека медленно разжалась, и нож упал на пол. Эдвард пополз прочь от девушки, шатаясь и натыкаясь на связки рыбы, как слепой.

– Карат, Карат, ко мне! – прохрипел он, падая на бок. – Взять ее!

Шлепанье собачьих лап раздалось на лестнице. Огромная овчарка влетела в комнату, подобно черной молнии.

– Фас! Убей ее, Карат!

Пес прыгнул, метясь Леке в горло. Девушка завизжала, сделала отчаянное усилие, пытаясь ударить зверя ногами. Огромные когти проскребли по ее груди, оставив кровоточащие полосы. Собака отлетела к окну и прижалась к полу, готовясь к новому прыжку.

Что-то лопнуло в голове у Леки. Она уже не слышала Эдварда – нить, связывавшая их, разорвалась, и он полетел далеко вниз, в колодец забвения. Лека висела как труп – не осталось в ней больше ни капли силы.

– Что, сучонка, не нравится?! – Враг вскочил на ноги. – Ты не заслуживаешь легкой смерти! Я сожгу тебя живьем, вместе с этим сараем!

Раздался звон стекла. Из разбитого окна выметнулась рука и вцепилась в холку собаки. Карат взревел, пытаясь вырваться из удушающего захвата. Глаза пса вылезли из орбит. Лека увидела, как зверь поднялся в воздух, размахивая лапами, и вылетел через окно. Тяжелое тело глухо шлепнулось о землю внизу с коротким предсмертным визгом.

Демид ворвался в комнату в дожде стеклянных осколков. Лека смотрела на него тупым взглядом. Реакция же Врага была молниеносной – нож блеснул в воздухе и воткнулся в плечо Демида, пригвоздив его к стене.

Враг бросился на Демида как разъяренный бык, метя ему в живот деревянным колом. Дик схватил рукоятку ножа и вырвал его из плеча. Кровь хлынула фонтаном. Демид тут же бросился на пол, острый кол просвистел над его головой. Демид покатился кубарем, противник работал своим копьем с невероятной скоростью, пытаясь пронзить его. Но Демид уворачивался, оставляя на полу пятна крови. Наконец противник загнал его в угол – Лека могла видеть только спину Эдварда. Он поднял кол над собой. Лека завизжала и забилась на своей виселице.

В следующую секунду Враг согнулся пополам и полетел спиной вперед, выронив свое оружие. Он с треском врезался в стену и проломил ее. Последнее, что увидела Лека, – его ноги, мелькнувшие в расходящейся дыре.

Дик медленно поднялся из угла, зажимая рукой рану. Лицо его перекосилось от боли и ярости.

– Ну что, теперь довольна?

Он снял Леку с крючка, и девушка мешком свалилась на пол – ноги еще плохо слушались ее. Дик расстегнул рубашку, послюнявил ладонь и размазал кровь на том месте на плече, куда только что воткнулся нож.

– О, гляди-ка, зарастает! – На месте раны уже красовался свежий рубец. – Тебе это ни о чем не говорит, голубушка? Ты считаешь, что я уже окончательно перестал быть Защитником, что ты теперь одна такая? Что, если у меня нет Знака, меня уже можно списывать в утиль? Черта с два!

– Какой Знак? Демид, о чем ты говоришь?

– Что, думаешь, я так ничего и не вспомнил? Совсем дебилом стал? Твои мысли – главный источник информации! Ну-ка, что это за шрам у тебя на груди?

– Я же говорила, в детстве утюгом обожглась. Ну, Дем, перестань!

Лека попыталась загородиться от Демида, но он отодвинул ее руку, вцепился в край «шрама» и с треском оторвал его от кожи. В руке его остался искусственный рубец из синтетического материала, какие применяют гримировалыцики в кино. А на груди у Леки запульсировал красный ромб.

– Так, дело начинает проясняться... – Демид со шлепком прилепил белый «рубец» девушке на лоб. – Вставай, амазонка юная. Пойдем побеседуем с твоим приятелем, если он еще может говорить.

– Дем, подожди... – Лека со стоном поднялась на четвереньки. – Нам нужно обсудить...

– Нечего ждать!

– Он очень опасен! Это Табунщик... Он сидит в его сознании.

– Думаю, что уже нет. – Демид помог Леке подняться. – Не бойся. Не убью я твоего Эдварда. Можешь дальше любовью с ним заниматься.

– Вряд ли... – Лека смущенно улыбнулась. – С ним мне больше не захочется.

– Не беда, найдешь себе другого. Еще круче.

* * *

Эдвард лежал на песке, раскинув руки, глаза его были закрыты. Демид наклонился над парнем и рванул ворот его рубашки. Лека вскрикнула. Черные линии на груди Эда сливались в знакомый рисунок – голову оскалившегося волка.

– Что это? – Демид повернулся к Леке. – Где-то я уже видел такое. Ты должна знать.

– Это Знак Волка. Он появляется у тех, кто служит Табунщику. Демид, ты правда не помнишь этого?

– Правда. Смотри, что делается!

Знак на груди парня начал стремительно бледнеть и уменьшаться в размерах. В ту секунду, когда он исчез, Эдвард открыл глаза.

– Лена... Леночка... Что со мной? – Голос Эда был едва слышен.

– Ты натворил много дел, приятель. – Демид присел на корточки рядом с Эдом. – Размахивал тут ножиком, как Джек Потрошитель. Пришлось тебя нейтрализовать. Извини. Ты хоть помнишь что-нибудь?

– Ничего... Карат меня укусил... Может быть, это бешенство?

– Ага. В прошлом веке это называлось бешенством ума. Ладно, Эдвард, слушай меня внимательно. Ты все забудешь. Я отвезу тебя домой. И как только ты коснешься своей двери, ты забудешь все навсегда – и меня, и эту девчонку, и эту избушку на курьих ножках. Просто тебя ударили по голове, и ты потерял сознание! Понял? – Демид гипнотизировал бедного Эда, словно кролик удава, и тот послушно кивал.

Едва машина тронулась с места, Эдвард заснул на заднем сиденье. Лека сидела рядом с Демидом и никак не могла заставить себя посмотреть ему в лицо.

– Дик, почему так случилось? Я же все-таки Защитник! Почему ты сильнее меня?!

– Давай не будем об этом при нем. – Дема кивнул в сторону Эдвардаса. – Поговорим обо всем попозже.

Глава 11

Бывший доктор Лю Дэань и монах-даос, которого звали Ван Дунгун, ушли от мира суетного и поселились в Уданских горах. До того Лю был лекарем и преуспевал в своих делах, но завелся у него некий могущественный враг, неведомый ему, и разорил он Лю и едва не довел до безумия. К счастью, взял Дэаня под покровительство монах, который принадлежал к земным блаженным, и спас его жизнь, иначе молодой Лю был бы погублен безвозвратно коварным неприятелем.

И поклялся Лю Дэань называть отныне Вана своим наставником – «шифу», а себя – «туди», то есть учеником. До встречи с монахом Лю был ревностным конфуцианцем, и не хотел он менять свои убеждения и обращать свои помыслы к учению Дао. Но Ван убедил его, что нет в том отступления от добродетелей, к коим звал Носитель Совершенства Конфуций, ибо для даоса также нужно выполнять пять запретов и также – десять деяний, в числе которых: почитать родителей, соблюдать верность господину и наставнику, сострадать всем тварям, наставлять неразумных людей и всякое другое. Более того, Ван сообщил, что знакомы ему многие чиновники-конфуцианцы, в том числе и высокопоставленные, которые ведут специальные таблицы – гунгогэ, в которые заносятся добрые их дела. Ибо, как известно, чтобы. стать бессмертным на земле, нужно совершить триста добрых дел. А чтобы достичь положения бессмертного на Небесах, нужно свершить тысячу двести добрых дел* [Согласно даосскому культу «бессмертных» (сянь) выделяют три типа бессмертных: «Небесные Бессмертные (достопочтенные)» – (тянь сянь) – вознесшиеся на Небеса и живущие как боги; «Земные Бессмертные» – (ди сянь), живущие в фантастических «счастливых землях» и «славных горах»; блаженные, должные воскреснуть после смерти (ши цзе сянь) – такие, как монах Ван Дунгун.]. И напомнил Ван, что и Совершенномудрый Конфуций стремился к постижению Дао – Пути всего сущего, говоря: «Когда чувства удовольствия, гнева, печали и радости еще не проявлены, это называется серединой, когда они проявлены и все соизмерны, это называется гармонией. То, что является серединой, – это великий корень Поднебесной. То, что является гармонией, – это высшее Дао Поднебесной». Лю, видя такое стремление к земной добродетели, преисполнился уважения к «Дао Дэ Цзя», как именовал монах свое учение.

И начал Лю Дэань приобщаться к Дао Дэ. Монах строг был с учеником и не давал ему поблажек, как и подобает истинному наставнику. Поначалу трудно приходилось Лю, не привык он обходиться в еде лишь вареной тыквой, не привык изнурять свое тело упражнениями, уши его болели от наставлений, а мысли пришли в полный беспорядок, словно голова была набита хлопковой ватой. Но прошло около трех лун – и успехи Дэаня взошли изумрудной травой на поле его трудов. Стал он ощущать в мыслях и в теле легкость необыкновенную, и познал он первую ступень Пустоты. Горести, что тяготили его в прежней жизни, казались ему теперь как бы отстраненными и несущественными. Единственное, что напоминало о прошлом, – таинственный деревянный ларец. Но монах Ван не велел открывать его – сказал лишь, что звезды не сложились еще благоприятным для того образом. Пока же зарыл он шкатулку под корнями священного дерева Го, старого и бесплодного уже многие десятки лет, что росло в двенадцати ли* [Ли – китайская мера длины, около половины километра.] от их хижины. И велел Дэаню каждый день приходить к дереву, садиться под ним, опустошать свое сердце – «обитель огня», делать дыхание естественным и устанавливать дух в его исходной полости. И созерцал Лю Пустоту, и начинал видеть ее непустой, в чем и состояло начальное искусство Дао.

Тем временем наступила уже осень, и зима подбиралась к горам. Занятия становились все углубленнее, и понял Лю, что монах начинает учить его Воинскому искусству – У-шу. Лю никогда не был поклонником силы, но, как и каждый обитатель империи Мин, не раз наблюдал поединки мастеров кулачного боя. И представлял он, что такое искусство цюань-шу, которое показывали монахи из буддийского монастыря Шаолинь-сы. И видел, как бойцы с бритыми головами подражают тигру, дракону, богомолу и даже обезьяне. Но то, что показывал ему даос Ван, не было похоже ни на один из стилей, распространившихся в Поднебесной.

Стал расспрашивать Лю своего наставника о сути сокровищ, что получает его ум. Монах скрытен был, долго гладил он свою бородку и не отвечал, говоря, что не пришло еще тому время. Но однажды признался он ученику своему, что не является он даосом обычным, вышедшим из школы «Цюаньчженьцзяо», подобно большинству даосских монахов. А ведет свое происхождение из древнего рода, начинающегося от самого Желтого Императора. И школа их семейная – закрытая, искусство же их – тайна из тайн, и нет в мире равных по силе этому искусству. Имени же школы и сути ее Ван не назвал, сказав, что Лю не готов еще для этого.

Зато даос подробно расспрашивал Лю о чужеземце, ушедшем в мир иной. Он заставлял рассказывать историю о нем каждый день и ругал ученика, если тот не мог вспомнить каких-нибудь подробностей, словно в этом состояла тайна жизни Лю.

И вот зима уже проходит, третья луна наступила, зацвела дикая слива, окутав горы белым туманом благоухающих лепестков. Лю Дэань к тому времени совсем уверовал в свою силу, сравнивая ее даже с искусством учителя. Передвигаясь меж камней, стелился он теперь низко, как змея, на противника налетал, как дракон спускается с небес, удар его был лапе барса подобен. Однако учитель видел возросшее его самодовольство и говорил: «Вошел ты во врата Школы, Лю, но сделал только самый маленький шажок, сравнимый с шагом ребенка, только вставшего на ноги. Не написал я еще свои иероглифы на белой бумаге твоего сознания, а старые иероглифы еще не стерты, и мешают они твоему совершенствованию. Ты преисполнился гордостью за свое внешнее, но не в этом состоит истинное искусство, а во внутреннем. Ибо твоя жизненная сущность – «ци» – начала беспрепятственно проходить по «малому небесному кругу», но пройдет еще несколько лет, прежде чем откроются каналы «большого небесного круга» и истинное просветление станет возможным для тебя».

Гордость помутила ум Лю Дэаня, и заспорил он с Наставником. Тогда Ван поднял с земли камень и кинул в Лю. Лю пытался уклонить свою голову, но камень попал ему прямо в лоб, и Лю упал как подкошенный. И сказал ему монах: «Истинное искусство состоит не в том, чтобы избежать удара, а в том, чтобы принять и преодолеть его. Ибо удар может быть нанесен тайно, когда не будешь ты о нем знать и не будешь к нему готов. Будь мягким – и преодолеешь твердое». После этого он встал, как соляной столб, и заставил Дэаня бросать в себя камни. И камни большие, величиной с голову барана, соприкасаясь с телом даоса, теряли свою силу и падали вниз, не причиняя ему вреда. Тогда понял Лю, сколь много предстоит ему еще пройти в совершенствовании своего духа. Смирил он гордыню и продолжал занятия, не торопясь срывать с ветвей незрелые плоды.

И случилось однажды чудо. Пришел утром Лю к дереву Го и не узнал его. Распустились на высохших ветвях молодые листья, и зацвело древо, покрывшись пурпурными цветами невиданной красоты. Закричал Лю от изумления и побежал к учителю с удивительной вестью. Возрадовался монах великою радостью и поспешил лицезреть свершившееся чудо. Сказал он, что это – доброе знамение, что готов Лю для познания тайных сокровищ и тайной мудрости. Вынули они из земли ларец, и открылся он как бы сам собою, явив миру то, что было сокрыто в нем. Подивился Лю – никогда раньше не приходилось видеть ему подобных вещей, пришедших из-за границ Поднебесной.

Белый крест там лежал серебряный, подобный тому, что видел Лю в доме франка перед смертью, только без изображения распятого Бога. Рядом цепь серебряная свернулась, как спящая змея, увенчанная тремя кольцами. Зеркала чудные без оправы, из серебра же изготовленные. И венцом всему меч. Единственный из всех предметов явно сделан он был в Поднебесной, прямизной своей и тонкостью, и резьбой искусной на ручке из слоновой кости, и отсутствием гарды напоминая Дэаню мечи, что видел он у воинов из императорской стражи. Но необычен он был легкостью своей, и белизной, и изяществом. Усомнился Лю, является ли боевым оружием этот меч или это – лишь украшение, для стен пригодное. Даос разрезал тогда палец свой и капнул кровью на клинок. И кровь отскочила от клинка, не запятнав его, как ртуть отскакивает от золота. «Меч этот – не простой, – сказал учитель. – Сделан он из лунного серебра, есть на нем следы двенадцати ковок, а то, что кровь не ложится на него, говорит о том, что закален он в человеческой крови. По моему разумению, это магический меч Шанцин-цзянь, «Меч высшей чистоты», сделанный в древние времена могущественным магом и даосским святым, Полководцем Пяти Дорог. Нет в мире меча, равного по силе этому, и дается он в руки лишь человеку, ставшему просветленным на земле и призванному Небесами для нелегких ратных дел».

Испугался Лю, ибо велика была ноша, свалившаяся ему на плечи. И возрадовался он, потому что чувствовал в себе силы великие, чтобы сражаться с Врагом всего живущего.

Далее монах сел на горе, сложил руки на коленях и созерцал Пустоту. Просидел он так два дня и две ночи, недвижим и почти бездыхан. А потом встал и повел Лю Дэаня в тайную пещеру. Отвалил он огромный камень от входа и провел Лю в темные чертоги, сокрытые от чужого глаза. Там и поведал он ученику о предназначении своем и стезе, грядущей для самого Лю Дэаня.

Сказал он, что все следующие великому Дао чтут великого бессмертного Лао-Цзы* [Лао-Цзы – философ, основавший учение Дао (VI-V вв, до н. э.)] и считают его воплощенным телом Дао – «Даочжи ти». Почитаются также и «Небесные Достопочтенные», сумевшие достичь единства с Дао, и тем самым достичь вечного блаженства на Небесах. Ибо верит любой даос, что может, развивая дух свой и тело, стать бессмертным – «сянь».

Но тайная школа, которой следовал род Ван, почитала более всех лишь одного Бессмертного – даже не небесного, но земного, существующего втайне от остального мира. Ибо сумел этот Бессмертный не только отделить дух свой совершенный от тела и сохраниться при этом, но и обрел способность вселяться в тела других людей, не убивая их собственную душу, но облагораживая ее и даря этим людям способности к необычайному. Имя этого божества неизвестно, потому что являет собой величайшую из тайн, но называют его Ваны «Тай Ди Сянь», что означает «Великий Земной Бессмертный». А школа их именуется «Тай Ди Сянь Мэнь».

Поблагодарил Лю наставника, что допущен был в тайные врата Школы и позволено ему стать членом ее. Но монах сказал, что не может Лю стать членом «Тай Ди Сянь Мэнь», ибо это – удел рода Ван. Святая обязанность сородичей Вана Дунгуна на земле – находить тех, кто осенен Духом Великого Бессмертного, наставлять их в Пути истинном и оберегать их жизнь, так как много у них врагов, и враги эти весьма могущественны. Тут догадался Лю, что означают события, которые произошли с ним после смерти чужеземца. И что он, Лю Дэань, и есть носитель Духа Великого Тай Ди Сянь.

И подивился Лю, что не чувствует он в себе никаких изменений, говорящих, что поселилась в нем душа Великого Бессмертного. На что Ван отвечал, что неудивительно то, потому что вселения Тай Ди Сяня еще не произошло. И что когда осенит он Лю Дэаня, узнает тот истинное Имя Великого Бессмертного и получит особый знак на теле. Пока же он должен готовиться к этому.

Потом взял монах в руки меч Шанцин и подивился силе его и магическим свойствам. Ибо в неумелой руке меч сей был палке подобен, но стоило направить в него жизненную силу «ци», как он становился словно продолжением руки. И рассекал без труда самое толстое дерево, и большие камни разбивал с третьего удара. Но сказал Ван ученику своему, чтобы остерегался он злоупотреблять силой этого оружия, потому что черпает Шанцин жизненную силу из своего хозяина и может опустошить его. И нельзя обращать клинок этот на неправедные действия, иначе потеряет он свои чудесные свойства.

А через несколько дней увидел Лю волшебный сон. Приснилось ему, что сошел к нему с Небес чужеземец, который передал ему перед смертью шкатулку. И назвал он истинное Имя Тай Ди Сяня – Великого Бессмертного – и поведал Лю Дэаню множество тайн, которые открыли его глаза. А когда проснулся Лю, нашел он на груди своей тайный знак и ощутил в себе силу настолько необыкновенную, что едва научился справляться с нею, и то по прошествии двух лун.

И вот однажды прибегают к ним крестьяне из долины и говорят, что завелся в округе в чаще леса страшный зверь-оборотень, похожий на крысу и подобный ей по коварству и ненасытности, но ростом с тигра и силой его превосходящий. Сказал тогда монах: «Окончен твой путь Ученика, Лю, начинается путь Воина. Иди и сражайся с оборотнем, потому что Зверь этот – и есть воплощение земное твоего Врага. И придет он за тобой, даже если ты попытаешься скрыться». На что Лю ответствовал: «Пойду и убью Крысу-Тигра, но смиренно прошу вас, Учитель, пойти со мной и наставить меня мудрым советом». Ван Дунгун почел за честь такое приглашение и сказал, что в том и состоит истинная мудрость ученика его, что, веря в собственные силы, не пренебрегает он словом старшего.

Собрали они свои пожитки, Лю положил меч свой чудесный в простые бамбуковые ножны и повесил за спину. И отправились они в путь.

Глава 12

Лека прошла вслед за Демидом через высокую арку ворот и задержалась перед приоткрытой железной дверью. Черные створки были украшены переплетающимися чугунными узорами.

– Мы что, в костел идем? – Лека говорила полушепотом. – Это экскурсия?

– Это разговор, который у нас давно назрел. Я не хотел бы, чтобы Табунщик услышал его, даже с огромного расстояния. Мне кажется, что в этом освященном месте присутствует какая-то Сила, которая не даст ему совать нос в наши дела. Пошли.

Лека в первый раз была в католическом костеле. В православном храме ей пришлось пару раз присутствовать при венчании. Но там было все как-то привычно, по-русски: свечки перед иконами, красивые картинки на стенах, бородатый поп с добрым лицом, бабульки в черных платочках, продающие крестики и шепчущиеся по углам. Здесь же царил полумрак, высокие стрелки из легкого, сероватого кирпича уходили вверх и терялись где-то в разноцветных бликах витражных окон. Первое, что увидела Лека в преддверии храма, было распятие в человеческий рост. Около него стоял на коленях какой-то господин в хорошем костюме. Он поцеловал распятие в ноги, опустил несколько монет в деревянный ящик с прорезью, перекрестился и вошел в зал. К удивлению девушки, Демид занял его место и стал что-то шептать, разговаривая с Христом. Лека знала, что Демид верит в Бога, но в первый раз видела конкретное проявление этого. Сама она тоже верила, но как-то абстрактно, ей казались смешными все эти обряды, кресты и выпрашивание у Всевышнего лучшей доли.

– Дем, ты что? Ты же вроде бы православный? А тут Бог католический...

– Бог один, Лека, – сказал Демид. – Один для всех. И у каждого – свой. Пошли.

Они ступили в храм. Леке понравилось, что здесь стояли скамьи – огромные, дубовые, они тянулись аккуратными рядами. Наверное, было удобно сидеть здесь, держа молитвенник в руках, и слушать, что вещает пастор.

Сейчас в костеле было пусто. Только несколько человек разбрелись по разным углам. Демид присел на заднюю скамью, Лека опустилась рядом.

– Лека, – Дик говорил едва слышно, – Враг нашел нас. И на сей раз убегать от него мы не будем. Настало время расставить все по своим местам. Разобраться, кто мы и какой силой мы обладаем. И посмотреть Врагу в лицо.

Слова эти Леке не понравились. Да, конечно, Табунщик существовал где-то, но ей казалось, что можно скрываться от него бесконечно, переезжая с места на место. Ей не хотелось встречаться еще раз взглядом с этими глазами цвета свежей крови.

– Лека, я думаю, ты уже понимаешь, что произошло. Дух, который определяет наши поступки, переселился в тебя. Но он не дал тебе полную силу. Тебя нельзя назвать полноценным и единственным носителем Духа. Я не знаю, какую игру он ведет, но ты сама видишь – какие-то признаки Защитника имеем мы оба. А это значит...

– Что он раздвоился?

– Да, что-то типа этого. Дух, который сидит в Табунщике, может, не покидая основного своего тела, контролировать действия других людей, заставлять их работать на себя. Мне кажется, наш Дух, Тай Ди Сянь, имеет похожие повадки. Он – и во мне, и в тебе. И стало быть, мы должны действовать в паре, не разрывая нашу Силу пополам.

– Как-как ты его назвал?

– Тай Ди Сянь. Это – не истинное его Имя. Это китайское название. «Великий Земной Бессмертный». Из моего сна.

– Что ты там за сны видишь, Дик? Бред какой-то китайский.

– Это не бред, Лека. Это другая жизнь. Жизнь человека, который реально существовал в средневековом Китае. Спал, ел, ходил, думал и разговаривал. Страдал и радовался. Уже несколько месяцев я живу этой жизнью в своих снах. Судьба этого человека, Лю Дэаня, очень похожа на мою собственную. Будучи ничем не примечательным обывателем, он получил таинственный дар от умирающего человека. И стал Защитником. И, как и у меня некогда, жизнь его едва не оборвалась на этом. Ему стоило больших трудов научиться жить по-новому.

– Ты же не помнишь, как стал Защитником!

– Я вспомнил. Вспомнил немало. Сны помогли мне в этом. Хотя многое, слишком многое остается для меня неизвестным. Я даже не помню, как звали моего Учителя.

– Его звали Алексей.

– Ты знаешь это?! – Демид вцепился в локоть девушки так, что она едва не заорала. – Так... Давай выкладывай все, что тебе известно, и как можно подробнее. Хватит играть в секреты.

Лека говорила около часа. Демид сидел впившись в нее взглядом, он жадно впитывал все, что говорила девушка. Лека сама знала не так уж и много. Но рассказала все. Или почти все. Про Яну, про то, что Дик любил ее, Лека почему-то умолчала. Наверное, она не хотела делиться Демидом ни с кем, пусть даже с какой-то блондинкой из Деминого прошлого, живущей где-то за границей. В конце концов, Дик сам не рассказывал ей про свою Яну, когда был еще полноценным Защитником. Все, что знала Лека, было раздобыто окольными путями. Лека беззастенчиво подслушивала мысли Демида, стоило ему хоть на минуту ослабить свой щит.

Конечно, Лека понятия не имела ни о Внутреннем Мире, ни о Ядре, ни об истинном Имени. Не знала она ничего и о победе Демида над Агеем – Гоор-Готом. Все это кануло в неизвестность вместе с выстрелом, который едва не погубил Демида.

– Значит, Имя нашего Духа нам так и неизвестно, – промолвил наконец Демид. – Что ж, будем звать его пока Тай Ди Сянь. Для конспирации. Ты утверждаешь, что для того, чтобы победить Табунщика, нужно узнать Имя того Духа Тьмы, который сидит у него в сознании, и составить заклинание. Хотел бы я узнать, как это сделать?!

– Я бы тоже не отказалась. Любопытство замучило...

– Вот что мне приходит в голову. В Китае тысячелетиями сохранял свои традиции особый клан людей, которые знали о существовании Тай Ди Сяня и помогали Защитникам выживать. Назовем этих людей, предположим, Хранителями. Нам надо поехать в Китай и найти такого человека! Хранителя.

– Дурдом! – не выдержала Лека. – Ты совсем свихнулся на своем Китае, Дик!!! Что ты вообще нашел в этих косоглазых?! По-моему, они только пуховики свои халтурные ляпать могут да нам, дуракам, сплавлять по дешевке!

– Тише! Нельзя так ругаться в храме. – Демид прижал палец к губам, но поздно – к ним уже направлялся служитель с укоризненным лицом. – Пошли.

Они укрылись в костеле утром, а теперь был уже полдень. Лека зажмурилась от яркого света, Демид привычно нацепил свои мрачные черные очки. Он был возбужден. Он был готов действовать – и немедленно. Он шел, размахивая руками, и люди оглядывались на него.

– Лека, у тебя очень примитивное представление о Китае! Это древняя цивилизация, совершенно не похожая на нашу, европейскую. Полторы тысячи лет назад Китай уже имел великолепную систему управления, налогов, экзаменов для государственных чиновников, у которой не грех поучиться и сейчас! Ты представляешь: мы, славяне, еще, можно сказать, по деревьям прыгали, а ученые Поднебесной уже изучали многовековые трактаты своих предшественников. И было очень трудно поколебать эти основы. Кто только не захватывал Поднебесную империю – гунны, сяньбийцы, чжурчжэни, монголы, манчжуры. В принципе в военном отношении китайские государства были слабоваты. Несмотря на наши представления о воинственности китайцев, об их боевом искусстве, военное дело в древнем Китае не было престижно. «Из хорошего металла не делают гвоздей, хороший человек не идет в солдаты» – так там говорилось. Не было в Китае военных каст, как в других восточных странах, – ни самураев, ни джагирдаров, ни тимариотов. И военный начальник имел положение ниже конфуцианского чиновника такого ранга. А результат? Завоеватели-чужеземцы основывали новые династии, раздавали земли своим придворным, но очень быстро учились говорить по-китайски, укрепляли конфуцианские порядки, и все шло так, как было заведено веками. Есть такая китайская пословица: «Можно завоевать империю, сидя на коне, но нельзя управлять ею, сидя на коне».

– К чему этот рассказ, Демид?

– Просто хочу развеять некоторые стереотипы, мы ведь складываем впечатление об этой стране по гонконгским боевикам. Стереотипность мышления... Вот про нас, про Россию, все любят говорить, что мы, мол, Азия! Да мы же все равно христиане, как бы нас там ни называли. Это – в крови. И поведение наше, и логика, и отношение к моральным ценностям – все определяется этим привычным подходом к жизни. Мы попали с тобой в тупик, и чтобы выйти из него, нужно взглянуть на проблему с другой стороны. С совершенно другой – существуют такие точки зрения, о которых ты даже не подозреваешь.

– А я думала, там – все коммунисты, бегают с цитатниками Мао Цзэдуна и едят по полтарелки риса в день. Во имя победы над мировым гегемонизмом.

– Бог его знает, Лека. Я как-то не представляю теперешний Китай. Но думаю, это все же не совсем так. Коммунизм коммунизмом, но китаец все же останется китайцем. Ведь ты смотри – только стоило отпустить вожжи, и как у них все стало быстро возвращаться к традиционному образу жизни.

– Ну ладно. Значит, через неделю мы уже будем на желтой земле Поднебесной?

– Не уверен. Надо получить визы, закончить кое-какие дела здесь. Но сегодня же начинаю шевелиться.

– Давай, давай. Действуй...

Лека вытаращилась на афишу за спиной Демы. С плаката на нее глядела Яна.

Яна, черт возьми! Только ее здесь не хватало.

Ей-богу, Лека не могла ошибиться! Она не раз видела маленькую цветную фотокарточку Яны у Демида в ящике стола. Но главное, надпись на афише гласила на литовском и английском языках:

ФЕЕРИЯ МОДЫ.

ИЗВЕСТНЫЙ МОДЕЛЬЕР ИЗ САНКТ-ПЕТЕРБУРГА ГЕРМАН ФИЛИНОВ

ЭТО ИМЯ ГРЕМИТ НА ПОДМОСТКАХ ВСЕГО МИРА!!!

МОЛОДЫЕ СУПЕРМОДЕЛИ – ИЗ ВСЕХ СТРАН!

ДЖЕЙН ЭДЖОУ – МИСС КАНАДА – ЗВЕЗДА НАШЕГО ШОУ!

ОДЕЖДА ДЛЯ ЛЮДЕЙ СРЕДНЕГО РОСТА – ЧТО МОЖЕТ БЫТЬ ПРАКТИЧНЕЕ?

Лека попятилась, отвлекая внимание Демида. Ей вовсе не хотелось, чтобы Дема узнал бывшую свою пассию, да еще в таком неотразимом виде. «Это ж надо – Мисс Канада! Врут, наверное. Подумаешь – «миска» выискалась!»

– Ты чего? – Демид уловил тревогу в глазах девушки.

– Да ничего. Все нормально.

– Нет. Что-то позади меня. – Дик моментально обернулся и вытаращился на злосчастную афишу. – Ну что случилось-то?

Смотрит на плакат, как баран на новые ворота. Он определенно не узнает ее! Он не помнит Яну! Лека вздохнула с облегчением.

– Мужик стоял сзади подозрительный. Вылупился на нас с тобой. Только ты повернулся, сразу слинял.

– Да, не нравится мне это. – Демид вздохнул. – В городе Табунщик. Я чувствую его присутствие.

Вот здесь, в этом концертном зале, вечером должно было состояться выступление. Показ мод некоего Германа Филинова. Лека не могла похвастаться, что следит за модой. Она покупала себе готовую одежду – то, что ей нравилось, то, что было удобно носить и что хоть немножко заставляло людей, идущих по улице, поворачивать головы ей вслед. Ни про какого Филинова она не слыхала. Хотя ей нравились длинноногие манекенщицы – загадочные и непосредственные, веселые и грустные, которых показывали в передачах из Европы. Сама Лека была безнадежно маленькой для такой работы. 168 сантиметров – не коротышка, конечно, но рядом с двухметровыми супермоделями – как лилипут.

Вот уже второй час кружила она вокруг служебного входа. Лека сама не понимала, чего она хочет. Несколько раз какие-то люди входили и выходили через эту дверь, но она не могла решиться подойти и заговорить с ними. Что она могла сказать им?

Неожиданно полицейский, который прохаживался здесь же и уже не раз бросал на Леку подозрительные взгляды, подошел к ней и что-то резко произнес. Он говорил по-литовски, и Лека не могла понять его, но тон его не предвещал ничего хорошего.

– Извините, я это... я только по-русски понимаю. – Лека улыбнулась человеку в полицейской форме, пытаясь вызвать его расположение. Блюститель порядка раздраженно скривился.

– Я выясняю, что вы делаете здесь уже многое время. Ваши документы предъявите, пожалуйста!

– У меня нет с собой... Да я ничего, я гуляю просто! – Надо пройти со мною для выяснения личности.

– Да в чем дело-то? Пустите! – Полицейский цепко схватил девушку за руку, и она сделала попытку вырваться. – Не имеете права! Я в посольство буду жаловаться! Я – дочка посла! Швейцарского!

Дверь открылась, и оттуда выпорхнула Джейн Эджоу собственной персоной. Лека замерла и вытаращилась на Яну, как на марсианку. Яна бросила удивленный взгляд на сердитого полицейского и девушку.

– Jane, help me, please! He wants to arrest me, I don't I know why! – Лека умоляюще посмотрела на Джейн. – Tell him...* [Помогите, помогите мне, пожалуйста! Он хочет арестовать меня, не знаю почему! Скажите ему... (англ.)]

– Извиньите, господин полисмен. – Джейн говорила с сильным американским акцентом. Она протянула полицейскому какую-то пластиковую карточку. – Я – Джейн Эджоу, сотрудница «Филинофф компани». Я понимаю, это дьевушка ко мне. Будьте добры, отпустите ее.

Полицейский, сукин сын, немедленно заулыбался, отцепился от Леки и забормотал что-то на английском языке. Джейн оставила ему автограф, и он отвалил.

– Thank you very much!* [Очень благодарна вам (англ.)] – Лека терла руку, на которой остался синяк. – What a stupid bastard this cop is!* [Что за тупой ублюдок этот легавый (англ. жарг.)]

– Вы можете говорить по-русски. – Акцент Джейн совершенно исчез. – Я хорошо знаю русский язык.

– Здорово! Ты классно говоришь по-русски! Ты откуда сама, из Америки? Здорово ты этого идиота отшила!

– Я из Канады. Но я – русская. Мой папа родился в Советском Союзе. Потом уехал. Но я говорю по-русски с детства. И в университете занимаюсь языком...

– Трудно работать манекенщицей-то? – Лека немного отодвинулась и исподтишка разглядывала Яну. Вот она какая – девчонка, которая втянула Демида во все это дело. Красивая, конечно. Длинноногая, беленькая, волосы короткие, как у мальчишки. Улыбка во весь рот. Но в целом – ничего особенного. «Подумаешь, звезда нашлась! Чуть-чуть только выше меня. И веснушки – никаким гримом не замажешь».

Яна очень понравилась Леке, и та злилась на себя за это.

– Не манекенщица. У нас это называется модель. А работать трудно, – призналась Джейн. – Я просто не привыкла еще. Это как-то случайно получилось...

– Так ты и вправду – Мисс Канада?

– Глупость какая! – Джейн засмеялась. – Что только не напишут для рекламы! Я, когда увидела эти афиши, чуть от смеха не умерла. «Суперзвезда»! «Модели со всего мира»! Кроме меня, у нас все девчонки – из Петербурга. А меня, по-моему, для того и пригласили, чтобы изобразить, что шоу – международное. На два месяца. У меня сейчас каникулы в университете. Вот я и приехала к папке погостить. Ну, думаю, почему бы не подработать? Заодно по всей стране покатаюсь – когда еще такое получится?

– А не надуют тебя здесь?

– Ну что ты! Отец мой не позволит. Он за меня в огонь и в воду пойдет! И кстати, у нас – классная компания. Я нисколько не жалею, что работаю с этими людьми! И Гера Филинов – человек очень порядочный.

– Он что, талантливый модельер?

– Вообще-то да. Я видела его модели. Очень мрачно и стильно – близко к авангарду. Черный цвет, всякие там проволочки, ажурные каркасы, шляпы огромные. Очень престижно и аристократично, хотя, конечно, такую одежду обычный человек на себя не наденет. Это только для сцены.

– А нормальная одежда есть?

– Ну конечно! То, что представляется на международных показах, – это от кутюр. Это высокая мода, она для продажи не предназначена. Это искусство. А основное количество моделей, которые делает мастер, – это прет-а-порте. Это то, что носится повседневно. То, что продается в магазинах. У нас очень хорошая одежда. Молодежная мода. Это, разумеется, уже не Филинов шьет. У него несколько модельеров в Петербурге работают. Он ведь в основном в качестве продюсера выступает, сам шьет мало. Главное – его имя. Понимаешь, очень важно, чтобы фирму возглавлял человек с известным именем! Ты приходи вечером на выступление – сама увидишь, что мы там показываем.

– Хорошо бы... – Лека потупила взгляд. – У вас билеты дорогие, наверное? Где бы еще денег взять?

– Хочешь, я тебя проведу через служебный ход?

– Спасибо. Даже не знаю... Я, понимаешь, работу ищу. Может быть, у вас там есть работенка какая-нибудь? Я могу на машинке шить. На компьютере работать, правда! Или вам телохранитель нужен? Я знаешь как дерусь классно!

– Ну ты даешь! – Джейн засмеялась. – Как тебя зовут?

– Лека. То есть Лена.

– Что случилось-то, Лена? Сначала полицейский на тебя нападает, потом ты просишь меня найти работу, как будто я – коммерческий директор. У тебя неприятности какие-нибудь?

– Да приятного-то мало. Я сама из России, приятель мой затащил меня сюда, а сам свалил. Денег нет, виза недействительна, хоть пешком до дому добирайся. Только и жду, что меня какой-нибудь полицай местный за задницу схватит. – Лека вдохновенно врала. – Вот и думаю – может, возьмете меня на работу хоть на недельку? Мне бы главное – из Прибалтики выбраться! А вы все равно колесите по всей стране...

– Ладно, ладно. – Джейн взяла ее за руку. – Я постараюсь помочь тебе, Лена. Пойдем.

* * *

– Андрей, это – Лена. Ее нужно принять на работу. А это – Андрей, наш хореограф и администратор. Очень хороший человек. – Джейн представила Леку человеку с коротко подстриженной бородкой, который стоял у балетного станка и помахивал ногой, обтянутой черным трико. Магнитофон со стула в углу задавал ритм.

– Вот, значит, как? Сразу работу? – Андрей внимательно посмотрел на Леку темными глазами, стащил с головы цветастую косынку и вытер пот со лба. – А что, это идея! Кое-кого из твоих подружек-лентяек давно пора выгнать к чертовой матери! Ты смотри – уже пять вечера, а до сих пор ни Светки, ни этой, как ее там... Анджелы. Подумаешь, супермодели нашлись! Работать надо, тогда будет толк! Ну, тебе проще, Джейн. Покатаешься с нами лето, а потом уедешь обратно к себе в Канаду. А эти девицы собираются по подмосткам шлепать еще не один год. Если они будут так же, как и сейчас, шампанское пить и пирожными обжираться в компании мальчиков до пяти утра, а потом дрыхнуть до самого вечера, через месяц их на сцену только на каталке можно будет вывозить.

Андрей прошелся по залу, и зеркала отразили мускулистого худощавого человека, обнаженного по пояс и блестящего от пота. Темные волосы были забраны в пучок и висели сзади почти до середины спины. Ему, пожалуй, было за сорок, но только морщины у глаз выдавали возраст этого грациозного танцора. Походка его неуловимо напоминала что-то знакомое.

– Так. Лена, значит. Маша с «Уралмаша». И что мы умеем делать?

– На компьютере...

– Брось. Брось это! На компьютере играться иди в другое заведение. Ну-ка, пройдись!

– Да я...

– Пройдись, сказал!

Лека пожала плечами и пошла по залу. Музыка была заводная, и она представила, что идет по сцене. Ей стало очень весело.

– Хм... – В глазах Андрея появилась заинтересованность. – Кто это так тебя ходить учил?

«Демид», – едва не вырвалось у Леки. В самом деле, кто знал, что человек, который тренировал ее, с детства воспитывался в балетной школе? Лека поняла, что напоминает ей походка Андрея. Демид ходил так же.

– Что, совсем плохо?

– Да нет, ничего, как ни странно. А танцевать умеешь?

– Не-а! – Лека пробежалась, сделала сальто в воздухе, прошлась колесом, а потом села в шпагат, томно изогнув руки над головой. – Вот в зубы кому-нибудь дать запросто могу. Веришь?

– Ну, ты просто Ван Дамка! – Андрей почесал переносицу. – А что, задатки в тебе есть! Фактура в принципе хорошая. Этакий мальчик-хулиган... Ну-ка, повернись. Майку подними. Ты спортивной гимнастикой занималась, что ли? Мускулиста лишку. Ну ничего, это исправимо.

– Да ладно, Андрей. – Лека заправила майку обратно в шорты. – Зачем я вам нужна-то? У меня же рост – меньше ста семидесяти.

– У нас все такие. – Андрей закурил прямо в зале, и Лека сморщилась, разгоняя рукой дым. – Специфика у нас такая. Одежда для детей, подростков, людей среднего роста. Я, между прочим, журавлей долговязых не люблю. В них грации – как в подъемном кране. Будешь у меня работать?

«Господи, что я делаю? Ввязалась в эту авантюру, наплела какую-то околесицу, Демида не спросила. Мы же в Китай собрались!»

– Буду, – согласилась Лека с радостной улыбкой. – Ой вы правда не шутите? Обязательно буду! – Глупо было отступать теперь, когда ее ни с того ни с сего берут в эту группу.

– О'кей, детка. Пошли контракт подписывать.

«Что-то уж очень резво. – Сомнения снова закопошились в душе Леки. – Сейчас поставлю подпись, а потом заставят выступать где-нибудь голой в баре. Только увидел – и сразу за работу!»

– Не бойся, Лен. – Джейн ласково улыбнулась. – Это контракт на два месяца. У меня такой же. Ты же хотела вырваться отсюда? Такая возможность, а ты сомневаешься! Это же сказочное везение!

– Ну ладно. – Лека махнула рукой. – Давайте свою бумажку. Подпишу. Как у вас насчет зарплаты?

Глава 13

– Дем, правда здорово? – Лека и Демид сидели рядом с помостом, идущим от сцены через зал. По нему ритмичным шагом проходили симпатичные девчонки и ребята, одетые в легкую одежду всех цветов радуги. Разноцветные огни пульсировали в такт музыке. Здесь царило только действие – танец, быстрое движение, одна модель сменяла другую. Джейн выглядела не лучше и не хуже других, но все же первое ее появление было встречено аплодисментами. Люди узнали красотку, улыбавшуюся им с афиш.

Проходя мимо Леки, Джейн подмигнула ей. На мгновение взгляды Яны и Демида встретились. Наверное, Лека не стала бы расстраиваться, если бы они узнали друг друга. Ей понравилась эта беленькая девчонка, она была бы рада видеть ее в качестве своей подруги. Но ничего не произошло. Демид улыбнулся и даже махнул Джейн рукой. Она скользнула по его лицу приветливым, но совершенно спокойным взглядом. Не грянул гром, не сверкнула молния, не раскололся потолок зала, не вышло из берегов Балтийское море. Демид и Яна не помнили друг друга. Совершенно не помнили!

– Вот эта, что ли, та самая? Мисс какая-то там? – Дема наклонился к Леке, щекоча ей ухо своей бородкой. – Ничего, симпатичненькая! И ножки хорошие!

– Да! Ножки – одна лучше другой! – Лека собиралась сказать Демиду, что с завтрашнего дня работает в этом шоу, но никак не могла собраться с духом. В конце концов, почему она должна отчитываться Демиду за каждый свой поступок? Лека попыталась найти какое-нибудь рациональное объяснение тому, что она, путая все планы Демида, ввязалась в эту авантюру. Но никакие объяснения в голову не приходили. Леке оставалось лишь надеяться, что это было проявлением высшей воли, а не очередной дурью, которая могла затащить ее в могилу. – Слушай, Дем, а что бы ты сказал, если бы я стала одной из таких девочек? Я бы тебе не разонравилась?

– В каком смысле?

– Ну, если бы я устроилась работать манекенщицей в такое шоу? По-моему, работа нетрудная – пробежалась, попкой покрутила... Класс! И платят, говорят, нормально.

– Тебе что, денег не хватает?

– Да нет, не в деньгах дело! Просто скучно мне! Я хочу работать! Понимаешь? Не на фабрику же мне идти, в самом деле?

– Слушай, Лен, не валяй дурака, а? Ты что, мало глупостей наделала? Новых приключений захотелось? У тебя, и так есть работа.

– Какая? Кверху пузом на пляже валяться?

– Ты прекрасно знаешь, какая! И не смотри на меня так, не разжалобишь! Закончим все наши дела – и иди работай хоть сталеваром, хоть звездой стриптиза. А пока нам не до этого. Возражения не принимаются!

– Гад ты, Дик! – Лека надулась и смотрела в сторону. «Ладно, жизнь покажет, кто из нас прав. Подумаешь, командир нашелся!»

* * *

Лека сбежала из коттеджа рано утром, когда Демид еще сладко спал. Если бы она знала, что никогда больше не вернется сюда, то экипировалась бы понадежнее. Но она и предположить не могла, что жизнь выкинет очередной фортель, отправив ее за тысячи километров от Балтики. Лека поцеловала Дика в щеку, положила в карман тинснейк, с которым никогда не расставалась, и тихо вышла из дома.

За кулисами, куда пришла Лека, царило необычное оживление. Рабочие упаковывали ящики с одеждой и аппаратурой. Андрей сновал между ними, проверяя по описи содержимое каждой коробки. Он был хмур и сосредоточен.

– А, привет, пташка! Паспорт с собой?

– Да...

– Давай сюда.

Лека растерянно протянула паспорт Андрею.

– Ага... Прохорова Елена Николаевна. Вроде похожа. – Андрей сунул паспорт во внутренний карман пиджака. – Куда это ты запропастилась, дорогуша? Я уж думал, без тебя уезжать придется! Тоже любишь по ночам шастать? Все мои девицы уже в аэропорт отправились.

– А что, мы уже уезжаем? Ты же говорил, через неделю...

– Мало ли что я говорил? У нас с тобой начальник есть. Филинов Герман Феоктистович. Прислал вчера телеграмму – завтра вечером выступление в Одессе! Черт возьми! Обещал ведь дать отдохнуть тут недельку! Всегда так – стукнет кому-то в башку, и бросай все, мчись как угорелый на другой край света. Эй, эй, подожди заклеивать! – Он бросился к парню, со скрипом закручивающему липким скотчем коробку. – Что значит «все в порядке»? В Тамбове три костюма сперли, в Риге два блейзера, так я с вами по миру пойду! Давай, Давай, сдирай свою ленту.

– Андрей, – Лека тронула за плечо администратора, – я не могу сейчас ехать. Мне еще хоть два дня нужно.

– Так... – Андрей выпрямился и расставил ноги, сложив руки на груди. – Теперь ты еще выпендриваться будешь! Господи, что за народ пошел несерьезный – двадцать лет девчонке, а поступки – как у пятиклассницы. Слушай меня, Елена Николаевна, внимательно! Работала у меня одна пичужка – Светлана. Разгильдяйка и обжора. Вчера я ее уволил. После того, как взял тебя. Понимаешь? Если бы не ты, я бы ее не выгнал! А теперь дыра у меня образовалась! Чем я ее затыкать буду? Бегать по Одессе, искать телок с длинными ногами, которые танцевать умеют? И вот еще что: ты когда-нибудь в зеркало на себя смотрела, детка?

– Ну, смотрела.

– И как?

– Клево, по-моему.

– Вот в том-то и дело! – Андрей наконец-то улыбнулся. – Ты – девушка с изюминкой. С очень своеобразным шармом. С тобой поработать немножко – и можно выпускать хоть в Москве, хоть в Париже! Будешь смотреться не хуже Кейт Мосс. Пойми, это твой шанс! И мой, может быть. Сколько можно мотаться так по миру в компании глупых девчонок? Ты не думай, что я – второсортный танцоришка с необузданным самомнением. Ты еще не видела меня в работе! Мне сам Борик Моисеев комплименты делает. С моими связями раскрутить тебя – нечего делать! Это я так, авансом на будущее... Пока тебе зазнаваться рано. Сырой материал.

– Слушай, Андрей, я – не материал! Я – живой человек, у меня куча проблем нерешенных. Я ж говорю – еще два дня, и я догоню вас сама. Честное слово, не обману!

– И на какие шиши ты нас догонять собираешься? Я же знаю прекрасно – денег у тебя нет, визы нет, да и паспорта, к слову сказать, тоже теперь нет! А я его тебе не отдам, голубушка, если ты не перестанешь вести себя как дура! Сдам местной полиции – и пускай разбираются, раз ты своего счастья не понимаешь!

«Еду, – решила Лека. – Гори все синим пламенем! Может быть, этот человек дело говорит!» Она представила себя в окружении сияющих огней, публика в зале неистовствует, приветствуя ее, девчонки визжат, парни размахивают майками... Олег Янковский целует ей ручку... Стивен Сигал, стесняясь, просит автограф... «Демке позвоню из Одессы. Объясню, что к чему. Может быть, поймет...»

– Ладно. – Лека махнула рукой. – Поехали. Только, чур, слова свои обратно не брать! Это я насчет девочки с изюминкой...

* * *

Самолет уже запустил мощные двигатели и несся по взлетной полосе, гудя от напряжения. Лека всегда замирала в такой момент – какой-то из толчков от неровностей бетона вдруг оказывался последним, и огромная металлическая махина зависала в воздухе, оторвав свои круглые лапы от земли. Сколько границ пересекла Лека по воздуху в последнее время? Она уже сбилась со счета. Моря, горы, леса и пустыни проплывали перед ее глазами там, внизу, в разрывах облаков. Попробовала бы она рассказать этим девчонкам, куда ее заносила судьба... Нет, не поверили бы!

Джейн сидела рядом с Лекой и вяло пыталась читать журнал «Premiere» на английском языке. Лека незаметно заглянула через плечо Джейн. В журнале артисты рассказывали, как они снимались в сексуальных сценах. Девчонка, которая играла в «Грязных танцах», описывала, как согласилась показать только свою голую спину, и как приклеивала простыню к груди пластырем, и как проклятая простыня все время сваливалась. Шерон Стоун рассказывала, как заставила раздеться всех мужчин, которые присутствовали при съемке сцен из «Основного инстинкта». Лека представила, как толпа голых мужиков снует по маленькому павильону при свете юпитеров, пытаясь не выдать своего возбуждения, и засмеялась. Джейн удивленно оглянулась.

– Лена, ты что, умеешь читать по-английски?

– Запросто. – Лека улыбнулась. – Я вообще-то много чего умею.

– Своеобразный ты человек, Лена. Ты прикидываешься простой, но это не всегда тебе удается. Ты представляешь собой намного больше, чем пытаешься показать.

– Вот как? Ты мне льстишь!

– Нет-нет, правда! Знаешь, что мне пришло бы в голову, если бы все это происходило лет десять назад? Что ты – агент каких-нибудь спецслужб.

– КГБ, проще говоря. Забавно. То же самое говорили про одного моего приятеля, Демида... – Лека осеклась. Надо же, проболталась про Демида как дура.

– Я тоже знала одного Демида... – Джейн задумчиво теребила журнал. – Очень хороший парень, по-моему. Он был моим телохранителем, когда я в первый раз приезжала в Россию. Год назад. Папка его нашел. Только знаешь, я совершенно его не помню. Странно ведь, да?

– Как – не помнишь?

– Если бы встретила – не узнала бы. Вообще, в этой истории много загадочного. Что-то происходило страшное, отвратительное. Со мной, с нашим домом, со всей моей семьей. И я не могу сейчас припомнить, что именно. Я тогда приехала в Россию – очевидно, искать разгадку. Мы ездили с Демидом по каким-то деревням, это я смутно помню. И наверное, мы разрешили мою проблему, потому что в жизни нашей все наладилось. Но в памяти моей остались пробелы. Это мне психоаналитик сказал – я консультировалась у очень хорошего специалиста. Он сказал, что никакие воспоминания нельзя стереть – они остаются навсегда. Но можно наложить на них запрет. И мой мозг теперь отказывается использовать такую информацию. Это – табу. Можно в принципе разворошить все эти запретные зоны, например, под гипнозом. Но это опасно – сознание будет сопротивляться такому вторжению. Это может привести к безумию. И я похоронила мысли об этом. Наверное, сам Бог не желает, чтобы я помнила что-то. Что-то ужасное...

– Вот, значит, как бывает... – Лека лихорадочно соображала, как перевести разговор на другую тему. – Слушай, а как там, в Канаде? Говорят, очень на Россию похоже? Ну, лес, природа и все прочее?

– Там все по-другому. Лес, конечно, похож, но дело не в этом. Люди там другие. Совсем не такие, как здесь.

– Лучше, что ли?

– Да не лучше. И не хуже. Может быть, скучнее немного. Предсказуемые – почти во всем. Чаще всего очень доброжелательные, но только до определенных границ. Там трудно найти себе друга – такого, как здесь, который тебе сегодня по морде даст, а завтра за тебя жизнь положит. Ты же русский человек, Лена, и для тебя все это естественно. И вначале русская жизнь воспринимается как дикость, а потом возвращаешься в Канаду, сидишь в своей уютной комнате, смотришь по телевизору на всех этих напудренных красавчиков, и грустно становится. Начинаешь понимать, что в жизни твоей чего-то не хватает. После России в Канаде жить слишком просто. Чувствуешь себя старухой, все повидавшей в жизни. Ведь люди там встречаются десятилетиями, изображают семейную дружбу, смотрят вместе телевизор, ведут бесконечные разговоры о машинах, детях, собаках, ходят на какие-то дурацкие выставки, от которых оскомина...

– Глупо, глупо все это! – Лека не выдержала. – Прости меня, Джейн! Я тоже бывала за границей. В разных странах. И каждый раз, когда возвращаешься домой, кажется, что ты стала мудрее, что жизнь здесь, на родине, изучена тобой и проста, как кубометр дров. Что ты можешь смотреть на людей, которые тебя окружают, свысока только потому, что они никогда не видели того, что повезло увидеть тебе. А жизнь идет своим чередом, и она не так-то проста. Даже в самой сытой стране. Конечно, имея за спиной папашку с надежными капиталами, хорошо дефилировать по всему свету, воображать себя умудренной и неуязвимой...

Неожиданно Джейн взяла ладонь Леки и прижала к своей щеке. Лека фыркнула и дернула рукой, но увидела в синих глазах Джейн такую боль, что ей захотелось заплакать. Она медленно провела пальцами по лицу Яны.

– Леночка... – Джейн говорила тихим сипловатым голосом. – Ты такая сильная... В тебе столько энергии! Ты, наверное, горы можешь свернуть, если поставишь себе какую-нибудь цель? Я тебе так завидую! Я иногда тоже могу завестись, начинаю казаться себе сильной и гибкой, как дикая кошка. Но меня не хватает надолго... В моей душе живет страх. Наверное, он поселился там навсегда. Мне так нужен кто-то, кто встряхнул бы меня, заставил поверить в себя, сказал: «Джейн, ты классная девчонка! Плюнь на все свои комплексы и живи так, как живется!» Мне кажется, Демид был таким. Он заставлял меня держаться. Жаль, что я забыла его. Иногда мне кажется, что я любила этого человека.

– Ты – классная девчонка, Джейн, – эхом откликнулась Лека. – Плюнь на все свои комплексы и страхи, на всех придурков, которые мешают тебе жить. А если не получится, зови меня – плюнем вместе! У меня знаешь какая слюна ядовитая – в бетоне дырку проедает! Между прочим, ты очень красивая! Уж не тебе на жизнь жаловаться. Так что если тебе нужна подруга с мерзким характером, которая в принципе сама не знает, какого черта она добивается в этой жизни, но уверена во всех своих действиях на сто процентов, то я – к твоим услугам!

– Спасибо... – Джейн смущенно улыбнулась. – Спасибо, Лена...

– Кстати, если мы уж с тобой теперь приятели, зови меня не Лена, а Лека.

– А ты меня – Яна. Это отец меня так зовет.

– Договорились! Хорошее имя. Яна – обезьяна!

– А Лека – калека!

Новые подруги захохотали и повалились на спинки кресел, опрокинув незадачливому соседу сзади на брюки стакан с минеральной водой.

* * *

Яна и Лека гуляли по Одессе. Лучше, наверно, было бы поваляться где-нибудь в номере – Лека еле передвигала ноги после вчерашних занятий, на которые Андрей погнал своих девчонок, едва они успели распаковаться после прилета. Удивительно, Леку нельзя было назвать нетренированным человеком, с Демидом они выполняли трюки и покруче. Однако вчерашняя разминка, с выворачиванием ног у балетного станка, с бесконечным качанием пресса («Талия, талия должна быть на этом месте, а не мешок с жиром!»), часовые прыжки под музыку дали ее мышцам немалую встряску.

– Ян, у тебя ничего не болит?

– Да нет. Я уж привыкла.

– А у меня задница болит – как будто сапогами пинали. – Лека помассировала ягодичную мышцу, стараясь не привлекать внимания прохожих. – Садизм прямо какой-то!

– Пройдет.

Яна выглядела сегодня намного веселее. В городе уже появились знакомые афишки с улыбающейся Джейн. Лека немного волновалась – вечером должно было состояться первое ее выступление. Хотя в принципе чего трудного – роль у нее пока самая незаметная в труппе. Знай себе переодевайся да выбегай на сцену изображать хулиганистого подростка. «Возьму и в самом деле нахулиганю! Войду в образ! Пускай знают, с кем связались!»

– Слушай, Яна, а этот Герман Филинов – он хороший человек?

– Не знаю. Я и не видела его ни разу. Говорят, очень хороший. Все от него в полном восторге. Даже Андрей наш, которому, как ты уже видела, угодить невозможно, и то говорит: «Гера – это настоящий человек! Такие встречаются один на миллион!»

– Он что, скрытный очень, этот Филин?

– Он не любит шумихи вокруг своего имени. Юдашкин или, к примеру, семейство Зайцевых – каждый день на экране. Филинов же, судя по всему, считает, что качество его одежды – лучшая реклама. Поэтому все знают, что есть где-то такой Филинов – стоит у нас за спиной, как тяжелая артиллерия. В Европе тоже все: «Ах, Филинофф, ах, душечка, вот это вкус, вот это стиль!» И ни одного проспекта с его фотографией.

– А может, и нет никакого Германа Филинова? Придумывает все эти модели какой-нибудь пацан на компьютере – гений программирования. А сам он инвалид и передвигается на коляске. А делами управляет его мамочка – жирная злая бабища...

– Ну и фантазия у тебя! – Яна засмеялась. – Говорю же тебе, наш Андрей Семенович лично этого Германа знает.

– Эй, девчонки! – Рядом с девушками лихо притормозил «ситроен» серого цвета. – Покатаемся?

Из окна машины высовывалась довольно мерзкая физиономия рыжего парня – покрытая веснушками величиной с пятак, с длинным носом, со сломанной и неправильно сросшейся переносицей. Из салона донеслось похабное ржание.

– Не говори ничего, – шепнула Яна Леке. – Пойдем, сделаем вид, что не заметили. Может, отстанут?

Лека хмыкнула, Яна подхватила ее под руку и быстро пошла по улице, звонко цокая каблучками. Машина проползла сбоку и обогнала девушек. Одновременно две двери открылись, из передней вылез рыжий, из задней – огромный толстый парень в черной майке и вельветовых штанах, стриженный почти наголо.

– Ну что, непонятно, что ли? – Лека бросила на рыжего убийственный взгляд. – Кататься не собираемся.

– А что так? – Рыжий ухмыльнулся. – С ветерком зараз доедем!

– Куда? На блатхату? Чайку попить, группенсексом побаловаться? Слушай, друг мой, мы – не шлюхи. Ты что-то перепутал. Давай миром закончим – садись в свою тачку, а мы дальше пойдем.

– Нет, ты смотри, какая телка крутая! – Рыжий побледнел от злости. – Ты кто такая, чтоб со мной так разговаривать? С России наехали сюда – задом крутить! – Парень орал на всю улицу, и прохожие опускали взгляд, жались к стенке, проходя мимо. Молодая парочка испуганно шарахнулась за угол. Никто и не думал заступаться за бедных девушек.

– Тю, Рудый, та воны ж – кацапки! – Толстяк вытянул губы трубочкой. – Пойдемо, побачим других девок, не вяжись з ими!

Толстяк попытался схватить рыжего за руку, но тот оттолкнул его и рванулся к Леке, пытаясь влепить ей пощечину. Лека засмеялась и сделала маленький шажок назад. В следующую секунду кулак ее воткнулся в солнечное сплетение рыжего. Парень беззвучно повалился на асфальт.

– А вот теперь сматываемся! – Лека схватила Яну за руку, и они нырнули в арку старого дома. Двор оказался глухим. Стены сплошь покрывали трещины, между ломаными водосточными трубами на веревках шелестело белье на ветру. Несколько старушонок на лавочке с любопытством вытаращились на девушек. Лека и Яна побежали вдоль подъездов, но все двери были заперты. Неожиданно одна из дверей распахнулась перед самым их носом, и маленький носатый старичок с кустистыми бровями поманил их пальцем. Девчонки немедленно юркнули в дверь и оказались в темном подъезде.

– Я все видел, – объявил старичок. – Я все видел своими собственными глазами. Я наблюдал за вами с балкона. И все видел сам.

– Ну и что? – Лека едва переводила дыхание.

– Девушка, вы этого не знаете, но я вам скажу, что вы – просто молодец! Так бить этого нехорошего человека прямо в живот – это ж уметь надо! Вы что же, учились этому или нет?

– Жизнь научила, – бросила Лека. – Послушайте, дедушка, эти самые «нехорошие люди» через минуту будут здесь, если вы нас не спрячете. Вам тогда тоже может не поздоровиться.

– Деточка, если вы меня хочете запугать, то это зря! – Бородка у старика воинственно встопорщилась. – Если хочете знать, я в войну в разведке служил. К фрицам в тыл ползал вот на этом самом брюхе. Боялся, спросите? Ну конечно боялся, жить-то хочется. А сейчас... ЭТИ сейчас ничего не боятся, бандиты! Ведь это ж хуже фашистов! При советской власти такого не было!

Старичок махнул рукой и повел девушек по петляющему коридору, поднялся на второй этаж и дернул скрипучую дверцу. Солнечный свет озарил его морщинистое лицо.

– Вот. Лестница пожарная. Сейчас вы спускаетесь вниз, на землю, и идете гулять в парк. Дышать свежим воздухом, а ЭТИ вас здесь не найдут, потому что машины здесь не ездиют. Идите и ничего не бойтесь. Помните, что в Одессе остались не одни только бандиты, но и хорошие люди!

– Спасибо, дедуля! – Лека слетела с шаткой лестницы, спотыкаясь на каблуках. Яна осторожно спустилась следом.

– Вот так, Лека. – Яна снова выглядела мрачно. – От меня – одни неприятности. Я приношу неудачу. Постоянно попадаю в какие-нибудь гнусные приключения, и те, кто со мной связываются, страдают тоже.

– То же самое я могу сказать про себя. – Лека бодро вышагивала между деревьев. – Только я не рекомендую никому приставать ко мне. Морду могу набить. Вон, кстати, и желающие!

Из-за кустов вальяжной походкой выбрались несколько молодцев. Среди них был и толстяк, уже знакомый Леке. Третьим плелся рыжий, вид у него был уже не такой бравый.

– А, деточки наши сами пришли! – Парень в цветастой рубашке и с толстой золотой цепью на шее развел руками. – Дядя Соломон, как всегда, нас за фраеров держит! Разведчик гребаный! Можно подумать, он один тут родился!

– Янка, спокойно, – вполголоса сказала Лека. – Если начнется драка, быстро отойди на десять шагов назад. Далеко не убегай. И не бойся.

– Слушай, ты, каратистка! Ты нам не нужна, мы тебя пальцем не тронем, если себя хорошо вести будешь. Отваливай быстро и не оглядывайся.

– Как тебя зовут? – хмуро спросила Лека.

– Что, познакомиться хочешь? Можешь звать меня Шербан. Но лучше забудь это имя. Вали отсюда.

– Шербан, ты ведь не дурак?

– Много базара ведешь, склочная бабенка. – Шербан ухмылялся, но подойти к Леке вплотную не решался. – Мне это не нравится.

– Так вот, Шербан, если ты не дурак, то чего же ты к нам шьешься? У вас что, баб мало? Ты же видишь, со мной – одни заморочки. Давай разойдемся по тихой, а?

– С тобой – да. Разойдусь. Я таких резвых не трахаю. А вон та дывчина лично мне понравилась. Лично! Может, у нас с ней типа любовь большая будет?! Так что ты, пацанка, не суйся. Не твое это дело.

– Лека, сзади! – истошно завизжала Яна. Четвертый из мужиков, незаметно подкравшийся к Леке из кустов, с сопением бросился на нее, пытаясь ударить кастетом по голове. Лека пригнулась, и парень, перелетев через нее, обнял дерево. Лека схватила его за шиворот и треснула лбом об ствол. Глаза у хлопца закатились, и он осел на землю. Лека не успела оглянуться, как что-то тяжелое опустилось на ее затылок, и весь мир загрохотал, как жестяная банка.

Глава 14

– Девушка, как вы себя чувствуете? – Большая мягкая ладонь гладила Леку по голове. Лека вспомнила прикосновение папиной руки в детстве – теплое и ласковое. И улыбнулась.

– Оживает! – откуда-то издалека донесся голос Яны. Лека приоткрыла глаза и помотала головой. Она лежала на скамейке, а голова ее покоилась на коленях незнакомого мужчины. Лека резко вскочила, едва не упав при этом.

– Ну зачем же так прыгать-то? – Незнакомец улыбался, и солнечные зайчики прятались в уголках его глаз. – Вам бы полежать сейчас надо. Вас палкой по затылку угостили, и довольно прилично. И мужчине такого удара хватило бы, не только такой милой девушке! Сотрясение мозга может быть.

– Ничего, пройдет. – Лека потерла шишку и глупо ухмыльнулась. – Нечего там сотрясать-то! Были бы мозги, не подставила бы так глупо свою башку. Подумаешь, четыре человека!

– Ну, положим, четыре дюжих парня с кастетами и с ножами – не так уж и мало. Даже для меня. – Незнакомец потер руку, и Лека увидела на ней засыхающую кровь. – Давно я не ввязывался в драки, но вот проходил мимо и не мог не заступиться. Хоть я и противник насилия...

– Спасибо, спасибо вам большое! – Яна смотрела на мужчину сияющими глазами. Незнакомец встал, и Лека обомлела – весу в этом гиганте было не менее ста двадцати килограммов. Вряд ли кто-нибудь назвал бы этого почти двухметрового мужчину изящным, хотя толстым он тоже не был. Что-то медвежье сквозило в его повадках. Но таким мог быть только добрый медведь. Этакий могучий добродушный Братец Медведь из сказки.

– Лека, знаешь, как он их раскидал! – Яна вскочила со скамейки. – Как щенков! Двоих поднял за шиворот и лбами стукнул! Только их и видели!

– А вы не думаете, что они могут вернуться? – Лека продолжала в упор разглядывать своего спасителя. – Они вообще-то упорные идиоты. Вооружатся пистолетами и устроят разборку?

– Не вернутся. – В голосе мужчины была такая спокойная уверенность, что Лека поняла: не вернутся в самом деле. Этот человек знал, что говорит. Может быть, он мог заглядывать в будущее? Он не казался простым – лицо его имело аристократические, но не резкие черты. Прямой нос, чувственные, четко очерченные губы. Большие темные глаза – спокойные и теплые. Черные волосы были довольно длинными, но в то же время чистыми и ухоженными. Лека обнаружила, что ее обволакивает чувство удивительной приязни к этому человеку – словно они были знакомы уже десятки лет.

Янка, похоже, уже влюбилась в этого мужчину – смотрела на него, как на бутерброд с лососиной.

Единственное, что насторожило Леку, – красавчик этот явно обладал телепатическими способностями. Трудно сказать, насколько он мог читать мысли Леки, но защищаться от непрошеных гостей он умел. Едва Лека попыталась протиснуться в его сознание, как ее вежливо выдворили и захлопнули дверь, не оставив даже маленькой щелочки. Лека обменялась с мужчиной многозначительными взглядами, но пока прикусила язык. Она не любила встречаться с себе подобными.

– Леночка! – пропищала Лека, сделав книксен. – Это зовут меня так, сударь. А нельзя ли узнать ваше имя?

– К сожалению, нет. Я путешествую, так сказать, инкогнито. И предпочитаю оставаться в тени. Да-да, вот именно, как граф Монте-Кристо.

– Вот те раз! – Лека опешила. – Да вы прямо странствующий рыцарь какой-то! Дамочек от плохих дядек защищаете, имени своего не выдаете. Ну придумали бы себе с ходу какое-нибудь имя, если своего называть не хотите. Зачем людей-то смущать?

– Я предоставлю это право вам, Леночка. Или нет, пускай меня лучше окрестит Яна. Она – существо романтическое. Вы же, Лена, непременно дадите мне название «Бармаглот» или, того хуже, Михал Потапыч. Ну же, Яна?

– Ой, и не знаю прямо... – Янка засмущалась. – Давайте назовем вас Виктором. Это означает «Победитель».

– Вот видите, Леночка, какое доброе сердце у вашей подруги. Что ж, я не возражаю. Виктор так Виктор.

* * *

Лека и Яна долго гуляли по городу в компании своего нового знакомого. «Виктора» нельзя было обвинить в многословии – больше болтала Янка, она буквально висла на мужчине, щебеча, как влюбленный скворец. Но «Виктор» был удивительно умен и осведомлен в любом вопросе, к которому бы они ни обращались. Не будучи одесситом, он свободно ориентировался в городе и рассказывал девчонкам об архитектуре, искусстве, истории. Суждения его были мягкими, он не отзывался резко даже о том, что явно не соответствовало его точке зрения. Добрая сила – вот что чувствовалось в этом человеке.

Лека пыталась убедить себя, что не находит в новом своем знакомом ничего особенного. Подумаешь, красивый верзила, да еще и умный, как профессор! Конан-варвар в очках! И все же она не раз ловила себя на мысли, что ей лестно, когда этот человек слегка поворачивал голову и говорил что-то – только ей одной. Конечно, Яна присутствовала при этом разговоре, она слышала те же слова, но по интонации Лека понимала: эти фразы предназначались только ей. Только она могла воспринять эту неяркую иронию, только она понимала, что значит скрытый смысл этих предложений. Она была ровней этому человеку, и он осознавал это! Он едва заметно улыбался, выслушивая очередную жаргонную фразу Леки. Он словно говорил: «Давай притворяйся резкой и вызывающей. Я-то знаю, что ты – умница, что ты способна понять меня».

– Ой, Лека! – Янка глянула на часы и спохватилась. – Нам пора! Виктор, вы уж простите, у нас выступление сегодня!

– Что же это за выступление, позвольте полюбопытствовать? – Как ни странно, девушки еще ни словом не обмолвились о своей профессии.

– Мы – манекенщицы, – заявила Лека. – Бегаем по сцене, дрыгаем ножками и демонстрируем шмотки какого-то Геры Филинова, которого в глаза никто не видел.

– Вот как? – Брови «Виктора» слегка приподнялись. – И что же это за Филинов такой таинственный?

– А черт его знает! – Яна дернула подругу за рукав, но Леку уже нельзя было остановить. – Я так думаю, нет на самом деле никакого Филинова. Содержит какой-нибудь мафик всю эту контору, платит модельерам, хореографам, телевидению. Деньги свои отмывает! Подумаешь, тряпки шить! Я бы тоже смогла, если бы подучилась.

– Такси! – Яна махнула рукой. – Все, Лен, хватит глупости говорить! Поехали быстрее, мы уже опаздываем. Андрей Семеныч нас в порошок сотрет.

– Пожалуй, я поеду с вами, – сказал «Виктор», усаживаясь на заднее сиденье. – Объясню вашему Андрею Семеновичу, что вы не виноваты, это я вас задержал. Что, он у вас и в самом деле такой грозный?

– Ух какой! – Лека покачала в воздухе кулаком. – Три шкуры снимет!

* * *

Лека и Яна неслись по коридору как угорелые. «Виктор» едва поспевал за ними. Служебные помещения уже заполнились массой суетящегося народа – рабочие таскали вешалки с одеждой, фонари и колонки, среди них бегали полуодетые девчонки. Из репетиционного зала неслась музыка. Лека придала себе скромный вид и постучалась в дверь.

– Ага, вот еще парочка подружек появилась! – Сердитая физиономия Андрея не предвещала ничего хорошего. – Ну ладно Яна, она хоть знает, что ей делать. А ты, Ленка, задницей, что ли, думаешь? Хочешь нам выступление завалить?

Вдруг на лице хореографа появилась милейшая улыбка, словно он увидел лучшего своего друга. Он забыл про девчонок и пошел к двери, сияя как самовар.

– Бог ты мой, кто к нам пожаловал! Я-то думал, ты в Москве где-нибудь. Почему не позвонил, что приехал?

Лека с Яной изумленно переглянулись. Андрей здоровался обеими руками с только что вошедшим их новым знакомым. «Виктор» улыбался и хлопал Семеныча по плечу.

– Ну что, Андрюша, как тут у тебя творческий процесс? Все движется, бурлит и извергает протуберанцы? Как принимают летнюю коллекцию?

– Отлично, Гера! Просто на ура! В Клайпеде договор подписали на поставки. Кстати, тебе Гауфф звонил из Германии, беспокоился, куда ты делся.

– Буду у него через неделю. Я все помню. Ну рад, рад, что у тебя все хорошо. Девушек не обижаешь?

– Этих, что ли, амазонок? – Андрей кивнул в сторону девчонок, с обалдевшим видом стоявших рядом. – Их, пожалуй, обидишь! Одна – каратистка, у другой папа иностранец, в министерство дверь ногой отворяет. Ты что, уже познакомился?

– Да. Так уж получилось. – Герман подмигнул девушкам. – Как там насчет мафиози?

– Ничего себе! – наконец-то прорвало Леку. – Сами виноваты. Представились бы по-нормальному, что вы – Филинов, и не разводили конспирацию. Откуда ж мы знали?

– Что, натворить что-нибудь успели? – Андрей грозно вытаращился на Леку. – Бандитки юные!

– Да нет, все в порядке. Замечательные девушки. Умницы, просто умницы! Ты уж не очень строго с ними обходись, Андрюша.

– Ладно, ладно. Так, барышни! – Андрей хлопнул в ладоши. – Быстро в душ, и в гардеробную. Через полчаса – выступление! И дезодорантами не поливаться! Замучились после вас образцы стирать!

* * *

Три дня – шесть выступлений. Бесконечная круговерть выходов на сцену, примерок, переодеваний, репетиций. Лека пребывала в странном состоянии. Она страшно тревожилась, что потеряла связь с Демидом. Она звонила ему по двадцать раз на дню. Но никто не отвечал – там, в Прибалтике. С другой стороны, общение с Германом доставляло ей такое удовольствие, что она готова была забыть обо всех неприятностях, что свалились на ее голову в последнее время. Впрочем, почему забыть? Не исключено, что человек этот – Герман Филинов – мог помочь ей в разрешении проблем. Он мог стать их с Демой союзником! Он чем-то походил на Демида – непонятной могучей силой, глубиной недосказанных суждений, взглядом, пробирающим до глубины Души, удивительным ощущением добра и справедливости. Конечно, он был не так резок, как Демид. Он был спокоен и очень вежлив. Но все же Лека никак не могла подобрать слова, чтобы заговорить с ним на щекотливую тему. Она видела, что он прекрасно понимает мучающие ее сомнения. Он знал много. Очень много. Но он проявлял терпение и не подталкивал Леку к разговору.

Лека стояла прямо перед Германом. Он сидел на табурете расставив ноги, рот его ощетинился целым пучком булавок. Герман скреплял выкроенные лоскуты ткани, развешанные на Леке, как на манекене. Модельер поворачивал девушку, держа за бедра, и она осторожно двигалась, опасаясь, что булавка вопьется ей в голое тело. Сначала Лека никак не могла привыкнуть, что, кроме одежды, в которой она выходила на сцену, ей не полагалось никакого белья – только узенькие трусики. Спереди треугольничек, а сзади – просто веревочки. И колготки телесного цвета. Впрочем, Яна уверяла, что, когда демонстрируют обтягивающие модели, трусиков тоже не полагается. «Понимаешь, не должно быть видно никаких лямок на попке». Со сцены Лека стремительно врывалась в большую гримерную и мчалась к стояку с вешалками, на котором висела табличка: «Прохорова». Одежда, которую ей полагалось демонстрировать, была развешана на пронумерованных плечиках. Лека быстро сдирала с себя платье, стараясь не повредить его (один раз умудрилась оторвать рукав), ей помогала в этом тетка лет сорока, которую звали Люда. Потом облачалась в новое одеяние, бежала к зеркалу, парикмахер на ходу поправлял ей прическу или нахлобучивал новый парик, визажист (надо же, слово-то какое!) смотрел, не потекли ли глаза, и кивал. Лека растягивала рот в невыносимо ослепительной улыбке и выходила на «язык»* [«Язык» – подиум (жарг.)], стараясь попасть в такт.

В первое время Лека и впрямь ждала, что Андрей даст ей какую-то необычную роль, будет заниматься с ней индивидуально. Но нет, она ничем не отличалась от других девчонок, разве что опыта было поменьше. Лека попыталась как-то заговорить с Анджелой – рослой брюнеткой довольно крупного сложения. Анджела испытывала ненормальную страсть к сладкому и постоянно ссорилась с Андреем, утверждавшим, что ей пора переходить в фэт-шоу* [Фэт-шоу – шоу для толстяков.]. Лека подошла к ней в момент, когда Анджела раздраженно курила на лестнице, в очередной раз разругавшись с хореографом в пух и прах.

– Что, Анджела? Опять Семеныч порядок наводил?

– Да достал он уже, козел! – Анджела жадно затянулась сигаретой. – Выжить меня хочет. Я же и так здесь дольше всех работаю. А уж как зазывал! «У тебя – внешность своеобразная! Ты – черная пантера, я буду работать над твоим образом!» Гад!

– Ага, дело знакомое, – кивнула Лека.

– Что, и тебе что-нибудь такое пел? Про девочку с изюминками? Про связи свои на телевидении? Как он первую Мисс СССР с Леней Якубовичем делал, не рассказывал?

«Ладно, Бог с ним, – подумала Лека. – Ну не стану звездой. Зато с Герой познакомилась. Ради этого стоило лететь через полстраны. Наверное, это – судьба!»

– Лека, повернись еще немножко! – Голос Германа вывел ее из раздумья. – Замучил я тебя своими примерками?

– Да нет, ничего. Послушай, Герман, почему ты занимаешься этим делом? Одежду делаешь? Ведь ты – необычный человек! Ты мог бы сделать что-то, что изменило бы весь мир к лучшему. Ты можешь делать вещи, которые недоступны нормальному человеку. Да?

– Ну и что? – Герман задумчиво наклонил голову. – Мало ли кто из нас необычен? Я живу не впустую! Я шью одежду и хочу, чтобы люди в ней выглядели прекраснее и раскованнее. Чтобы, надев мой костюм, молодой человек не мог сдержать улыбку, выходя на улицу. Чтобы от него исходило ощущение радости и здоровья. Чтобы девушки влюблялись в него и он читал им стихи. Ты тоже сильный медиум, Лена. Я думаю, что ты не будешь отрицать это. Но что-то я не заметил в тебе стремления решать какие-то глобальные задачи. Ты – прекрасный цветок юности, только что раскрывшаяся нежная роза. Зачем тебе задаваться вопросами переустройства мира? Дари ему свою любовь, и он изменится к лучшему.

– Нет, это не так. Я – не просто девчонка-модель в твоей бригаде. Это все временно, и цели в моей жизни гораздо выше этого суетного круговорота. Думаю, мы еще вернемся к этой теме. Я хочу познакомить тебя с одним человеком. Наверное, скоро он будет здесь. Его зовут Демид.

– Демид... – Филинов задумчиво наклонил голову. – Ты часто думаешь о нем. Ну что же, если это – достойный человек, буду рад с ним познакомиться. Честно говоря, я побаиваюсь медиумов – людей, подобных мне. Но иногда хочется побеседовать с таким человеком. Может быть, ты права: сплотившись, мы могли бы хоть отчасти противостоять злу, разъедающему наш мир...

* * *

К вечеру Лека устала так, что у нее отваливались ноги. Выступление уже подходило к концу. Лека едва успела натянуть последний костюм – клетчатую яркую рубашку и короткую джинсовую юбку, как кто-то дотронулся до ее плеча. Она обернулась и едва не вскрикнула.

Демид стоял сзади и смотрел на нее, словно на выходца с того света.

– Демка, привет! – Лека смущенно чмокнула его в щеку. – Как ты нашел меня?

– Я те щас голову оторву, – угрюмо сообщил Демид.

– Ну прости! Прости, что так получилось. Я звонила тебе, правда! Не сердись, ладно? Я тебя с таким человеком познакомлю! Гера, где ты?

Герман, который только что находился в комнате, куда-то испарился. Только что здесь было полным-полно народу, и вдруг помещение опустело. Лека растерянно оглянулась. В дверь впорхнула Яна и быстрым шагом направилась к Леке.

– Ленка! Ты что, с ума сошла? Все твои уже на сцене! Андрей голову тебе оторвет!

– Ладно, поздно уже! Обойдутся без меня. – Лека обняла Яну за плечи. – Дем, позволь тебе представить мою лучшую подругу!

– Отойди от нее. – Демид бросил на Леку испепеляющий взгляд. – Быстро убери руку и отойди в сторону. Она не может быть тебе подругой!

– Да ты что, Дем? Это же Яна...

– Я знаю. Знаю ее гораздо лучше, чем ты. Ты сама не понимаешь, что делаешь! Посмотри на нее!

Лека оглянулась на Яну. И вскрикнула от испуга. Кожа Яны позеленела, нос ее заострился и вытянулся крючком, глаза стали белыми, почти лишившись зрачков. Яна судорожно икнула, вытянула губы трубочкой и выплюнула сгусток какой-то коричневой слизи. А потом, медленно повернув голову к Леке, уставилась на нее незрячими бельмами. Лицо ее растянулось в дьявольской ухмылке, обнажив ряд острых, словно подточенных напильником, желтых зубов.

Лека взвизгнула и попыталась оторвать свою руку от тела демона. Но конечности ее онемели – боль и мертвенный холод распространялись от кончиков пальцев, захватывая все тело. Лека со стоном упала на колени. Яна наклонилась, вцепилась ей в горло когтистыми пальцами и без труда приподняла, повернув лицом к Демиду.

– Демик, ты вернулся? – Яна говорила хриплым басом, дергая головой. – Соскучился по мне, котик? Слушай, твоя бабенка у меня. Ты не поверишь, но мне придется свернуть ей шею. Исключительно из благих соображений. Ты не против?

– Отпусти их, Табунщик! – Демид гипнотизировал Яну взглядом. – Отпусти этих бедных девчонок! Если они убьют друг друга, ты не получишь ничего! Кончай свой дешевый спектакль! Тебе ведь нужен я!

– Ты? – Яна снова икнула, и Лека слабо дернулась в ее руках. – Мне нужны все вы трое! У твоей девчонки на груди Знак, значит – она носитель Духа. Ты знаешь больше всех, и я думаю, не откажешься назвать мне Имя Мятежника. А Яна? Она просто лишний свидетель, а ты сам знаешь, что с ними делают... Не так ли, Осквернитель?

– Как же ты мне надоел, комедиант чертов, – пробормотал Демид. – Прости, Яна... – Он схватил девушек двумя руками за волосы и резким движением оторвал друг от друга. Лека шлепнулась на пол, Яна перевернулась в воздухе и упала на четвереньки. Она посмотрела на Защитника, вывернув голову, и понеслась на него, как огромная крыса, щелкая зубами. Дик быстро отступил назад, выхватив из кармана серебряное зеркало. Он поймал зайчик от лампы и направил Яне в глаза. Серебряный сполох мелькнул по лицу девушки. Она замерла как вкопанная. Демид подошел к ней, не отводя зеркала.

– Яна, ты слышишь меня?

– Да...

– Что ты видишь в зеркало?

– Это я...

– Ты узнаешь себя?

– Не совсем... Что-то со мной происходит... Это сон...

– Ты спишь. – Демид говорил негромко, но голос его эхом отражался от стен. – Сейчас ты сядешь и будешь отвечать на мои вопросы.

– Хорошо... – Яна уселась на пол, положив руки перед собой. Лицо ее приобрело человеческое выражение, хотя и оставалось пугающе бледным.

Демид подошел к двери и запер ее, сунув ножку стула в ручку. Потом наклонился и извлек из длинного трубчатого футляра бутылку из-под кока-колы.

– Глотни.

Лека с трудом приподнялась и припала губами к горлышку. Странный напиток с травяным вкусом обжег горло, и она закашлялась. Неожиданно Демид обхватил ее голову обеими руками и прижал к своей груди.

– Лека, милая моя... – Демид сидел, обнимая девушку, и шептал ей в ухо. – Глупая моя девочка! Слава Богу, ты жива! Я так люблю тебя, малыш! Не бросай меня больше!

Трудно сказать, что больше оживило Леку – снадобье из бутылочки или волшебные слова Демида. Она почувствовала, как необыкновенная сила наполняет ее.

– Демка, я тоже люблю... – Она обняла Демида за шею. – Слушай, очень важная новость! Герман Филинов, хозяин этой конторы, он имеет с нами что-то общее. Он – телепат! Он – очень необычный человек! И очень добрый! Может быть, он и есть тот самый Хранитель, о котором ты говорил?

– А что, он – китаец? – Демид вскочил на ноги.

– Да нет...

– Тогда не спеши, Лека. Не спеши. Сперва нужно как следует порасспросить Янку. Бедная девочка! Опять ее втянуло во все это дерьмо! Она ведь самая подходящая мишень для медиумического вторжения. Лакомый кусочек...

Демид опустился на колени перед Яной и взял ее за руки.

– Яночка, зайчонок, ты узнаешь меня? – Демид говорил так ласково, что в душе Леки снова зашевелилась ревность.

– Да. Ты ведь Дема? Демка... Я вспомнила тебя. Зачем ты так со мной поступил? Я не хотела ничего забывать...

– Ты знаешь, я и сам многого не помню. Над моей памятью хорошо поработали... Может быть, ты расскажешь мне, что с нами случилось?

– Колдун. Это был страшный колдун. Он входил в мое сознание, и я переставала быть сама собой. Он поставил мне на груди черный знак Паука. Его звали Агей. Он был русский, и я поехала искать помощи в Россию. И нашла тебя...

– Так... – Воспоминания теснились в голове Демида, выплывали из закоулков памяти, подстегнутые словами Яны. – Дальше, дальше что было?

– Мы узнали, что существует такой человек – Защитник. Он один только мог убить этого колдуна и снять с меня заклятие. И ты нашел этого человека. Его звали Алексей Петрович. Мы жили в лесу. В избушке. И любили друг друга... – Лицо Яны озарила ангельская улыбка.

– Хорошо, хорошо. – Демид оглянулся на Леку. – Ты мне лучше про колдуна расскажи.

– Он нашел нас. И Алексей сражался с ним. И погиб. Он не сумел победить Агея. Но ты убил его. Ты воткнул осиновый кол ему в сердце. А потом оказалось, что ты – Защитник! И ты снял с меня этого паука. Сам!

– А потом?

– А потом ты посадил меня перед собой, посмотрел мне в глаза, и я все забыла. И никогда не могла вспомнить, хотя и пыталась.

– А что было потом?

– Ничего... Все было хорошо. Я вернулась домой, училась, летом снова поехала сюда. Вот работаю моделью.

– Сейчас снова кто-то вторгался в твое сознание. Это часто бывает?

– Нет. С тех пор, как ты убил Агея, в первый раз.

– Это Агей?

– Нет, это не он. Такой же, как он. Но сильнее, чем Агей.

– Яна, ты видела этого человека? Ты знаешь, кто это?

– Да.

– Кто, кто это? – Демид вскочил на ноги. – Говори скорее!

– Это Филин, – тихо произнесла Яна. – Герман Филинов...

Глава 15

– Черт, черт подери! – завопил Демид и хрястнул кулаком по вешалке так, что она повалилась, разметав одежду по полу. – Ты слышала, Лека?! Твой ненаглядный Гера Филинов – это Табунщик!!!

– Да ты что, Демид?! Не может так быть, она что-то путает. Ты просто не видел Германа! Если бы ты увидел, ты бы понял... Он очень хороший человек!

– Да, думаю, я догадался бы побыстрее! Конечно, он хороший, это тебе не Агейка вонючий и бородатый! Вспомни, что говорили детишки, которых он зимой подвешивал вверх ногами: ах, такой лапушка, ангел во плоти! Он поймал нас на приманку!

Он схватил Янку за плечи и приблизился к ней вплотную. Леке стало страшно. Синие молнии выскакивали из глаз Демида, освещая лицо Яны зловещими бликами.

– Яна, где он сейчас находится?

– На крыше.

– Какой он? Он человек или волк?

– Сейчас он – человек...

– Яна, ты снова все забудешь! Все, что с нами приключилось. Все, что ты говорила. Ты просто упала в обморок! Именем Божьим, аминь.

Он отпустил девушку, глаза ее закрылись, и она беззвучно сползла на пол. Демид схватил Леку за руку:

– Цепочка у тебя? Тинснейк?

– Да. В кармане.

– Держи ее в руке. На крышу. Бегом!

* * *

Уже совсем стемнело. Ночь выдалась лунная, и вся крыша была озарена неярким желтоватым светом. Герман-Табунщик и вправду ждал их, примостившись на бетонном бордюре на самом краю крыши. Он и не думал убегать. И выглядел очень приветливо.

– О, какие гости ко мне пожаловали! Просим, просим! Демид, Леночка уже рассказала, какой я замечательный человек? Прошу занести это в протокол как смягчающее обстоятельство!

– Заткнись, сволочь! – Демид открыл свой тубус и извлек оттуда меч, засиявший при луне голубым отсветом.

– Дема, Дема... – Табунщик укоризненно покачал головой. – Куда ты так спешишь? Что, хочешь отрубить мне голову? Убери свой ножичек и не позорься. Все равно ты ничего мне сделать не сможешь.

– Почему? – Лека смотрела на Табунщика, примериваясь, нельзя ли метнуть в него кольца и свалить с крыши.

– Объясняю тебе, Леночка, солнышко мое. Дело в том, что приятель твой, Дема Коробов, не знает моего истинного Имени! А без этого все его потуги – тьфу! – Табунщик сплюнул себе под ноги.

– Так-так... – Демид присел в трех метрах от Табунщика, не спуская с него глаз. – Где же тут логика? Ты тоже не знаешь моего Имени! Почему тогда ты упорно пытаешься убить нас с Лекой?

– Ты не прав, голубчик! Твое имя мне хорошо известно. Ты – Коробов, Демид Петрович. А вот эта лапочка рядом с тобой – Лена Прохорова, бывшая отличница и наркоманка. Чудная девушка, смею заметить. Просто никакого удовольствия – убивать ее. Даже после того, как она пнула меня в яйца, что, между нами говоря, является запрещенным приемом...

– Это наши имена. А я говорю об Имени Духа, с которым ты борешься.

– Ну и что? Можно подумать, что ты знаешь Имя Мятежного Духа?! Ты ведь забыл его, Дема? А Лека – так никогда и не знала! Ха-ха! Дух без Имени – это пустое место. Знаете, что я вам скажу, ребятки? Вы крупно облажались!

Лека вдруг почувствовала, что ужасно замерзла. Ее колотила мелкая дрожь. Как же так – только все встало на свои места, и вдруг повернулось с ног на голову? Она уже ничего не понимала.

– Вас накололи, милые мои! Обвели вокруг пальца, как детей! И сделал это величайший обманщик в истории человечества – старый хитрый лис Дух Мятежный. Впрочем, чего удивительного – он обманывал даже нас, Духов Тьмы. Что уж там говорить про мелких безмозглых людишек? Знак на груди, сверхсила, суперзрение, телепатия, всякие там серебряные побрякушки – все это так, бутафория! Вот ты, Дема, считаешь себя Защитником. Лека, кстати, тоже! – Табунщик рассмеялся. – С таким же успехом ты можешь считать себя Александром Македонским! Ты и понятия не имеешь, что такое быть Духом Тьмы! Признайся сам себе, Демид: как ты был человеком, так им и остался. Сохранил свою человеческую логику, свои дурацкие убеждения, даже свои привычки. Ты не можешь, как я, безболезненно оставлять свою телесную оболочку и вселяться в других людей, а потом возвращаться обратно! Если бы в тебя вселился Дух, твоя собственная личность была бы стерта навсегда! Так же, как я стер ее, вселяясь в это первосортное тело. В тебе же, Дема, Духом Тьмы и не пахнет! – Табунщик втянул ноздрями воздух. – Так же, как и в твоей подружке!

– Ну и что? – Демид злился на себя, но этот болтливый красавчик вселял в него неуверенность. – Может быть, Мятежник устроен по-другому, чем ты? Во всяком случае, Агея-то мне удалось убить!

– Не Агея, а Гоор-Гота! Вот в чем суть-то! Тот дедок, который был Защитником до тебя, умудрился вычислить его Имя и составить заклинание. После этого убить его было – раз плюнуть. Даже такому доходяге, как ты.

– И что, ты хочешь сказать, что Дух Мятежный слаб? Что он недееспособен?

– Не-а. – Табунщик развалился на своем бордюре и сложил руки на груди. – Про эту сволочь, Мятежника, я ничего сказать не могу. Кто знает, где он блудит сейчас? Просто я объясняю вам, ребята, что теперь вы не имеете к нему никакого отношения. Он существует где-то там, вне вас. Вполне может быть, что он нашел себе новое тело, чтобы удрать от меня, и сообщил тому человеку свое Имя. А вас заставил это Имя позабыть. Только вот вас не поставил об этом в известность. Да и зачем? Вы теперь – так, вторсырье. Можете хорохориться сколько угодно, изображая из себя Защитников, можете бороться за собственные идеалы, представления не имея, какие идеалы имеет сам Мятежник. Все это бесполезно. По законам Игры бывшие Защитники умирают. И очень быстро.

– Логика в твоих рассуждениях есть. – Демид настороженно сжал губы. Голос его был холоден, как жидкий азот. – Тогда скажи, хренов Дух хреновой Тьмы, почему мы до сих пор живы? Что тебе мешает убить нас?

– Вы можете мне не поверить, ребятки. – Герман вскочил на бетонный выступ в позе оратора, балансируя над пропастью улицы. – Но мне вовсе не хочется убивать вас. Я давно мог бы сделать это, если бы захотел. Но мне хочется с вами подружиться. В конце концов, не все ли равно, какому Духу служить – мне или Мятежнику? Он пытался запудрить вам мозги, доказывая, что работает на благо человечества. А Табунщик, мол, само воплощение Дьявола. Сказка для пятилетних детей! Ну, хозяйничает этот Мятежник на Земле, охраняет ее от Духов Тьмы. И что с того? Как воевали людишки между собой, так и воюют! Убивают друг друга миллионами, вырезают целые народы ради неких высших идей. Молятся Богу, а сами глаза друг другу готовы выколоть из-за лишнего медяка. Отравили всю планету, сидят на кучах своего добра, ездят на своих вонючих машинах, уничтожая остатки природы. Люди сами люди во всем виноваты! Бог почему-то не хочет вмешиваться в их дела, а сами они не способны привести жизнь свою в порядок. Вы посмотрите на меня – неужели я в самом деле носитель Зла? Я добрый, интеллигентный человек, стремящийся к добру и красоте. Мне нравится Цветной Мир, и я вовсе не стремлюсь превратить его в кучу навоза! Да, конечно, выродок Агей был не подарок! Но меня-то за что судить?

– Ты убил старого профессора. Ты заставил меня выстрелить в Демида. Ты детей мучил. И Эдвардас чуть из-за тебя не погиб. И Яна. – Лека говорила тихо, но в голосе ее чувствовалась ледяная ненависть. – Ты только полгода по Земле ходишь, а от твоей вони уже продохнуть трудно, тварь. Красиво говоришь, да только гореть тебе в аду!

– Жаль, Леночка, но ты, видимо, пока не поняла сказанных мною слов. Кстати, этот безобразник, Эдвард, сам виноват. Вынашивал похотливые мысли, наставил бедному Деме рога. Я просто мстил за поруганную честь. Дети, как известно, тоже не пострадали. Наоборот, они закалились и укрепили свой вестибулярный аппарат. Ты лучше спроси у своего шефа, Мятежника, если вам, конечно, доведется встретиться, сколько человек загубил он во имя своих гуманных идей? За тысячелетия наберется куча трупов высотой с трехэтажный дом. И все – элита человечества, смею заметить! Ну, Демид, может быть, тебя я убедил?

– Ты знаешь, Табунщик, я, пожалуй, соглашусь с Лекой. Навозом от тебя несет за десять километров! Да нет, пожалуй, не навозом. Мертвечиной. Знаю я кое-что про вас, великих и благородных Духов Тьмы. Вы так же благородны, как гиены и стервятники, пирующие на разлагающейся падали...

– Мятежник – тоже Дух Тьмы! – Табунщик презрительно скривил губы. – И если ты думаешь, что он хоть чем-то отличается от меня, то сильно заблуждаешься!

– Не знаю, как насчет Мятежника. С ним еще стоит разобраться. И есть только один способ понять, предал нас Мятежный Дух или нет, – попытаться отрубить тебе башку!

– Вот как?! – Зрачки Табунщика вспыхнули красными точками. В руке его появился никелированный револьвер, и он не целясь, от живота, выстрелил в Демида. Демид не успел моргнуть глазом, как меч его взвился в воздух, едва не вывихнув ему руку. Пуля с тонким звоном отскочила от клинка, не причинив ему вреда. В ту же секунду Лека сделала неуловимое движение, и из ее кисти нитью вытянулась белая цепочка и обмоталась кольцами вокруг запястья Табунщика. Табунщик завизжал от жгучей боли, замахал руками, пытаясь удержаться на самом краю крыши. Пистолет его взлетел в воздух и упал вниз, в пятиэтажный провал. Табунщик из немыслимого положения подпрыгнул вверх, сделал сальто в воздухе и приземлился на ноги рядом с девушкой. Цепь соскочила с его руки, разорвав рукав и оставив багровые полосы, и вернулась к своей хозяйке.

– Глупая, скверно воспитанная девчонка, – прошипел Герман-Табунщик, – опять ты сделала мне больно! Придется убить тебя первой.

Он сделал движение, словно доставал из-за спины меч, и вытянул руки вперед, сжимая обеими руками невидимую рукоятку. Потом сделал молниеносный прямой выпад, метя девушке в грудь. Лека присела и почувствовала, как над ухом у нее просвистел невидимый клинок. Она крутанулась вокруг собственной оси, делая низкую подсечку. Но Табунщик перепрыгнул через ее ногу, подняв свое оружие, и обрушил на Леку страшный удар сверху.

Лека подняла руки с натянутой между ними цепочкой. Она не могла видеть меч, но цепочка натянулась, образовав острый угол, и из нее вылетел сноп ослепительных искр. В предплечье Леки что-то хрустнуло, она с криком упала на колени. Последнее, что увидела девушка, – подкованный сапог, летящий на фоне звездного неба. Удар расколол ее сознание на тысячи радужных осколков, медленно поплывших в черноту.

Табунщик немедленно повернулся и отбил удар Демида. Защитник атаковал как бешеный, меч его описывал сверкающие дуги, сновал в воздухе, как разящая молния. Но неизменно встречался с невидимым оружием Табунщика, не в силах найти брешь в его обороне.

Герман фехтовал с некоторой ленцой, с добродушной усмешкой, слегка откинув голову. Черные волосы его развевались по ветру. Он был дьявольски красив и изящен! Демид не мог увидеть его меч, но это не имело значения. Не он определял направление ударов. Меч Шанцин-цзянь метался сам, как живая полоса металла, и Демид прикладывал невероятные усилия, чтобы удержать его в руке.

Наконец Демиду удалось прервать пляску, которую затеяло его взбесившееся оружие, и отпрыгнуть в сторону. Он едва переводил дыхание, ноги стали ватными, из прикушенной губы текла кровь. Герман прислонился к стене и разглядывал Демида с сочувствием и интересом.

– Устал, бедненький Дема? Отдохни. Это еще только начало. Непосредственно переходящее в конец. Теперь ты чувствуешь правоту моих слов? Вспомни время, когда ты только стал Защитником. Какая сила в тебе была! Ты был настоящим суперменом, ты мог бы проткнуть меня одним пальцем! А теперь ты – просто обычный человечишка. Дух Мятежника оставил тебя. И меч, который ты держишь в руках, тебе не по силам. Это великолепное оружие. Только хорошему оружию нужна хорошая рука. А из тебя, Дема, фехтовальщик, как из меня – балерина! Этот меч сам убьет тебя! Он обескровит тебя, высосет все твои силы в бесполезной борьбе со мной. И ты будешь валяться под моими ногами, не в силах поднять руку. Не стоило тебе связываться со всей этой магией. Таскал бы в портфеле автомат Калашникова, больше толку было бы...

Табунщик сделал молниеносный выпад с прыжком. Демид отклонился. Почти успел отклониться. Меч противника вскользь прошел по его плечу, разрезав кожу. Не было в мире ничего холоднее этого меча-невидимки, вся мгла и страх вечного Мрака сосредоточились в нем.

Табунщик опустил свой меч, повернулся к Демиду спиной. Не спеша пошел к краю крыши, насвистывая песенку. Демид дернулся, пытаясь броситься ему вслед, но тело его окаменело, став непослушным. Шанцин со звоном выпал из его руки.

– Вот так-то, Дема! Один удар – и ты в нокауте. Приятное ощущение, правда? Минут через пять ты окаменеешь окончательно. – Табунщик перегнулся через бордюр. – Слушай, а тут довольно высоко! Пока будешь падать, успеешь помолиться своему Богу, который так тебе и не помог!

– Демид... – Лека открыла глаза и зашевелила окровавленными губами. – Демид, дотронься до меня, попытайся! ОН хочет вернуться к тебе...

Демид собрал все свои силы в попытке сдвинуться с места. Ноги его подкосились, и он упал ничком, уткнувшись лицом в живот Леки.

Темнота испуганно отпрянула, собираясь клубами рваной гари. Демид захлебнулся от Силы, переполнившей его тело. Холод отступил, и на груди Демида горячим металлом запульсировал Ромб!

Демид беззвучно вскочил на ноги. Он вспомнил все! Сознание его расширилось, впустив в себя нового жильца. И имя ему было – Лю Дэань!

Демид встал в стойку, медленно подняв меч над левым плечом. Тысячи тренировок прошли перед его глазами. Рукоятка Шанцина удобно легла в ладонь – словно рука старого друга. Демид втянул воздух, сосредоточивая жизненную силу в Киноварном поле* [Киноварное поле (дань-тянь) – область ниже пупка, где, по медитативной технике даосов, сосредоточивается жизненная сила.]. Меч его тонко завибрировал в нетерпеливом ожидании боя.

Табунщик оглянулся. Удивление промелькнуло в его глазах. Он бросился на Демида, как черный коршун, но Защитник без труда отбил удар и встал в прежнюю позицию. Герман фехтовал великолепно – он делал двойные финты, ломаные выпады, он использовал композиции из пяти ударов, перемещаясь по окружности, и пытался достать Демида обманной подсечкой. Демид парировал его выпады хладнокровно и точно. Казалось, что двигается он экономно и даже неохотно, но все меньше оставалось места для его врага, и все больше – для живого меча по имени Шанцин-цзянь. Враг медленно, но неуклонно отступал к краю крыши. Некуда ему было деваться. Вот уже Табунщик прыгнул на бетонный парапет – последний плацдарм, который у него остался. Чуть напряг ноги – приготовился к своему невероятному сальто, чтобы вновь оказаться за спиной у Демида. Но Шанцин молнией метнулся к противнику. Тупой звук – и правая кисть Табунщика полетела на крышу. Герман захрипел, захлебнулся болью. Он прижал обрубок руки к груди и свалился спиной вниз – в ночную темноту.

Демид положил меч на парапет и нежно, благодарно погладил его холодное серебро. Потом осторожно перегнулся через бордюр и заглянул вниз.

– Демид, ты убил его! – Лека, прихрамывая, добралась до Демида и оперлась на его плечо. Лицо ее было совершенно разбито, глаза смотрели маленькими щелочками, из разорванной губы сочилась кровь. – Демид, теперь ты – настоящий Защитник! Боже, неужели я свободна от этого? – Она оттянула воротник и содрала пластырь с груди.

Кожа под ним была чистой и гладкой.

– Подожди! – Демид показал вниз. – Вон он, Герман твой. Живой!

Табунщик висел на левой руке, зацепившись за край балкона двумя этажами ниже. Он уперся ногами в решетку, прекратил раскачиваться и медленно подтянулся вверх.

– Сейчас залезет! – Лека схватила большой обломок бетона, прицелилась и бросила его вниз. Камень попал Табунщику точно в голову. Он с хрустом разлетелся на части, словно был сделан из хрупкого стекла. Табунщик поднял голову и засмеялся.

– Нет, это бесполезно! Он же не человек! – Демид взобрался на бордюр. – Лека, милая, прости меня, что я втянул тебя в это дело... Теперь ты свободна!

– Демид, подожди! – Лека задохнулась. – Нет, нельзя же так! Не вздумай прыгать! Демка, пожалуйста...

Рука ее схватила пустоту. Лека заглянула вниз, свесившись почти наполовину. Демид и Табунщик боролись, повиснув на решетке балкона. Лишь одна рука Табунщика соединяла их с опорой. Демид висел на спине Табунщика, обхватив в удушающем захвате его шею. Лека, словно в ночном кошмаре, увидела, как пальцы Германа медленно разжимаются. Миг – и противники полетели вниз, соединенные жизнью своей и неразлучные в смерти...

Два тела грянули об асфальт дороги, распластавшись кучей переломанных костей. Машина, не успев затормозить, с хрустом врезалась в тело Табунщика и протащила его десяток метров, наматывая одежду на колеса. Лека увидела, как оторванная рука Германа взлетела в воздух и шлепнулась на тротуар.

– Господи, Господи, Господи, – бормотала Лека, дрожащими руками убирая в футляр меч. – Упокой, Господи, душу раба твоего Демида... – Она упала на колени и подняла лицо, залитое кровью, к небу. – Почему ты позволил убить его, Боже?! Почему, почему, почему?

Лека свернулась клубочком на бетоне, спрятав лицо в колени, и горько заплакала.

Глава 16

Ослепительный свет пробивался сквозь веки Демида. Он открыл глаза и прищурился. Небо было странного розового цвета. Два солнца сияли с двух сторон – красное и желтое. Демид приподнял голову. Он лежал на песке – целый и невредимый. Табунщик находился рядом – тоже лежал на спине с закрытыми глазами. Выглядел Табунщик непривычно – на нем были просторные штаны из прочной ткани черного цвета с металлическим отливом и с широким поясом, но без единого шва. Тяжелые ботинки на ребристой подошве – без шнурков и «молний». Выше пояса Табунщик был обнажен, и Демид увидел Знак Волка на его волосатой груди. Мышцы Табунщика вздувались мощными буграми. Это был серьезный соперник!

Сам Демид был одет точно так же, только его одежда имела серебристый цвет. Демид дотронулся до груди. Ромб привычно пульсировал на месте, открытый любому взгляду. Демид вскочил на ноги. Он поднял большой камень и подошел к Табунщику, намереваясь размозжить голову своему врагу.

Громкий металлический скрежет заставил Демида вздрогнуть и оглянуться. Создание, стоявшее позади него, можно было сравнить с гибридом богомола и паука-сенокосца трехметрового роста. Огромный механизм, состоящий из бесчисленных шарниров, пульсирующих трубок, членистых никелированных конечностей, ослепительно сияющих при свете двух солнц. Вид живого существа богомолу придавала только маленькая голова с роговыми, беспрестанно двигающимися челюстями и большими радужными глазами безо всякого выражения.

Богомол протянул конечность, заканчивавшуюся маленькой клешней, к руке Демида, аккуратно взял у человека камень и кинул его в сторону.

Табунщик открыл глаза и вскочил, дико озираясь вокруг. Выражение неописуемой ярости появилось на его лице. Он размахнулся и ударил Демида кулаком наотмашь.

Демид не успел даже отпрянуть. Кулак противника остановился в сантиметре от его носа, врезавшись в невидимое препятствие. Табунщик взвыл и заплясал на месте, тряся разбитой рукой.

– Стороны, участвующие в тяжбе! – Голос прозвучал сверху, и в нем было столько скрежета и лязгания, что Демид с трудом разбирал слова. – Обе стороны получают первое предупреждение. На Острове Правосудия, где вы имеете честь пребывать, противные стороны не имеют права нанесения друг другу физического, а равно и морального урона. Испытания, соответствующие уровню и физическому строению сторон, участвующих в тяжбе, будут предоставлены администрацией Острова в срок, согласованный с графиком прохождения испытуемых.

– Извините! – Демид решил быть вежливым с богомолом. Вдруг он – большая шишка здесь, на этом странном острове? – Не будет ли вам угодно прояснить ситуацию?

– Представители сторон, участвующих в тяжбе, внесены в график испытаний Острова согласно инструкции номер семьсот одиннадцать миллионов четыреста сорок четыре, раздел пятьдесят восьмой, – снова залязгал монотонный голос. – Сделано это по иску обитателей Мира Тьмы, чьим представителем является в настоящий момент господин Демон Тьмы. Господин Человек является Ответчиком, хотя, по его утверждению, он защищает интересы Среднего Мира, именуемого также Цветным. Иск был подан две тысячи лет назад по хронологии планеты Земля, и теперь согласно графику вы водворены на Остров для справедливого разрешения спора. Напоминаю, что Высшими Судьями учитываются все обстоятельства вашего времяпровождения на Острове согласно Высшим Моральным Принципам, безотносительно к моральным принципам, господствующим в мирах Истца и Ответчика!

– А откуда мы знаем, что это за Высшие Моральные Принципы? – осведомился Демид. – Может быть, у вас здесь сморкаться – смертный грех, а ходить можно только задом наперед?

Табунщик усмехнулся, и Демид понял, что Духу Тьмы известно об Острове Правосудия гораздо больше, чем ему.

Табунщик низко поклонился богомолу, прижав левую руку ко лбу, а правую запустив себе между ног. «Дурдом!» – подумал Демид. Табунщик тем временем скрестил ноги и плюхнулся задницей на песок. Он заговорил, не поднимая взгляда на собеседника:

– Достопочтенные Высшие Судьи, носители Истинной Справедливости, светоч которой сияет в мирах Вселенной, затмевая собой величайшие светила! Покорнейше прошу обратить вас внимание на то, что Ответчик недостойно пренебрегает правилами этикета для одноголовых прямоходящих, имеющих двустороннюю симметрию. Он дерзок в обращении с Наблюдателем. Кроме того, он первым нарушил правила Острова, сделав попытку убить Истца. Истец применил насильственные действия в вынужденном порядке, защищая свои достоинство и жизнь...

– Ваши доводы не принимаются, – загремел богомол-Наблюдатель, – ибо не имеют отношения к Высшим Моральным Принципам. Желаю вам удачи, господа, во имя Истинной Справедливости! Возможно, в ходе испытаний вы найдете какие-то разгадки проблем, которые встали перед вами в ваших мирах. Это будет зависеть от вашей удачи, подготовленности и моральных качеств. Но главный приз – победитель получит возможность вернуться в свое тело, оставшееся в Среднем Мире. Проигравший же, увы, должен будет подыскивать для своей духовной субстанции новое подходящее вместилище...

Наблюдатель, скрипя всеми суставами, повернулся к Демиду и Табунщику спиной (если это можно было назвать спиной, конечно) и удалился, переступая многометровыми конечностями. Передвигался он с удивительной для такой нелепой конструкции скоростью, и вскоре только облако взметнувшегося песка отмечало его путь.

– Ты что-нибудь понимаешь? – Демид озадаченно посмотрел на своего заклятого врага – по крайней мере, в этом странном месте он мог его не опасаться. – Почему мы с тобой должны отдуваться за два Мира?

– Все очень просто. – Герман-Табунщик выглядел дружелюбно, хотя в его добродушии присутствовала некоторая снисходительность. – Промучившись несколько тысяч лет с Духом Мятежным, живучим, как корабельная крыса, Верховные Распорядители Тьмы направили жалобу сюда, в это мир, который называется Островом Правосудия. И, как видишь, не прошло и каких-нибудь. жалких двух тысяч лет, как их просьба удовлетворена.

– Да... Ситуация! – пробормотал Дема. – Слушай, Табунщик, а почему ты так спокойно говоришь со мной? Можно подумать, что мы с тобой – лучшие друзья.

– Здесь не имеет смысла размахивать когтями и плеваться ядовитой слюной. Лучше попридержать свою агрессивность. Жаль, что я не сразу понял, где нахожусь, и попытался съездить тебе по физиономии. О Силы Тьмы! Кто бы мог подумать, что я на самом деле окажусь здесь, на этом легендарном Острове! Вот это везение!

– Везение? Ничего себе! Сделаешь что-нибудь не так, и ты мертв! Никогда больше не вернешься в свое тело.

– Плевать. Ты и так уже умер! Забыл, что с нами случилось? Нас размазало по дороге, как мух по стеклу! Ну, не попаду я снова в то искалеченное тело, так найду себе какое-нибудь другое, не хуже. Снова там, в Цветном Мире. Изгнать меня обратно в Мир Тьмы даже Судьи не имеют права. Это наши, внутренние дела. Тебе же, человечек, придется похуже. Если ты проиграешь, путь твой земной закончен. Придется душе твоей мчаться на тот свет – понятия не имею, как он у вас, у людишек, выглядит. Ты же не сможешь занять чье-нибудь чужое тело. Так ведь, Демид?

– С чего это ты решил, что я – человек? Демид – это лишь моя телесная оболочка. Разве я не доказал, что являюсь воплощением Духа Мятежного, победив тебя?

– Ты?! Победил меня?! – Табунщик раскатисто захохотал. – Ты – Мятежник?! Знаешь что, гомо сапиенс, мне надоело вбивать в твою упрямую голову одну простую истину. Ты – просто человек по имени Демид, и не обольщайся на этот счет. Ты что, забыл, как только что назвал тебя этот железный богомол? ЧЕ-ЛО-ВЕК!!! Твой приятель Мятежник остался там, в Цветном Мире. Так что действуй сам за себя. Попытайся использовать тот шанс из тысячи, который я, так и быть, тебе оставляю. Только из интереса к игре.

– Все. Хватит трепаться. – Демид оглянулся вокруг. – Куда тут идти-то?

– Куда хочешь. Ты, наверное, пойдешь собственным путем, чтоб не видеть мою постылую физиономию?

– Ну почему же? Пожалуй, вместе веселее. На фоне этих членистоногих куч металлолома мы смотримся почти как братья. Свихнешься еще от скуки в одиночку.

– Думаю, заскучать тебе тут не дадут, – хмыкнул Табунщик. – Пошли, парень.

* * *

– Интересно, сколько времени мы так вот плюхаем? – спросил Демид. Они брели, разгребая ногами песок. – Несколько часов? Сутки?

– Чисто человеческая категория, – огрызнулся Табунщик. – Только люди склонны возводить Время в некий абсолют, измерять его, словно можно его пощупать, взвесить, разрезать на кусочки. Изобрели часы, ежеминутно смотрят на стрелки, спешат и суетятся. Если ты – Дух Тьмы, если ты существовал всегда и будешь жить вечно, если ты можешь свернуть тысячелетия в секунды и обежать весь земной шар всего за минуту, какой прок думать, сколько времени мы тут находимся? Хотя в чем-то ты прав, Защитник. Находясь в человеческом теле – этом вместилище болезней, несовершенств и пороков, требующем сна, воды и пищи, начинаешь понимать, что такое «слишком долго». Я бы, например, не отказался сейчас от жареного цыпленка и бутылки вина.

– Слушай, каково это – существовать вечно? Я с трудом представляю Мир Тьмы, но мне кажется, что это мрачное, холодное место, полное бесчисленных угрюмых бестелесных Духов. Огромное, как космос. Бесконечно далекое от нашей планеты. И дьявольски скучное. Ну что хорошего может быть в существовании без тела?

– Вот в этом ты прав, – проворчал Абаси. – Без тела жить скучно. Некоторые Духи находят в чисто аморфном существовании особое удовольствие. Это, так сказать, идеологи Тьмы. Но большинство тоскует, лишившись возможности приобщиться к физической фазе. Они проводят свою жизнь как бы в спячке. На самом деле это нечто другое. Они сворачивают время, и тысячи, миллионы лет пролетают в один миг. Таких Духов называют Пожирателями Времени.

– В чем же тогда смысл вашего Мира?

– Сейчас – ни в чем. Ты ошибаешься, представляя, что Мир Тьмы огромен, что он находится где-то за пределами Земли, что количество Духов в нем бесконечно. Всякий мир конечен – в том числе и Средний Мир. Средний Мир, который мы называем Цветным, – это не только ваша маленькая планетка, это – вся видимая для вас Вселенная, звезды, галактики, космос – все, что подчиняется законам физики, все, что можно почувствовать, измерить, пощупать и описать в умных книжках. Средний Мир поистине огромен, хотя и не беспределен. А Мир Тьмы, как и этот мирок под названием Остров Правосудия, в котором мы сейчас находимся, подчиняется другим законам. Это так называемый «тонкий мир». С физической точки зрения он невелик – вспомни риторический вопрос: «Сколько ангелов можно уместить на острие иглы?» С точки зрения человеческих чувств он не существует вовсе – какие бы чувствительные приборы люди ни применяли, они не смогут обнаружить его существования. Он везде – и нигде. Я не знаю, кто создавал нашу Вселенную, но Создатель, Бог, как вы его называете, предусмотрел свободный выход из тонких миров в Цветной Мир. Разные тонкие субстанции делают это по-разному, многие из них вообще неразумны в человеческом понятии, но никто не может вселяться в живых существ, подчиняя их себе. На это способны только мы, Духи Мира Тьмы. И поэтому мы считаем себя высшими Духами!..

– Понятно... – протянул Демид. – А теперь, друг мой бесчеловечный, расскажи-ка мне побольше о Мире Тьмы. О Цветном Мире я и так неплохо осведомлен.

– Обойдешься, – проворчал Табунщик. – Ты и так слишком обо многом догадываешься, человечек. Человечкам не положено знать о Мире Тьмы. Почему-то они долго не живут с этим знанием. Быстро дохнут.

– Тогда я дорасскажу дальше сам, следуя твоей логике. Миллионы лет Мир Тьмы мирно сосуществовал с Землей, не нарушая законов природы. В самом деле, что может быть страшного, если сотня-другая Духов выпорхнет наружу, вселится в каких-нибудь живых тварей – от бабочек до динозавров, чтобы насладиться радостями земной фазы? Чтобы почувствовать настоящий страх зайца, улепетывающего от волка, да еще и дать этому зайцу неожиданные силы и распороть ничего не подозревающему хищнику живот? Чтобы погнаться в теле кита-убийцы за тюленем, чувствуя, как твой огромный спинной плавник рассекает поверхность воды, а жертва испуганно вопит, истекая кровью в твоей пасти? Это не нарушало равновесия – пускай даже зверь, в тело которого вселялся Дух Тьмы, погибал, какое значение это имело в круговороте природы, где каждый старался съесть друг друга, где каждый отращивал броню, когти и зубы, чтобы убить чужака быстрее, чем убьют его? Здесь не нарушалось моральных принципов. Эволюция шла своим ходом. Все шло замечательно! Пока не появился человек. Слушай, Табунщик, а как появились первые люди? Ты ведь помнишь, наверное?

– Не скажу. – Абаси выглядел все более раздраженным. – Зря я затеял этот разговор. Надеюсь, ты не выберешься обратно к своему любимому телу. Попадешь в чистилище для людей – тогда и узнаешь, как устроены тонкие миры.

– Ну не хочешь – не говори. По крайней мере, говорить мне ты не запретишь. Когда на Земле появились разумные существа, по силе своей стоящие на много ступеней ниже Духов, у Духов Тьмы появилась новая, замечательная игрушка. Люди. Дух, вселившийся в предка человека, автоматически поднимал его интеллект на недосягаемую для других высоту. Такой человек становился колдуном, магом, великим воином, вождем – да кем угодно! Он делился с соплеменниками новыми знаниями – и это помогало двигать человечество вперед.

Но появилось и новое удовольствие – война! Какое значение имело, сколько человеческих жизней загублено в битве, если духи легко покидали убитых и вселялись в новые тела, соревнуясь друг с другом.

– Ну и что? – Табунщик смерил Демида презрительным взглядом. – Не все ли равно – в облике волков убивать друг друга или в облике людей?

– Не все равно. У животных нет общественной памяти. Они не могут рассказать друг другу, что с ними случилось. Они не могут передать своим детям воспоминания о Духах, захватывающих их души и повелевающих жечь дома, вытаптывать посевы и убивать ни в чем не повинных людей. Впрочем, какое дело Духам Тьмы до того, что их развлечения нарушают развитие человечества? Стоит ли думать, что у этих низших существ – людей появились свои убеждения, своя вера, своя любовь? В конце концов, если даже людишки вымрут до последнего колена, что стоит подождать еще сотню миллионов лет, пока появится какая-нибудь новая разумная раса, новая игрушка? Ну что ты кривишь губы, Табунщик? Ты вот представь, что кто-нибудь стал бы так обращаться с Духами Тьмы?

– С Духами Тьмы нельзя так поступить, – гордо заявил Табунщик. – Они хитры и могущественны. Они сплотятся и справятся с любым врагом, превратят его в пыль...

– Почему же вы не можете справиться с Мятежником – одним-единственным Духом? Где ваша хваленая сила? Я скажу тебе, в чем дело! Дух Мятежный не одинок. Силу он черпает в поддержке людей – тех самых ничтожных тварей, которых вы так презираете. И чем сильнее человеческая цивилизация, тем меньше шансов у вас вернуть былое могущество. Можно было бы попытаться договориться с вами – вы получили бы относительную свободу в обмен на обещание никогда не трогать человеческие души. Но верить вам, Абаси, нельзя – никогда и ни при каких обстоятельствах! Нельзя играть с Сатаной!..

– Абаси?! – Табунщик резко остановился, лицо его побагровело. – Откуда ты знаешь это слово?! Мятежник не должен помнить его, оно было вытравлено из его памяти! Признавайся, человечек, или я вышибу из тебя мозги!

– Давай вышибай! – Дема стоял напротив Табунщика, руки скрестил на груди, нагло усмехался. – Ну? Что же ты?! Побоксируем? Покажу тебе пару приемчиков. Они пригодятся тебе дома, в твоем любимом Мире Тьмы, когда будешь бить морды своим друзьям-собутыльникам...

– Милостивые государи! – Голос раздался совсем рядом, и Демид с Табунщиком едва не подскочили от неожиданности. Рядом с ними сидел зверек величиной с лисицу и с такой же остренькой мордочкой. Но этим сходство с земным зверем заканчивалось. Туловище существа было круглым, с аккуратненьким забавным пузиком, на котором оно сложило свои верхние трехпалые лапки. Зверек сидел на задних ногах, обмотав длинный пушистый хвост вокруг себя, как горжетку. Весь он был покрыт нежным пухом голубого цвета.

– Куме. Меня зовут Куме. Я счастлив иметь дело с испытуемыми, столь поднаторевшими в духовных спорах. Думаю, даже то изощренное испытание, которое я имею честь вам предложить, будет вам под силу, при условии напряжения всех умственных и душевных сил, разумеется. Постарайтесь отгадать загадку, над составлением которой бились лучшие умы Вселенной.

– Я – весь внимание! – заявил Табунщик, поклонившись зверьку. Он вытаращил на Кумса глаза, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

Демид опустился на землю и положил руки на колени.

– Что это такое? Круглая такая, белая, цветочки на ней нарисованы? Плоская, из фарфора сделана, и едят еще с нее? На «та» начинается, на «елка» заканчивается?

– Тарелка! – быстро сказал Табунщик. – Я первый угадал, господин Куме! Несмотря на необыкновенную сложность и изысканность этой загадки. Прошу учесть это. Все, мы можем идти?

– Нет, – отрезал Куме и облизнулся. Язык у него был тонкий, розовый и необыкновенно длинный – сидя, он мог достать им до земли. – Это только первая из загадок, хотя и достаточно высокого уровня. Что ж, если вы так умны, загадаю вам более сложную. Вот: она тоже белая, только мягкая, на ней наволочка надета, а внутри – перья. И спят на ней. На «по» начинается...

– Подушка! – завопил Табунщик, словно боясь, что Демид опередит его. Дема сидел и спокойно разглядывал зверька.

– Третья загадка. Очень трудная! Он – большой и серый, уши у него тоже большие и хобот есть. И бивни. На «с» начинается, на «лон» кончается.

– Слон. – В голосе Табунщика уже не было торжества. Он недоуменно поглядел на Демида. Демид пожал плечами.

* * *

Демид потерял счет времени. Сколько загадок произнес этот голубой зверь? Сотню? Тысячу? Все они были такими же дурацкими, как и первые три. Сначала Табунщик терпеливо называл отгадки, Демид молчал. Когда Абаси охрип и осоловел, Демид сменил его и стал отгадывать сам. Два солнца немилосердно палили. Непонятно, существовала ли в этом мире ночь? Светила неутомимо кружили по небосводу, не собираясь заходить за горизонт. Окажись полуголый человек в подобной пустыне на земле, он давно бы уже лежал на песке, обожженный и обезвоженный. Впрочем, здесь тоже приходилось несладко. Голова Демида немилосердно болела, сердце стучало в висках, белые разводы плыли перед глазами. Физически крепкий Табунщик сдавал на глазах. Он сидел, расставив ноги, напротив Кумса, буравил его глазами, налитыми кровью, и тяжело дышал. Демид чувствовал, что Дух Тьмы едва сдерживает желание разорвать зверька-мучителя на части.

– Восхищен вашей мудростью! – в очередной раз пропел Куме. Сам он не подавал признаков усталости. Длинный язычок его, как змейка, все так же выглядывал из пасти, доставая порой до живота. – Вот вам еще загадка: они маленькие, беленькие, расположены на небе. Днем их не бывает, а ночью они появляются...

– Макароны? – предположил Демид. – Клубника со сливками? Реактивные выхлопы?

– Неправильно. – С юмором у зверька было туговато. – Вы не угадали, потому что не дослушали до конца. Их очень-очень много. На «зве» начинаются...

– Послушайте, глубокоуважаемый Куме. – Табунщик вскочил на ноги. – Вам не кажется, что ваши загадки, мягко говоря, примитивны? Мы же не олигофрены, в конце концов! И сколько загадок еще вы намерены нам загадать? Не произошло ли досадной ошибки, сбоя где-то на уровне подготовки испытаний? Очень трудно уловить смысл в этой бесконечной череде описательных шарад!

– Еще раз призываю вас к терпению! – Куме снова облизнулся. – Терпение, старательность – и вы будете вознаграждены! Сейчас будьте предельно внимательны, ибо я задам вам более сложную загадку, иносказательного, так сказать, плана. Итак: у него четыре ноги, но только одна спинка. На нем можно сидеть...

– Ах ты, скунс голубой! – Табунщик сделал молниеносное движение, и язык зверька оказался в его руке. Куме пронзительно завизжал от боли, задрыгал в воздухе лапками. Табунщик держал его на вытянутой руке. – Загадки он нам задает, вонючка маленькая! Ждешь, пока мы изжаримся здесь, как на сковородке?

Изо рта Кумса хлынула кровь. Табунщик выпустил его, и зверек шлепнулся на землю. Глаза его затянулись блеклой пленкой, ноги Кумса последний раз дернулись, и он затих.

– Эй, ты чего? Хватит притворяться! – Табунщик пошевелил тушку носком ботинка. – Да ладно, поднимайся, я же пошутил!

– Хороши шуточки! – Демид поднялся на ноги и отряхнул с брюк песок. – Ты убил его, садист! Где же твое хваленое ангельское терпение?

– Терпение... – Пальцы Табунщика еще дрожали от ярости. – Откуда ты знаешь, в чем был смысл этого испытания? Уж не в том, чтобы отгадать эти кретинские головоломки, явно. Может быть, я выиграл? Первым проявил волю к жизни? А тот, кто развесив уши будет лушать этого болтуна сутки кряду, боясь пошевельнуть пальцем, подохнет здесь на песке? Я спас твою жизнь, человек! Цени! Хотя, может быть, и не стоило бы делать этого...

– Во всяком случае, не было нужды убивать его. Можно было просто встать и уйти.

– Ладно, поздно теперь причитать. Пошли дальше.

Глава 17

– Смотри, человек, пятно какое-то зеленое на горизонте! – Табунщик, щурясь от яркого света, всматривался в даль. – Может быть, там – конец этой пустыни?

– Мираж, наверное... – Демид провел языком по потрескавшимся губам.

Через полчаса путники добрались до небольшой рощицы. Невысокие деревья с серыми гладкими стволами росли здесь ровными рядами. Появился освежающий ветерок, и деревья зашелестели большими желто-зелеными листьями. Здесь не было кустов – только трава, гладкая, словно подстриженная газонокосилкой. Ящерица, вцепившаяся в кору шестью лапками, проводила Демида внимательным взглядом и на лету схватила огромную стрекозу. Насекомые роились здесь во множестве – бабочки невиданных оттенков, жуки, пчелы и другие, названия для которых не нашлось бы на земных языках. Это было похоже на кусочек рая. Маленького душного рая для насекомых.

Табунщик на ходу сорвал лист дерева и сунул его в рот.

– Тьфу, ну и дерьмо! – Табунщик высунул язык, и изо рта его потекла зеленая слюна, смешанная со жвачкой. – На вкус – не лучше навоза! Жрать-то что-нибудь можно в этом лесу? Может, ящериц наловим?

– Смотри! – Демид показал на столб, стоявший на краю поляны. На нем висела табличка, написанная русскими буквами. Она гласила: «ПЕРЕКУСОЧНАЯ». – Забавное слово. Что это означает? Что нам дадут поесть? Или что кто-то собирается перекусить нами?

– Пусть только попробуют! – Табунщик злобно оглянулся вокруг. – Что-то не вижу я здесь ничего съедобного. Гляди-ка, вода!

В центре поляны показалась небольшая ниша, выложенная камнем. С тихим плеском в ней бил ключ, наполняя выемку изумительно прозрачной влагой.

– Теперь ты первый пробуй, – предложил Табунщик. – Может, это серная кислота там бурлит?

Демид опустился на колени и припал губами к роднику. Никогда в жизни он не пил такой вкусной воды! Он пил и не мог оторваться. Табунщик оттолкнул его и с рычанием опустил в бассейн всю голову. У Демида появилось желание схватить его за шею и держать под водой, пока тот не захлебнется. Дема даже оглянулся – не подслушивает ли кто-нибудь его мысли, столь неуместные на Острове Правосудия?

– Хорошо!!! – Табунщик с плеском вынырнул из родника, мотнул головой, и черные пряди мокрых его волос бросили веер разноцветных брызг. – Трудно все же находиться в плену человеческого тела – и пить оно просит, и есть! Только успевай удовлетворять его желания!

– Смотри, это похоже на оружие. – Демид держал в руках большой сорокафунтовый лук, тетива его была натянута столь сильно, что Демиду с трудом удавалось натянуть ее. – Здесь два лука и куча стрел. Может быть, они хотят, чтоб мы с тобой стрелялись на дуэли?

– Не провоцируй меня, человечек, – проворчал Табунщик. – А то насажу тебя на стрелу, как бабочку на булавку. Лук – это охота! Ты, конечно, понятия не имеешь, как обращаться с этой штуковиной? А я когда-то немало пострелял – и в туров, и в тарпанов, да что там греха таить, и в людишек! Славные времена были! Семь тысяч лет назад – тогда я в последний раз был в Цветном Мире.

– Ты думаешь, здесь есть на кого охотиться?

– Конечно! Все это устроено специально – и лук, и лес. Читать, что ли, разучился? «Перекусочная»! Да в этом лесу дичь так и гуляет! Смотри!

Между деревьями показалось несколько животных, похожих на крупных оленят – вытянутые смешные мордочки с мягкими губами и большими темными глазами, пятнистые шкурки, тонкие ножки с грациозными копытцами. Они с любопытством уставились на людей и запели чистыми мелодичными голосами, общаясь между собой.

– Стреляй скорее, олух! – зашипел Табунщик. Они вскинули луки. Стрела слилась в темное пятно, нацелившись точно в глаз олененку. Демид знал, что не промахнется. Он представил, как стальной наконечник пронзает голову животного, как зверь падает на траву и в доверчивых глазах его застывает боль.

Неожиданно зверек, в которого целился Демид, взбрыкнул передними ножками и с радостным цвирканьем помчался прямо к людям. Он подпрыгивал при каждом шаге, дурачась и бодая воздух маленькими рожками. Дема опустил лук и улыбнулся...

Стрела впилась в пятнистый бок. Удар ее был страшен – животное перевернулось в воздухе, пролетев несколько метров, и глухо шлепнулось на траву. Олененок еще пытался встать, он взрывал землю копытцами и взывал к помощи громкими испуганными трелями, не понимая, что произошло. Табунщик подскочил к своей добыче, схватил зверька за голову и резко повернул ее. Раздался хруст ломающихся позвонков. Демид отвернулся. Сородичи жертвы метнулись в глубь чащи и исчезли между деревьев.

– Ну, человек, видел, как надо стрелять? – Табунщик выдернул стрелу, и из раны хлынула кровь. – Попасть, конечно, было нетрудно, но ты не смог сделать даже этого. Ладно, человечек! Дядюшка Табунщик не даст тебе сдохнуть от голода. Этого барашка хватит нам за глаза! А проголодаемся – еще парочку подстрелим. Вон они какие доверчивые!

Табунщик освежевал тушку, пользуясь наконечником стрелы, как ножом. Он развел костер (около родника нашелся пакет с огнивом и даже солью). Аппетитный запах шел от кусков мяса, жарящихся над костром.

– Эй, человек, иди поешь. – Табунщик сидел на корточках около костра и шевелил палочкой пузырящиеся от жара ломти. – Такого даже на Земле не попробуешь! Эй, ты! Ты что, вегетарианец, что ли?

Рядом с Табуншиком, жадно пожиравшим мясо, лежала отрезанная голова зверька и глядела на Демида изумленными мертвыми глазами. Демид отвернулся и медленно побрел с поляны. Есть ему почти расхотелось.

Он прошел всего двести шагов и обнаружил огромное раскидистое дерево, сплошь усыпанное связками полуметровых зеленых плодов – нечто среднее между гигантскими бананами и огурцами. Десяток оленят паслись здесь, срывая плоды, свисающие до самой земли. Демид подошел к ним, и зверьки раздвинулись, дружелюбно пропуская его к еде. Демид думал, что съест не менее трех килограммов этих фруктов, прежде чем насытится. Но едва справился с одним «огурцом». Ощущение необыкновенной сытости, тепла и безопасности переполнило его. Он улегся прямо на травке, подложил руку под голову и задремал.

* * *

Демид проснулся и увидел ярко-зеленые кожистые листья, колышущиеся высоко вверху. Он вспомнил, где находится, и попытался вскочить на ноги. Но не тут-то было! Он был спутан по рукам и ногам синим шнуром, не дающим пошевельнуть даже пальцем.

– Эй, Табунщик! – завопил Демид. – Ты где?! Ты меня связал?! Кончай эти шуточки.

Прошло минут пять. Демид с мычанием катался по земле, пытаясь освободиться от своих пут. Шнур был каким-то странным, словно живым: стоило Демиду напрячь какую-нибудь часть тела, как давление в этом месте усиливалось – шнур сжимался, врезаясь в мышцы до боли.

Послышались осторожные шаги. Табунщик высунул голову из-за дерева и уставился на Демида.

– Ага. Лежим. Теперь понял, как вредно ложиться спать в незнакомом месте, не позаботившись о своей безопасности? – Табунщик присел рядом с Демой.

– Это твоих рук работа? Ты не посмеешь причинить мне физический урон здесь, на Острове! Ну-ка, развязывай немедленно!

– Не кипятись, мой сладкий. – Табунщик достал из-за спины обрывки такого же синего гладкого шнура, что обвивал Демида. – Ты что, думаешь, что это простая веревка? Это живой организм, червь длиной метра в три. Такой же вот голубой уродец пытался обвязать и меня, стоило только расслабиться. Но я все-таки не такой олух, как ты, и порезал его в клочья. Наконечником стрелы. Надо сказать, что он довольно жесткий и живучий. Руками его не разорвешь!

– Ладно. Прости. – Демид попытался присесть и снова свалился на траву. – Ты оказался умнее меня. Теперь разрежь моего червя, и пойдем. Нам нужно двигаться дальше.

– Ну что ты? – Табунщик изобразил испуг на лице. – Как же я могу убить это живое существо? Вдруг у него – семья, дети, собственные понятия о любви и чести? Ты об этом не подумал, Дема? Или ты считаешь себя существом высшего сорта? Ты ведь так любишь разглагольствовать о правах всяких примитивных Божьих созданий?

– Не юродствуй! – Демида прошиб холодный пот. – Ты уже убил здесь несколько тварей, и тебя совсем не волновало, что они об этом думают!

– Вот именно! Я уже напортачил достаточно. Я, кстати, не собирался убивать этого кретина – Кумса. Он сам виноват! А ты наблюдаешь со стороны, как я прокладываю тебе дорогу. Чистенький и незапятнанный! Хватит! Попробуй-ка сам выкрутиться! Во всяком случае, не я причинил тебе этот урон. Все претензии к синему червяку. Желаю удачи!

– Подожди, подожди, Герман! Нельзя же так!

– Почему же нельзя? Можно! Как видишь, я ухожу, и ничего не случилось! Гром не прогремел, молнией меня не убило. Наблюдатель не примчался, чтобы сделать мне замечание. Значит, ничего противозаконного я не совершаю. Попробуй прочитать «Отче наш». Говорят, иногда помогает...

Табунщик повернулся и пошел, не оглядываясь. Демид успел заметить, что он нес с собой несколько больших кусков мяса и запас воды в сосуде, сделанном из кожуры какого-то плода. Похоже, Абаси чувствовал себя уверенно в этом Мире и шел вперед, как таран. Чего нельзя было сказать о Демиде.

Демид попробовал медленно напрячь мышцы, а потом резко расслабить их, чтобы уменьшить давление живой веревки. Бесполезно... Червь безошибочно реагировал на любое движение человека. Дема застонал от бессильной ярости, перекатился на спину и затих.

Он лежал, собираясь с силами, и вспоминал свою жизнь. Никогда она не была спокойной – судьба не давала Демиду расслабиться ни на миг. Он уже привык, что удел его – ежеминутный риск. Агей, Табунщик, Яна и Лека... Дема сопоставлял все, что он узнал за последние полгода, все, что он вспомнил, вернув себе всю силу и Ромб Защитника. Картина была ясна. Не хватало только одного важного компонента – он не знал Имени! Имени Мятежника. Духа, которого он приютил в своем сознании.

Синяя продолговатая головка закачалась перед его лицом. Демид скосил глаза, пытаясь рассмотреть голову червя. Это было небольшое утолщение на конце «шнура» – без глаз, ноздрей и рта. Тем не менее червь хорошо ориентировался в своем поиске – Демид чувствовал это. От червя исходили едва заметные телепатические флюиды, и это было странно для такого примитивного безмозглого создания. Червь не должен был думать, но в маленькой его головке роились обрывки мыслей, удивительно знакомых Демиду.

Медленно покачиваясь, голова червя нащупала висок человека и прижалась к нему. Демид вскрикнул. Его пронзило такое ощущение, будто ледяной бурав впился в его мозг. Голова закружилась. Мысленный щит Демида нарушился, в нем образовалась дыра, куда со свистом улетали мысли, ощущения и частицы знаний. Демид дернул головой, покатился по земле, пытаясь сорвать головку червя с виска, но тот держался цепко.

Наконец существо удовлетворилось. Голова его отлепилась от кожи человека и исчезла из поля зрения. Дема приводил в порядок свои мысли, растревоженные и разбросанные незваным чужаком. Значительного урона нанесено не было, но Дема чувствовал слабость, как будто три ночи подряд не спал, готовясь к экзаменам.

«Так... – Демид с трудом преодолевал желание заснуть. – Теперь понятно. Мысли в его маленькой башке – мои собственные. Вот почему они показались мне такими знакомыми. Этот паразит питается умственной энергией. Он будет вычерпывать мое сознание понемножку, пока не превратит меня в полного дебила. Интересно, понимает он, о чем я думаю, или переваривает мысли независимо от их содержания? Ну конечно, человеческого языка он не понимает. Бесполезно ругаться: «Пошел, мол, к чертям собачьим, ублюдок шнуровидный!» Но можно попробовать оттолкнуть его на уровне ощущений. Убедить, что я – ужасно невкусный!»

Через полчаса тюремщик Демида снова оживился и зашарил в поисках новой порции «еды». Дема представил свою черепную коробку и мысленно заполнил ее кипящей фтористой кислотой ядовито-зеленого цвета, горькой, как желчь, разъедающей все на своем пути. Червь ткнулся головкой в висок и испуганно отпрянул. Затем все же присосался – к коже и начал медленно, осторожно проникать в сознание Демида, взламывая скорлупу его поврежденного щита. Ему не нравилась пища, которую представлял теперь разум человека, но все же он не брезговал ею!

Демид перекатился на бок. Извиваясь, он добрался до обрывка червя, убитого Табунщиком и брошенного здесь же. Задыхаясь от ледяного вихря, врывающегося в сознание, Защитник нащупал губами эту синюю «макаронину» и втянул ее в рот. На зубах его заскрипело жесткое, как резина, мясо. Вкус был отвратительный, но человек упорно жевал обрывок мертвого червя, захлебываясь горькой слюной. Он внушал себе, что та умственная субстанция, которую захватчик извлекал из человека и втягивал в себя, ведет себя столь же агрессивно, как и сам человек. Она жует, перемалывает, разъедает червя изнутри, заставляя его съеживаться от невыносимой боли. Она разрушает его тело, превращая его в месиво из синих обрывков...

Червь отпрянул от головы Демида, как ошпаренный кипятком. Он отрыгнул все, что успел своровать из сознания человека, обратно, и голова Демида раскололась от боли – его же собственные полупереваренные мысли влетели в сознание, кувыркаясь и сталкиваясь друг с другом. Червь поспешно распутывал виток за витком, освобождая Защитника. Демид встал на четвереньки и выплюнул пережеванную гадость, с трудом удерживаясь от рвоты. Синий паразит заскользил по траве, пытаясь скрыться. Демид схватил его за хвост, и червь забился, свиваясь кольцами. Человек внушал ему стойкое отвращение!

– Спокойно, милый! – Дема намотал трехметровое тело своего недавнего мучителя на палку, а два противоположных конца завязал узлом, чтобы тот не сбежал. – В еду я тебе теперь не гожусь, но расставаться нам рано. Ты составишь мне компанию. Может быть, и пригодишься. Например, в качестве веревки!

* * *

Следы Табунщика Демид отыскал без труда. Ветра на этом Острове почти не было, а песок лежал довольно тонким и ровным слоем на каком-то твердом субстрате, не собираясь в барханы. Вереница следов бывшего попутчика Демы тянулась вдаль и исчезала за горизонтом.

Через час песок под ногами Защитника изменил цвет. Он становился все более бурым, и вскоре сменился глиной, раскисшей, словно после недавнего дождя. Кое-где появились кустики чахлой растительности. Небо посерело, светила скрылись за грязной дымкой. Заметно похолодало – голый по пояс Демид покрылся гусиной кожей. Он чавкал ботинками по жирному месиву, стараясь не потерять след Табунщика.

Потом появились новые следы. Цепочки отпечатков странных трехпалых лап подходили к следам Табунщика и тянулись за ними. Длина шага Табунщика становилась все больше. Дема понял, что четыре твари, ходящие на двух трехпалых ногах, пытались подкрасться к Табунщику сзади. Табунщик увидел их и побежал. Количество трехпалых следов становилось все больше – Дема не знал, как выглядели эти создания, но их собралось уже не меньше десятка. Наверное, вид у них был не очень-то безобидным, если они заставили побежать даже Табунщика!

Впрочем, преследование длилось недолго. Демид осмотрел площадку, где произошло настоящее побоище. Глина здесь была истоптана, повсюду валялись клочья красной шерсти, грязь смешалась с кровью и слизью буро-зеленого цвета, испускавшей тошнотворный запах. Может быть, Абаси и убил несколько тварей, но трупов их не осталось. Дальше следы Табунщика исчезали, остались только трехпалые отпечатки. Преследователи, очевидно, понесли Табунщика на себе – живого или мертвого.

Демид шел вперед и держал в руках палку, на которую был намотан синий червь. Это был довольно длинный шест из очень прочного и гладкого дерева. Не самое мощное оружие, учитывая многочисленных врагов, но все же лучше, чем голые руки.

Защитник двигался дальше, и мрак все больше сгущался вокруг него. Вскоре во мглистой дымке он рассмотрел высокий частокол из заостренных бревен. Через полчаса он уже был рядом с крепостью – примитивной, как любое сооружение дикарей.

Дема подкрался к открытому проходу и осторожно заглянул внутрь.

От ворот вглубь уходил узкий коридор, стены которого составляли все те же бревна. Складывалось впечатление, что все пространство внутри огромного забора составляло один сплошной лабиринт. Запутанную сеть ходов, в которых кишмя кишели трехпалые – Дема явственно чуял их отвратительный запах.

Защитник медленно пробирался по коридору, осторожно заглядывая за каждый поворот. Ждать пришлось недолго. Дема резко отпрянул, спрятавшись за стеной. За углом стоял трехпалый – повернувшись к Демиду спиной, покрытой длинной свалявшейся шерстью огненно-красного оттенка.

Дема развязал узел и опустил палку. Червь соскользнул с нее, скрывшись в глиняной жиже, и медленно скользнул за угол в поисках близкой добычи. Демид услышал сдавленный крик и звук падающего тела. Он сделал шаг за поворот и увидел трехпалого, сплетенного синим шнуром. Дозорный корчился на земле, пытаясь высвободиться из удушающих пут. Червь прижал свою головку к башке трехпалого и трепетал от удовольствия, утоляя свой голод.

Дема с размаху треснул шестом по голове трехпалого, и тот затих. Теперь Защитник мог рассмотреть это существо. Больше всего оно напоминало прямоходящую гиену – ростом в метр, оно обладало мощным сгорбленным туловищем, мускулистыми конечностями с пальцами, заканчивающимися кривыми когтями, и коротким обрубленным хвостом. Голова монстра напоминала вурдалачью – приплюснутые огромные челюсти с зубами, не убирающимися в пасть, мясистые надбровные дуги, морщинистый черный лоб, перепончатые круглые ушки.

«Ну и мразь! – скривился Демид. – Похоже, что это – твои сородичи, Табунщик! Однако они не распознали родственничка в человеческом туловище. Если бы ты мог превратиться сейчас в волколака, ты победил бы на местном конкурсе красоты. Здорово! Мистер Гиена Острова Правосудия! Надеюсь, они уже слопали тебя на ужин».

Демид слегка сжал пальцами синюю головку, снял червя с гиены и опустил на землю. Тот немедленно заскользил вперед и скрылся за углом. Когда Дема догнал его, тот уже обездвижил и лишил сознания следующего дозорного. Единственное, чего опасался Демид, так это что червь наестся и не захочет больше нападать на трехпалых. Но синий червяк был ненасытен. Здорово, видать, проголодался.

Искать дорогу не приходилось – червь безошибочно вел его к центру лабиринта. Демид не знал, как велика его протяженность и как он будет выбираться обратно. Он просто искал Табунщика.

Внезапно перед взором Защитника открылась огромная башня из серого камня. Она была прекрасна и таинственна. Не одно тысячелетие песок шлифовал ажурные стены, взметнувшиеся вверх на сотню метров. Конечно, ее возводили не те руки, что строили этот уродливый деревянный забор. Удивительно, как Демид не заметил такое колоссальное сооружение раньше? В пустыне оно должно было виднеться на десятки километров вокруг.

Защитник сделал шаг назад, и башня исчезла, словно растворилась в воздухе. Шаг вперед – и серая громада появилась снова. Дема внимательно посмотрел на землю – он перешагивал через тонкую серебряную проволоку, едва выглядывавшую из земли.

Демид улыбнулся серебряной полоске, как старому другу. Серебро было его союзником в Цветном Мире. Оно всегда помогало ему.

Демид опустился на корточки и провел пальцем по серебряной ниточке.

Огромный полосатый трехпалый, вылетевший из-за угла с сучковатой дубиной, остолбенел. Он увидел, как фигура человека медленно тает в воздухе.

Трехпалый поднял уродливую морду к небу и завыл. Добыча ускользнула от него.

Снова проклятые пауки Башни Снов оставили его без ужина.

Глава 18

Вспышка мертвенно-голубого пламени разорвала полумрак, царивший в Башне. Стены озарились холодным отсветом, в мрачных нишах заплясали тени. В центре зала, в клубе ветвящихся молний, – появился полупрозрачный силуэт человека. Запахло озоном, воздух сгустился до осязаемой плотности – фигура человека в серебристых штанах и грубых ботинках сделала шаг из огненного вихря и проявилась, словно голографическая проекция. Это был Демид.

Он перенесся в длинный и мрачный зал – с низким потолком, который прогибался вниз тупым продольным ребром, с серыми известняковыми стенами, изъеденными временем и покрытыми странным для человеческого глаза паукообразным орнаментом. С потолка свисали переплетающиеся седые космы. Защитник дотронулся до одной из них рукой и вздрогнул от отвращения. Это была паутина – и ее липкое невесомое прикосновение пробудило в нем страхи, испытанные в детстве.

Зал пересекали несколько горизонтальных толстых балок – словно каменные насесты. На них, перебирая членистыми лапами, шевелилась сплошная масса бесчисленных мохнатых пауков – каждый размером с суповую тарелку. А в глубине комнаты, у стены, на невысоком столбе сидело странное существо – с гигантским паукообразным телом и почти человеческой головой. Глаза его не мигая смотрели на Демида из провалов серого черепа. Челюсти паука выглядели как четыре кривых кинжала, по их зазубренной поверхности стекали капли тягучей слизи. Круглое брюхо чудовища дышало, и при каждом вздохе роговые пластины на нем раздвигались, обнажая зеленоватую нежную кожицу.

Рядом с монстром, на полу, сидел Табунщик, спрятав голову в колени. Он был опутан паутиной так, что Демид едва узнал его. Защитник сделал шаг вперед, и пауки в комнате зашевелились все разом, издавая сухой шелест трущихся друг о друга тел.

– Человек... – Паук-король заговорил, челюсти его пришли в движение. Голос страшилища был едва слышен – как дуновение далекого ветра. – Давно двуногие не появлялись здесь... Видно, большая беда пришла в ваш дом, если ты не побоялся прийти в это место...

– Разрешите засвидетельствовать свое глубочайшее почтение! – Дема низко поклонился и изобразил что-то вроде реверанса. – Собственно говоря, я и не собирался приходить сюда. Я просто дотронулся до какой-то проволоки...

– И прошел по Серебряному Пути. Это отклонение от Дороги Испытаний, и вы оба совершили его. Но ты, по крайней мере, не агрессивен. Этот же двуногий, – паук толкнул лапой Табунщика, и тот едва не свалился на пол, – вел себя очень невежливо. Когда он перенесся сюда, он был неукротим в своей ярости, он не внимал разумным словам и пытался убить моих детей... Он заслуживает наказания. Он останется здесь. Дальше ты пойдешь один...

– Подождите! Как же так? – Демид опешил. – Но он же – мой противник! Наш спор должен быть разрешен, и я думаю, у меня есть шансы, чтобы выиграть это дело. Оставив меня без соперничающей стороны, вы можете нарушить ход нашего соревнования и лишить меня возможности получить справедливое решение суда.

– Человек... Ты глуп... Можешь считать, что ты уже выиграл это дело. Я ни в грош не ставлю моральные принципы, которых придерживаются узколобые Судьи, которые считают себя хозяевами в нашем Мире. Они назвали наш Мир Островом Правосудия и превратили его в арену для таких козявок, как ты и твой враг Абаси. Что ж, возможно, это забавно – наблюдать гладиаторские бои пришельцев из далеких миров и судить их по собственному разумению. Но я не люблю, когда вторгаются в мой дом и ведут себя при этом невежливо. Ты можешь идти, я не держу тебя. А этот дерзкий двуногий нам пригодится. Ты знаешь, наше меню очень однообразно. Думаю, ты, как гурман, оценишь привлекательность этого сочного куска мяса.

– Нет. Так не годится. Он должен пойти со мной!

Если бы у паука были брови, они поползли бы на лоб от удивления. Но голый его череп был лишен всякой мимики. Паук приподнялся на лапах и соскочил на пол. Наверное, ему было много веков, этому пауку, но двигался он быстро и бесшумно, прижавшись брюхом к полу и расставив мохнатые конечности на добрых три метра. Демид не успел моргнуть глазом, как оказался лицом к лицу с Королем Пауков.

– Как ни странно, я готов тебе уступить, человек. Мне не хочется ссориться с властями этого Острова из-за жалкого неудовлетворенного чувства мести. Но у меня есть свои принципы. Я отпущу его только в том случае, если вы будете иметь равные стартовые условия.

– Ну хорошо... Хотя я не совсем понимаю, что вы имеете в виду.

– В схватке с трехпалыми фсьольнами твой противник получил кое-какие телесные повреждения. Теперь его шансы победить уменьшились по сравнению с твоими.

– Ага... – Демид лихорадочно соображал. Не нравилось ему все это. – Но это – его проблемы. Проблемы Табунщика. Почему я должен отдуваться за него?

– Ты уходишь от ответа, человек.

– Похоже, у меня нет другого выбора?

– Выбор всегда есть. Ты можешь уйти один – я же сказал тебе...

– Хорошо. Создавайте ваши равные условия. – Что-то щелкнуло в голове Демида. Он собирался сказать совсем другое. Он хотел сказать, что уйдет один, что Табунщик вполне заслужил право стать бифштексом с кровью, и даже хотел пожелать приятного аппетита паукам, но произнес именно эти слова, приведшие самого его в ужас. – Я согласен. Мы пойдем вдвоем с Абаси.

Что-то произошло с ним. Он поступал не так, как хотел поступить. Он поступал так, как должен был поступить.

– Твоя воля, человек...

Паук издал скрежещущий звук, и из ниши выступило существо, напоминающее паука-фалангу размером с хорошего кабана. В пасти его, снабженной четырьмя огромными черными челюстями, без труда уместилась бы голова Демида.

– Человек, положи свою руку ему в рот в знак согласия!

– Что?! Нет, я не могу! Может быть, у него трупный яд на челюстях?

– Положи. Так необходимо.

Демид сжал зубы, скривился в гримасе отвращения и осторожно просунул руку между кривыми роговыми пластинами. Челюсти немедленно захлопнулись. Демид дернул рукой – больно не было, но рука крепко держалась в своей ловушке.

– А теперь смотри... – Король Пауков обернулся назад. – Абаси, встань. Ты свободен. Цени благородство этого человека – ты поступил с ним гораздо хуже!

Табунщик замотал головой, стряхивая оцепенение. Он встал, и Демид побледнел как смерть, увидев его правую руку. Кисть Табунщика была оторвана напрочь, рана уже затянулась багровым рубцом. Табунщик ухмылялся, прижимая обрубок руки к груди.

– Видишь, Дема, как не везет мне с конечностями? Беда просто! То ты мне руку отрубишь, то рыжие гиены кисть оттяпают. Сейчас и ты поймешь, что это такое – остаться без руки. Вот она – цена гуманизма!

– Постойте... Нет, как же это? – Демид напряг руку, и челюсти фаланги сжались сильнее. – Вы что, мне руку собираетесь отрубить? Я передумал! Черт с ним, с этим Табунщиком!

– Нет... – Паук поскреб лапой спину. – Передумать нельзя. Ты сделал свой выбор и будь достоин его! Не бойся, сильной боли не будет. Почти.

– Нет! – завопил Демид.

Он дернулся всем телом. Он повернулся к фаланге и врезал свободным кулаком той по башке, промеж маленьких желтых глаз. В хитиновом черепе паука что-то хрустнуло. Рука Демида онемела. Фаланга мотнула головой с отвратительным чмокающим звуком, и Демид почувствовал, что руку его ничто не держит. Он сделал прыжок назад, поскользнулся и растянулся на спине. Демид попытался пошевелить пальцами, но ничего у него не получилось. Он в ужасе посмотрел на свою правую руку. Никакой кисти – один размозженный обрубок, из которого хлестала кровь. Боли не ощущалось, но она была бы ничем по сравнению с ужасом, заполнившим его сознание. Демид схватился здоровой рукой за кровоточащее запястье и завыл, как раненый зверь.

– Ладно, парень, не расстраивайся! – Табунщик уже стоял рядом, в глазах его появилось что-то вроде сочувствия. – В конце концов, у тебя осталась еще одна рука. И две ноги. И я с тобой – ты ведь здорово скучал по мне, если решился на такое? Ну, посмотри – все уже прошло!

И в самом деле, рана практически затянулась. Демида всегда мутило при виде того, как рубцовая ткань наползает на его раны, словно кровавый слизняк. Но это качество, данное ему Духом Мятежным, уже не раз спасало ему жизнь.

Он поднялся и вытер слезы, размазав по лицу кровь.

– Я объявляю, что вы свободны... – прошелестел паук. – Удачи вам, двуногие... Прости, человек, что пришлось так поступить с тобой. Может быть, этот подарок частично притушит твой гнев ко мне? В этом мешке содержится немного еды – чтобы вы могли утолить свой голод в путешествии.

Паук извлек откуда-то из темного угла сверток и передал его Защитнику. Он был соткан из ткани, невесомой, как паутина, но необычайно прочной. Демид не стал копаться в мешке. Что там могло быть? Сушеные мухи?

У него появилось большое желание запустить мешком в паука и послать его подальше со своим идиотским подарком.

* * *

– Демид, я очень тебе благодарен. Правда. – Демид и Табунщик стояли в узком металлическом туннеле квадратного сечения – чуть выше человеческого роста. – Хотя мне и непонятен твой поступок. Он просто не укладывается в элементарную логику.

– Иди ты к черту со своей логикой! – огрызнулся Демид. – Знал бы, что мне руку из-за тебя оттяпают, оставил бы тебя гнить в этой дыре. Ну паук, ну сволочь! – Демид стукнул обрубком правой руки по стенке, и та загромыхала. – Обвел меня вокруг пальца... И ты тоже – сволочь! Нечего мне тут дифирамбы петь. Как вот дальше-то теперь?

– Увидим... Что это за труба такая?

– Что-то типа коридора. По-моему, там в конце просвет виден.

– А в этом просвете что-то движется. Что на этот раз? Загадки? Гиены? Бегемоты с крылышками?

Свет в конце туннеля исчез. На них в самом деле что-то надвигалось, перекрывая собою весь коридор. Воздух уплотнился, появился едкий запах – словно от тысячи раздавленных жуков-трупоедов. Путники едва различали друг друга в полумраке.

– По-моему, нас с тобой заткнули в этой пробирке. И пытаются раздавить.

– Думаешь? – Демид прищурился. – Скорее нами в очередной раз собираются перекусить. И очень даже вероятно, что сейчас им это удастся!

Существо, которое медленно приближалось к ним, извиваясь и отталкиваясь от стен бесчисленными щетинистыми лапами, можно было сравнить с огромным червеобразным драконом, имеющим черную жучиную голову величиной с двухсотлитровую бочку. Жукодракон издавал низкое гудение, от которого вибрировали все стенки туннеля. Челюсти его работали, как шестерни механизма, перемалывая воздух. Страшно было подумать, что человек может попасть в эту дробилку. Чудовище двигалось медленно, Демид и Табунщик отступали шаг за шагом, пространства за их спинами оставалось все меньше. Скоро они уперлись в шершавую каменную стену, через которую попали в этот туннель, перенесенные волей Короля Пауков. Табунщик застучал кулаками по стене:

– Эй, вы, откройте! Слышите? Тут мразь какая-то собирается нас сожрать!

– Нет, не откроют. – Демид задумался. – Здесь вообще нет двери. Мы просто телепортировались сюда. Ты помнишь, как называл это место паук? Башня Сновидений... Может быть, мы спим, и не нужно ничего бояться?

– Пожалуйста, можешь лезть к нему в зубы, если ты так думаешь. Только ты первый. Нет, ты посмотри – он определенно собирается нас сожрать!

Демид лихорадочно озирался в поисках хоть какого-нибудь оружия. Но здесь было совсем пусто – только голые железные стены. Дема извлек из-за пояса сверток, подаренный пауком. Обычный мешочек... Даже без отверстия, куда можно было бы запустить руку. К мешку был пришит шнурок с двумя костяными шариками на конце. Демид дернул за шнурок, как за чеку гранаты, и запустил мешком прямо в пасть монстра, распахнувшуюся перед самым его носом...

Взрыв отбросил людей назад, впечатав их в стену. Черные ошметки взметнулись фонтаном на месте головы жука, забрызгав стены и людей кровью. Огромное тело чудовища забилось в конвульсиях, из обрубка туловища потекла едкая слизь, заливая ноги пленников.

– Вот и я совершил убийство на Острове Правосудия. – Демид задыхался от вони. Дышать было почти нечем. Труп монстра плотно закупорил проход, перекрыв доступ воздуха.

– Выходит, паук снабдил тебя оружием! Это была настоящая бомба!

– Нет, не так! – Демид понял что-то важное и торопился сказать это, пока не потеряет сознание. – Это был просто мешок. С едой или с чем-то еще, но это не было бомбой. Я чувствую это! Просто я представил, что в руке у меня – граната, и это сработало! В этой Башне Сновидений мы можем управлять материей, превращая одни предметы в другие по своему желанию!

– Допустим. Тогда надо поскорее убрать отсюда эту вонючку, пока мы не задохнулись!

– Я пробую... Давай вместе сосредоточимся, представим, что эта туша превращается во что-нибудь маленькое. Кирпич, например. Ну давай!

Пленники уставились на жука. Табунщик что-то тихо шептал, по грязному лицу его тек пот, мышцы его напряглись, словно он пытался сдвинуть с места груженый вагон. Демид опустился на колени в лужу слизи, вытянул руки перед собой и сконцентрировался до боли в голове. Минута тянулась за минутой, но никаких изменений не происходило...

Табунщик захрипел, схватился за горло и, цепляясь за стены, осел на пол. Из носа его хлынула кровь. Демид хрипло дышал, пытаясь втянуть в легкие последние остатки кислорода. «Все... – Мысль лениво проползла в голове. – Отсюда уже не выбраться... Гори все синим пламенем!»

Из скрещенных рук Защитника вырвалась ослепительная молния и ударила в груду горелого мяса, перегородившую проход. Тело чудовища стало полупрозрачным, распадаясь на молекулы, заколебалось на ветру, со свистом ринувшимся в туннель, и исчезло. Демиду показалось, что легкие его разрываются от ледяного свежего воздуха, заполнившего коридор. Он зашелся в мучительном кашле и свалился на пол. Табунщик зашевелился и приподнял голову.

– Что?.. Что случилось? Куда ты дел жука?

– Не знаю... – Демид пытался встать, опираясь на стену. – У меня что-то получилось. Похоже на аннигиляцию.

– Пошли. Надо двигаться, пока еще какая-нибудь тварь не замуровала нас в этой трубе.

* * *

Демид глянул вниз, и голова его закружилась – туннель выступал из башни и обрывался над бездонной пропастью. Ни земли, ни забора-лабиринта внизу не было видно, только клубящийся туман. Напротив, метрах в двухстах, находилась ровная каменная площадка, расположенная на горе вровень с туннелем. Ее соединял с концом туннеля тонкий канат. Демид потрогал его рукой – канат был натянут слабо.

– Придется лезть. Эх, елки зеленые, и чего я не скормил тебя паукам?! Как вот теперь без руки-то? Попробуем... Расстояние не очень большое.

– Давай, давай. – Табунщик, как всегда, не спешил идти первым. – Не бойся, человек, я подстрахую. Я ведь помню твою доброту. Больше пакостей делать не буду, честное слово. На этом Острове, во всяком случае.

Демид знал средство, как не бояться высоты. Если повесить такую веревку в полутора метрах от земли, человек проползет по ней спокойно, не думая о том, что может разбиться. Но стоит высоте завладеть его мыслями, и он постоянно будет помнить о том, что внизу – пропасть, бесконечная, как сама смерть. Он будет представлять, как мокрая от пота рука его соскальзывает, как ногти ломаются в попытке уцепиться за спасительный канат, как сердце колотится в полете – последнем в жизни... Демид усмехнулся, вытер руку о штаны и аккуратно спустил ноги вниз, обвив ими веревку. Секунда – и он повис под канатом, уцепившись за него всеми конечностями. Правая рука, лишенная кисти, действовала как крюк; Демид медленно продвигался вперед ногами, и веревка скользила по сгибу покалеченной руки, натирая кожу до крови. Но Дема не думал ни о чем – он просто полз и полз.

Резкий рывок едва не сбросил Демида в пропасть – он попал в гигантскую воздушную воронку. Воздух закручивался и устремлялся вниз бесшумно, но с неудержимой силой. Защитник повис на одной руке, бешеный шквал тянул его за ноги, словно шланг исполинского пылесоса.

– Табунщик, я падаю! Сделай что-нибудь!

– Сейчас, сейчас! – Табунщик засуетился, торопливо сполз с края туннеля и заскользил к Демиду. Двигался он ловко – гораздо быстрее, чем Демид. Веревка закачалась еще сильнее, Демид держался из последних сил. Наконец он почувствовал мощную руку Табунщика на своем запястье. Пальцы Демида разжались – у него больше не было сил, и он закачался над пропастью – Табунщик держал его здоровой рукой, обрубком другой зацепившись за канат.

– Табунщик, давай вверх!

– Не могу! – Жилы на шее Табунщика вздулись, лицо побагровело. – Тебя здорово тянет! У меня рука соскальзывает!

– Ну еще немного попробуй!

– Не могу... Я сейчас сам свалюсь... Черт возьми! – Табунщик резко разжал пальцы, и Демид полетел вниз, закручиваясь вокруг собственной оси по ходу течения воздушной спирали. Воронка, в которую он падал, приобрела видимые сужающиеся стенки, размалеванные розовыми и фиолетовыми расплывчатыми полосами. Страх неожиданно оставил Демида. Он даже улыбнулся, вспомнив, как Алиса падала в кроличью нору. Здесь, в этом мире, все было так же условно и призрачно, как и в Стране Чудес. Демид почувствовал вдруг уверенность, что с ним не случится ничего страшного. Он не мог понять сил, что правили этим миром, но постоянно ощущал их присутствие – вначале отстранение-наблюдательное, затем настороженное, а теперь в чем-то даже дружелюбное. «Интересно, – подумал он, – из чего сделаны стенки этой воронки? Будем считать, что из клубничного мороженого со сливками. И значит, сейчас я попаду в своего рода кафе, где десерт окружит меня со всех сторон. Я буду плавать в этом взбитом муссе и глотать его килограммами, потому что голоден, как Объедала...»

Демид так и не успел выяснить, из чего состоят эти аппетитные на вид стенки. Потому что, когда он подлетел к самой узкой части воронки, она резко расширилась, выплюнула его вниз, спиной вперед и исчезла из виду. Дема снова падал, но вихрь исчез, и он уже не крутился вокруг себя, как игрушечная балерина. Далеко внизу он увидел землю в разрывах густого тумана, серую башню, возвышающуюся над облаками, огромную гору, вплотную подходящую к башне. Из башни черным карандашиком высовывался туннель, а между горой и туннелем едва виднелась ниточка каната, на которой барахталась маленькая фигурка – Табунщик.

«Вот, значит, как... Если я, пролетая мимо, попытаюсь уцепиться за канат, меня перережет пополам. Нечего и пробовать. Если я промажу, то снова улечу в эту дурацкую воронку и снова совершу полный круг в пространстве. Так и буду летать, как спутник-сателлит вокруг планеты. Круговорот испытуемых в природе!»

Страх снова вернулся к Демиду – слишком мал был шанс попасть в двухсотметровую щелку и не разбиться о серый камень. Вот уже отвесная поверхность горы мелькнула у самого плеча, и Дема сделал неуклюжее усилие, стараясь не задеть канат...

... и с размаху врезался во что-то мягкое, эластичное и невесомое, разом остановившее его полет. Ощущение было отвратительное: Деме показалось, что половина сосудов полопалась в его теле, так резко затормозившем на скорости девять метров в секунду. Из носа потекла кровь. Демид слизнул соленую струйку с губы и осторожно открыл глаза. Он лежал на спине на одном уровне с канатом. Точнее, висел или парил, потому что никакой видимой опоры под ним не было. Тем не менее он ощущал вполне прочный субстрат, на котором лежало его тело. Канат, на котором висел Табунщик, находился метрах в трех от него. Неприятель Демида все еще цеплялся за него. Болтался на одной руке, барахтался, как лягушка, пытаясь не улететь в ту же воронку, что засосала Демида.

– Эй, Табунщик! Отпусти веревку, слышишь? Ничего с тобой не случится.

– Откуда ты? – Табунщик ошарашенно уставился на Демида и сделал новую попытку подтянуться на одной руке. – Они что, летать тебя научили?

– Нет. Отпусти веревку, дурень! Сам поймешь.

Сведенные судорогой пальцы Табунщика соскользнули с веревки, и он, кувыркаясь, полетел вниз. Демид улыбнулся и заложил руки за голову. Черная точка в небе над ним появилась минут через пять. Табунщик несся вниз, как метеор, и Дема успел отскочить лишь в последнюю секунду – враг его шлепнулся точно в то же самое место, где недавно «приземлился» он сам. Воронка стреляла с убийственной точностью.

Глава 19

Демид и Табунщик прошли через арку, аккуратно выбитую в скале. Демид зажмурился от ослепительного света, заливавшего город. Перед ними открылась самая настоящая улица – широкая асфальтированная дорога, многоэтажные дома привычной российской архитектуры, зеленые деревья и газоны, заросшие лебедой. Город был украшен красными флагами и транспарантами с бодрыми лозунгами. Прямо перед путниками реяло полотнище, на котором огромными буквами было выведено: «ПРИВЕТ УЧАСТНИКАМ СОРЕВНОВАНИЙ!» Табунщик приложил руку ко лбу, закрываясь от солнца.

– Ну ты смотри, что творится! Это не Воронеж? Мне кажется, я здесь уже был. Вон, гляди, что написано! «Слава гордости отечественного спорта!» Анекдот, да и только!

– Да, как-то все слишком по-совковому, – хмуро заметил Демид. – Может быть, нас здесь и покормят? Выдадут талоны на обед в диетической столовой?

– Вряд ли... Видишь – пусто. Ни одного человека, ни одной машины. Это такая же иллюзия, как и все до этого.

Репродуктор на столбе хрипло откашлялся и прокуренным басом заиграл марш «Прощание славянки». Из-за угла выкатился маленький лысый человечек в футболке с надписью «Динамо» и в выцветших тренировочных штанах с отвисшими коленками. На груди у него болтался милицейский свисток. Человек бросился к путникам с рукопожатиями:

– Здравствуйте, товарищи!!! Приветствуем участников наших юбилейных соревнований! Извините, что задержался – как всегда, организационные неурядицы. Бюрократизм, понимаете ли! Товарищ Перфильев из райкома не уделяет должного внимания развитию физической культуры среди трудящихся масс. Но теперь все решено! Да! Вы готовы?

– К чему? – поинтересовался Демид. Табунщик снисходительно рассматривал человечка, словно оценивая, достоин ли он того, чтобы открутить ему голову.

– К забегу! Да вы что, товарищи, не в курсе? Вы из какого общества?

– Я – из «Нетрудовых резервов». А вон тот битюг, – Дема кивнул на Табунщика, – из «Спиртака» приблудился.

– Понятно... – В желтых глазах человечка блеснула сумасшедшинка. – А я – Корнеев. Энгельмар Владиленович. Ну, я думаю, приступим!

– А обед? Вы должны...

– Все там, там... – Человечек замахал рукой. – На финише. Это уже другой район. Стадион «Гидротехник». Это их компэнтэнция!

Он провел на асфальте черту мелом и старательно нарисовал буквы: «СТАРТ». Потом повернулся к соревнующимся спиной и пошел к красному ящику, на котором было написано: «Песок. ЖЭО-14». Демид едва не расхохотался. Через дырку в штанах человечка высовывались два забавных поросячьих хвостика, каждый из которых вихлялся в собственном ритме. Табунщик потер руки.

– Догадываюсь, о чем ты сейчас думаешь, – фыркнул Демид. – Можно ли разорвать этого свиненка пополам, если дернуть за оба хвоста сразу? И зажарить. Я угадал?

– Иди к черту, – огрызнулся Абаси. – Я жрать хочу!

– Потерпи немного. Ты же слышал – там нас покормят. В крайнем случае, зайдем в магазин, стащим пару булочек.

Двухвостый тренер тем временем кончил возиться с замком на ящике, выдрав его с гвоздями, открыл крышку и извлек огромный пулемет Дегтярева – заржавленный и облепленный песком. Он прижал его к животу и направил ствол на путников.

– Вот тебе и обед, – разочарованно протянул Абаси. – Ну и порядки здесь: что ни шаг, то неприятность.

– А мне кажется, это что-то вроде стартового пистолета...

Демид не успел договорить – из дула вырвалось ослепительное пламя, и пули завжикали по асфальту у самых ног. Табунщик помчался по дороге, петляя, как заяц. Демид бросился за ним. Через полминуты идиот с пулеметом остался далеко позади. Он палил в небо, хохотал и оглашал улицу радостными воплями: «Да здравствует спорт – посол дружбы и солидарности трудящихся! О спорт, ты – мир!!!»

– Ну что, так и будем бежать? – Табунщик снизил темп, и Дема затрусил рядом. – Что мы несемся как оглашенные? Может быть, это соревнования по спортивной ходьбе? И мы с тобой правила нарушаем?

– Я бы предпочел водные лыжи. Где-нибудь на бугском лимане. Впрочем, ты можешь идти потихонечку, Табунщик. А я побегу дальше. Я чую, что финиш уже недалеко.

– Нет уж, черта с два! – Табунщик прибавил ходу. – Похоже, что ты, человек, стал чувствовать себя в этом дурном мире увереннее, чем я. Поэтому придется приглядывать за тобой до конца!

«... И вот они наконец-то показались на наших телеэкранах! – Десятки громкоговорителей на столбах закаркали так, что заложило уши. – Наши доблестные рыцари беговой дорожки, слава отечественного спорта! Вот они бегут, и вы знаете, дорогие телезрители, складывается впечатление, что пройденные километры не оставили следа на их лицах – как всегда, решительных и настроенных на победу. Совсем немного осталось до стадиона! А там – последний рывок! Кто же из этих выдающихся спортсменов станет чемпионом? Кому достанется замечательная награда – волшебный ключ из драгметаллов, изготовленный умельцами нашего города? Мы знаем, что для этих людей наш ключ – не просто символ победы. Не только в переносном, но и в буквальном смысле – это ключ к решению проблем выигравшего соревнование!»

Табунщик засопел и увеличил скорость. Дема несся, отставая от него на полшага. Он был достаточно опытным бегуном и не спешил брать на себя бремя лидера.

Наверное, они действительно попали в другой район города, потому что все снова переменилось. Они бежали уже не по асфальту, а по древней дороге из базальтовых плит. В трещинах пробивалась жухлая трава. Бесчисленные конные повозки, сотни лет дребезжавшие по дороге, оставили в камне глубокие колеи. Дома по сторонам исчезли, сменившись оливковыми рощицами и идиллическими лугами, кое-где виднелись белые известняковые развалины с колоннами, живописно подпирающими небо. Путь их лежал, без сомнения, к циклопическому сооружению – точной копии римского Колизея, только мертвенно-черного цвета. Демид сморщился – от руин стадиона веяло могильным холодом. Но другого пути не было. К тому же над аркой входа реяло полотнище с лозунгом: «Si vis pacem, para bellum»* [«Хочешь мира – готовься к войне» (лат.)].

Табунщик мчался, как ракета. Огромное тело его забыло усталость, Абаси выжимал из него последние остатки сил, заставляя работать, как машину. Демид отставал все больше, не в силах держать убийственный темп. Испытания последних дней, голод и дикая жажда навалились все разом. Демиду казалось, что каждый шаг разрывает его мышцы, болью отдаваясь в позвоночнике, голове, иссушенных легких.

Они вбежали на растрескавшуюся дорожку стадиона. Впервые на Острове Демид увидел столько живых существ сразу. Все трибуны стадиона были заполнены обитателями Острова Правосудия. Большинство из них напоминало гигантских членистоногих, подобных богомолу-Наблюдателю. Сверкающие всеми цветами радуги тела и металлические конечности самых невероятных конфигураций, маленькие головки, огромные челюсти, фасеточные вращающиеся глаза и веера антенн – все это шевелилось, монотонно раскачивалось в ритме неслышимой для человеческого уха музыки. Все они собрались здесь – насладиться финалом, развязкой соревнования. Защитник сжал зубы, в последней попытке догнать врага. Но Табунщик опережал его уже на двадцать метров и не выказывал признаков усталости. В конце стадиона, перед темной прямоугольной каменной аркой, была натянута красная ленточка. Табунщик сорвал ее и с ликующим воплем влетел внутрь.

Демид, волоча ноги, добрался до входа и прислонился к стене. Табунщик карабкался по выщербленным ступеням лестницы. Он схватил огромный ключ, сияющий золотом, и поднял его над головой.

– Ну что, человек?! Не слышу аплодисментов! Теперь ты убедился в ничтожности человеческой природы? Я – победитель, и теперь ты уже не сможешь мне помешать там, в Среднем Мире. Ибо я – величайший из Абаси...

– Истец, вставьте ключ в замок! – Казалось, загремели сами стены стадиона. – И да свершится воля Высшего Правосудия!

Табунщик вставил ключ в скважину медной резной пластины, появившейся перед ним. Он оглянулся на Демида с торжествующей улыбкой и повернул ключ. Сноп ослепительных молний ударил в его тело, сбросив с лестницы. Абаси вспыхнул и заметался, словно живой факел, нечеловеческий вопль отразился эхом от черных стен. Горелая вонь заполнила все вокруг. Обугленный остов Табунщика рухнул на пол и рассыпался жирным прахом.

– Да свершится воля Правосудия... – Шелестящий голос раздался из угла, и Защитник отпрянул, едва удержав равновесие. Знакомый Паук-король сидел на серебряном столбе, облеченный в пурпурную мантию, ниспадающую до земли.

– Кто вы? – Демид снова почувствовал могучую силу, заставившую его сердце биться сильнее. Теперь вся мощь сконцентрировалась в этом пауке – величественном, несмотря на все его уродство.

– Я – Судья... Один из Высших Судий сего Острова. Тяжба твоя закончена, человек.

– И каков же будет вердикт, господин Судья? – Демид низко склонил голову.

– Высший Суд внимательно изучил моральные принципы Истца и Ответчика. Он принял во внимание все: обстоятельства, предшествовавшие поданию жалобы в Суд, составил характерологические портреты Человека и Духа Тьмы – Абаси, основываясь на представителях сторон, участвующих в тяжбе, как на типичных образцах своих племен. И вынес свое решение, в наибольшей степени отвечающее интересам существования Вселенной, созданной Творцом всего.

– Извините меня за скудоумие, Ваша Светлость. – Демид открыто поглядел в глаза пауку. – Стало быть, все? Абаси отправился в Средний Мир, как подобает победителю? А моя участь – быть распыленным на молекулы?

– Не спеши, человек. Табунщика, как ты его называешь, больше нет. Вот все, что осталось от его тела. – Паук показал на горстку пепла. – Моральные принципы Человека больше соответствуют Высшим Моральным Принципам, чем жестокие и крайне эгоистичные установки Духа Тьмы. Хотя человек тоже далек от идеала...

– Так, значит, я...

– Да, ты выиграл в тяжбе. Ты будешь возвращен в свой мир и вновь получишь свое тело – к тому же излеченное от необратимых повреждений, вызванных сильным ударом о твердую поверхность.

– Спасибо, спасибо огромное, господин Судья! – Благодарность переполняла Демида, он просто не знал, как выразить ее. Не целовать же лапу этому пауку? – Поистине, ваша справедливость не знает границ!!!

– Не усердствуй в лести, человек... – В механическом голосе Судьи появилось нечто, похожее на благожелательную насмешку. – Постарайся быть достоин Высшего Выбора там, в своем мире. Ибо лишь воля Творца движет нами, определяя все, что происходит во Вселенной...

– Стало быть, Земля закрыта теперь для Духов Тьмы?

– Нет, это не так... Абаси справедливо утверждал, что мы не в состоянии уничтожить его или изгнать в Мир Тьмы. Уничтожено лишь тело Табунщика, но Абаси подыщет себе новое, проходя стадии физического воплощения от животного к человеку и набирая силы.

– Но какой же тогда смысл во всех этих злоключениях, в вашем решении тяжбы?!

– Смысл есть во всем, что носит отпечаток воли Творца. Помни это, человек! Мы – лишь третейский суд, и не в состоянии непосредственно влиять на события, происходящие в других мирах. Но мы вынесли справедливое решение, и сила Творца – на твоей стороне. Тысячелетия земного времени – лишь краткий вздох Создателя. Законы, управляющие Вселенной, не рассчитаны на суету и поспешность. Не тщись увидеть немедленное наступление справедливости, но верь в то, что она наступит... Ибо ты – лишь орудие Творца, жалкая щепка в его величественной длани...

– А вы видели Бога? Творца, как вы его называете? – В Демиде смешалось жутковатое чувство прикосновения; к тайне Священного и простое детское любопытство.

– Нельзя увидеть Творца. Ибо он – Мысль. – Голос Судьи приобрел торжественность. – Он везде – и нигде. Он неосязаем, но деяния его сдвигают солнца и мириады звезд, как легкие пушинки. Найди Его в себе – ибо каждый из нас носит в себе частицу Создателя. Ее можно убить черными деяниями, но можно разжечь, подобно собственному солнцу! Иди, человек... Тебя ждет твой мир... И прими в дар этот талисман. Он вернется с тобой в твой мир и принесет тебе удачу, если ты сможешь им воспользоваться. – Паук вытянул лапу, и Демид увидел, маленькую серебряную безделушку. Она напоминала половинку разломленной пополам ажурной брошки. Дема зажал ее в кулаке и прижал к сердцу.

– Спасибо... Я верю вам, Судья! Но позвольте задать еще один вопрос, прежде чем я навсегда покину ваш Мир. Почему так странно вел себя Табунщик? Он же прекрасно понимал, что ему нужно преподать себя на Острове Правосудия в самом выгодном свете, изобразить невинного агнца, неспособного на злодеяния? Он же словно с цепи сорвался! И я... Почему я помог освободить его – ценою собственной руки? Я же не хотел этого!

– Воздух... Воздух этого места – как наркотик правды. Он заставляет всех, кто попадает сюда извне, осуществлять самые скрытые свои побуждения. Потому-то мы и называемся Островом Правосудия...

Шепот паука навевал успокоительную дрему. Демид почувствовал, что ноги уже не держат его. Он медленно сполз на пол, закрыл глаза и погрузился в сон.

* * *

Дема открыл глаза. Темнота... Холод... Жуткий холод. Он шевельнул рукой. Господи! Правая кисть его была на месте! Пальцы как ни в чем не бывало схватились за покрывало, закрывавшее Демида с головой, и откинули его в сторону. В нос ударил сладковатый запах покойницкой. Дема лежал на каталке в окружении трупов, прикрытых простынями, в помещении, отделанном облупившейся кафельной плиткой. Демид был совершенно голый, он промерз до костей. Дема спрыгнул на пол и осмотрел себя при тусклом свете лампы. Он был в полном порядке! Никаких повреждений – словно только что на свет родился. И Ромб победно пульсировал над сердцем, едва не светясь в полумраке. А в кулаке была зажата брошка, подаренная Пауком-судьей.

Дема заглянул в один из шкафов. Там кучей были свалены тряпки, заскорузлые от крови. Порывшись пять минут в одежде, снятой с покойников, он нашел более или менее приличные штаны с заплатками на коленках и женскую розовую кофту – размера шестидесятого. Стараясь не дышать, Дема напялил их на себя. Теперь он был похож на гомика-бомжа, но, по крайней мере, мог выйти на улицу.

Дема осторожно приоткрыл дверь. В конце коридора он обнаружил письменный стол, за ним дремал, уткнувшись носом в книгу, молодой человек полуинтеллигентской наружности. Демид прижался к стене, пытаясь обойти сторожа. Но тот немедленно вскинул голову и близоруко уставился на Демида:

– Ты чего?

– Да я это... – забормотал Дема, придав себе как можно более пьяный вид. – Тут это... дело есть, м-мужик...

– Слушай, ты читать умеешь? – Парень вскочил со стула.

– Н-ну умею! – Дема гордо выпятил грудь.

– Там объявление написано для таких козлов, как ты: «Выдача и опознание с десяти до двух»! Какого хрена ты в четыре ночи приперся?

– Ну, я это... Ошибся малость. А какое число-то сегодня?

– Еще спроси, какой год! Катись отсюда! – Сторож распахнул дверь и выкинул Дему на улицу, добавив ему для ускорения хорошего пинка. Дема не возражал. Воздух, напитанный благоуханием южной ночи, показался ему божественной эссенцией. Он стоял, раскинув руки, и улыбался. Теплый летний дождь омывал его лицо.

* * *

Лека лежала, зарывшись лицом в подушку. Она была в номере одна, Яну увезли в больницу, Анджела, с которой Лека весь вечер просидела за бутылкой, как обычно, где-то блудила по ночам. Лека напилась. Напилась как свинья. Она уже забыла, что это такое – пить водку. Демка не пил, и она не пила вместе с ним. Некогда было! Но теперь, после его гибели, она просто не знала, чем можно убить горе, чудовищно распухшее в ней, вытеснившее из ее души все остальные чувства. Она обнаружила, что Демид составлял всю ее жизнь. И теперь в жизни этой не осталось ничего. Кроме желания напиться до смерти.

– Ч-черт возьми... – Лека с трудом приподнялась. Кровать тут же взбрыкнула задними ногами и сбросила ее на пол. Какая-то сволочь уже полчаса стучала в дверь, чуть не срывая ее с петель. – Анжелка, наверное! Ключ не взял-ла, бестолочь жирная... Открывай теперь...

Лека на четвереньках добралась до двери, дотянулась до замка и повернула ручку. Темная фигура в светлом проеме нагнулась к ней и подхватила под мышки, не давая упасть. Человек протащил Леку в комнату и аккуратно усадил в кресло. Девчонка немедленно сложилась пополам и свалилась на пол ничком. Ее стошнило – от водки и от отвратительного запаха, который волнами исходил от мужчины.

Щелкнул выключатель, и ночник слабо осветил комнату. Человек нагнулся, повернул голову девушки и вытер ей лицо полотенцем.

– Демид... – Лека слабо улыбнулась. – Жалко, что ты умер... Я ведь так люблю тебя... Теперь ты будешь мне сниться, да?

– Ленка, малыш... Зачем ты так напилась? Я жив.

– В-врешь. Ты умер. Ты разбился насмерть. Я с-сама видела. У тебя руки оторвались. Вот здесь. И здесь. Демка, знаешь, как мне жалко тебя! – Лека заплакала. – Ты умер! От тебя пахнет как от трупа! Ой, как мне плохо...

– От тебя, между прочим, тоже пахнет не лучшим образом. – Демид поднял девушку и положил ее на кровать. – Пойду посмотрю твой апартамент. Ого, слушай, здесь ванна – будь здоров! Как бассейн. Я пошел мыться! Хочешь со мной?

– Я с покойниками не моюсь. – Лека встала у открытой двери ванной, наблюдая, как Демид запихивает свою одежду в корзину для грязного белья. – Демид, ты что, не шутишь?! Ты вправду – живой?

– Конечно! Табунщик же объяснял тебе, дурочке маленькой, что меня нельзя убить, пока не узнаешь моего Имени. Но я не знаю его сам! Я – безымянный, и потому бессмертный.

– Живой! – Лека с визгом бросилась на Демида, и они шлепнулись в ванну, вытеснив из нее всю воду на пол по закону Архимеда. – Живой!!! Живой!!! Демка, милый! Живой! Ну ты и вонючка! С трупа, что ли, одежду снял?

– Я с живых одежду не снимаю, – пояснил Демид. – Я же не грабитель! Я чту Высшие Моральные Принципы!

Книга вторая

Добро и зло сплелись воедино

Глава 1

Лека сидела на земле, обхватив руками колени. Вечерний сентябрьский ветерок нахально забирался за шиворот, и она плотнее запахнула полы телогрейки, сберегая остатки летнего тепла. Небо на горизонте раскрасилось неровными полосами. Солнце скрылось за багровым занавесом и медленно сползало в реку. Большое яблоко сорвалось с ветки, стукнулось о землю и подкатилось к ногам Леки. Она взяла зеленый плод и уже приоткрыла рот, собираясь вонзить зубы в его хрусткое тело. Рот ее наполнился слюной.

Лека сглотнула и запустила яблоком в забор.

– Антоновка, антоновка... Надоело! Кислятина. Слушай, Дем, а почему ты виноград не сажаешь? Или дыни? Их же можно вырастить здесь, только уметь нужно. Ты же у нас мичуринец!

Демид не ответил. Он стоял у верстака, старательно выглаживая доску длинным рубанком. Девушка взяла стружку, расправила ее кольца и вдохнула терпкий аромат. Стружка у Демы получалась замечательная – длинная, тонкая и белая, как бумага, она выходила из рубанка и ложилась ему под ноги светлым серпантином.

– Дем... – Лека подошла к Демиду и положила руку ему на плечо. – Странный ты человек, Дем. Денег у тебя до черта. А ты сидишь здесь, возишься по полчаса с каждой дощечкой. Так ведь и жизни не хватит строить эту веранду! Купи готовой рейки, или как там она называется. Плотников найми. Они тебе за два дня все сварганят.

– Вот именно, что сварганят! – Демид обернулся и вытер пот со лба. Он улыбнулся. Улыбка у Демида была неровная – левый угол рта поднимался вверх, а правый смущенно полз вниз, прячась в горькой складке. То же было и с бровями – левая бровь смешливо приподнималась домиком, а правая, пересеченная грубым побелевшим рубцом, оставалась неподвижной. Вид у Демида получался смущенный, беззащитный, и Леке каждый раз хотелось прикоснуться рукой к лицу его, разгладить и стереть все следы разрушений, нанесенные уродующим помелом его жизни.

Дик поднял рейку и нацелился вдоль нее прищуренным глазом, проверяя прямизну. Потом положил ее на верстак и провел по гладкой древесине пальцами.

– Пойдеть. Так Спиридоныч говаривает: «Пойдеть!» И этим все сказано. А еще он говорит: «Делай, как лучше, а как хуже – само получится». Ведь эти твои плотники – они что? Они только называют себя: «Мы, мол, плотняка! Мы все могем! Не обидим, хозяин, только магарыч выставляй!» Вот и пои их водкой, пока руки трястись не перестанут. Это уже не работа, Лека, это безобразие! Я должен каждую доску пощупать своими руками, выходить, приладить на место. Может быть, плотник я хреновский, неквалифицированный самоучка. Но по крайней мере, я знаю: то, что я сделал, будет стоять двести лет и не развалится, не сгниет. Не рухнет мне на голову. Потому что в каждую дощечку я вложил свою душу. Знаешь, небольшую такую частицу Души. Она смешалась с душою этого дерева, и дерево оценит мое старание и доброе к нему отношение. И отблагодарит меня, насколько это возможно.

– Вот как? – Лека засмеялась. – Но ведь это просто мертвая деревяшка, Дик! Может быть, у живых деревьев и есть души. Но то, что ты держишь в своих руках, давно умерло!

– Нет. – Лицо Демида странно озарилось. – Некая аура, отголосок божественного света, есть у любого предмета на свете – будь он в нашем понимании живым или нет. Вот у этого камешка тоже она есть. Есть у облака, которое плывет над нашей головой, перестраивает свою форму и подает нам непонятные для человеческого разумения знаки. И уж конечно, есть у этой доски. Какое это дерево, Лека? Знаешь?

– Ну... – Лека задумалась, вспоминая, из какого дерева могут быть сделаны доски. – Может быть, береза? Какая разница, в конце концов?

– Каждая порода дерева имеет свой характер, милая моя. И из березы ты никогда не сделаешь рейку для обшивки. Береза – дерево светлое, спокойное. В печи она дает много жара, отдает нам то тепло, что накопила в своей жизни. Но для поделок она годится плохо. Когда береза высыхает, то становится неподатливой и крепкой, как кость. Она коробится и изгибается, она так скручивает свои волокна, что ломаются даже топоры, а толстенные гвозди гнутся, как проволока. Она словно мстит за свою смерть. Или возьмем, к примеру, ель. При жизни – это мрачноватое, меланхоличное дерево, которое старается схватить тебя за ногу или засадить сучком в глаз, когда ты продираешься сквозь а ельник. Но только из ели получаются скрипки – самые лучшие скрипки, которые поют и заставляют нас плакать вместе с ними. Франтоватый красавец клен, оказывается, обладает твердым, несгибаемым характером. И древесина у него такая же. Ценная древесина, между прочим. Столярные инструменты из нее делают. Можно, конечно, отнестись к этому чисто с утилитарной точки зрения. Мол, у данной породы дерева такая-то длина волокон, такая-то степень твердости и так далее. Только мне так неинтересно, Лека. Дерево, так же как и человека, нельзя загнать в строго научные рамки. Доверься ему, почувствуй каждый его сучок, и оно отблагодарит тебя.

– Здорово! – Лека любила, когда Демид начинал так философствовать. Знал он, конечно, очень много, но не знание определяло его подход к окружающим предметам и живым созданиям, а его своеобразное, необычное мироощущение, насквозь пропитанное спокойной силой. – А что ты можешь рассказать про эту доску?

– Это сосна! – Демид подкинул рейку на руке. – Сухая и звонкая. Дерево веселое, жизнерадостное и солнцелюбивое. Сквозь тень и прохладу леса тянется оно к свету, прямо к синему небу. Тонкое и прямое, такое дерево может достигать огромной высоты. «Корабельные рощи» – слыхала о таких? Из сосен делали мачты для парусников, и быстрокрылые суда неслись сквозь шторма и океаны к неведомым землям, сдерживая напор рвущихся парусов... Ну а в плотняцком деле – это самая ходовая древесина. Легкая, прочная и удобная в обработке. Вот попробуй строгани!

Лека с опаской взяла рубанок и попыталась провести им вдоль доски. Инструмент запнулся за сучок, запрыгал по доске, как заяц, и резко замер, врезавшись в дерево и вырубив щепку весьма приличных размеров. Дема покачал головой.

– Да ну тебя! – Лека с негодованием посмотрела на своего наставника. – Дуришь мне тут голову, а сам рубанок подсунул какой-то неправильный. Тупой, наверное!

– Это не рубанок, а шерхебель. Видишь, фаска у него такая полукруглая. – Дема выковыривал щепочкой стружку, забившую тонкую щель инструмента. – Им нужно спокойно работать – ты же не картошку роешь! Между прочим, железке этой не меньше ста лет. – Демид стукнул рубанок молотком и аккуратно извлек лезвие. – Она в Англии сделана и кована вручную. Вот видишь клеймо? Двуспальный английский лева. Сталь здесь особая, наплавлена тонким слоем. Нынешние, фабричные, рубанки этому и в подметки не годятся!

– Догадываюсь, откуда вся эта любовь к старью. Небось со слов Спиридоныча поешь? Тоже мне учителя нашел! Такой же пьяница, как и все. Что ты вообще с этим деревом связываешься? Ведь двадцатый век на дворе! Свалил бы эту избушку и сделал себе нормальный дом из кирпича.

– Из какого кирпича? Из этого, что ли? – Демид наклонился и поднял кирпич, валявшийся в углу. Выглядел тот, действительно, не самым лучшим образом – трещины пересекали его обожженную полопавшуюся поверхность во всех направлениях, угол отвалился. – Вот, Лека, это современный каленый кирпич. Не смотри, что он – в трещинах, дело не в красоте. Дело в том, как он сделан. Из красного кирпича раньше делали дома с любыми украшениями. Пилястры всякие, карнизы, узоры. И все это из кирпича вытесывали. Простым топором. И кирпич был такой, что давал это сделать. А попробуй тесануть этот? – Дема слегка стукнул кирпич по торцу молотком, и тот развалился на несколько неровных кусков. – Здесь глина не промешана, понимаешь? Слоями она идет. Ведь как раньше делали? Глину клали под навес на несколько дней. Кисла она там, замаривалась. А потом мяли ее ногами, ходили по ней, пока она не становилась совершенно однородной. А потом мастер брал руками здоровенный кусок этой глины, и – шлеп! Как тесто в квашню – кидал его в специальную форму. Потом верх снимал, аккуратненько, – Демид изобразил, как подрезает верхушку, выпирающую из формы, – и в печь отправлял... Вот ты говоришь – сломать этот дом. А чем он тебе не нравится, Лека?

– Ну... – Лека замялась. – Я не говорю, что не нравится. Просто несовременный он какой-то. Вон мох между бревен торчит. И воды нету.

– Это очень хороший дом, Леночка. – Демид аккуратно подоткнул сизую лохму мха, вылезшую из паза. – Сруб в самом деле на мох положен. И потому никакая гниль на него не нападет. Ведь этот дом поставлен был дедом моим, Баландиным Иваном Степанычем. И когда рубил он его, то не гнался, может быть, за особой красотой, но думал о том, что останется эта домина и детям его, и внукам, и правнукам. И сделан он с умом – видишь, верхний венец толще, чем нижний, закладной. И потому не вредит ему ни дождь, ни снег. И в жару здесь всегда прохладно, а в холод – тепло. А запах какой живой в этом доме! Разве плохо тебе в нем спится?

– Отлично... – Лека подумала, что она и в самом деле спит здесь как убитая и сны снятся ей всегда чудесные. – Слушай, а почему у деда твоего фамилия другая? Разве он не Коробов был?

– Это ведь отец моей матери был. Фамилия Коробов досталась мне от отчима. А отца своего настоящего так я и не видел никогда. И мама не рассказывала о нем. Умер он, мол, и все. Хотя, ты знаешь, когда она упоминала его, у нее свет такой в глазах появлялся особый. Наверное, все же он был хорошим человеком – мой неизвестный отец. Я вот припоминаю, что предшественник мой, покойный Алексей Петрович, делал какие-то намеки. О тайне моего происхождения. И что вроде бы догадывается он, кто мой отец. Да вот не сказал ничего толком. И спросить-то теперь не у кого.

– Как «не у кого»? Ведь мама твоя жива? Надо расспросить ее как следует! Может быть, это ломожет тебе разобраться в твоих секретах?

– Расспросить? – Демид грустно усмехнулся. – Боюсь, что ничего не получится. Она, конечно, расскажет тебе о лунном свете, снизошедшем на нее, или об апостоле Петре, или благостном влиянии аметиста. Она любит поговорить. Но ведь она малость того... В общем, вялотекущая шизофрения. Такой вот диагноз.

– Извини... – Лека опешила. Демид никогда не говорил о своих родителях. Лека считала это вполне нормальным. Предки и есть предки – что с них взять? Скучные, обеспеченные люди, упорно пытающиеся втиснуть своих детей в собственные рамки. У Леки, например, отец был начальником какого-то охрененного концерна, сидел в огромном кабинете с вестибюлем и двумя секретаршами на двенадцатом этаже, домой приезжал часов в десять на черной «Волге» и сразу бросался к телефону – решать неотложные производственные проблемы. До часу ночи порой орал в трубку – на всю квартиру! Дурдом! Леку он любил по-своему: пытался «вывести в люди». В школе медаль ей сделал, в институт запихнул без особых проблем. «Заканчивай институт, Леночка, устроим тебя за границу на самое лучшее место. Только учись, доченька». Как же, «учись»! Бедный папочка понятия не имел, в какие идиотские приключения заносила жизнь его разгильдяйку дочь... Мамаша Леки, конечно, кое-что знала о беспутном образе жизни доченьки, и вечно лезла к ней со своими советами, пытаясь навести порядок в бедной голове Леки. Лека брыкалась и потому вечно была с мамашей на ножах.

А вот Демушка ее маме сразу понравился. Маманя просто тащилась от Демида. Ну ангел во плоти, да и все тут! Да, Дема умел произвести хорошее впечатление, если хотел... Знали бы ее несчастные родители, с каким монстром они ведут душевную беседу...

Лека улыбнулась, вспоминая первую встречу Демида и ее родителей. Обычно она припрятывала своих приятелей от предков. Уж очень они придирчивы были, особенно мать. Никак не угодишь! У этого «волосы слишком длинные», у другого «пролетарская манера поведения», третий «ножом для фруктов за столом пользоваться не умеет». Можно подумать, что сами они – графы потомственные. Лека с наслаждением предвкушала, как пройдет первая очная ставка Демида и родителей. Она надеялась, что Дема выкинет какой-нибудь фортель, который поставит весь дом на уши и заставит ее родаков лопнуть от злости. На худой конец, Демид мог бы просидеть весь вечер в углу с таким видом, будто его заперли в сортире, и отделываться невнятным мычанием на вопросы. Обычно он так и поступал, если Лека затаскивала его в неподходящую его идиотским запросам компанию. Но Дема превзошел все ожидания. Он был мил, вежлив и упредителен, он говорил немного, но до того умно, что родители таяли на глазах, а Лека боролась с желанием воткнуть Демиду под столом вилку в ногу, чтобы он с матом поскакал по комнате, круша эти чертовы торшеры, и кашпо, и всякие там уродские финтифлюшечки.

Самое обидное было в том, что Лека прекрасно видела, почему Дема ведет себя так хорошо. Ему просто понравились ее родители!!! Лека никак не ожидала от него такого предательства. Неужели он не замечает гнусной привычки отца командовать и чувствовать себя правым всегда и во всем? Почему он поддакивает мамаше в ее идиотской трепотне о биоэнергетике и экстрасенсах? Лека отлично знала, что Дик на дух не переносит разговоров об этом. Лека едва высидела этот вечер. Она набросилась на Демида, как разъяренная львица, едва они вышли из квартиры. «Дик, ты – сволочь! Подхалим! Ты что, идеального жениха из себя разыгрывал?» – «А что, – лениво ответил Демид, – ты хотела бы, чтобы я нагадил на стол и растворился в клубах фиолетового дыма? Поверь мне, деточка, это далеко не худшие люди на свете, и они тебя любят. А это стоит немалого. Может быть, они немножко скучноваты для твоей буйной натуры, слишком умны и приличны. Но это твои родители, милая, и им ты обязана не только своим появлением на свет, но и своим более или менее добротным генотипом. Если бы ты была потомственным алкоголиком и извилин в твоей черепной коробке было в два раза меньше, чем тебе досталось по наследству, я думаю, и запросы твои были бы поменьше. Но так вот тебе повезло, что родители твои – неплохие люди. Зря ты их терроризируешь! Впрочем, жизнь идет своим чередом. Когда-нибудь и ты перебесишься, научишься ценить добро, которое делают тебе твои близкие. У тебя будут свои собственные дети, которые будут называть тебя «маменция» и презирать за то, что ты плохо осведомлена, какой же альбом выпустил на прошлой неделе суперпевец Ричард Прыщов. Хорошие, добрые и просто нормальные родители – это здорово, Лека...»

Тогда Лека только возмущенно фыркнула и пропустила нотации Демида мимо ушей. И лишь теперь до нее начал доходить смысл сказанных Демидом слов. Надо же, какая она дура! Прожила с человеком год, и ни разу толком не поинтересовалась, где его мама и как она себя чувствует! Нет, ну кто бы мог подумать? Лека деликатно кашлянула, подбирая слова для разговора.

– Дем, ну ты это... Не расстраивайся. Почему ты мне не говорил? Ведь это – не наследственное, да? Ты ведь – нормальный человек?

– Нормальный? – Демид вытаращил на Леку глаза. – Это меня ты называешь нормальным?! Да, конечно, я – не шизофреник. Пока. Но попробуй я рассказать какому-нибудь врачу что-нибудь из наших с тобой приключений, меня бы живо упекли в психушку и начали накачивать аминазином в лошадиных дозах. По-моему, налицо жуткий параноидальный бред и сверхценная идея. Это ж надо! Я – носитель Великого Духа, защищающего наш мир от вторжения злобных и агрессивных Демонов Тьмы. Я – человек, побывавший в другом мире, не раз умиравший и восстававший из праха. Телепат и телекинетик, ясновидец и супермен! Тьфу! – Демид смачно харкнул под ноги. – Лека, ты, конечно, тоже девчонка сдвинутая, но все же скажи мне: все это и вправду было? Мне не приснилась вся эта дурь?

– Не знаю... – Лека грустно вздохнула. – Наверно, не приснилась. Откуда же тогда это? – Она оттянула засаленный ворот рубашки Демида и удостоверилась, что ромб Защитника никуда не исчез. – Вот он, твой знак. Когда-то он был на мне, теперь снова на тебя перескочил. Хотя лучше бы все это было сном... Знаешь, когда я кололась, на меня еще и не такие глюки наезжали.

Она прижалась к Демиду и нашла губами пульсирующую ямку на его шее. Дик молча обнял ее за плечи.

– Дем... Ты знаешь, что я думаю? Ну да, случилась с нами всякая фигня... Но может быть, все это кончилось? Ты ведь убил Табунщика, да? И ты вспомнил все, что хотел вспомнить. Конечно, ты немножечко ненормальный! Ну и что? Никто же об этом не знает, кроме меня. Никто тебя не трогает, никто не пытается убить. Живи себе спокойно, строй свою веранду. Вот капусту квасить скоро пора будет. И все забудется.

– Я не вспомнил еще что-то важное, содержащее ключ к этой головоломке. Впрочем, дело не в этом. Лека, ты ведь и сама обладаешь даром видеть будущее. А ну-ка, спроси себя, будет ли наше будущее спокойным?

– Нет, не будет... – Лека злилась на себя, но соврать не могла. Она чувствовала, как враждебные флюиды пропитали сам воздух вокруг, как они раскрашивают облака в черный цвет, покалывают ее кожу злыми иголками.

– И как скоро в нашей с тобой жизни наступит полный кавардак?

– Скоро, очень скоро... – Лека едва не плакала.

– То-то и оно...

Глава 2

– Эй, пацан, иди сюда!

Игорь шмыгнул носом, голова его дернулась, пытаясь повернуться на голос, но он собрал всю силу воли и пошел дальше не оглядываясь. Сердце его трепыхалось, весь он вспотел, и футболка противно прилипла к спине.

– Эй, шнырь! Считаю до полтора! Шмаляй сюда в темпе вальса!

Игорь шел дальше. За спиной раздались шаги. «Побежать? Нет уж, негодяи, не дождетесь! Надо записаться в секцию каратэ... И бить, бить эти похабные рожи в кровавое месиво! Господи, прости меня за грешные мысли...»

Толчок сзади – и Игорь полетел носом в пыль. Медленно поднялся, вытирая кровь с ободранного локтя. Еще хуже. Только перемазался весь. Игорь ненавидел грязь.

Их было трое. Два парня и девица. Любка из параллельного класса. «Надо же – шестнадцать лет, а плоть так и прет! Греховно вылезает из тесного лифчика. И ноги, едва прикрытые сверху видимостью юбочки». Игорь подумал, что так же было и в блатные послевоенные времена. Сальные ухмыляющиеся типчики в кепочках. Ломаная папиросина «Казбек» в углу рта, украшенного золотыми фиксами. Заточка из каленого напильника с наборной ручкой под полой пиджака...

Эти, конечно, выглядели не так. Эти были современными. Навороченными, крутыми качками. Не очень еще объемные, но рельефные мышцы, обтянутые маечками с американскими надписями. Широченные зеленые штаны. Короткие прически «под табурет». «Жлобы... Огромные жлобы, развращенные легкой жизнью. Развращенные дурной телерекламой, дьяволом или черт еще знает кем. Или просто обычные урки образца девяностых? Почему кресты болтаются на их мускулистых шеях? Что общего у них с Богом? Вот этого, справа, я знаю. Это Димка из радиоколледжа. По кличке Швед. Надо же, и прозвища придумали себе какие-то заграничные. Наши имена их не устраивают...»

– А ты чо вытаращился-то? – Швед изобразил на лице недоумение. – Шары чего выставил? Тут зоопарк, что ли, я не понял? Или где?

– Я вот думаю, – Игорь слегка заикался от волнения, – Здоровый дух в здоровом теле. Ведь так должно быть правильно? Почему же у вас так не получается?

– Нет, ты понял, Витек, он, вроде того, намекает, что мы – козлы! – Намек Игоря, как ни странно, дошел до Шведа, и он явно собирался пустить в ход кулаки. – Сучонок, бляха-муха, ты на кого рыпаешься?..

– Погоди, Швед. – Тот, кого назвали Витьком, выглядел спокойнее. Он лениво пережевывал резину, полагающуюся каждому обладателю здоровых зубов. – Ты зачем этого мальца позвал? Забыл, что ли?

– Ну, помню я... – Швед немного поостыл. – Слушай, Гоша, так тебя зовут, что ли? Мы вот тут поспорили с корешем: педик ты или нет? Он говорит, что ты – мужик, только недоносок. А я так думаю, что ты – голубой.

– Нет... С чего это ты взял? – Голос Игоря задрожал. Нужно, конечно, было ответить: «Сам ты педик, козел вонючий!» И двинуть этого негодяя в челюсть. Чтобы он валялся в песке и сучил ногами.

– Да так... Дохлый ты какой-то. И странный. Патлы длинные отрастил. Что, думаешь, я не узнаю таких, как ты? С пол пинка!

– Нет, я мужик, – сказал упрямо Игорь.

– Мужик! – хихикнула Любка, прикуривая длинную коричневую сигарету. – Мужичочек – тонкий стручочек!

– А докажи! – Швед презрительно окинул взглядом нескладную тощую фигуру Игоря. – Бабу оттянешь? – Он кивнул в сторону Любки. – Пятьдесят баксов выкладывай, и час здорового секса. При свидетелях.

– Не буду я так! – Игоря аж затошнило.

– Ага! – Швед обрадовался. – Я ж тебе чего говорил, Витек? Педрила он! Самый натуральный! Я выиграл.

– Ну ладно. – Витек выплюнул свою жвачку под ноги Игорю. – Не хочешь Любку, не надо. Может, ты разборчивый какой? Мы проще сделаем. Слепишь нам «экса», и считаем, что ты мужик. И свободен.

– Не понял...

– Экстраприация, – объяснил Швед. – Слямзишь нам какую-нибудь хреновину в магазине, и дело закрыто. Или ты сосать предпочитаешь?

– Я не могу воровать...

– Спокойно, сынок. – Голос Витька стал покровительственным и даже добрым. – Мы же тебя не в «щипачи» зовем, в автобусе сумки шарить. Там действительно пилотаж нужен. А мы тебе предлагаем дело простое, как кусок пластилина. Вон лабаз видишь? – Он ткнул пальцем в сторону универсама. – Там людей до хрена, а товарняк прямо на полках лежит. Бери – не хочу! Это только в первый раз страшно. Или тебе пионерская совесть не велит?

– Ладно. – Игорь согласился, словно в омут нырнул. Он не соображал уже ничего. Он только дико, до дрожи в коленях, боялся, что его опустят. Обвинение в гомосексуализме – что может быть страшнее? Попробуй один раз не суметь доказать, что ты – мужчина, и тебя замажут на всю жизнь. – Я попробую. Только, если у меня получится, мы разойдемся миром? Навсегда.

– Ну конечно, конечно, Игоречек. – Витек подмигнул Шведу. – Наше слово – могила!

«Сволочи! – подумал Игорь. – Ну почему наш мир устроен так несправедливо? Неужели нет человека, который мог бы встать на пути этой дряни и сказать: «Хватит! Отныне жизнь будет подчиняться законам Добра!» Боже мой, что я творю?»

– Пошли. – Швед уже пускал слюну от нетерпения. – Что ты тут конишь? Что стибришь – твое будет. Мы не жадные. Сам нас потом благодарить будешь!

* * *

Игорь медленно шел вдоль прилавков, сплошь уставленных всякими заграничными банками. Ноги были как ватные, сердце, казалось, вовсе перестало стучать, и каждый вдох давался с трудом. Игорь посмотрел на свои руки. Нет, они не дрожали, они просто отказывались слушаться. Висели как две тонкие плети ненужные бесполезные дрянные черт бы их побрал прости Господи болтались по сторонам умные тонкие руки не созданные для воровства. Игорь оглянулся. Любка в магазин не пошла – стояла где-то снаружи. Зато парочка подлецов болталась неподалеку. Швед сделал круглые глаза: чего тянешь, мол, воруй и сваливай! Витек лениво изучал надпись на пачке с крекерами.

Народу было не очень много. Но Игорю казалось, будто каждый человек сверлит его глазами, напряженно всматривается, чтобы, едва воришка сунет банку себе за пазуху, наброситься на него, навалиться всей толпой, жадной до зрелищ, с криком «ВОР!!! ВОР!!! ВОР!!!». Игорь сделал судорожный вздох и взял банку с полки. «ВОР!!! ВОР!!! ВОР!!!»

Буковки на красочной этикетке прыгали и разъезжались перед глазами. «В конце концов, я ничего еще не украл. Я просто стою и читаю название. Вон дядька как вытаращился. Наверное, охранник. Сволочь усатая! Впрочем, это у него работа такая. Это я – подонок последний, а не он. Господи, прости меня грешного...»

Игорь вспомнил, как давно, в социалистические времена, когда он еще был совсем пацаненком, были магазины самообслуживания, и на прилавках там так же лежали всякие сырки плавленые, масло, коробки дешевых конфет. Колбаса не лежала. С колбасой было туго, и за ней люди давились в огромных очередях. Теперь все эти универсамы перестали заниматься ерундой, называемой самообслуживанием. Они давно поняли, что в мире существуют такие воришки, как Витек и Швед. Понастроили глухих прилавков, отгородились от покупателя крепостью тонированных стекол и обезопасили себя от кражи. Этот же магазин торговал на западный манер. Хозяином его был огромный толстый араб, считающий себя американцем. Он завалил полки всякой всячиной в упаковках, раскрашенных во все цвета радуги. Он поставил на каждой полке аккуратные блестящие бумажки, на которых были такие цены, что челюсть сама отваливалась, а кулаки сжимались от желания схватить палку и лупить у по этим чертовым китайским турецким немецким австрийским чертзнаеткаковским банкам. И он поставил охранников – по одному на каждые два прохода. Он ведь не дурак, этот араб-американец! Конечно, имелся шанс схватить и спрятать упаковку, пока охранник несколько секунд находится за углом. И чтобы никто из покупателей в этот момент не смотрел на тебя. А потом с веселым спокойным лицом пройти мимо этого усача, делая вид, что предательски оттопыренная майка – вовсе не ворованная банка какой-то там идиотской фасоли, которую и в рот-то не возьмешь, а твоя собственная грыжа... «Ну давай! Никто на тебя не смотрит!» Гоша вздохнул и поставил банку на место. Мертво волоча ноги, перешел в другой проход, заставленный красными и зелеными бутылочками с кетчупом и разными соусами. Мимо продефилировал Швед, закипающий от ненависти. «Бери, сука, пузырь, и отлетаем, – прошипел он в самое ухо. – Две минуты, или я за себя не ручаюсь!» Игорь слепо оглянулся и схватил первую попавшуюся склянку. Две соседние бутылки повалились. Гоше показалось, что вся эта пирамида укупоренных банок баночек баночечек сейчас рухнет на пол со звоном, который разбудит все силы Ада. Нет... Он дернул ворот футболки, оторвав пару пуговиц, и стал неуклюже запихивать соус за пазуху. Из-за угла появился охранник. Швед куда-то исчез. Испарился.

Рука легла на плечо Игоря, и он обернулся, оскалившись, как испуганный щенок, ожидая, что охранник – сшибет его ударом с ног и поволочет прямо в тюрьму где его будут бить по почкам пытать мучить а потом бросят в вонючую камеру. Игорь читал про тюрьму там насилуют таких пацанов как он а он даже не виноват ни в чем...

Перед Игорем стоял человек довольно высокого роста лет тридцати пяти. Это был не охранник, нет. У охранников не бывает таких добрых, понимающих синих глаз. Длинные рыжеватые волосы незнакомца падали на плечи. Аккуратная светлая бородка и усы, удлиненный овал лица делали его похожим на Христа. Никогда Игорь не видел людей, столь олицетворявших доброжелательность всем своим видом. У Игоря защипало в носу, он едва сдержался, чтобы не заплакать.

– Сын мой, – человек слегка наклонил голову, заглядывая подростку в глаза, – осознал ли ты греховность сего поступка, прежде чем совершить его? Ибо грех прост в совершении, но искупление его требует великого труда...

– Осознал... – В Игоре откуда-то появились силы говорить с незнакомцем. – Я просил Господа не разрешить мне делать это, но так получилось...

– Не объясняй... – Длинными узловатыми пальцами мужчина извлек из-под майки паренька кетчуп и вернул его на полку, на виду у подходящего охранника. – Этот юноша пойдет со мной, – сказал он, прежде чем усатый успел открыть рот. – Да пребудет с вами благословение Господне. Творите Добро и не держите зла в сердце своем.

Он взял Игоря за руку и повел к выходу, сильно хромая на правую ногу.

– До свидания, отец Ираклий... – промямлил усач. – Вот только зря вы связываетесь с этой шпаной. Тюрьма по ним плачет, ей-богу! Горбатого могила исправит...

* * *

– Батюшка, позвольте вам все объяснить... – Игорь искал нужные слова. Хотя какой в том был смысл? Этот человек не собирался обвинять его ни в чем. – Я не виноват...

Они вышли из магазина. Игорь бросил косой взгляд на злополучную парочку новых своих врагов, которая молчаливо подпирала стену неподалеку.

– Не называй меня «батюшкой», сын мой. – Ираклий улыбнулся. – «Батюшка» – это лишь обычное обращение православных к своим священникам. Я не являюсь представителем православного христианства в ортодоксальном смысле этого слова. «Отец» – это слово более всеобъемлюще, оно не ставит тебя в зависимость от твоего наставника, оно только подчеркивает твое духовное родство с ним. Вне зависимости от твоих религиозных убеждений. А я привык считаться с убеждениями других.

– Хорошо... Отец... – Игорь кивнул. – Я просто хочу сказать, что мы с вами не в безопасности. Может быть, нам обратиться в милицию? Дело в том...

– Не объясняй, сын мой. Ты имеешь в виду тех двух негодяев? – Ираклий вытянул палец, открыто показывая на обидчиков Игоря. – Они понуждали тебя к краже. Они совершили, таким образом, насилие над твоей душой.

– Откуда вы знаете? – Игорь смотрел на человека открыв рот.

– Мне ведомо многое в этом мире. Ты и в самом деле не виноват, и греха на тебе нет. Жаль, конечно, что ты не смог сопротивляться злу в одиночку. Но один человек слаб. Негодяи сбиваются в стаи. В стадности – их сила. Что же мешает нам, приверженцам Добра, собраться в единую армию? Индивидуализм. ЭГО – вот что мы ставим превыше всего! Мы лелеем свою исключительность, тонем в душещипательном солипсизме, а ублюдки, варвары разрушают культуру, дух нации, пользуясь нашей беззащитностью! Зло должно быть наказано! Более того, сын мой, Зло должно быть убито! Истреблено до последнего своего зародыша! И лишь тогда спокойствие и гуманность воцарятся в мире людей!

Отец Ираклий говорил убежденно, спокойно, не повышая голоса. И в словах его чувствовалась такая твердая сила, что Игорь прямо-таки загорелся желанием немедленно найти эту неведомую Армию Добра, и вступить в нее, и сражаться до последней капли крови со всей мерзостью, что наполнила существование человеческое. Но в реальности пока происходило по-другому. Их было двое – слабый, не умеющий драться подросток, и мужчина, пускай жилистый, но хромой, против двоих накачанных парней, работающих кулаками, как молотобойцы.

– Как зовут тебя?

– Гоша. То есть Игорь.

– Не бойся, Игорь. Против любой силы есть сила. Пойдем.

Ираклий как будто нарочно выбрал путь мимо злополучной парочки. Шел с отрешенным видом. Наверное, суета греховной земной жизни не волновала его. И у Игоря на секунду появилась надежда, что парочка человекообразных шакалов отступится.

– Эй, ты, пацан! Куда намылился?

– Оставьте его в покое, – бросил через плечо Ираклий. – Это – человек не вашего круга. Воровать и блудить – не его удел.

– Что, что ты сказал?! – Швед взорвался. – Ты, хиппи чертов! Вали отсюдова на хрен, ты меня уже достал! Нам с этим шкетом перебазарить надо.

– Ай-ай-ай! – Ираклий покачал головой. – Как ты нехорошо разговариваешь! Я было хотел простить вас. В надежде на ваше раскаяние. Но теперь я вижу, что ошибался. Ты, парень, не подлежишь перевоспитанию. Таких, как ты, нужно просто изолировать от общества. Навсегда. Держать в железной клетке, ибо ты не заслуживаешь места среди людей.

– Слушай, Ирокез... – Витек оторвал свою спину от стены и выступил на шаг вперед. – Чего ты тут кипятишься? Ладно, забирай этого недоноска, если тебе такие мальчики нравятся. – Он похабно ухмыльнулся. – Но чтоб это было в последний раз! Ты бросай это дело – детишек тут отлавливать. Мозги им пудрить. Я, может, не самая большая шишка в этом районе. Но предупреждаю – кое-кто из авторитетов тобой заинтересовался. Ты язык распускаешь не по делу, Ирокез. Мол, преступность и все такое. Не твоего ума это дело. Тебе что не живется спокойно? Ты в нашем омуте заканчивай шарить. Не ровен час, вторую ногу оторвать могут. А то и голову...

– Слышь, Витек, я засвечу ему? – Швед подпрыгивал от нетерпения. – Он ведь слов ни хрена не понимает. Давай подстрижем его, а? Чего он оброс тут, как поп?

– Отойди. – Ираклий отстранил Шведа, стоявшего на пути. Движение его было легким, но здоровенный парень не удержался на ногах и полетел на землю. Ираклий, не оглядываясь, заковылял своим путем.

– Стой, падла! – Игорь обернулся и похолодел от ужаса. Швед подлетел к Ираклию, в руке его сверкнул нож. Лицо отца Ираклия брезгливо скривилось, он молниеносно отклонился от лезвия и схватил Шведа за запястье, выкрутил его странным, почти неуловимым движением. Швед побледнел, застыл, не в силах пошевелиться от боли.

– Ладно, ладно, папаша, отпусти... Ой, блин, ты клешню мне щас сломаешь! Озверел, что ли? Ну отпусти, я ведь так, попугать хотел! Витек, ну скажи ему!

– Слышь, хромой, отпусти его! – Глаза Витька медленно наливались кровью. – Я шутить не люблю. Братву нашу трогать – это уже западло! Знаешь, что за это бывает?

– Воздаю тебе за грехи твои, отрок. – Ираклий резко дернул рукой, и запястье Шведа хрустнуло. Парень, с пронзительным визгом покатился по земле. Витек дернулся, но Ираклий вытянул руку, и он встал как вкопанный.

– Так хочется увидеть, как наступит Божье возмездие! – Ираклий недобро усмехнулся, и Игорю стало не по себе. – Но ты знаешь, Виктор, я все же человек, и потому нетерпелив. Я хочу увидеть воздаяние за грехи людей своими глазами. Грешен, грешен, конечно... Но если у Бога не доходят руки до таких, как вы, почему бы мне не помочь ему? Только страданием можно искупить грехи свои – слезами и кровью!!! – Он поднял руку, просторный рукав сполз, и Игорь увидел уродливые рубцы, скручивающие кожу предплечья, как веревки. – Тебе повезло больше, Витек. Я хром и не могу погнаться за тобой, чтобы отпустить и твои грехи тоже. Но если тебе не терпится получить взбучку, я – к твоим услугам. Не знаю, как там насчет твоих «авторитетов», но на пятерых таких, как ты, у меня сил хватит.

– Швед, заткнись! – Витек был явно перепуган. – Нечего тут верещать, я же сказал – Ирокеза не трогать! А с тобой, хромой, – он глянул на Ираклия с ненавистью, – мы еще разберемся. Сам я, конечно, не буду. Это не мое дело. Но ты кое-кому из серьезных людей дорогу перешел. Так что и без меня управятся. Ты уже на мушке. Понял? Катись.

– Вот так-то, Игорь. – Ираклий снова улыбнулся. – Такие вот люди нынче пошли. Чуть что – за оружие. Грустно, грустно... Ну да пойдем. Нам худых людей бояться не пристало...

Глава 3

Лю Дэань был некогда доктором в одной из южных провинций, и весьма преуспел в этом занятии. Но другой удел начертан был ему Нефритовым Императором, Владыкой Неба. И как ни старался Лю охранить покой своей благочестивой жизни, следуя канонам Совершенномудрого Конфуция, довелось ему познать учение Дао Дэ и встать на путь Воина. Наставник его, земной блаженный Ван Дунган, чей род от корней самого Желтого Императора принадлежал к Школе «Тай Ди Сянь Мэнь» – «Хранителей Великого Земного Бессмертного», был возрадован успехами своего подопечного, ибо молодой Лю постигал воинское искусство с небывалым успехом. И немудрено то было – ведь Лю Дэань стал воплощенным на земле Великим Бессмертным, получив сей дар от ушедшего на Небеса чужеземца из государства красноволосых.

Но едва молодой Лю превзошел первую степень мастерства, как пришлось ему столкнуться с могущественным Врагом. Был тот Враг не человеком и не лисом-оборотнем, но происхождение имел неизвестное даже мыслителям, объявшим истину. Предполагал учитель Ван, что суть Врага того была, так сказать, нетелесная, ибо принимать он мог совершенно разнообразные формы. То зверем прикинется ужасным, подобным крысе ростом с тигра, то змеей поползет, в сорок локтей длиной, то обезьяной непотребной скачет, как Сунь У-кун, могущественный обезьяний царь, и вытворяет всякие волшебные проказы, смущая умы людей и творя разнообразные бесчинства.

Часто Враг тот появлялся и в человеческом обличье – и каждый раз в новом. Вы только посмотрите: вот старец идет, хэшан* [Хэшан – буддийский монах (кит.)] вида весьма благообразного. В монашеское одеяние облачен, в руке его посох железный. Всем готов услужить, каждому человеку слово доброе скажет, всем проповедует великое учение Будды, смирен и просветлен – ну просто бодисатва* [Бодисатва – человек, достигший высшей степени святости в буддизме.], по земле шествующий! И собирает этот святой наставник изрядное количество учеников, и превозносят они его, как воплощенного Гаутаму* [Гаутама – одно из имен Будды.]. И внимают ученики его речам, и познают высоту ученья ступень за ступенью с удивительной быстротой, и начинают творить необыкновенные чудеса: заимствуют жизненную силу у темного начала и наполняют им светлое начало, разводят в огне золотой лотос, овладевают философским камнем и исцеляют им слепых, способны одной только бамбуковой пикой повергнуть наземь двадцать семь врагов. Но только не спешите радоваться за этих людей! Достигли они мастерства, но нет в них истинного просветления, не вошли они, так сказать, в «праведный плод». Напротив, черны стали их души, как деготь. И где бы ни появились они, там тут же начинаются несчастья у людей – и засуха, и болезни, и смута, когда сосед идет войною на соседа.

То девицей прикинется вида опять же самого прекрасного. Скромна, как юный лотос, что розовеет в утренних каплях росы, глаз не поднимет, щеки румянцем нежным тронуты, как персик из чудесного сада феи Яшмового озера Си-Ванму. Воспылает любовью к ней какой-нибудь добродетельный господин весьма знатного рода и зажжет, так сказать, красную брачную свечу. А она, как оборотень-лиса* [В китайской мифологии лисы часто являются оборотнями, способными превращаться в людей и высасывать из людей жизненные силы, сводить их с ума.] изведет его зельем иссушающим, всю семью его погубит – и жен, и братьев, и стариков, и детей. Да попутно еще и людей развращает, особенно обращая свое ядовитое внимание на буддийских монахов, давших обет безбрачия.

Словом, творятся в провинции черные дела. Видит Лю Дэань деяния эти неблагодетельные, и печаль ложится на его сердце, как беспросветная ночь. И пытается он найти Врага этого, чтобы посмотреть в его глаза и увидеть «отражение духа», подобно тому, как Будда некогда поглядел в огненные глаза Сунь У-куна, злонравственного царя обезьян, восставшего против Неба. Но скрытен был Враг. Шел Лю по пятам его, но слышал только: «Был он еще только, вчера, но сегодня исчез, и нет следов его во всем уезде». Господин Лю крепче затягивал свой пояс, поправлял за спиной бамбуковые ножны с волшебным мечом Шанцин-цзянь и снова направлял свои стопы по пути, так сказать, красного праха. А наставник его, старый Ван, следовал за ним, и удивлялся Лю при каждом разговоре, сколь много еще можно почерпнуть из колодези просветленной мудрости своего учителя – даоса.

Сказал тогда отшельник, что погоня их напрасна, ибо Враг нарочно избегает встречи, чтобы истощить жизненную силу Лю и поселить в душе воина сомнения. И нужно сделать хитрую приманку, которая неотразимо действует на всех Е-ча. То есть он, конечно, имел в виду демонов, к коим причислял и Врага. А надо сказать, что блаженный Ван в совершенстве овладел не только «внутренней» алхимией, о которой хорошо осведомлен каждый даос, но и «внешней» алхимией – «вай дань», некогда объявленной ложной и во многом забытой. И превзошел он в этом самого Гэ Хуна. Снял он дом в городе, у самой площади, окружил его высокой оградой, чтоб не отвлекали мыслей его суета и шум, и постился десять дней, и боролся с демоном темного начала Инь в сердце своем. Когда же положительный дух его укрепился, а сердце освободилось от всяких возмущений, став как яркая луна в пространстве, возжег он огонь под тигелем, и расплавил в нем свинец, как тело врага, и ртуть, как сердце его, и смешал все с водой, как средоточение знака Цзы. И пар, вышедший из тигеля, принял форму облика-лица, похожего на маску обезьяны с тремя рогами. Потом добавил даос к этому, чтобы усилить темное начало Инь, два фэня высушенных самок тараканов, половину шэна корневища тутовника, пять видов вьетнамских пряностей, и семенники крысы, и чешую дракона, и семечко дерева Утун, и серу в мешочке из золотой парчи. И осуществил он девять плавок, чтобы усилить чистоту волшебного состава. И каждый раз добавлял он новые снадобья, всего числом тридцать семь, и кидал в тигель щепоть золотого порошка. Ибо известно, что серебро пугает демонов, но золото притягивает жадных Е-ча, как железо – магнитную иглу. Все это время Лю Дэань внимательно учился великому искусству, внимая кратким, но бездонно глубоким речам наставника.

Когда же пришел срок, взял Ван получившееся и вылепил из него шлем, напоминающий полукруглый череп рогатой обезьяны. А спереди того шлема опускалось забрало с двумя отверстиями – как бы глазницами. Далее сделал он из рисовой соломы чучело трех локтей ростом и надел ему на голову шлем-приманку. И произнес заклятие Патриарха Люя Дунбина, сокрушающего нечистую силу. И немедленно загорелись красным светом глаза чучела, и вселился в него Дух. Несомненно, это и был Враг, и попал он в ловушку. Хотел Дух тот немедленно освободиться из соломенного тела, чтобы произвести разрушения. Но даос стукнул его по лбу мухобойкой, заговоренной против чертей, и, пока Враг был лишен возможности действовать из-за сильной боли, нарисовал на шлеме иероглиф «запечатывание» красной киноварью. Таким образом, Дух был пойман и не мог покинуть своего узилища и предпринять действий против поймавших его.

Спросил тогда блаженный Ван об Имени Духа. На что пленник ответствовал, что Имя его – Ди Жэнь, что, как известно каждому, означает просто «Враг». Но учитель Ван упорствовал, желая узнать истинное Имя Духа. На что Дух просто лишь рассмеялся и долго издевался над ничтожеством даоса. Сказал он, что в Имени его заключена вся его сила и, пока Имя сие остается тайным, люди не в состоянии нанести ему вред, какими бы могущественными они ни были. Узрел в этом Лю Дэань родство со своей новой сущностью, потому что знал, что истинное Имя Тай Ди Сяня, которое он держал в тайнице своего ума, также дает ему необычайные силы и власть над людьми и природой. Понял он, что Дух, назвавший себя Ди Жэнем, имеет одно происхождение с Великим Земным Бессмертным и являет собой как бы злую его противоположность. «Имя! – вскричал он. – Открой мне свое Имя, Ди Жэнь, или ты никогда не обретешь свободы и навек будешь облачен в соломенное тело и жалкий свинцовый череп обезьяны!»

«О нет, – с насмешкой ответил Враг. – Ты слишком слаб еще, Мятежник. Я убил тело чужеземца-франка, которое принадлежало тебе прежде, но ты успел ускользнуть от меня. Ты нашел себе новое хорошее тело, ты прибег к помощи Хранителя и даже заманил меня в этот жалкий сноп соломы, но не надейся на большее, рассчитывая на то, что вырастишь персиковое дерево из семечка Утун. Ибо сила твоя незрела, и передо мной ты – как лисица перед белым тигром!»

Три дня и три ночи Лю и Ван допрашивали Духа, но тот упорствовал в своем нежелании говорить. И осыпал их бранью и насмешками. А на четвертый день даос Ван почувствовал, что появились большие беспорядки в циркуляции его жизненной пневмы, о которой так заботится каждый даос, и положительный дух его слабеет, превращаясь в отрицательного Инь-демона. И золотой свет отделился от его тела, подобно большому колесу, и никак не поддавался водворению обратно в исходную полость духа. Таким образом, жизненная сила Вана ослабла, а Колесо Закона замедлило свое вращение. Виноват в этом, конечно, был злонамеренный пленник Ди Жэнь. Он собрал все свои силы и сумел преодолеть магическое заклинание. Ван Дунган соединил силы сердца, духа и мысли и закрыл небесный затвор в своей макушке, дабы избежать вредоносного воздействия Врага. Но было поздно – искры вылетели из глаз рогатой обезьяны. Они пробежали по рисовой соломе, и она вспыхнула в то же мгновение. Демон зло хохотал, когда Лю и Ван в страхе бежали из дома. Все постройки загорелись и слились в огромный костер, полыхающий до самого неба. Свинцовая маска расплавилась, и Ди Жэнь полностью освободился из своей ловушки. Пламя принимало все более отчетливые очертания и скоро превратилось в ужасного великана в половину ли ростом, все части которого состояли из ярко-красного огня. Люди, которые скопились перед домом и глазели на пожар, закричали от ужаса. Имел тот великан две головы – одна была как у крысы, и острые зубы торчали у нее из пасти, как бамбуковые пики. Другая же голова была обезьяньей, у нее было три рога, она корчила непристойные физиономии и высовывала язык, раздвоенный как у змеи. Рук же у этого демона было целых шесть, и в каждой он держал какое-то оружие, подобно Принцу Ночже, сыну небесного князя Вайсраваны. Вспомним, как это было: тут были и меч для казни чудовищ, и нож, и веревка, и пест для покорения, и разрисованный шар, и огненное колесо. Потрясая этим оружием, великан бросился вперед, и от каждого его прикосновения загоралось дерево, и от каждого шага земля тряслась и дрожала, а камни величиной с голову буйвола разлетались, словно мелкие песчинки.

Молодой Лю, однако, сохранил отвагу в сердце и хотел сражаться с великаном своим чудесным мечом. Но земной блаженный Ван вовсе не потерял своей могучей силы, с помощью которой мог совершать невиданные чудеса. Он взмахнул своим посохом, и в тот же миг руки его начали расти, превращаясь в крылья. Ноги преобразились в лапы с когтями, а деревянный посох – в клюв. Превратился даос в огромного орла, состоящего из водяных брызг. Вы только посмотрите:

Воистину, Небо не видело такого!

Словно Тигр наслал черные тучи,

А Дракон – ураган, срывающий крыши!

Крылом взмахнет – затмит золотого ворона* [Китайский символ солнца.],

Голову повернет – закроет яшмового зайца* [Китайский символ луны.]:

Заслонил и солнце, и луну!

Сердце его несгибаемо, как железо,

А дух его, как орел, парит в воздухе.

Птица эта была настолько огромна, что налетела на огненного демона, как ястреб налетает на мышь. Пламя зашипело, столкнувшись с водой, и начало гаснуть. Но, Враг-оборотень превратился в черную жабу с рогами на голове. Он прыгнул вверх и прошел сквозь водяные крылья орла безо всякого для себя вреда. Миг – и блаженный Ван оборотился журавлем с клювом из белого серебра. Он схватил мерзкую жабу, но не успел разорвать ее. Ибо Враг расхохотался и исчез вовсе, как горный туман растворяется под лучами утреннего солнца. Страх тут же вселился в сердца людей, видевших эту чудесную битву, и они с громкими криками разбежались в разные стороны. Сказал тогда Ван: «Не исчез вовсе Враг, а вселился в одного из этих людей и скрылся от нас на время в обычном человеческом обличье».

Лю был немало удивлен чудесными способностями своего святого наставника, ибо никогда не приходилось наблюдать ему воочию таких необыкновенных превращений. И просил он даоса научить его тому же. На что ответил ему старый Ван:

Загадка проста – разгадать ее сложно.

Разум здесь не поможет – но лишь просветление духа,

Он бесплотен, как демон, и я стал бесплотным,

Он несет обман – и я обманул.

Ты смотришь глазами – они лгут тебе.

Посмотри душой – и узришь правду.

Как Прозревший увидел отражение духа,

Как Пань-гу* [Пань-гу – по преданию первый человек, создавший Вселенную.], растворившийся во Вселенной,

Видит отражение земных деяний.

Молодой Лю пытался добиться от своего наставника разъяснений этой загадки, но даос замолчал и не сказал больше ни слова. Понял тогда Дэань, что не готов он еще к познанию сущности Врага, не научился еще пользоваться своим Даром и не достиг истинного совершенства. И снова удалились они к горе Маошань, и вновь вернулись от внешнего к внутреннему.

Пусть мысли приходят и уходят.

Наблюдайте за ними,

Не привязываясь и не цепляясь к ним.

Это правильный путь.

Просветление не приходит быстро,

Но оно ведет за собою Истину.

[Строки из даосского трактата «Дань Цзин». Перевод Е. Торчинова.]

Глава 4

Демид сидел перед телевизором в полудреме, борясь со сном. Ночью его снова начали посещать странные видения – он жил в теле Лю Дэаня, носителя Духа Мятежного в средневековом Китае. А может быть, некий посторонний разум нашептывал ему мистические сказки, прокручивая картинки эпохи Мин, как в кино. Иллюзии приходили к Демиду, едва он закрывал глаза, и отношение его к ним было двойственным. С одной стороны, ему было интересно наблюдать за жизнью Дэаня, он чувствовал себя родственным этому Защитнику – одному из его предшественников. Может быть, действительно существует переселение душ, столь чтимое в индуизме и называемое реинкарнацией? Дема с трудом верил в реинкарнацию, как человек с традиционным европейским воспитанием. Он предпочел бы умереть раз и навсегда, чтобы не нести в своих грядущих жизнях искупление за грехи, совершенные в жизни нынешней, не очень-то праведной.

Так или иначе, он с удовольствием погружался в жизнь воина Лю, учась у него приемам боевого искусства и духовному самоочищению. С другой стороны, Демид с трудом возвращался к своему обычному, материальному существованию, восставая от сна. Раздвоение личности накладывало отпечаток на его жизнь – стоило ослабить контроль над собой, и он начинал бормотать по-китайски, с трудом понимал смысл слов и поступков окружающих его людей. Даже желудок его перестроился на китайский лад – обычная для русского человека пища ложилась в нем неперевариваемым грузом, и лишь чашка риса и кусок вареной тыквы придавали телу легкость и уверенность в движениях.

«Это Он – Дух Мятежный, – подумал Демид. – Он опять зашебуршился внутри моего сознания. Помнится, Нуклеус пообещал, что какая-то часть предыдущих воплощений может возродиться во мне в виде воспоминаний. И случиться это может в минуты тяжелых испытаний. Так оно и было. Образ Лю Дэаня появился в моей продырявленной башке, когда я валялся без сознания в реанимации. А потом он пришел на помощь – когда я сражался с Табунщиком. Это он, великий фехтовальщик Лю, победил Табунщика. Не уверен, что я смог бы проделать снова все эти умопомрачительные финты в бою на мечах. Стало быть, нужно готовиться к новым неприятностям. Дух Мятежный снова подсказывает – Враг недалеко. Интересно, как он будет выглядеть на этот раз?»

– Дем, смотри! – Лека, уже полчаса пытающаяся выловить в телевизоре хоть что-нибудь интересное, толкнула его локтем. – Ну, ты спишь, что ли? Мужик интересно говорит, послушай!

Дема тряхнул головой, и обрывки сна полетели в стороны, сползая со стен тягучими прозрачными каплями. В экране восседали трое: известный городской журналист, маленький усатый человечек в больших квадратных очках, какой-то рыжий длинноволосый субъект со сломанной переносицей и отстраненным взглядом и милицейский чиновник в ранге полковника.

– Который из них интересный?

– Вот этот, с патлами. Отец Ираклий называется. Священник, что ли? Такую речугу сейчас толкнул, я чуть со стула не свалилась.

– Да ну тебя, Лека. Спать я пойду.

– Нет, ты послушай, Дик! Это про преступность. Этот мент ему: «Не ваше, мол, это дело – с уголовниками бороться! Мы, милиция, это делаем профессионально!» А Ираклий ему: «Ни хрена вы не делаете, да не сможете сделать, если каждый человек сам борьбу со Злом не начнет. А преступность – это, мол, только часть великого Зла, которое пожирает нашу мать-Россию». По-моему, правильно дядька говорит! Да ты слушай, Дем, они только начали.

«... Вот тут-то вы, извиняюсь, нарушаете, так сказать, нормы, – продолжал меж тем полковник в телевизоре. – Потому что, если каждый будет, так сказать, бороться с преступностью подручными средствами, это что же выйдет? Анархия и беззаконие, я вам скажу! Конечно, это замечательно, что вы пытаетесь содействовать органам в недопущении преступности. Но что вы сделаете, поймав, так сказать, правонарушителя? В конечном счете приведете его к нам же, в УВД. И в этом мы дадим вам положительную оценку...

– Боюсь, что вы не совсем поняли меня, господин Мочалов. – Отец Ираклий заговорил, и голос его был преисполнен силы и спокойствия. – Мы вовсе не собираемся отлавливать уголовников и доставлять их, как вы изволили выразиться, в «органы». Это было бы проявлением чисто формального подхода, свойственного всей нашей системе в целом. Ну поймаете вы тысячу, даже миллион преступников. Изолируете их от общества, пусть даже навсегда. Но новые миллионы преступников встанут на их место, займут освободившуюся нишу. Ибо суть нашего социума сейчас такова, что он воспитывает негодяев даже из молодых людей с первоначально неплохими задатками.

– Извините, извините! – Полковник, похоже, вошел во вкус жаркой словесной баталии. Журналист пытался что-то вставить, но был отодвинут в сторону. – То есть, вы что хотите сказать? Вы критику разводите на тех, кто сейчас выполняет трудную каждодневную работу. По стабилизации, так сказать. А это сейчас все умеют – ругать правительство, президента, милицию. Вот вы делайте что-нибудь конкретное, тогда вы будете иметь моральное право. Как мы делаем. Вот я вам приведу последние цифры...

– Не надо цифр. – Ираклий улыбнулся отнюдь не кротко. – Дело не в количественном увеличении или уменьшении показателей преступности на столько-то процентов. Изменения в нашем обществе может произвести только в корне иная морально-этическая концепция. И концепция эта отнюдь не нова! То, что я хочу предложить в качестве лекарства от социальных язв, старо как мир. Ибо история человечества повторяет сама себя бесконечно. Россия в теперешнем своем состоянии являет собой типичный пример общества без Идеала. Без Бога, без Царя и без Героя. Поверьте мне – человек, не верящий в Добро, в какой бы форме оно ни проявлялось, неизбежно приидет в объятия Зла.

– Что-то очень уж неконкретно вы рассуждаете, уважаемый собеседник. – Полковник Мочалов удовлетворенно откинулся на спинку кресла. – Вот вы пойдете к преступнику на улице и будете излагать ему все это? И какой же толк от этого будет, так сказать? Пока вы ему проповедь свою говорить будете, он вас ведь и убить может! Они, знаете лк, церемониться не любят!

– Слова мои обращены не к преступникам. Да, есть среди них люди, способные оставить свою греховную стезю и встать на путь истинный. Но, простит меня Бог, я вовсе не собираюсь проповедовать среди отбросов общества, как это некогда делал Иисус. Моя аудитория – та морально неиспорченная часть российского общества, которая чувствует в себе призвание жить свободной, одухотворенной жизнью, призвание активно противодействовать Злу, но не знает, как ей приложить силы в движении своем к Добру. У этих людей нет вождя – нет человека, способного сплотить их воедино и научить их любить и поддерживать друг друга. Души этих людей томимы ожиданием Идеала – но кто может стать предметом для подражания в нынешней россии? Бог православной церкви как-то затерялся, отошел на второй план, заслоненный паутиной устаревших обрядов и бесконечными внутрицерковными дрязгами. Коммунистические боги, созданные за семь десятилетий правления большевиков, развенчаны и низведены до положения простых негодяев. Протестантские образцы христианства и прочие религии Востока и Запада, как ни странно, вызывают в душе российских граждан наибольший отклик, ибо они еще не приелись, удивляют и приманивают кажущейся своей новизной. Но помяните мое слово – спасение Родины нашей никогда не приходило извне! Оно всегда зарождалось и росло в самой России. Здоровые ее силы собирались и восстанавливали порядок. Вспомните Козьму Минина – обывателя нашего города...

– Да, да, в этом вы правы... – Полковник Мочалов смотрел на отца Ираклия с интересом и уважением. Ему явно нравился этот человек с завораживающим взглядом и с невероятной силой убеждения. Конечно, не все в его речи можно было уложить в строгие рамки закона. Но милицейский чин пренебрег бы этими мелочами, заполучив такого могущественного союзника. Демид подумал, что негласная поддержка Ираклию со стороны властей обеспечена. – Патриотическое воспитание молодежи – вот что нам сейчас необходимо! Ведь вспомните, как раньше было. Комсомол, ДОСААФ, всякие там «Зарницы». Советский паренек с детства знал, что такое хорошо и что такое плохо. А сейчас кому подражать? Ведь что ему вдалбливают, извиняюсь? Чтобы зарабатывать деньги, деньги, деньги... Любой ценой, так сказать! По телевидению, из прессы, даже в школе вот – сплошные нувориши в качестве примера для подражания. Это никуда не годится, я вам скажу!

– Да, да... – Отец Ираклий, кажется, был доволен понятливостью своего собеседника.

– Ну что же, с вашего разрешения, я покину вас. – Полковник грузно поднялся, уперевшись в стол красными кулаками. – Спасибо за беседу. Надеюсь, мы с вами еще встретимся...»

Весь экран тут же заслонила усатая физиономия журналиста. Он сделал круглые глаза, доверительно глядя на телезрителей, и поправил очки, норовящие сползти на кончик носа.

«Как видите, уважаемые телезрители, у нас в студии завязалась нелицеприятная, я бы сказал, но острая и интересная беседа. Да! Но вот полковник Мочалов покинул нас по служебной необходимости (Леке показалось, что журналист вздохнул с облегчением), и теперь, мы имеем возможность подробнее выяснить, что же это за личность – отец Ираклий, о котором так много говорят в нашем городе».

Камера переехала на Ираклия, и Лека съежилась – глаза у того были такие же ненормальные, как у Демида, – блекло-голубые, они впивались в собеседника ледяными буравами и вызывали легкое головокружение. Лека с трудом оторвала взгляд от экрана и повернулась к Демиду:

– Ну, что скажешь?

– Он – медиум. Может быть медиум необычайной, дьявольской силы. Производит впечатление слегка свихнувшегося. Но мне кажется, что каждое его слово, каждый шаг хладнокровно рассчитан. Посмотрим, что он еще скажет.

«– Александр Тимофеевич, – обратился журналист к Ираклию. – Вы не против, если я вас так назову? Ведь не секрет, что «отец Ираклий» – это, так сказать, псевдоним. А настоящее имя ваше – Александр Бондарев...

– Да, это мое мирское имя. – По лицу Ираклия пробежала тень. – Точнее, это имя того человека, каковым я был до своего духовного перевоплощения. Но сейчас очень мало связывает меня с тем, прежним Сашей Бондаревым. Может быть, он просто умер тогда, а я вышел из его тела, претерпев метаморфозу, как бабочка выходит на волю, разрывая жесткую оболочку куколки.

– Значит, вы считаете, что претерпели духовное перерождение?

– Да, несомненно.

– И каким же образом это произошло? Я знаю, что в вашей жизни произошла большая трагедия... Кем вы были в прежней, если так можно выразиться, жизни?

– Шофером. Водителем-дальнобойщиком. Простым трудягой без особых амбиций. Единственное, пожалуй, чем наградила меня судьба, – это недюжинной силой. В свое время я служил в воздушно-десантных войсках. И в Афганистане воевал. Немало моих друзей погибло там, полегло на предательских горных тропах. Но я выжил. И уверовал в то, что смогу собственными силами преодолеть любое жизненное препятствие. Вера в физическую силу, но не в силу духа – она-то и подвела меня...

– Это тогда вас прозвали Ирокезом?

– Нет. Величали меня просто Шуриком. – Ираклий отстраненно улыбнулся. – А Ирокез – это, очевидно, производное от имени Ираклий. Глупая кличка, хотя я уже привык к ней... Но все же позвольте мне вернуться к своему рассказу.

– Пожалуйста, пожалуйста!

– У водителей, перевозящих грузы на автопоездах по всей стране, свои неписаные правила. Это опасная работа. Во все времена было немало охотников поживиться, заграбастать часть товара, который лежит в фургонах. Я никогда не вникал в подробности механизма – кто сколько кому платит. Наше объединение имело негласный договор с людьми, которые взимали с нас регулярную дань. Так называемая «крыша» – понимаете, наверное, что означает такое словечко? Она и занималась обеспечением защиты от всяких залетных мздоимцев. Если что-то случалось в дороге с товаром, в том был недосмотр «крыши», и никто не предъявлял ко мне особых претензий.

Но мне хотелось свободы. Я произвел нехитрые подсчеты и выяснил, что львиная доля моего заработка уплывает к захребетникам, пальцем о палец не ударяющим, чтобы заработать хоть копейку. Я решил, что если стану вольным дальнобойщиком, то смогу зарабатывать в три-четыре раза больше. И может быть, у меня появится возможность не проводить за рулем пять-шесть суток в неделю без отдыха, возможность купить дом, о котором я так мечтал, возможность чаще видеть свою жену, которая была моложе меня на десять лет и, естественно, не приходила в восторг от постоянных моих отлучек. Я купил «КамАЗ» с прицепом – поездивший немало, но в приличном состоянии, и начал самостоятельную работу.

Я наивно рассчитывал, что если кто-то и попытается шантажировать меня, то мне удастся откупиться мелочью. В самом деле, кто мог контролировать теперь мои доходы, если большая часть перевозок осуществлялась без оформления официальных бумаг? Это было выгодно и мне, и заказчику.

Но меня прижали очень быстро. Я выбился из системы, и многие люди, еще недавно называвшие меня своим другом, с завистью смотрели, как я работаю на свой, а не на чужой карман. Меня подставили... Меня взяли на мушку и обложили со всех сторон, как медведя в берлоге.

Сперва ко мне заявился плюгавенький человек в пиджачке и заявил, что берет меня под защиту, за что я должен платить ему ежемесячно. Сумму он назвал такую, что у меня потемнело в глазах. Даже вкалывая сорок восемь часов в сутки, я не заработал бы столько. Обычно криминальные структуры собирают со своих данников весьма разумные суммы, чтобы не разрушать их бизнес. Могут даже дать денег, если сочтут, что потом вы сумеете принести им выгоду. Но со мной был особый случай: меня настойчиво пытались загнать в прежние рамки, ибо я, хороший трудяга, приносил бывшим своим хозяевам немалый доход. Я вежливо объяснил этому человеку, что в защите не нуждаюсь, и выставил его за дверь.

Потом пришли трое. Эти выглядели солиднее и поигрывали пистолетами. Я просто не пустил их в дом. Они пробовали стрелять в замок, но я вызвал милицию, и им пришлось ретироваться.

Я подлежал суровому наказанию. Убивать меня пока не собирались, но и меня, и мою машину предполагалось привести, мягко скажем, в нерабочее состояние. – Глаза Ираклия потемнели от гнева. – Они обогнали меня на «форде», развернулись посреди дороги и бросили мне под колеса доску с гвоздями. На этот раз их было четверо и они были вооружены ломами. Один начал крушить мою машину, трое набросились на меня. Не знаю, переломал ли я им кости в той мере, в какой предполагалось переломать мне, но ни один из четверых не смог самостоятельно встать с земли... Каюсь, гнев помутил мой разум... – Отец Ираклий вздохнул. – Однако «КамАЗ» мой пострадал не менее этих негодяев. В ремонт его брать отказались – шарахались от меня как от чумного, и я чинил его потихонечку сам. А пока подлатал свой старенький «Москвич» и передвигался на нем. Этот-то «Москвич» едва не стал моим гробом...

Сперва я даже не понял, что происходит. Я ехал с женой на дачу. Слева меня начал обходить огромный грузовик. Я посигналил ему – я хорошо знал этого водителя и считал его своим другом. Он улыбнулся и помахал мне рукой. А когда уже заканчивал обгон, резко свернул вправо и ударил груженым прицепом мне в бок. Боже мой! – Лицо Ираклия покрылось испариной. – Машина моя слетела в кювет, несколько раз перевернулась, упала на бок, превратив мою жену, мою любимую глупую Любку, длинноногую красивую девчонку, в груду окровавленного мяса... А я остался жив... – Журналист заморгал, отворачиваясь от камеры, казалось, сейчас он разрыдается. У Леки тоже защипало в носу. – Я очнулся только через неделю, в больнице. У меня были сломаны ноги, нос, кожа с рук была содрана лохмотьями. Но я был жив! Жив!!! – Ираклий стукнул волосатым кулаком по столу, и графин подпрыгнул.

– Но вы ведь знаете, кто вас столкнул в кювет? – осторожно начал журналист.

– Конечно знаю. Но если вы думаете, что я буду мстить лично тем людишкам, которые убили мою жену и сделали меня калекой, то вы ошибаетесь. Мне нет до них дела. Если мечты мои осуществятся и Добро восторжествует в дни моей жизни, их просто смоет в потоке подобных им нечистот. Да, я выжил. Но я восстал к жизни другим человеком! Это лишь потом мне рассказали, кем был я до катастрофы, и мало-помалу восстановил я в памяти своей подробности прежней жизни. Доктора рассказывают, что десять дней находился я в состоянии между жизнью и смертью. И можете мне поверить, вот эти-то десять дней я помню во всех подробностях до сих пор!

– Да?! – Глаза журналиста загорелись в ожидании сенсации. – Вы что же, можете рассказать что-то о загробном, с позволения сказать, существовании?..

– Ничего не скажу. – Ираклий неожиданно угрюмо зыркнул в сторону журналиста, и тот подавился недосказанным словом. – Уже и так достаточно понаписали врак о скитаниях душ, оторванных от тела. Тайна эта велика, и доступна она лишь посвященным. Придите в братство мое, и, если я удостоверюсь, что чисты вы душой достаточно и жаждете Добра Истинного, причаститесь вы таинства сего...»

Разговор как-то замялся. Отец Ираклий снова перешел от нормальной речи к своей фантасмагорической терминологии, и корреспондент почесывал в затылке, размышляя, как повернуть беседу в более понятное русло.

«– Да... Хмм... Но все же, отец Ираклий, что вы можете сказать о сути своего духовного перерождения?

– Я почувствовал, что чувства мои обострились, заставляя меня воспринимать окружающий мир с новой, совершенно неизвестной мне доселе стороны. Тело мое было изломано, оно болело каждой мелкой своей частицей, но разум воспылал, подобно факелу в нощи. Я был прикован к постели, но все существо мое жаждало деятельности. Я уже не боялся смерти, я прошел через нее и сроднился с нею. Я не хотел более бороться с отдельными людьми, как мелкими носителями Зла. Я захотел понять природу Зла в целом и найти способ уничтожить его! Вот в чем отныне состояла моя единственная, столь желанная цель!

Тело мое, от природы наделенное невероятной живучестью, быстро восстанавливало силы. Я же, словно запойный пьяница, ударился в чтение книг, пытаясь почерпнуть в них мудрость, найти ответы на мучившие меня вопросы. Я обнаружил, сколь много прошло мимо меня раньше, в суете бездуховной жизни. Я, никогда до того не веривший, обрел Бога как моральный Абсолют! Только велениями Божьими я мог мерить теперь все свои поступки. Но увы! Немало религиозных книг пришлось мне прочитать, все более убеждаясь, что светлый образ Бога Единого полностью размыт, заслонен, закидан тоннами шелухи, придуманной жрецами и священниками в целях личной выгоды за тысячелетия существования цивилизации. И в раздумьях, к какой же религии примкнуть, я вывел для себя простую истину – ни к какой! Ибо все они ложны в гораздо большей степени, чем истинны! Бог – он абстрактен. Твори Зло, и он исчезнет вовсе... Но стоит тебе взять судьбу в свои руки и начать созидать Добро, взламывая сопротивление жалких приспешников греха, и Бог возродится во всем своем величии!!! Бог – это идея, моральный Абсолют. Но Добро, которое мы творим в жизни своей, воплощает его в материальной жизни! А посему – принцип Истинного Добра я возвел не только основным принципом своей жизни, но и общим принципом, коему должно следовать общество. Оно должно получить столь долгожданный Идеал, – и у него появится опора для движения к спасению душ человеческих.

– Вот как? – Журналист затеребил висячие усики. – Но как же вы возьмете на себя смелость определить, что есть Добро и что есть Зло? Как вы сможете отделить их друг от друга, ведь Добро и Зло тесно переплелись в истории человечества? Все относительно...

– Нет. – Ираклий сжал кулаки. – Они, конечно, сплелись, но это не значит, что мы должны посыпать себе голову пеплом, не надеясь Отделить зерна от плевел. Добро и Зло не относительны – они абсолютны, как и сам Бог! Идея непротивления злу насилием мне глубоко чужда. Она просто поражает меня своим неприкрытым цинизмом, ибо отдает тысячи добродетельных беззащитных душ в жертву Дьяволу. Мы должны иметь силы для борьбы! Да, если хотите, это будет насилием! Насилием Добра над Злом, и не будет в мире насилия, столь угодного Богу, как это!

– Извините, отец Ираклий, но я нахожу определенное сходство между идеями, которые вы высказываете, и побуждениями, которые заставляли выступать в великие походы крестоносцев средневековья. Да, сейчас христианство является одной из самых терпимых и миролюбивых религий, но в тот мрачный период оно имело довольно агрессивную окраску. Эти люди тоже не хотели сидеть сложа руки. Они активно действовали в борьбе с врагами Истинного Бога, как они тогда его себе представляли. Они проходили тысячи верст, уничтожая всех непокорных на своем пути. Убивая ни в чем не повинных сарацинов, арабов, евреев. А в Испании и других католических странах за чистоту Веры боролась святая инквизиция. Пытала еретиков на дыбе, жгла их на кострах. А ведь еретики, осмелюсь напомнить, были теми же христианами. Только трактовавшими Новый Завет чуть-чуть иначе...

– Замечательно... – Отец Ираклий снисходительно улыбнулся. – Очень похвален ваш экскурс в историю, хотя мне не совсем понятны ваши аналогии... Что вы имеете в виду?

– Ну, как вам сказать? – Журналист замялся. – По-моему, это очевидно. Они боролись огнем и мечом за идеи, казавшиеся им высшими. И вы сейчас призываете сражаться со Злом с именем Бога на устах.

– Знаете, сын мой... Крестовые походы, бесчинства инквизиции... – Ираклий задумчиво покачал головой, словно он был свидетелем этих событий и теперь вспоминал их. – Весьма неуместное сравнение. Но я не обижаюсь на вас. Ибо вы не обучены зрить в корень сущего. Вы сопоставляете поверхностные описательные признаки и пытаетесь создать образец усредненного диалектического анализа, коему учили вас на вашем родном историко-филологическом факультете. Я ведь не ошибаюсь, вы учились на истфиле? – Журналист кивнул, как загипнотизированный. – Хотите, я объясню вам, в чем коренная суть отличия моего мировоззрения от любой религии, когда-либо существовавшей в мире? – Ираклий слегка подался вперед, страстный его взгляд прожигал собеседника насквозь. – Я не гонюсь за фетишами!!! И Христианство, и Магометанство, и тем более Индуизм, Буддизм и прочие широко известные религии – это не более чем оголтелый, ничем не прикрытый фетишизм! Я не хочу умалять достоинств этих религиозных миропостроений, но беда их в том, что, содержа в основе своей алмаз ясной мысли, они вынуждены идти на поводу у стремления человека к обрядовости. Ибо так устроен человек толпы! Чистая вера, начинающаяся как абстрактные умопостроения, не может удовлетворить его материальной необходимости потрогать изваяние Бога руками, спеть ему осанну громко вслух, выполнить бессмысленные, но утвердившиеся веками стадные обряды, и принести Богу жертвы, в какой форме бы это ни происходило. Скажи ему: «Просто верь в Бога, говори с ним в душе и не совершай грехов», и он останется глубоко неудовлетворен. Ибо верующему человеку необходимо, чтобы окружающие его видели, насколько он набожен, как истово и правильно соблюдает предписания, якобы исходящие от Бога. Стадный инстинкт заразителен – человек отучается предпринимать поступки, ведущие к истинному духовному совершенствованию. Действуй, как говорит тебе жрец, поступай, как поступает толпа, и ты будешь благословлен Всевышним, очищен, прощен, и все грехи твои смоются, как бы страшны они ни были. Вот тогда-то и выплывают на свет Божий четвертование еретиков, сожжение ведьм, побивание камнями неверных, великие походы за гробом Господним, паломничества в Медину и прочий подобный фетишизм как эрзац-наполнитель бездонной духовной пустоты! Истинная вера должна нести просветление, мы же наблюдаем лишь варварское ослепление человеков, превращающихся в подобие баранов...

– Отец Ираклий! – Журналист перебил собеседника, вид у него был ошарашенный. – Послушать вас, и можно решить, что имеешь дело с отъявленным атеистом...

– Ничего подобного! – Ираклий ткнул узловатым пальцем прямо в камеру. – Послушайте меня, жители несчастной, исстрадавшейся России, отвернувшиеся от Бога и желающие возвернуться к нему! Поймите меня, братья мои и сестры! Я лишь хочу вернуться к первоначальному смыслу Бога! Истинного Бога, Добра одухотворенного, как бы его ни называли на разных языках! Горько мне слышать, как православные священники и заезжие протестанты честят друг друга на чем свет стоит, не стесняясь в выражениях, а бритоголовые проповедники восточных божков торгуют размалеванными книгами в подземных переходах, обещая приобщение к нирване за одну неделю. Шелуха все это, дети мои, накипь все это и грех непотребный! Бог один, и Добро одно, и Зло одно, хоть и многолико оно и умеет прикидываться невинным агнцем... Придите ко мне, страждущие Добра, и вы найдете здесь опору – не молитвы, не обряды, но просто друзей, способных вас понять и поддержать в борьбе со Злом!..»

– Так-так... – протянул Демид. – Не вижу в его идеях ничего нового. По сути это напоминает протестантизм архаичного типа, весьма агрессивный, да еще и с выпирающим монотеистическим стержнем, на который сей человек, как шашлык на вертел, насаживает свои лозунги. Но история религии перепробовала уже все возможные комбинации религиозных идей. Вряд ли он изобретет нечто свеженькое. Пожалуй, он соберет свой урожай фанатиков, будет проповедовать на площадях и по телевидению, и поначалу будет пользоваться поддержкой местных властей, а может быть, и кое-кого из меценатов средней руки. Потом превратится в фюрера очередной авторитарной секты, заставит бедных пацанов убить пару-тройку подвернувшихся под руку хулиганов, будет в гонении, но в конце концов угодит в тюрьму, где и угаснет его звезда, не оставив заметного следа в нашей истории. Это, конечно, при интенсивном развитии событий. А может быть, ничего такого и не будет... Поговорит себе и остынет. Мало ли кто претендует на решение мировых проблем?

– А что, может быть, он прав? Нужно же кому-то бороться со всей этой уголовной дрянью, если милиция не может! – Лека даже раскраснелась от возмущения. – Почему это ты сразу решил, что он – изувер такой? С виду приличный дядька, приятный даже. И умница – смотри, как он этого очкарика срезал! Я, может быть, даже присоединилась бы к нему. Теоретически, конечно.

– Почему? – Демид нахмурил брови. – Что-то в нем неуловимо напоминает еще одного «носителя добра» – твоего старого приятеля Германа Филинова.

– Ерунда!!! – Лека аж подпрыгнула на месте. – Что ты все своего Табунщика вспоминаешь? Ты же сам говорил, что он уже не воскреснет.

– В теле Филинова – да. Но изгнание его в Мир Тьмы не произошло, не забудь об этом. А Дух этот зловредный не таков, чтобы долго мотаться по Среднему Миру в бестелесном состоянии. Я достаточно хорошо пообщался с ним, чтобы усвоить, что он – большой сибарит и ценитель тех радостей, которые может дать ему хорошее человеческое тело. К тому же смотри: этот отец Ираклий чудом выжил. Можно сказать, воскрес. И одновременно разительно изменилась его личность. Откуда в нем эта философская эрудиция, если в прошлом он – обычный шоферюга? А по времени момент его перерождения, судя по всему, следует за моментом гибели тела Табунщика...

– Брось чушь нести, Демид! – возмутилась Лека. – Ты сейчас видишь Табунщика в любом человеке, который мало-мальски выделяется из среднего уровня. Ну сам подумай – с какой стати Абаси в новом воплощении сейчас снова появляться в нашем городе, да еще вести себя так вызывающе – лезть к тебе прямо в телевизор? Он небось укрылся где-нибудь на другом конце света и ведет себя тихо. Силы набирает. Зачем ему влезать в искалеченное тело полусвихнувшегося проповедника?

– Может быть, может быть... – Демид вышагивал по комнате, заложив руки за спину. – Но в качестве рабочей гипотезы мое предположение принять можно. Ты что, думаешь, Абаси так уж боится, что мы его обнаружим и снова начнем охоту? Да черта с два! Это я дрожу за свое тело – единственное и неповторимое. Может быть, Дух Мятежный и перейдет после моей гибели в другую телесную обитель – мне в этом утешения мало. Я-то буду трупом! А Табунщик может менять тела как заблагорассудится, не теряя своей индивидуальности. Чего ему бояться? Помнишь, какой фокус он выкинул, перейдя в тело Эдвардаса? Я еле успел тебя спасти. Помяни мое слово, в любом случай зловредный Дух навяжет нам игру в открытую. Мы с тобой на виду – маскировка не имеет ни малейшего смысла! Но он тоже не желает прятаться – наши с тобой жизни не более чем миг в его бесконечном существовании. Мы не знаем его Имени – что мы можем ему сделать? А вот он может попытаться в очередной раз поймать нас на приманку и убить. Да, да, да...

– Может быть, тогда и не стоит клевать на этот крючок? Держаться от него подальше. Размажут нас с тобой, Дема, как клопов по стенке.

– Нет, мы клюнем. Клюнем обязательно. Сядем на крюк глубоко, по самые жабры. Надо же разобраться, что это за птица такая – Ираклий. Конечно, самим соваться не обязательно. Подошлем к нему шпиона.

– Шпиона? – Лека хихикнула. – А где мы его найдем?

– На шпионской бирже труда! – Демид широко зевнул. – Спать пора! Что у тебя за дурная привычка – таращиться в телевизор до часу ночи?

Глава 5

В ночном мраке все двигалось, все мерно пульсировало в такт биению сердца. Игорю казалось, что прерывистые удары его сердца эхом отражаются от берез, смутно белеющих в тумане, от воды, накатывающей на берег, от облаков, разреженными полосами растянувшихся в невероятной дали и окрашенных полной луной в черно-желтые цвета.

Луна была идеально круглой – без малейшего изъяна. Казалось, что она не испускает холодный свет, но вбирает его в себя – как дыра в небе, аккуратно вырезанная небесным точильщиком. Кто-то внимательно смотрел сквозь это окно за всем, происходящим на земле, и Игорь съежился от этого пристального и ледяного взгляда.

Он чувствовал в ночном шорохе присутствие странных существ – древних, почти позабытых человеком: не животных, но и не людей. Все то, что считалось древними славянами мелкой лесной нечистью, с кем крестьянин привык обходиться со смешливой опаской, стекалось сейчас на поляну, привлеченное магической силой Ираклия. Как назывались они? Лесовики? Овинники? Мары? Игорь не смел повернуть голову, оторвать взгляд от Ираклия, чтобы не выдать себя в толпе внимающих Добру, но знал, что маленькие красные глазки существ, неотличимых в темноте от деревьев, буравят его голую спину, безошибочно выделяя среди прочих людей-человеков. Игорь передернул плечами. Комары донимали его все сильнее. Он завидовал прочим, отдавшим себя проповеди без остатка и отключившимся от земных ощущений. Он и хотел бы стать таким же, и боялся этого – мучительно, до колик в животе. Он не хотел убивать свою личность – пусть даже во имя великого Добра.

Похоже, что он один испытывал неудобства этой прохладной сентябрьской ночью. Все остальные участники действа были полностью поглощены речью своего наставника. Они сидели на сырой траве, устремив на него жадные взгляды, они не чувствовали ни холода, ни страха перед темнотой, ни стеснения, ни укусов назойливых насекомых. Собственные их «Я» растворились, слившись в некую единую духовную сущность. Игорь физически ощущал, как облако их слепившихся воедино мыслей, ощущений и вожделений плывет по поляне вязким туманом, цепляясь за ветки низкого кустарника. Людей было так много, и так одиноко чувствовал себя Игорь – единственный не поддавшийся гипнотизирующему потоку слов Ираклия.

– ... И что же есть Добро, дети мои? Сложно ли понять это? Лучшие умы человечества пытались разгадать эту загадку, тысячи лет проходили в бесплодных мудрствованиях, но ответ так и не был найден. Почему? Потому что суть Добра слишком проста, и сложные рассуждения не подобают ему. Является ли простота Добром? Да! А сложность – не есть ли это проявление Зла? Да, дети мои! Говорю вам – чем проще ваша жизнь, тем ближе она к Добру истинному!

Ираклий возвышался на берегу, луна сияла прямо над его головой, остановив свое движение по небу. Черный силуэт вырисовывался в лунном свете с фантастической четкостью – то взмахивал полами-крыльями длинного плаща, как летучая мышь, то зябко кутался в одеяние и вышагивал, припадая на правую ногу. Ираклий оставил свойственные ему длинные рассуждения. Он говорил короткими фразами, хриплый голос его вбивал истины в головы завороженных учеников, как гвозди. Рыжая огромная собака неподвижно лежала у ног его – мрачный страж, готовый наброситься на любого, кто посмеет покуситься на ее хозяина. Игорю казалось, что она читает мысли людей и недовольно принюхивается, вычисляя чужака в охраняемом ею стаде.

– Является ли Добром счастье? Да! Если человек счастлив, он добр, и если Добро снизошло на него, он счастлив! Но что есть счастье? Скажи мне, сын мой, – он ткнул пальцем в подростка, сидевшего неподалеку, – прост ли ответ на этот вопрос?

– Прост, отец...

– О да, сын мой! Ты не ошибся! Он прост, как и все истинные ответы в этом мире. Истина проста, и горе тому, кто пытается усложнить ее! Живет человек, он работает, он зарабатывает деньги, он покупает себе какие-то вещи. Он волнуется, совершая покупку, – не окажется ли предмет его вожделения, на который он копил деньги, плохим. Но вот он приобретает его, он потирает руки, он сидит, вытянув ноги, и смотрит новый телевизор. Он доволен, ему кажется, что он счастлив! Но долговременно ли такое счастье? Нет, дети мои, нет! Ибо пройдет неделя, и ощущения от новизны покупки притупятся и исчезнут вовсе. Что же попытается сделать этот человек, чтобы вернуть себе утерянное счастье? Он будет стремиться к новому приобретению! Это как наркотик, дети мои! Все большие дозы потребуются ему для ложного самоудовлетворения, и все короче будут периоды его мнимого счастья. Видеомагнитофон, машина, богато обставленная квартира... Этот человек вступил в порочный круг, и никогда ему уже не вырваться из когтей Дьявола!

Конечно, он может провести жизнь свою в довольстве и будет уверен, что сделал в жизни своей все правильно. Но, дети мои, говорю вам: если было так доселе, то теперь не получится так! Ибо придут в страну нашу и на всю землю нашу невиданные несчастья! Вспомните, как чума нападала на благополучные города Европы и убивала всех на своем пути, не щадя ни стариков, ни младенцев! Вспомните, как беспощадная засуха обрекала народы на смерть, а огромные стаи саранчи сжирали посевы, неся голод и отчаяние! Веками, тысячелетиями выстраивались города, а землетрясения превращали их в пыль в считанные секунды, и пустыня наступала на очаги самодовольства и цивилизации, засыпая песком богатые дома и базарные площади. Человек восстал против природы, и она не простит ему этого! Он может мнить себя венцом создания, он может создавать могущественные оружия разрушения, он может вырубать деревья и уничтожать зверей, но никогда не остановить ему вращения Земли и бега Солнца. И потому говорю вам – великие потрясения были и придут еще не раз. И час их недалек – верьте мне! Что будет делать тогда этот человек, стоя на коленях у обломков разрушенного своего дома? Рыдать? Жалеть накопленного своего? Пытаться завести машину, для которой уже не будет бензина? Жалок его удел! А что будете делать вы, дети мои? Отвечу вам – вы будете хозяевами этой земли! Ибо я научу вас не стяжательству, а умению выжить в любых условиях! И когда рухнет все то, что зовется сейчас цивилизацией, вы возьмете все в свои руки и понесете людям Добро, но не Зло! И новый мир будет лучше прежнего! Зло будет убито, и убит будет каждый, кто несет Зло людям!

«Убивать?.. – Мысли в голове Игоря путались, сбиваемые мощным потоком воли Ираклия, но он еще не потерял способности рассуждать. – Я не хочу никого убивать... Какое же это Добро? Конечно, он здорово говорит, ярко. Основа у него вроде бы правильная. Но выводы из этого... Это просто страшно! Господи, во что я вляпался?.. Прости меня, Боже! Я больше никогда не приду сюда. Главное – не выдать себя. Наверное, я единственный сохранил здесь разум. Все остальные – в полной отключке».

Игорь прекрасно понимал, почему так случилось. Просто он не хлебнул мерзкого варева, которым Ираклий потчевал каждого приглашенного. Это было дурной пародией на причастие. Всем, кто прибывал на поляну, Ираклий лично подносил деревянную ложку мутной теплой жидкости, резко пахнущей грибами. Заставлял выпить, говорил ободряющие слова о величии Добра, когда новоприбывшего начинало тошнить от отвратительного горького пойла. Что это было, Игорь не знал. Видел только, что через пять минут зрачки того, кто проглотил отвар, расширялись, как черные дыры, он начинал шататься, как пьяный, и полностью терял чувствительность. Если бы Игорь когда-нибудь интересовался историей, он знал бы, что викинги древней Скандинавии пили перед боем настойку из мухоморов. Она придавала им отваги, уничтожала всякую боль и заставляла беспрекословно подчиняться командиру. Игорь пришел на собрание с тремя друзьями – такими же бледными худосочными подростками, как и он сам. И увидев, как друзья его преодолевают тошноту и начинают ловить кайф, решил, что сам он не поддастся ни в коем случае. Проглотив ложку ядовитого отвара, он незаметно удалился в кусты, засунул два пальца в рот и благополучно вывернул содержимое своего желудка на траву. Правда, голова его уже начала кружиться, а мир – расплываться перед глазами. Но он успел! Он мог трезво оценить происходящее.

А происходившее здесь очень ему не нравилось.

Творилось здесь что-то странное, мистическое, что нельзя было объяснить никакими законами физики.

«Гош, ты как, на земле стоишь? – К Игорю подошел его приятель, Антон. – Мне кажется, я просто летаю...» Игорь поглядел на Антоху, закадычного своего друга, и обомлел. Тот передвигался неестественно прямо, кожа его была бледной, почти полупрозрачной, взгляд – немигающим и отрешенным. Но главное – босые ноги Антона не оставляли следов на росистой траве, словно он и вправду висел на высоте нескольких сантиметров над землей. «Гош, я никогда не был таким, правда... Ведь это здорово? Ведь мы жили всю жизнь как дураки, правда? И не знали, какие мы на самом деле?.. – Язык Антона заплетался. Игорь ясно увидел, как в зрачках его приятеля, на самом дне черных колодцев, появился сумасшедший рубиновый блеск. Игорю захотелось перекреститься. – Гош, ведь мы такие на самом деле... мы все можем, если захотим. Будем самыми могучими. Вот смотри, что у меня еще получается... Крылья я отрастил. Сзади, за спиной прямо. Потрогай, Гош. – Он повернулся. Игорь тупо ткнул рукой в спину своему приятелю. Никаких крыльев там, разумеется, не было. – Здорово, правда, Гош? Я всегда мечтал о таком. Как птица прямо!» – И Антон побежал по поляне, размахивая руками...

– Итак, что же есть счастье? – Ираклий заговорил громче, и Игорь вышел из забытья. – Хотите знать истину – спросите у себя. Вы не можете лгать сейчас – место это священно, и оно не позволит вам согрешить против истины. Вот ты, отрок. – Он положил руку на голову подростка, и тот медленно поднялся. – Расскажи нам, когда ты был счастлив?

– Это было... – Парень обвел взглядом поляну, и лицо его озарилось инфантильной улыбкой. – Это в пионерском лагере было. Жарко было очень... Нам купаться не разрешали. Все нам запрещали, все! И я убежал в тихий час. На речку. И я купался сколько хотел. И еще... Еще там была одна девчонка. Она очень мне нравилась! И никто нам не мешал. Никто! Мы в воде плескались голышом. И я тогда...

– Хорошо, хорошо... – Ираклий прервал его. – Видите, дети мои, как просто настоящее счастье? Природа, любовь... И никаких людей, запрещающих, говорящих: «То тебе можно, а то – нельзя!» А ты? – Он опустился рядом с красивой девушкой и нежно взял ее голову в свои руки. – Что ты скажешь нам?

– Я его любила. Он такой симпатичный был... Я даже сидеть на занятиях спокойно не могла, все время на него оборачивалась. Он сперва смеялся надо мной. Говорят, у него много девчонок было. А потом случилось это... Все пили, только мы танцевали. И комната там пустая была. Я сама его туда затащила. Он потом очень удивился, что он – у меня первый. И он сказал мне, что у него на самом деле до этого с девчонками тоже никогда не было... Это правда. И мы с ним гуляли. Всю зиму. Ну, конечно, спали, когда получалось. С ним здорово было! А потом появилась эта... – Девушка мотнула головой, и шелковистые ее волосы разлетелись по плечам, обнажив полную, далеко не детскую грудь. – Она глаз на него положила, зараза. А ему чего-то нового хотелось. Парни, они все такие. Я просто с ума сходила. Вокруг меня другие так и вились. А я никак не могла его забыть. Мне просто хотелось ей отомстить. Какое право она имела... Гадина!

Они все в театры ходили, на тусовки какие-то. Она ведь вроде как художница была. Юное дарование! Чем она его охмурила, понять не могу. Он ведь простой парень был до этого. И вот я узнала, что у нее самой выставка намечается небольшая. Рисунки ее, то есть. Ну, я пробралась туда накануне. Это ж просто в клубе каком-то дурацком было. Ни охраны, ничего. Прошла просто вечером, открыла дверь. А там три комнаты этой мазни. По стенам развешано. Я увидела – чуть не упала! Это ж надо, на кого променял меня мой ненаглядный! Ни черта понять невозможно! Кружочки какие-то, треугольники пестрые. Как курица лапой. А если люди – то все синие, страшные, носы набок свернуты. «Ладно, – думаю, – устрою я тут тебе художество!» Эх, я и повеселилась тогда! Вовек не забуду! Я сперва рвала их просто, а потом надоело. Я ручку достала и подрисовала кое-что этим уродцам. И написала все, что я думала. Я потом домой шла и прямо подпрыгивала. Мне уже больше ничего не надо было! Вот это кайф был! Честно...

– Что-то мне не понравилось в твоем рассказе, милая... – задумчиво произнес Ираклий. – А, вот что! Нельзя употреблять слово «кайф». Это плохое слово, уродливое. Есть же простое русское слово «счастье». И это не просто слово, дети мои! Это – символ! Это то, ради чего мы живем. И как видите, достичь его – совсем просто. А что касается твоей маленькой мести... Ты была права, дочь моя. Ты была полностью права. Эта негодяйка обидела тебя. И ты имела полное право отомстить ей. Не допускайте унижения себя, ибо вы – лучшие, и если кто-то встал на вашем пути, он посягнул на лучшее. Да, вас обижали всю жизнь. Такова правда – большинство из вас слабы телом, слабы духом, вы не сумели найти себя в этой жизни, будучи вытеснены с лучших мест более наглыми и приспособляемыми людьми, готовыми переступить и через дружбу, и через совесть, и через любовь ради наживы. Но говорю вам – вы найдете себя здесь. Нас мало сейчас, но будет все больше и больше! Вы будете поддерживать друг друга, и дух ваш окрепнет, и перестанете вы бояться врагов своих. Ибо я с вами, дети мои...

Игорь снова отвлекся от речи отца Ираклия, текущей непрерывным потоком. Он скосил глаза на девушку, которая сидела справа от него. При лунном свете обнаженная грудь ее белела ровным молочным светом. Игорь представил – вот эти треугольнички незагорелой кожи, эти аккуратные розовые пирамидки закрывал купальник, и девушка лежала на пляже, устремив в небо два упругих холмика. Но теперь ничто не закрывало это чудо природы и он мог свободно разглядывать его. Ираклий попросил всех раздеться до пояса перед проповедью.

Впрочем, особой нужды в этом не было – под воздействием пьянящего зелья многие сами посрывали одежду и побросали ее как попало на поляне. Игорь, ежась, снял куртку, свитер, рубашку, майку (одевался-то по сезону!) и аккуратно повесил их на ветку. В этот момент он пожалел, что не выпил отвара – ледяной осенний ветер схватил его в свои клещи так, что стало больно дышать. Впрочем, это было не самым худшим последствием того, что Игорь избежал действия наркотика. Он скоро перестал ощущать холод, потому что все они – и парни, и девчонки – уселись на траве, тесно прижавшись друг к другу теплыми телами. Хуже всего было то, что Игорь необычайно возбудился. Девушка справа от него положила свою голову ему на плечо, а сзади еще какая-то девчонка обняла его руками и ногами, прижавшись к его спине голым животом, и грудью, и еще чем-то, о чем бедный девственник не мог даже подумать без головокружения. Слава Богу, он не снял штаны, но пуговицы на ширинке уже трещали, готовые явить миру то, чего мальчик Гоша так стеснялся. При мысли о том, что эти красивые девчонки могут увидеть его голым (совсем-совсем!), он напрягался еще больше. Там, внизу, уже было больно, там все уперлось в ткань, так что Игорь ерзал и втягивал живот, но стеснялся (а еще больше – боялся) залезть рукой в штаны и поправить свое несчастное хозяйство.

Если бы сейчас Ираклий спросил его о счастье, он тоже наплел бы что-нибудь про девчонок. Хотя больше они доставляли ему неприятностей. Не смог бы он рассказать правды о том, как они гуляли с какой-нибудь Мариной или, к примеру, Таней, как целовались в подъезде, как он повалил ее на кровать и залез под кофточку. Потому что не было этого. Никогда. Никогда!!! Игорь вздохнул и попытался отодвинуться от соседки справа, но она прижалась к нему еще теснее и положила свою руку прямо на... Ох! Нет, она определенно знала, что делать! А может, и не знала, и даже не понимала, потому что смотрела на Ираклия, не отрывая взгляда, и рот приоткрыла, и дышала как-то странно. Наверное, Ираклий возбуждал ее своей проповедью не меньше, чем девушки возбуждали Игоря. Атмосфера на поляне становилась все более наэлектризованной. Игорь не раз читал в журналах, что фанатки на рок-концертах, увидев воочию своих кумиров, срывают трусики, размахивают лифчиками и возбуждаются до оргазма. Игорь всегда мечтал увидеть такое на концерте – ему бы плевать тогда было на музыку, он тихо стоял бы в стороне и рассматривал бы голых девчонок. Но ему почему-то не везло. На концертах поп-музыки, на которые он ходил, девчонки ничего с себя не снимали. Только визжали и вскакивали на стулья. Что, конечно, нечестно было с их стороны.

А теперь было именно то, о чем он даже мечтать боялся. Все сидят голые, гладят друг дружку. И сам он сейчас...

Рука девушки скользнула ему прямо в штаны, и у Игоря все поплыло перед глазами. Он дернулся, подавшись вперед, и не смог сдержать стона. Что-то в нем лопнуло, что-то горячее брызнуло прямо в ладонь девчонки. Гоша уперся руками в землю, чтобы не свалиться. Он не знал, плохо ему сейчас или хорошо. Но он никогда не ощущал такого раньше!

Девчонка медленно вытянула руку из брюк и провела языком по ладони – как кошка, облизывающаяся после сна. Игорь думал, что его стошнит, если он увидит, как глотают сперму. Но сейчас это зрелище ему почему-то понравилось. Напряжение его спало, он почувствовал приятную расслабленность. Оглянулся вокруг. Никто уже не слушал проповедь. Мальчишки, девчонки с ума посходили. Они словно пытались взять то, чего никак не могли получить в обычной своей жизни, окруженной запретами цивилизованного общества. Все их желания, спрятанные глубоко в подсознании, придавленные, спрессованные многолетним давлением, выплеснулись наружу горячей струей, как лава из взорвавшегося вулкана. Поляна превратилась в клубок шевелящихся тел. Сексом назвать это было трудно – здесь не присутствовало ни любви, ни эротической изысканности, ни желания доставить удовольствие друг другу. Так спариваются животные – сводимые с ума запахом течки, готовые броситься в драку за право обладать самкой. Немедленно, немедленно, немедленно...

Ираклий больше не произносил речи. Он ковылял вокруг своих взбесившихся учеников и довольно каркал, как хромой грач. Наверное, это все же было словами, но Игорь никогда не слыхал такого языка. Может быть, какие-то древние заклинания вылетали изо рта Ирокеза, заставляя быстрее двигаться вонзившихся друг в друга, мокрых от пота подростков. Что-то мохнатое коснулось плеча Игоря, и он едва не взвизгнул, испуганно отпрянув. Но это был не леший. Это собака Ираклия (кавказская овчарка – теперь он вспомнил, как называется эта недружелюбная порода) дышала над самым его ухом, пуская слюни ему на плечо. Игорь застыл в ужасе. Наверное, один он все еще сидел среди водоворота вздымающихся, накатывающихся и пенящихся бурунами волн голых рук, ног, спин, белых ягодиц, грудей, разметавшихся волос. Впрочем, нет! Был еще один парень – лет двадцати, довольно мощного сложения, с коротко стриженными темными волосами. Он выглядел не таким юнцом, как все. Почему он сидел, положив голову на колени, и с презрительной усмешкой наблюдал за картиной всеобщего сумасшествия? Он уже пресытился этим в своей жизни? Или так же, как Игорь, не поддался действию одуряющего отвара? Парень повернул голову к Игорю, улыбнулся, блеснув ровным рядом белых зубов, и подмигнул ему. Игорю стало страшно. Он напустил в свой взгляд бессмысленности, похотливо замычал и подался к девчонке, которая уже лежала на траве, запустив руку себе между ног. Девушка обхватила его руками, обвила спину его ногами, и он заскользил внутрь, все дальше и дальше. В самом деле – он уже готов был – в первый раз – побывать там – о Боже – там там там там там – ведь это так близко – и горячо – и мягко – и так кружится голова – но только нельзя остановиться если ты начал – туда туда туда туда туда до самого донышка...

Овчарка довольно принюхалась. От парня пахло так же, как и ото всех – острым запахом пота, вожделения и спермы. Парень дернулся и застонал. Овчарка мотнула рыжим лохматым хвостом, подбежала к хозяину и прижалась к его ногам.

– Мои... Слышишь, Арат? Теперь они мои, они уже не смогут отказаться от этой приманки! – Изуродованная рука гладила собаку по голове. – Кто докажет, что это не Добро? Они получили то, что хотели, и снова придут ко мне за этим. И есть только один способ перевернуть все и объявить, что это есть Зло. Лишь один способ: стать сильнее меня. Ибо только сила в нашем мире определяет правого...

Овчарка мотнула головой. Она боготворила этого человека. Он был прав всегда.

Глава 6

Загадка проста – разгадать ее сложно.

Разум здесь не поможет – но лишь просветление духа.

Он бесплотен, как демон, и я стал бесплотным,

Он несет обман – и я обманул.

Ты смотришь глазами – они лгут тебе.

Посмотри душой – и узришь правду.

Как Прозревший увидел отражение духа,

Как Пань-гу, растворившийся во Вселенной,

Видит отражение земных деяний.

Лю Дэань, воин из южной провинции Поднебесной, без конца повторял слова своего учителя-даоса Вана, пытаясь постичь глубокий их смысл. Изучал он сутры Прозревшего – Будды. Вспоминал он деяния Пань-гу, первого человека, создавшего Вселенную и растворившегося в ее бесконечности. Но все это не приближало его к разгадке, потому что не достигал он истинного просветления. И поселились в душе его сомнения. Если учитель его настолько мудр, почему он не поможет ученику своему постичь Истину? Может быть, нет смысла в его загадке и не более это, чем игра слов? Обида затаилась в его сердце. И начал сомневаться он, что выбрал правильный путь, связав свою жизнь с учением Дао.

Вот что бывает даже с добродетельным человеком, если в сердце его поселятся шесть желаний и семь страстей. Дух его тогда теряет свою истинную чистоту, а в сердце разгорается дурной огонь. И кажется этому человеку, что здоров он и силен, как никогда. Но помыслы его направлены уже не на познание Истины, а обращены к честолюбию и славе. Сказал некогда великий Будда: «Когда приходит слава, наступает смерть». Но об этом мы сейчас распространяться не будем.

Надо сказать, что к этому времени Враг господина Лю, назвавший себя Ди Жэнем, куда-то исчез и совсем перестал бесчинствовать в провинции. Лю был уверен, что учитель Ван сумел победить Врага и тот вернулся к себе в царство Тьмы, чтобы подвергнуться очередному перевоплощению. Поэтому он стал небрежно относиться к своим воинским занятиям, несмотря на укоры старого даоса. Он отказался снова уходить в горы, наоборот – снял себе дом в городе и стал жить, ни в чем себе не отказывая.

А все дело в том, что открыл в себе господин Лю необыкновенный дар целителя. Больные и страждущие вскоре прослышали о том, что появился в уездном городе лекарь, который исцеляет самые страшные и неизлечимые хвори. И люди шли к нему днем и ночью. Многих везли на повозках, потому что сами они не могли не то что встать, но даже поднять руки. А тех, кто беднее, несли на руках их родственники. Доктор Лю принимал всех, и всех вылечивал. Причем делал это он весьма необычно. Когда больных скапливалось на заднем дворе довольно много, он выходил к ним, одетый в красный парчовый халат, на котором были пятью разными цветами вытканы драконы о четырех когтях. На голове его была высокая шапка с крылышками цикады – не хуже, чем у большого сановника из Столицы! На каждом пальце – драгоценное кольцо. Богато выглядел господин Лю!

Доктор Лю даже не спрашивал, какая хворь гнетет его больного. Он мог определить это с закрытыми глазами и никогда не ошибался. Слепым проводил он языком по векам, и они прозревали. Увечным накладывал руки на конечности, и сразу начинали они прыгать, как здоровые, и восславлять чудесного доктора, равных которому не знала вся Поднебесная со времен самого Бянь Цао. Раны сами заживали на глазах, лихорадка и желтизна выходили из страждущих, как дым из курильницы. Попадались и такие, кто был не в своем уме. Обращался тогда Лю Дэань к злым демонам, захватившим их сердца, произносил заклинания Патриарха Люя, и демоны оставляли несчастных. Злые эти духи пытались напасть на господина Лю и осыпали его проклятиями. Но он разрубал их своим чудесным серебряным мечом, и они с ужасными стонами отправлялись в преисподнюю, навсегда покидая этот мир.

Мы-то с вами знаем, что этим даром Лю был обязан духу Великого Земного Бессмертного, который вселился в него и дал ему необыкновенные способности. Но сам Лю был уверен, что только его собственная необыкновенная мудрость и прозрение Истины позволяют ему творить чудеса. Учитель Ван покинул его, как-то уйдя на несколько дней, и не появлялся больше. Лю и не стал горевать. Он был только рад, что старый даос не досаждает ему более своими нравоучениями, не заставляет употреблять постную пищу и изнурять тело тяжелыми упражнениями. Заказал господин Лю доску из драгоценного дерева, покрытую черным лаком, и красными иероглифами был написан на той доске его девиз: «Три силы в одном слито. Одною рукой исцелит». Выкупил Лю усадьбу и перестроил ее, да так, что равных ей не было во всем городе. Вы только посмотрите: Башня над воротами, под названием «Страж спокойствия». Зайди в ворота – и дух захватит от великолепия. Здесь и террасы, и беседки, и навесы – и все резьбою искусной украшено, и спрятано в прохладной тени кипарисов – есть где найти укромный уголок для размышлений и отдыха. Ручейки ласково журчат, сбегаясь к озеру, в котором лотосы нежно подняли золотые головки. С мостика «Небес синева» погляди в воду, и увидишь, как карпы радужными пятнами скользят в зеленых водорослях. Главный дом пятью флигелями окружен, и пять колонн на юг выходят, и пять в нем больших прохладных залов, а уж комнат, проходов и покоев – не счесть! А сад прекрасен так, что и описать невозможно! Вся Поднебесная вместилась здесь – и бамбук речных низин, и благоухающие персики долин запада, и горные сосны, и нежные сливы в цвету; бабочки порхают вокруг цветов, а синие ласточки играют, спускаясь до самой земли. Одним словом, воплощенный сад Матери Западных Царей!

Дни летели быстро, как листья падают с ивы – нет им числа, но глядишь, и все осыпались. Разбогател Лю и совсем забыл о своем истинном предназначении. Перестал он исцелять бедных, тех, кто не мог заплатить ему более двадцати лянов серебра. Слуги его гнали бедняков от ворот палками, говоря: «Подите прочь, оборванцы, овчины вонючие! Отдыхает господин Лю после обеда. Не таков он, чтобы на каждого голодранца дар свой растрачивать». Зато завел Лю дружбу со всеми сановниками из уездной управы. Особенно же в приятельских отношениях был с молодым Бэнем Лай-чжао. Высокой должности этот бездельник не занимал, зато приходился племянником Бэню Ши-сюю, начальнику гарнизона провинции.

А потому ни к чему было молодому Бэню утруждать себя. Замолвит он словечко перед дядей, загнет, так сказать, ему записку, и глядишь – все улажено. Мздоимец выглядит честнейшим человеком, а преступник – чист, как вода весеннего ручья. Ну как не дружить с таким человеком?! Все дни проводил господин Лю в увеселениях, пируя со своими друзьями. Но ведь недаром говорится:

Куда шальные деньги попадают,

Там, словно снег на солнце, и растают.

[«Цзинь, Пин, Мэй». Стихи в переводе Г. Ярославцева.]

Вот как-то раз рано утром будит слуга господина Лю. «Пришел, – говорит, – какой-то старый монах и требует, чтобы его пропустили. Пять наших молодцов с ним справиться не могут. Всех раскидал. Грозит заколдовать всех и превратить в рогатых жаб». Понял тогда Лю, что вернулся его наставник Ван, и велел пустить его в дом и отнестись с самым большим уважением.

Вошел тут даос в залу, скинул свой старый плащ и колпак, и все увидели, что это самый настоящий земной блаженный: лицом стар, но телом молод. Гибок, как лук, прям, как сосна. Погляди в глаза его, и истинную чистоту познаешь. Низко склонился Лю перед своим учителем и сказал, что несказанно рад он возвращению Вана, и приказал слугам накрыть стол самыми изысканными угощениями. Но монах выгнал слуг и укорял Лю, что забыл тот истинную стезю свою в угоду богатству и славе. Сказал он:

Забыл ты Неба светлое предназначенье,

Погряз ты в суете и развлеченьях,

Но все ж не тот коварен, кто заметен,

А тот, кто зло творит свое в секрете.

Души своей ворота отопри —

И Враг сидит в душе твоей – смотри...

Закричал тогда Лю: «Нет, чувак, ты оборзел, в натуре! Достал ты уже меня со своими кретинскими наворотами! Только и слышу: «Враг, Враг, Враг!!!» Пора уж сменить пластинку. Нравится тебе быть даосом? Вина не пьешь, мяса не жрешь, только сидишь на коленках и в небо пялишься – воображаешь, что самый умный! Подумаешь, Стивен Сигал нашелся! Я таким быть не собираюсь! И нечего мне тут песенки петь про своего Тай Ди Сяня! Все уши про него прожужжал! Знаю я все эти ваши даосские штучки-дрючки! Фокусы с переодеваниями. Отвяжись, а? Будь другом. Если с деньгами у тебя проблемы – отвалю сколько надо. Только душу не морочь!..»

* * *

«Нет, так не пойдет».

Демид усмехнулся и отложил ручку. Он старательно пытался записать содержание своих снов – в надежде разгадать смысл бесконечного китайского сериала, который, серия за серией, являлся ему по ночам. Получалось что-то вроде средневековой полумистической хроники времен династии Мин. Дема и хотел бы сделать язык своих героев более современным, у него уже в печенках сидели выспренные фразы, которыми было принято переводить со средневекового китайского. Но любое современное слово разрушало стиль повествования, и Демид пыхтел, тщательно подбирая цветистые выражения для своих героев.

«Так не пойдет!»

Демид вырвал последнюю страницу и начал писать заново.

Закричал тогда Лю: «Чего хочешь ты от меня, старик? Да, не вышло из меня блаженного даоса, ибо не таков, очевидно, мой путь! Не пытайся увещевать меня, потому что хозяин я своим словам и не слеп, как недавно родившийся щенок. Я уважаю тебя, наставник Ван, и никогда не забуду, что сделал ты для меня. Но кажется мне, что нашел я теперь истинное место в своей жизни, и никто не может сказать мне, что не приношу я добра и спасения людям. Не зови меня с собой! Недаром говорят: «Если придерживаться законов, установленных властями, забьют до смерти, если же следовать законам Дао – помрешь с голоду. Придется одним ветром питаться...»

Отвечал ему даос, что тайны пути жизненного открыты ему самими Небесами. Но Лю возразил ему: «Четыре жизни было у меня. Первая жизнь не известна никому – как произошел я на свет и как жил, пока не попал в дом Лю. В жизни второй существовал я как сын доктора Лю Цзюя, и вырос, и превзошел науку, и сам стал лекарем, и любил девушку по имени Цзянь. Третья жизнь наступила, когда начались беды мои и несчастья, и помог ты мне, и поверил я в то, что осенен Великим Земным Бессмертным. Не держу я зла на тебя, что изнурял ты мое тело и иссушал ум мой загадками, на которые не давал ответа. Но кажется мне: истинная жизнь моя лишь четвертая – та, которая началась сейчас. Не хочу я быть Великим Бессмертным, не для меня этот удел! Все подвластно Небесам, и, если не прав я, пусть Небеса меня и рассудят. Но не ты, человек Ван!»

Ничего не ответил Ван и ушел себе восвояси. Лю был несказанно рад этому. Правда, Знак Великого Бессмертного по-прежнему украшал его грудь, но заметно потускнел, и Лю надеялся, что со временем он сойдет на нет и исчезнет вовсе. Лю стал жить припеваючи и был очень доволен своей жизнью.

В то время Император издал указ о проведении высших дворцовых экзаменов. Как это полагается по древнему обычаю, устроили очередное испытание, чтобы отобрать достойных и ученых мужей для управления страной. И господин Лю вспомнил, что когда-то имел честолюбивые мечты поступить в «Тан-И-Юань» – Государственный Медицинский Приказ – и стать важным государственным чиновником. Теперь он был богат, но сановного чина не имел, а стало быть, любой чиновник средней руки мог притеснить его, пользуясь своим положением. «Почему бы вам, господин Лю, не попытать счастья? – наперебой восклицали теперь его друзья и прихлебатели на пирушках. – Вон какие неучи службу несут – как говорится, иероглиф «Минь» от знака «Гуй» отличить не могут. А уж вам-то, с вашей ученостью, с вашим, так сказать, даром, сами Небеса велели занять достойное место. Станете высоким сановником – может быть, и нас, ничтожных букашек, иногда вспомните...»

А надо сказать, что Лю давно уже не брал в руки книг, особенно конфуцианских, и порядком подзабыл все, чему учился. Решил он начать занятия, и знал, что придется ему немало потрудиться – потому что колодец знаний глубок, но легко иссякает в нем влага, если не предпринимать усилий. И – о, чудо! Едва открывал он застежки и доставал из футляра книгу Конфуция, «Учителя тысячи веков», или философа Чжао Цзы, или любой медицинский трактат, как тут же знал все, что там написано, как говорится, «уразумел он наконец безмерную безбрежность». И почувствовал он, что полностью готов к экзаменам в Императорском дворце, и был даже совершенно уверен в своих замечательных результатах. Поэтому последнюю неделю вместо занятий посвятил он пирам и увеселениям. «В последний раз попирую, – говорил он своим друзьям. – Кто знает, когда теперь отдохнуть удастся на важной государственной службе?»

Подошло время, и собрался он в дорогу. А путь предстоял неблизкий. Не одну тысячу ли предстояло проехать господину Лю и двум его молодцам-слугам до Столицы, что лежала за горами на севере. К чести господина Лю надобно отметить, что совершенно не боялся он предстоящих испытаний, и диких зверей, и разбойников, промышляющих на дорогах. Потому что мастер Лю, вдобавок к своей учености, был силен, как дракон, ловок, как барс, и увертлив, как мартышка. Все это дал ему учитель Ван, хоть и рассорился с ним Лю. Даже месяцы праздной жизни не изнежили закаленного тела Лю Дэаня, и надо сказать, что не было в округе бойца, способного сразиться с ним на любом оружии. Взял с собой Лю серебряный меч Шанцин-цзянь, взял заветную шкатулку из драгоценного дерева, что досталась ему от умершего чужеземца, сели они на лошадей и пустились в путь.

Лю пребывал в хорошем настроении. Не чувствовал он грозовых туч над своей головой и не сомневался в своем успешном будущем. Но, как говорится: от беды не убежишь. Ворота закроешь – беда с неба свалится. Плещется селезень в чистом озере. Шею гордо выгнул, синие перья растопырил. Хохолок у него из чистого золота, глаза – сапфир! И не ведает он, что уже спускается на него с небес ястреб с железными когтями. На все воля Небес, и из небесной книги судьбу свою не вычеркнешь – записана она в книге этой чудесной красной тушью. Как говорится, «пылинка только я...» Шесть живых миров существует – шесть кругов перевоплощений: круги ада, голодных духов, животных, демонов, человеческий и небесный. Легко в ад попасть, так сказать, «в гору Железной Ограды». Но чтобы попасть в небесный круг и стать бессмертным, немало усилий надо приложить и вытерпеть тяжелые испытания, и истинного просветления достичь, и духом своим управлять научиться, и много добрых дел сделать для людей. И недаром сказано: «Если хочешь своего спасения, не делай того, что этому мешает».

Но если вы хотите узнать, что произошло с господином Лю потом, читайте дальше.

* * *

Демид захлопнул тетрадь, открыл ящик стола, положил рукопись на самое дно и прикрыл бумагами.

– А что было дальше? – пробормотал он. – Понятия не имею. Все это было так давно, но для меня – все это только будет. А будет ли? И было ли? Бог его знает...

Глава 7

– Ну, ты просто писатель. – Лека отложила тетрадь с историями про Лю Дэаня. – Здорово у тебя получается. И Лю этот мне нравится. Такой же упрямый, как ты. Это ты с себя написал?

– Нет. С него.

– В самом деле, Дем, давай издадим твою книжку? Написать только более современным языком. С комментариями на каждой странице. Чтобы понять хоть что-то можно было. Пойдет за милую душу.

– Ага, обязательно издам, – пообещал Демид. – Под псевдонимом Тай Ди Сянь Коробов. Никто и не догадается, что это – я.

– Ну а если серьезно? Тебе в самом деле все это снится?

– Снится? Да не снится мне! Просто я живу другой жизнью. Хотя, может быть, и не хотел бы этого.

– И какие выводы ты можешь сделать из этого? Ты же говорил, что это должно подвести тебя к разгадке?

– Пока никаких. Может быть, дальше что-то прояснится? Это не просто сны, Лека. Однажды я в самом деле стал мастером Лю. Наяву. Когда дрался с Табунщиком. Это спасло мне жизнь. Знаешь, иногда мне хочется в самом деле встретиться с господином Лю и задать ему вопросы – те, что так мучают меня. Но увы – он давно умер. Все, что мне осталось, – это наблюдать за его давно прошедшей жизнью и пытаться хоть что-нибудь понять.

* * *

Лека разглядывала фотографии в семейном альбоме Демида, а сам «хозяин семьи» что-то увлеченно паял, наполняя комнату вонючим дымом жженой канифоли.

– Дем, а вот это что?

– Не знаю.

– Ну Демочка! Милый мой, любимый мужчина! Оторви свою попочку от стула! Успеешь еще доломать свои приборы. Вот, посмотри, что это за фотография такая? Красиво очень.

– Это? – Демка прищурился. – Пейзаж какой-то. Этим фотографиям сто лет в обед. Их моя мама делала, когда меня еще на свете не было. Она туристкой была. Активисткой и фотографом-любителем. Всю страну объездила. Романтика шестидесятых! В космос Терешкову запускают. А здесь, на земле, – палатки, дым костра, «солнышко лесное». Физики и лирики. Ты представь, ведь она тогда была моложе, чем я сейчас! Тогда, наверное, будущее виделось кристально светлым... Коммунизм на горизонте! Знаешь, какая у меня классная мама была! Мы с ней были друзьями. Да, настоящими друзьями! Никто не понимал меня так, как она. Но это все так... воспоминания детства. Теперь она сильно изменилась. Сама понимаешь, болезнь.

– А где она? В больнице? В приюте каком-нибудь?

– Ну что ты! – Демид скривился. – Неужели ты думаешь, что я – такая скотина, чтобы отправить свою маму жить в психбольницу? Она с теткой моей живет, сестрой своей. Собственно говоря, и я там вырос. Эту-то квартиру я только два года назад купил. Представляешь, какая классная семейка у нас была – я, мамаша-одиночка и тетка, которая никогда замужем не была. И обе – педагоги.

– Кошмар... Наверное, доставали тебя со страшной силой?

– Да нет... Говорю же тебе, мама всегда хорошо меня понимала. Вот тетка – да. Временами переносила на меня свои непомерные амбиции. Представляешь, даже в балет меня отдала. Полтора года я там промучился. Музыке пробовали учить, языкам всяким – английскому, испанскому. Отовсюду я сбегал. Пока не занялся спортом. Тут-то я наконец понял, что это – мое. Хотя тетя Паша была недовольна. Она считала, что спорт, особенно борьба – это занятие для мужланов. Аристократкой, понимаешь ли, себя считала.

– Тетя Паша? – Лека хихикнула.

– Ну да. Павлина Ивановна. Классное имечко? Я, когда злился, так и называл ее – Павлина. Или просто Павлин. Представляешь, как человека припечатали? Говорят, имя, данное человеку, во многом определяет его характер. Тут это совпадало на сто процентов. Павлиниха была самая натуральная. Хвост веером и голос как у курицы. Любила меня, правда, до безумия. По-своему. За это многое прощается.

– Да... И что же, мужиков совсем у вас не было в семье?

– Были. У меня ведь три отчима было. Неплохие люди, между прочим. Одного я очень любил. Он погиб, когда мне шесть лет было. В горах. Идиотская смерть, правда? Не понимаю я такой романтики. Может быть, я слишком прагматичен. Но если у меня когда-нибудь дети будут, я буду беречь свою жизнь как зеницу ока. Не ради себя – ради детей. Ведь им так плохо без отца расти! Нужно, чтоб папка был. Я ведь его папкой звал – не знал, что он не родной мне. А потом были еще «папы», но я и привыкнуть к ним не успевал – они уже уходили. Может быть, Павлина им не нравилась. А может, не могли смириться с тем, что для матери на первом месте всегда был я. Такие вот дела...

– Забавный ты человек, Демид. Ты и в самом деле в меру прагматичен, немного консервативен, очень осторожен. Не знай я тебя, по разговорам твоим подумала бы, что твой удел – сидеть дома и не высовываться. Жениться на какой-нибудь толстой бабе, шаркать по дому в мягких тапочках и выпивать рюмку водки перед ужином. А ты – носишься на машине под сто сорок, дерешься с кем не лень, лазишь по стенам, как лунатик, танцуешь, как Фред Астор, копаешься в каких-то книгах, которые нормальные люди не читают. Ты не можешь сидеть спокойно, у тебя шило в заднице. Ты великий притворщик, Дик, но меня ты не обманешь! Я прекрасно знаю, что в следующую секунду ты опять взбрыкнешь и помчишься куда-нибудь сломя голову. И меня потащишь за собою.

– Это судьба такая, Леночка. На самом деле я именно такой, как ты описывала. В тапочках... Когда вся эта карусель кончится, я переберусь в свой домик в деревне, буду днем собирать колорадских жуков с картошки, а вечером бессмысленно таращиться в телевизор, меланхолически вздыхать и вспоминать тебя, милая. Потому что ты не сможешь жить с таким скучным человеком, как я, и уйдешь к какому-нибудь веселому, красивому и молодому. А мое сердце будет навек разбито, потому что я люблю только тебя...

– Ой, ой, старикашка какой нашелся! – Лека бросила альбом на диван – фотографии веером рассыпались по покрывалу, приподняла юбочку и шлепнулась Демиду на колени, едва не свалив его со стула. – Дем, я тебя тоже люблю! Правда-правда! Я тебя не брошу, ты только не выгоняй меня. Я, конечно, противная и привязчивая, но я без тебя жить не смогу.

Демид положил руки на гладкие бедра девушки и рывком придвинул ее на себя, так, что голова Леки откинулась назад. Лека закинула руки за спину и стащила через голову оранжевую маечку.

– Дем, а за что ты меня любишь?

– За то, что дезодорантами не пользуешься.

– И все?! – Лека гневно нахмурила брови. – И это – все, за что меня можно любить? Я немедленно бегу в магазин и покупаю литр духов. Буду в них купаться!

– Не обижайся. Это не шутка. Это действительно замечательное твое качество. Ты просто любишь быть чистенькой. И пахнет ТОБОЙ – так вкусно-вкусно, что я сразу завожусь. Ты же знаешь, какое у меня обоняние – как у собаки. Может быть, для собаки это – естественное состояние, но для меня это беда. Потная, три дня не мытая тетка польет себя тремя сортами дезодорантов, двумя сортами французских духов и каким-нибудь супердорогим лосьоном и считает, что все балдеют от ее ароматов. А по-моему, тащит от нее, как от мыловаренной фабрики. Войдет в комнату – хоть топор вешай! Да еще и пытается понравиться мне – попой вертит, глазки строит. Попробуй скажи такой, что ты на самом деле о ней думаешь... В обморок упадет, пожалуй. А ты еще удивляешься, милая, почему я шарахаюсь от большинства женщин. Именно поэтому! Я себе девушек всегда по запаху находил.

– Извращенец! – Лека провела острым кончиком груди по лицу Демида, он попытался поймать его губами, но она быстро отодвинулась. – Я всегда говорила, что ты – из-вра-ще-нец!!! Слушай, а от Янки твоей как пахло? Ты же в любился в нее по уши?

– У нее было два запаха. Свой – слабый, еле различимый, такой нежно-цветочный. Он вызывал у меня не огненную страсть, а доброе, нежное желание погладить по светленькой, такой аккуратной головушке, прижаться к теплым мягким губам, провести щекой по животу, перевернуть вверх попкой и оттянуть резиночку трусиков...

– Демочка, сладкий мой, заткнись, а? Издеваешься, что ли?

– Сама спросила. Но был у нее и другой запах. Чужой. Очень страшный. Какой-то животный, нечеловеческий. Он появлялся, когда в нее вселялся Гоор-Гот. Когда она превращалась в отвратительную ведьму. И когда я вижу Яну теперь, я сразу вспоминаю этот визжащий аромат козлиного мускуса. Я знаю, что передо мною стоит милая, замечательная девушка, искренне верующая в Бога, добрая, ни в чем не виновная. Но я ничего не могу поделать с собой! Мне хочется зажать голову руками и бежать – бежать куда глаза глядят. Это подсознательные ассоциации, Лека. Обоняние – это ведь более глубинное, неосознаваемое чувство, чем, например, зрение. И это воспоминание запахов действует где-то там, в подкорке, оно сводит меня с ума, приводя в панику. Так что не переживай, Лека. Яна для меня – запретный плод. Я боюсь ее.

– Вот еще. Больно надо переживать! – Глаза Леки повлажнели. – Демик. Демик. Демик... – Она закусила губу. – Хорошо же тебе досталось, если ТЫ начал бояться кого-то! Милый мой! Не бойся никого, ладно? Я тебя вытащу, что бы с тобой ни случилось. – Она потянулась губами к лицу Демида.

– Подожди, подожди! – Демка рывком вскочил со стула, едва не сбросив девчонку на пол. – Это что такое?

– Ты что, с ума сошел? – Лека уже привыкла к дурацким взбрыкиваниям Дика, но сейчас она боролась с искушением дать ему затрещину. – Что еще случилось?

– Вот это... – бормотал Демид, роясь в фотографиях на диване. – Я видел ее... Вот, вот она!

– Кто – она?

– Фотография. – Демид впился в пожелтевший снимок глазами. – Что это такое?

– Ты что, ослеп? Деревья какие-то, горы. Да тут тонна таких пейзажей.

– Хоть что-нибудь тут написано? – Дема перевернул снимок обратной стороной, там выцветшими лиловыми чернилами было нацарапано одно слово – «Алтай». – И это все? – Демид обследовал фотографию со всех сторон, даже посмотрел на свет, словно там скрывалась карта неведомого клада. – Алтай... А какая часть Алтая? По-моему, он довольно большой...

– Да что ты привязался к этой фотке? – Лека начинала выходить из себя. Была у Демида такая дурная черта – он мог по часу заниматься мысленными умозаключениями, бормоча при этом совершенно бессмысленные обрывки фраз и не обращая внимания на бедную Леку, которая лопалась от любопытства. – Что ты нашел тут такого? Сосны, что ли, в какой-то знак складываются?

– Нет. Вот это! – Дик ткнул пальцем в черную точку. Она угнездилась на скале, а скала занимала задний план обычного пейзажа осенних гор. При желании можно было рассмотреть в снимке что-то необычное, вызывающее неосознанную тревогу. Ломаные линии ветвей, изогнувшиеся в невысказанной муке, мрачные клубящиеся облака, сгорбившиеся усталые горы, сглаженные тысячелетними ветрами. Но обратить внимание на эту дурацкую точку?! Тем более, что снимок был некачественным, плохо промытым, и желтые пятна фиксажа разъели его некогда глянцевую поверхность. Лека фыркнула:

– Слушай, поскобли это пятнышко ногтем, а? Может, это муха нагадила?

– Сама ты нагадила! Это вход в пещеру!

– Ага... – Лека ядовито улыбнулась. – А там – со-кровиш-ша! Драгоценности! Кучами лежат! Алмазы! Брульянты!!! Под ногами валяются!!! Видеомагнитофоны, лазерные проигрыватели, компьютеры «Макинтош»! Их спрятал туда великий пират Флинт в пятнадцатом веке! – Лека ходила по комнате, горланила и размахивала руками. – Специально для таких великих сыщиков, как мы с тобой!

– Ай-ай-ай, девушка, как некрасиво! – Демид укоризненно покачал головой. – Ходите голая по квартире, без лифчиков, можно сказать. Кричите что попало. Старым умным людям не верите. Ну и ладно! Не хочете – и не надо. А я делом занят!

Он повернулся к Леке спиной, взял паяльник и начал задумчиво тыкать им в свои микросхемы. Снимок он поставил перед собой. Временами он бросал инструмент, таращился на фотографию, чесал в затылке и издавал невнятное бормотание:

– Ну да... То самое?.. Нет. Нет? А если... Но почему Алтай?.. Я-то думал... Надвинулись шершавыми боками... Алтай... Ладно, плюнь... Ну уж хрен вам, господа... Ладно, ладно, разберемся...

Лека не выдержала и ушла на кухню – готовить обед. Жрать этот мыслитель требовал регулярно.

* * *

– Знаешь, Лека, я хочу съездить кое-куда. – Демид стоял посреди комнаты и охапками укладывал фотографии в «дипломат». – Вернусь поздно.

– Куда это ты намылился?

– К маме. К маме я хочу съездить, понимаешь?

– А меня возьмешь?

– Тебя? – Дема озадаченно посмотрел на Леку.

– Ну да. Почему бы мне не познакомиться с твоей мамой?

– Я думал, что ты не горишь желанием общаться с чьими-либо родителями.

– Я хочу увидеть твою маму! Я хочу понравиться ей!

– Ты хочешь понравиться? Как же? Разобьешь окно? Наговоришь кучу гадостей?

– Глупости какие! Ты же понравился моим родителям. А чем я хуже? Я хорошо буду себя вести, честное слово.

– Ладно. – Демид покрутил на пальце ключи. – Я – в машине. Уезжаю через десять минут. Прособираешься дольше – пеняй на себя. И не напяливай на себя ничего вызывающего. Платьице какое-нибудь простое есть у тебя?

– Я – пулей! – Лека уже рылась в шкафу, и блузки, топы, трусики и рубашки вылетали оттуда, размахивая пестрыми крылышками. – Я мигом, Демка!

* * *

Дема нажал кнопку звонка, и Лека снова удивилась сама себе. Она ужасно волновалась. К тому же это дурацкое платье... Руки как-то неловко торчали из него, оборки на воротнике кололи шею, а ножки, ее гладкие загорелые ножки были прикрыты подолом ниже колена. А Демиду, похоже, наряд Леки понравился. Он восхищенно причмокнул губами, когда она выпорхнула из подъезда, как воздушное создание, в шубке, из-под которой выглядывало атласное голубое платьице, украшенное кружевами и затянутое шнурками сзади на талии, с какими-то немыслимыми рюшечками и воланчиками. Он даже не высказал всего, что думал по поводу ее получасовой задержки. Он даже выскочил из машины, даже открыл дверцу, даже поддержал ее за руку, когда она садилась на переднее сиденье, и поцеловал в раскрасневшуюся щечку. Ради такого стоило вытерпеть любые муки.

В подъезде воняло кошачьей мочой, штукатурка облупилась, а просторные лестничные клетки были забиты старым деревянным хламом. Дверь, в которую они позвонили, единственная выглядела здесь аккуратной – с добротной узорной филенкой, со звонком, не висящим на проводах, с чистым ковриком под ногами. «Наверное, Дема бывает здесь достаточно часто, – подумала Лека. – Вот уж не думала, что он такой заботливый сын... Интересно, как выглядит его мамочка?» Она представила морщинистую седую старуху, в инвалидной коляске, с безумным взглядом. «Зачем в гости напросилась? О чем я буду с ней разговаривать? Дура я, дура».

Дверной глазок на секунду затемнился.

– Демочка, ты? – Пожилая женщина довольно высокого роста, в очках с толстыми стеклами, придававшими ей ученый и отстраненный вид, выглянула из двери. Волосы, подкрашенные в неестественный оттенок и взбитые до невероятной пышности, парили над головой голубым ореолом. Женщина улыбнулась, и вся ее мнимая величественность утонула в доброй застенчивой улыбке. – Ой, и девушка с тобой! Это Леночка, да? Проходите, проходите. – Она подала Леке руку для крепкого, почти мужского рукопожатия. – Паола Ивановна. (Паола?!) Так вот вы какая, Леночка! Демид нам много рассказывал про вас, какая вы красивая и замечательная. (Лека открыла рот от изумления.) Очень, очень рада видеть вас! И платье у вас модное, очень, очень красивое! Вы где-то его покупали или шили на заказ? («В Венеции, в магазине второсортных товаров», – едва не ляпнула Лека.) Вы уж извините, Леночка, у нас тут беспорядок. Соседи сверху опять пролили. – Она погрозила кому-то сухим кулачком. – Дема, хоть ты поговорил бы с этими пьяницами. Ведь это же совершенное безобразие! Они пьют водку, а за трубами не следят. Ведь нельзя же так!..

– Хорошо, хорошо, тетя Паша. – Демид выглядел озабоченным. – Поговорю. Мама-то как?

– В последнее время хорошо. – Тетя Паша-Паола-Павлина перешла на громкий шепот: – Ведь когда ты уезжал тогда надолго, она беспокоилась очень. Спрашивала тебя все время, искала каждый день по всем комнатам. Телефон наберет и разговаривает вроде бы с тобой по часу. Соседи по блокиратору уж и жалобу писали в домоуправление, телефон грозили отключить. Ну да я уж рассказывала тебе! Я тогда Захара Моисеевича прямо на дом вызывала. Он сказал – депрэссия, обострение, увеличил дозу анафренила. Ты уж не пропадай надолго, Демочка, не может она без тебя. Вот как ты приехал, сразу улучшение наступило. Просто, можно сказать, совершенно нормальный человек.

– Все я знаю, тетя Паша. Ну что же я могу поделать? – Демид устало вздохнул. – Дела у меня, дела.

– Ну, я пойду, маме скажу. – Тетка засеменила по длинному коридору.

Лека с любопытством осматривалась. Да, квартирка была хоть куда! Не меньше, чем у покойного профессора Подольского. Высокие потолки, большие двустворчатые двери, ведущие в три отдельные комнаты и кухню. Особой роскоши здесь не наблюдалось, но аккуратность и чистота царили во всем. Что удивило Леку больше всего – то, что в квартире легко дышалось: Здесь совсем не чувствовалось кислого старушечьего запаха, который заполняет годами непроветриваемые помещения. Сквозняк гулял по квартире свободно, и никто не боялся его, никто не пытался удавить его плотно закрытыми форточками.

– Пошли. – Демид взял Леку за руку и повел ее к материнской комнате. – Все будет хорошо – сама увидишь.

– Дема, Дема! Демочка! Сынок мой пришел! – Мама Демида сидела в большом плетеном кресле у раскрытой балконной двери. Лека сразу узнала ее – одно лицо с Демидом. Очень стройная женщина, и совсем не старая – с виду даже моложе своей сестрицы. Аккуратная светлая прическа, приятные черты некогда красивого лица, серые глаза – вполне нормальные, не такие пронзительные, как у Дика. Вот только голова ее слегка тряслась и пальцы, украшенные несколькими старинными серебряными перстнями, совершали непроизвольные движения, непослушно теребя клубок черного шелкового шнура. – Здравствуй, милый! Ну, иди сюда. Что-то мне тяжело вставать сегодня. Очевидно, космос снова начинает воздействовать...

– Привет, мам. – Демид наклонился к матери, и она поцеловала его в щеку. – Ты замечательно выглядишь. Погода сегодня отличная. Бабье лето. Может быть, погулять хочешь?

– Нет, нет... Сейчас нежелательно выходить на улицу. Ты же знаешь, Демид... Это прямое солнце, лучи его не должны попадать на кожу.

– Ну какое солнце, мам? Осень на улице.

– Солнце – это Золото! Его открытая энергия губительна для меня. Сила его яркая, кипучая, жадная, она переполняет мое существо, и я чувствую, что во мне уже не хватает места для собственной души. Тонкие нити, соединяющие душу с телом, так непрочны, сыночек! Они могут оборваться... Лучше уж Луна – Серебро. Тихий, спокойный свет ее целителен, он изгоняет из душ демонов вожделения, и сам Бог глядит на нас с Луны. Ты же помнишь, когда астронавты летали на Луну, они разговаривали с Богом. И когда Луна царит в небе, не закрытая тучами, я выхожу на балкон, читаю магическое заклинание и взлетаю в воздух... Я брожу по крышам вместе с кошками, этими самовлюбленными прислужницами лунного света, я так легка, что могу проходить даже по бельевым веревкам, не потревожив их своим весом. И дышится легко и свободно, даже когда туман выползает из низин. А лунники, эти маленькие озорники, высовываются из своих норок в кирпичных стенах и машут мне тонкими белыми пальчиками.

«Ничего сумасшедшего нет в ее словах, – подумала Лека. – Так говорят чудаки, верящие в волшебство, добрые феи в сказках. И она живет в этом сказочном, придуманном ею мире. Мир этот красив, добр и призрачен. Она ушла в него, она спасается в нем от того, что не принимает ее душа. Но кто знает, что является настоящим – наш мир, реальный и страшный в своем безобразии, или мир, созданный ее фантазией? Попробуй мы рассказать кому-нибудь про наши злоключения с Абаси и Мятежником, про Мир Тьмы, нас бы тоже приняли за сумасшедших...»

Прямой солнечный свет действительно не попадал в комнату, хотя на окнах не было ни плотных штор, нет тяжелых занавесей. Зато было очень много растений. Рассаженные в высоких вазах и плетеных кашпо разной высоты, они ползли вдоль окна вверх, сплетались зелеными стеблями, спускались вниз до пола, приветливо шевеля листьями при каждом дуновении ветерка. Гроздья мелких цветов, в основном белых, издавали слабый жасминный аромат. Лека подумала, что никогда еще не видела комнаты, столь похожей на жилище феи. Это, конечно, Демка с его своеобразным вкусом и стремлению к приглушенности красок обустроил здесь все. Стены были светлыми, казалось, легкое сияние исходит от белых обоев с большими бледно-сиреневыми цветами. Потолок, очень высокий, был отделан по фризу простой геометрической лепниной – прямыми линиями, и только розетка люстры из молочного воздушного стекла, которая висела довольно низко на длинном шнуре, была выполнена в виде античных листьев.

Вся мебель в комнате, кроме громоздкого дубового шифоньера, была плетеной. Кресло, два высоких стула, круглый небольшой стол, даже подлокотники пузатенького мягкого дивана. Вдобавок не было ни одного зеркала – Лека сразу отметила это как оттенок, естественный для этого мистического места. Небольшая икона в серебряном окладе, ручной работы, но вполне современного вида, висела на стене, окруженная не иконостасом и лампадами, а все теми же свисающими растениями. Она изображала Богоматерь с младенцем Иисусом.

А на стене, противоположной иконе, расположилась большая фотография Демида. Наверное, мама сама сделала ее, когда была еще в добром здравии, потому что Демке там было лет семь. Забавная, беззаботная и довольно круглая мордашка. Одет он был в клетчатый пижонский пиджачок с широченными лацканами, белую рубашку и галстучек с толстым узлом. Нет, никто не нашел бы в глазах этого маленького Демида ни малейшего намека на то, кем станет он в будущем. Стоит себе толстый человечек в клетчатом костюмчике, держит в кулачке флажок с надписью «МИР-ТРУД-МАЙ!» и вполне доволен жизнью.

Лека словно заглянула в замочную скважину – а там человек, казалось бы, знакомый ей до мозга костей, сбросил свою кожу и оказался совсем другим. Волна грустной нежности накатила на девушку. Ей казалось, что Демид всегда был таким, как сейчас, – то серьезным, то насмешливым, то спокойным, как лед, то готовым взорваться, то заумным, то изображающим полного идиота, но неизменно становящимся твердым как гранит при приближении малейшей опасности. Ей казалось, что с самого детства он был необыкновенным ребенком, выделяющимся в толпе детей своим пугающе серьезным, недетским взглядом. И вот пожалуйста: Демка – обычный первоклассник, и на щеках у него румянец, и на носу – царапина, и глазки – как две пуговки.

– Ты не один пришел, Дема? – Мария Ивановна прервала свои рассуждения и близоруко направила взгляд в сторону Леки, словно та стояла не в комнате, а в едва различимой дали. – Это – та девочка, Демид? Это – Лека?

– Да.

Лека медленно пошла к окну. Ей казалось, будто она плывет по воздуху, едва касаясь пола ногами. Голова ее кружилась. Она встала на колени и поцеловала морщинистую руку женщины.

– Здравствуй, здравствуй, милая... Вот ты какая! Сильная и красивая девочка. Почему ты не приходила ко мне раньше? Я так хотела видеть тебя!

– Это – Лена. – Демид, похоже, растерялся и не знал, что сказать.

Девушка положила голову на колени старой фее, и та гладила ее по голове, перебирала ее темные шелковистые волосы дрожащими пальцами.

– Нет, Демид. Елена – это не ее имя. Ее зовут Лека. Имя человека не случайно. Ты знаешь, что такое «Лека», милая? Это имя дриады, белого лесного существа, хранительницы берез. Она живет в лесу, в древней березовой роще. И иногда она является заблудившимся путникам в виде белой девушки. Перебегает от дерева к дереву и выводит их из чащобы. Ты твердый человек, Лека, но можешь быть и гибкой, как ветвь березы. Душа твоя светла, хотя и испещрена темными пятнами. Такова твоя судьба – характер твой двойствен, но не несет явного зла. Ты не боишься серебра? Хочешь, я научу тебя летать?

– Хочу... – Лека закрыла глаза. Ей казалось, что какая-то пустота, существовавшая в душе ее много лет, заполнилась. Эта пожилая женщина манила ее, звала в свой мир, и Леке не хотелось возвращаться обратно.

– Тогда я испытаю тебя. Встань, я хочу видеть тебя такой, какая ты есть. – Лека медленно поднялась. – Отвечай на вопросы, только не раздумывай. Белое или желтое?

– Белое.

– Горячее или холодное?

– Теплое.

– Берилл или аметист?

– Аметист.

– Гранит или яшма?

– Гранит.

– Земля или воздух?

– Земля.

– Молоко или мед?

– Вода!

– Дракон или лисица?

– Лиса.

– Ты не сможешь летать, Лека. – Женщина грустно покачала головой. – Ты не сможешь, ибо стихия твоя земная, а не небесная. Демид мог бы летать, потому что ему подвластны все стихии. Но он не хочет этого. Демид, ты не хочешь летать?

– Нет, мам. – Демид выглядел устало и не очень-то довольно. Очевидно, слышал все причуды своей матери тысячи раз и ее мистическое обаяние не действовало на него. – Мам, я кое-что принес. И хочу спросить тебя...

– Что, сынок?

– Вот. – Демид открыл кейс и вынул оттуда десяток фотографий. – Вот об этом. Что ты можешь сказать?

– Снимки какие-то... Это фотографии, Демочка.

– Я прекрасно знаю, что это фотографии. Но ты же сама их делала, мама! В каком месте ты снимала? Где-то на Алтае...

– Я?.. – Мария Ивановна выглядела растерянной. – Я совсем не помню, сыночек. Я умела фотографировать? – Она вглядывалась в снимки, как будто видела их в первый раз. Пальцы ее тряслись сильнее, чем обычно. Вдруг она вскрикнула, словно обожглась, бросила фотографию на пол и закрыла лицо рукой. Лека побледнела – это был тот самый злополучный снимок, который привлек внимание Демида.

– Мама, что с тобой? Ты что-то почувствовала?

– Боже мой, какое страшное место... – Мария Ивановна неожиданно встала из кресла и сделала несколько шагов к дивану, пытаясь уйти подальше от напугавшей ее фотографии. Демид подхватил мать под руки.

– Мама, мама, успокойся. – Ноги Марии Ивановны заплетались, вся она как-то резко обмякла и постарела лет на десять. – Это же просто снимок, мама! Что там такое на нем?

– Зачем ты принес ЭТО в мой дом, Демид? – Мария Ивановна присела на диван, неловко поджав ноги. Она говорила с трудом, словно ей не хватало воздуха. – Я не хочу, я не могу видетъ ЭТОГО! Зачем ты впутываешь меня в свои дела, Демид? Я стала слишком слаба...

– Мама, я не требую от тебя ничего. Успокойся. Скажи только, что ты видишь на этой фотографии. Что ты имеешь в виду?

– Я не могу сказать... – Мария Ивановна смотрела на Демида с ужасом. – ОНИ придут тогда и схватят... Они узнают! Как я могу произнести такое? ОНИ ведь слышат все! Дема, как мог ты связаться с ЭТИМ? Боже мой! Я же призывала тебя к осторожности! Я же просила, чтобы ты никому не открывал своих способностей...

– Ладно, ладно. – Демид сел в кресло и скрестил руки на груди. – Скажи только одно, мама! Где и когда ты сделала этот снимок? Это просто гора – где-то на Алтае. Гора, а в ней маленькая дырка. Вход в какую-то пещеру?

– Зачем ты спрашиваешь, Демид? Ты же был там! Ты сам был в той пещере!

– Я?! Как я мог быть там?

– Не знаю. Прошлым летом. С тобой произошло что-то страшное. Ты убил волка, но и сам изменился. Ты вдруг почувствовал, что летишь! И тогда ты увидел это страшное место. Вспомни, Демид!

– Мама! – Демид вскочил на ноги, глаза его источали голубой огонь. – Откуда ты знаешь это, мама?! Я же никогда тебе не говорил...

– Ты – мой сын... Ты – мое продолжение, у тебя даже отца никогда не было. И я всегда чувствую все, что бы с тобой ни происходило! Я не могу понимать этого, все это слишком сложно для меня, но я вижу тебя всегда! Я не могу избавиться от этого, это сводит меня с ума! Но я вижу... Демид. милый мой сыночек! Я бы так хотела помочь тебе... Но сила моя кончилась. – Она тихо заплакала, и слезы побежали по ее состарившемуся лицу. – Я солгала тебе, Лека, прости меня, ради Бога. Я даже не могу летать сейчас. Не могу... Я могу только сидеть в этой комнате и пить таблетки, которые оглушают меня, отнимают мой разум. Я уже почти не слышу Космос. И лунники больше не приходят ко мне. Они боятся меня. Они ведь такие маленькие...

* * *

Демид, Лека и тетя Паша сидели на кухне. В чашки был разлит чай, на блюде лежали пирожные, которые принес Демка. Но никто не прикасался к угощению. Напряженная тишина повисла в воздухе.

Маму напоили реланиумом, тетя Паша успокаивала ее битый час и в конце концов уложила спать. Теперь тетя Паша сидела с чопорным видом, поджав губы, и старалась не глядеть на Демида. Лека чувствовала себя ужасно неловко, словно она была виновницей всего, что случилось.

– Ну ладно, теть Паш... – Демид заискивающе посмотрел на Павлину. – Ну такая вот я сволочь! Откуда ж я знал, что так выйдет? Ты уж прости нас, теть Паш...

Он взял теткину руку и нежно потерся об нее щекой. Павлина пыталась сохранить строгий вид, но холодность сползала с нее, словно со снеговика, попавшего под июльское солнышко.

– Дема, Дема... – Она погладила его по голове. – Когда ты исправишься? Женишься когда?

– Скоро, скоро, тетя...

– И на ком же?! – Лека уязвленно вскинула брови.

– Увидим... Трудно нынче найти хорошую жену! Избалованы все! Ой, да ты что пинаешься-то, дьяволенок? Больно же!

Лека с размаху пихнула Дика коленом под столом. Трепач чертов! Позорит ее перед теткой!

– Вот, тетя, не даст мне она жениться! Ведь всех невест моих разогнала! Глаза любой выколет, стоит только в мою сторону посмотреть!

– Демид, перестань издеваться над девушкой! – Глаза Павлины смотрели строго, увеличенные очками. – Леночка – очень хорошая девушка! Чем тебе не жена? Я внуков хочу, Дема!

Лека скромно опустила глазки.

– Да она же бандитка, теть Паш! Не смотри, что она овечкой прикидывается. И внуки будут такими же бандитами! Хулиганами и безобразниками!

– Нет, в самом деле... Может быть, тесно вам в одной комнате? Переезжайте к нам, у нас места много. Или даже разменяем эту квартиру, если с нами жить не хотите...

– Потом, все потом... – Демид посерьезнел. – Нам с Лекой дело одно закончить надо. А потом уж – свадьбы, разводы и прочие приятные занятия. Вот ты лучше ответь мне на один вопрос, тетушка...

– Какой?

– Нет, ты пообещай, что ответишь.

– Ну как я могу, я же не знаю, о чем ты спросишь?

– Ну тогда и спрашивать не буду.

– Ладно... Обещаю. – Тетку замучило любопытство. – Спрашивай.

– Теть Паш, ты ведь знала моего отца? Настоящего отца? Вы с мамой мне про него никогда не рассказывали.

– Знала. – Тетушка вздохнула. – Это был Петя. Петр Зиновьев.

– Ты знала! Правда? – Демид даже привскочил. – Кто он такой был, этот Петя? Космонавт? Герой Советского Союза? Или просто бомж?

– Я даже не знаю, Демид. Не знаю. Так много лет прошло. – Павлина вынула кружевной платочек и промокнула пот со лба. – Я плохо помню его, Дема. Да и видела его я всего несколько раз. Это был очень приятный молодой человек. Он создавал впечатление хорошего человека. Очень, очень хорошего. А твоя мама... Ты же знаешь, она была очень красивой девушкой. И влюбчивой. Меня это иногда пугало...

– Ну-ну, рассказывай. – Демид возил ногой по полу, издавая шелестящие звуки, и Лека знала – это признак крайнего его нетерпения.

– Мама познакомилась с ними где-то в Сибири. Да, я припоминаю! На Алтае, они ходили в горы с туристской группой. И вот эти двое стали иногда заходить к нам в гости. У них работа была какая-то... Наверное, они шоферами работали. По всей стране ездили. Хотя Петя не был похож на шофера. Он был очень интеллигентным человеком. Всегда в галстуке приходил, с цветами. Очки у него были очень красивые – в золотой оправе, с темными стеклами. Он стихи сам писал, посвящал их твоей маме. И рисовал очень хорошо. Просто как художник.

– Так он что, не один был, этот Петр?

– Да. Он с приятелем чаще всего приходил. Огромный такой мужчина, бородатый и веселый. Мы его все Геологом звали. На гитаре очень хорошо играл. Он на артиста Петренко похож был. Ну просто настоящий артист! Очень весело с ними было!

– Слушай, а как звали этого бородатого? Ты не припомнишь?

– Его? Кажется, Алеша. Да, да, именно так.

– Алексей Куваев? – Голос Демида осип, и он минуту кашлял, прежде чем смог выдавить из себя эти слова.

– Да, точно! А откуда ты знаешь его, Дема?

– Да так, приходилось встречаться... – Лека уже не узнавала Демида. Он всегда великолепно контролировал себя. А сейчас – словно горсть блох ему за шиворот высыпали: дергал плечами, шаркал ногами по полу. Лицо его покрылось неровными красными пятнами. – Тетя, у тебя валерьянка есть?

– Есть. Что случилось, Демочка?

– Дай. И ничего не спрашивай, ладно? Я тебе потом все расскажу. Потом... – Демид налил полную столовую ложку валерьянки, выпил, сморщился и вытер рот рукавом. Потом плюхнулся на табуретку и вытаращился на тетку. – Дальше!

– Что «дальше»?

– Ну неужели ты не понимаешь? Что с отцом случилось?

– Ой, Демочка... – Павлина вздохнула. – Такая беда случилась... Настоящая трагедия. Убили его! – Она снова полезла за платком. – Прямо около нашего дома убили. Они только ушли, поздно вечером, и вдруг Алексей прибегает. Весь в крови. И говорит: «Милицию надо вызывать!» Мама заплакала тут же. Алеша не хотел маму пускать. Туда, к Пете. Говорит: «Тебе лучше не смотреть». Но она вырвалась и побежала. Она как сумасшедшая стала. Мы – за ней. А там такое... – Тетя Паша закрыла глаза рукой, голос ее стал совсем тихим. – Его прямо пополам перерубили, прости Господи. Как так можно? От плеча... Как будто мечом... А Маша как увидела его... Она так закричала! И упала прямо на него, и обнимает, и пытается кровь стереть. И очки разбитые ему надевает, говорит что-то ему ласково, по волосам гладит. А он мертвый уж совсем... Надо бы поднять ее... А Алексей оцепенел, стоит бледный весь и сделать ничего не может. А потом я услышала, что он Богу молится. Я в первый раз тогда услышала, как Богу молятся. Мы ведь все атеистками были. Комсомолками. Боже мой, Боже мой... Ведь Машенька так его любила, так любила...

Тетушка уткнулась лицом в платок. Демид мрачно молчал. Лека поняла, что ей отчаянно хочется курить. Она бросила курить после встречи с Демой, но сейчас с удовольствием затянулась бы – хоть «Беломором». Демид налил себе остывшего чая, но не пил, уставившись на собственное изображение в чашке. Потом сделал маленький глоток и прокашлялся.

– Тетя Паша... Нашли убийцу?

– Нет, конечно. Бандитское нападение. Никого не нашли. Петю похоронили. Но это – уже без Маши. Она сразу в больницу попала. Нервное потрясение. Скоро она вышла, поправилась. Она забыла Петю. Понимаешь, Дема, совсем забыла. И Алексея забыла. Словно стерлось из памяти все это. А потом оказалось, что она беременна. Но она не помнила Петю, и я не решилась ей напоминать. Потом уже Маша придумала какую-то сказку, что, мол, апостол Петр к ней приходил. Отчество дала тебе Петрович. Верующей она стала. И странной немножко. А я... Я не напоминала ей об этом. Решила, что так к лучшему. И тебе ничего не рассказывала. Машенька родила тебя. А через год и замуж вышла. Я думала, что все наладилось в жизни. Да вот как все получилось. Тогда, видать, разум ее и повредился...

– Да... – Демид поднялся. – Извини, тетя Паша. Разбередили мы твою душу. Спасибо тебе. Мы пойдем, пожалуй?

– Знаешь, что единственное утешает меня в этой истории? – спросил Демид. Они сидели в машине, и Лека положила голову на его плечо.

– Что?

– Я боялся, что моим отцом окажется Алексей. Я почему-то думал, что он – мой отец... Я чувствовал, что между нами есть что-то родственное.

– А Петр? Отец твой? Ты понял, кем он был?

– Да. Он был помощником Алексея. Учеником Защитника. Как и ты, Лека. А убил его Агей. Конечно, Агей! Колдун сволочной! Я знаю, что Алексей очень переживал эту смерть. И больше уже не находил учеников. Он страшно рисковал, работая в одиночку. Но он больше не хотел видеть, как гибнут люди, затянутые им в эту смертельную игру.

– Я знаю, о чем ты думаешь, Демид. Не бойся, я не дам себя убить! Я не погибну!

– Дай Бог, дай Бог...

– Демид... Агея ведь убил ты? Получается, ты отомстил за своего отца?

– Получается, так. Но за тебя мне мстить не хочется. Я хочу видеть тебя живой. Милая моя! – Демид неожиданно повернулся к Леке, нежно провел рукой по ее лицу и посмотрел прямо в глаза. – Будь очень осторожна, солнышко! Если ты умрешь, я тоже сойду с ума...

Глава 8

– Привет! – Игорь обернулся. Он сразу узнал парня, который положил руку ему на плечо. Это был тот, на которого он обратил внимание ночью на поляне. Тот самый здоровяк, не поддавшийся гипнозу Ираклия.

– Добрый вечер.

– Тебя как зовут?

– Гоша.

– А меня – Владислав. Владик. – Парень подал Игорю руку – узкая кисть парнишки утонула в мясистой ручище Владика. Игорь смущенно улыбнулся. Новый его знакомый выглядел очень внушительно. Куртка пятьдесят шестого размера плотно обтягивала круглые плечи, круглой была и голова с короткими темными волосами и оттопыренными ушами. Переносица была сломана и вдавлена посередине. Небольшие, почти немигающие глаза не имели определенного выражения. Нет, пожалуй, Игорь не выбрал бы такого человека себе в друзья. Откуда он вообще появился в этой компании? Такие, как он, обычно преуспевают в жизни. Крутые парни, крутые девочки, крутые машины, крутые дела...

– Ну и как тебе все это? – Толстые губы Владика расплылись в улыбке. Выглядел он вполне доброжелательно.

– Что – это?

– Ну, вся эта заваруха, которую Ирокез затеял? Всеобщий трах на поляне? Я упоролся! Все сношались, как кролики. И главное, наутро никто ничего не помнит! И опять же, никому не интересно, что все-таки там происходило! Помнят только, что кайф ловили и еще хотят. Готовы бегать за Ираклием хвостом, только бы он снова что-нибудь такое отчебучил.

– А ты что, отвар не пил, который отец Ираклий давал? – Игорь лихорадочно соображал, стоит ли доверять Владику.

– Бурду эту? Пил! Чуть не сблевал. Только на меня она не подействовала. Совсем. Смотрю, все шатаются как чумные, глаза по семь копеек. Ржачка! Один только ты сидишь нормальный, притворяешься, что тоже крыша поехала. Я сразу узрел, что ты – в порядке. Можешь не отнекиваться. Не бойся, Ирокез тебя не засек. Ты как на бабенку залез, сразу стал как все. Кайф словил! В первый раз, что ли, трахался? Дергался, как паралитик.

Игорь покраснел. Он вспомнил, как неудержимо потянуло его тогда в сон. А когда проснулся, то все уже разошлись, один он валялся на поляне – голый, окоченевший, небрежно прикрытый чужими джинсами и чьей-то курткой (свою одежду он так и не нашел). Гоша до сих пор кашлял по ночам и пил антибиотики. Ничего себе, кайф!

– Знаешь, Гоша, ты все же поосторожнее будь. Кто знает, что у этого Ирокеза на уме? Не засвечивайся.

– Да я чего?.. А ты вот? Ты-то не боишься его?

– Не-а! – Владик опять улыбнулся. – Он ко мне подходит со своей псиной. «Ты чего, мол, не участвуешь?» А я ему: «А что с меня взять? Я – импотент на триста процентов. Я бы и рад – да не поднимается. Хоть палку подвязывай». Он и отвязался. Чего мне его бояться? Я ведь его в две секунды вырублю, если возбухать начнет. И собачонке его хвост вокруг шеи завяжу. Подумаешь, десантник выискался!

– А ты что, правда...

– Импотент? Ага. Я вообще инвалид! Не смотри, что такой здоровый. Это все из-за анаболиков. Перекачался я малость гормонами. Все у меня полетело: и печенка, и это хозяйство. Вот здесь, на спине, знаешь какие гнойники были? Прямо под мышцами. Три раза резали, по пол-литра гноища откачивали. Мы ведь прямо в спину стероиды кололи, чтоб действовало лучше. Такие дозы зашарашивали – слона свалить можно. А потом оказалось, что мне анаболики вообще нельзя. Ребятки у нас и больше кололи – и ничего. А у меня предрасположенность какая-то слабая оказалась. Вот я и скопытился. Целый год по больницам мотался. Всю душу вынули...

Игорь с трудом понимал, о чем говорит Владислав.

– Анаболики – это что? Это допинг такой? Тренер вас заставлял?

– Ну ты даешь! – Владик засмеялся. – Правда, что ли, не знаешь? Анаболики – это стероиды такие. Гормоны, короче. Ампулы, а в них водичка такая желтенькая. Как масло. Их больным ослабленным колют. Только в маленьких дозах, конечно. А мы-то такие дозы впендюривали... Хотелось массу набрать побыстрее. Мышечную. Я же качался тогда. Ну, культуризмом, проще говоря, занимался.

– Культуризм?.. – Игорь вспомнил огромных, лоснящихся мужчин со страниц журналов. – Это как Шварценеггер?

– Ну да, и Шварц тоже. Подумаешь, Шварценеггер! Все только его и знают. Знаешь, какие классные культуристы есть! У меня вот Барри Де Мей кумиром был. Я просто тащился от него. У него рост как у меня. А фигура – просто отпад! Трицепсы, дельтовидки – вообще закачаешься! Или Ли Лабрада...

– И что, все на анаболиках сидят?

– Само собой. То есть когда они массу наберут, в соревнованиях участвовать начинают, они стероиды уже не принимают. Там ведь допинг-контроль. Мочегонные пьют, чтобы гормоны из организма вывести. Два-три месяца, и ты чистенький! Никаких следов анаболиков. А когда начинаешь только качаться, без этого не пойдет. Ну так, фигуру, конечно, выправишь. Но масса не пойдет.

– Понял... – Игорю, честно говоря, плевать было на весь этот культуризм. – Слушай, Владик, а как ты-то к Ираклию попал?

– К Шурику-то? Его, между прочим, Сашей зовут на самом деле. У нас с ним особые отношения. Я вроде как его телохранитель. Я ведь знал его, когда он еще простым шоферюгой был. Мы в соседях с ним. Но раньше-то особо не контачили. Он шоферил себе, я по рынку шмонался.

– Что-что?

– Ну, на рынке я работал.

– Кем?

– Не кем, а чем. Этими вот кулаками. По рожам бил да по почкам, если кто слов не понимал. Так-то я проходил там рубщиком мяса. Но в основном по мордам рубал. По рядам ходил, смотрел, чтоб платили все регулярно.

– Кому?

– Команде нашей. Ты что, не знаешь? Любой рынок или киоск, к примеру, имеет свою «крышу». Мы с них бабки берем, мы же их и защищаем.

– Но это же рэкетом называется!.. – Игорь смотрел на Влада с некоторым ужасом. Впервые он видел так близко настоящего представителя криминального мира.

– Да ладно... Между прочим, мы их от беспредела защищаем. Если нас не будет, кто-нибудь другой щипать их будет. Да еще покруче, чем мы...

– Слушай, Владислав, а как же ты с Ираклием?.. Он ведь ненавидит этих... Ну, уголовников, одним словом.

– Правильно делает! Я их теперь тоже ненавижу! – Влад гордо выпятил грудь. – Сволочи! Когда я еще по-здоровше был, так я им нужен был! А как печенку надорвал, на больницу пошел, так все на меня и положили... Друзья называются... Козлы вонючие! Я как поправился маленько, прихожу к директору. Говорю: «Работа нужна». А он: «Говорят, ты на инвалидку сел? Ты мне теперь не годишься. Тебя в живот стукни – ты с копыт и слетишь! Место твое занято». Я было в амбицию полез, но меня быстро уговорили. Два ребра сломали, суки! Ну, что делать-то? Я в коммерцию полез сдуру. Только здесь – не кулаками махать. Хотел на халяву разжиться. Ну, и кинули меня сразу.

– Куда кинули?

– Ну, значит обманули. Подставили меня как последнего фраера. Я мясом пытался торговать. Вот представь, звонит тебе председатель колхоза. Говорит – есть мясо. Цена – просто смешная! Копейки! Я ему: «Почему так дешево?» Он: «Мы это как падеж скота оформим. А сами нормальный скот забьем. Полтуши тебе – полтуши мне. Фифти-фифти». Ну, это дело хорошее! Ты приезжаешь к этому мужику. Он деньги вперед берет. Ты ему сдуру отваливаешь целую кучу бабок – у всех занял, у кого мог. Он тебя коньяком поит, в баню ведет. Мужик – лучше не бывает! С понятием мужик. Через час мы с ним – лучшие кореша. Он тебя по плечу хлопает: «Слушай, Владя, зачем тебе самому это мясо возить? Ты мне координаты оставь, я тебе доставлю все в лучшем виде. Транспорт – за мой счет». Ты, олух, соглашаешься, разомлел, уши развесил. Ну не жизнь – малина!

Через пару дней звонят тебе с базы. «Ваше мясо уже месяц здесь болтается! Приезжайте забирайте, а то выкинем!» Ни хрена себе! Я – руки в ноги, лечу на базу. А там... Ну, падаль самая натуральная висит. Мясо уже с костей слезает, отваливается кусками. Вонища – как в морге!

Игоря уже тошнило. Но почему-то он продолжал терпеливо слушать Владика. А тот уже едва не прыгал от возбуждения, размахивал кулаками и брызгал слюной.

– Сволочи! Подставили меня! Я беру это мясо, весь в дерьме, сам чуть не блюю. Кидаю его в овраг – куда еще? И мчусь в этот хренов колхоз! Где этот председатель?! Сейчас урою козла! А мне: «Ты что, парень, очумел? Вот наш председатель». Совсем другой человек, оказывается! Понимаешь? А про того, кому я бабки отстегнул, никто и не слыхивал. Ну ладно, думаю, сейчас я тут наведу шухер! Еду в город, прихожу в свою бывшую команду. А там смотрят на меня все ласково, с сочувствием. «Что, мол, кинули тебя, Владечка? Документы-то хоть есть?» – «Какие документы, на хрен! Все на честном слове!» – «Тогда извини, братан, мы для тебя ничего сделать не можем. А денежки занятые будь добр отдать. А то мы тебя на счетчик поставим». Я же по глазам вижу – все знают! Они же меня и кинули, паскуды! Разыграли спектакль для одного актера! Тоска смертная! Откуда мне теперь деньги взять, если я из обоймы выпал? Вот я стою на лестничной клетке, смотрю на потолок и думаю: «Вот сейчас возьму веревку, накину на эту трубу и головой в петлю! И будет мне хорошо! Все проблемы тогда решатся...»

Тут как раз Шурик мимо идет. Он как поломался, из больницы вышел, чудной какой-то стал. Жена у него погибла, тоже понять можно. Он тогда вроде как в религию ударился. И вот подходит он ко мне и говорит: «Не вешайся, парень. Ты еще будешь королем. А все враги твои, от которых ты страдаешь, будут валяться у твоих ног и лизать твои ботинки». Я как услышал это, меня оторопь взяла. Он ведь как прямо насквозь меня видит и все мысли мои читает! Я стою, ни слова сказать не могу. А он берет меня за руку и ведет к себе. Веришь или нет, я первым был, кого он из дерьма вытащил. Все дела мои он уладил – уж и не знаю как. За пару дней. Я тогда просто молился на него...

– А сейчас что? – Игорь нервничал все сильнее. – Почему ты мне рассказываешь все это, Владислав? Чем я заслужил твое доверие? Слушай, у меня и так черт-те что в башке...

– Не бойся. Просто ты не поддался. Значит, ты такой же, как я. Чужой в этой компании. Да-да, братишка! Понимаешь... Сначала все было так хорошо! Ираклий много говорил со мной, и я переменился. Я в Бога начал верить! Я душой как-то чище стал. А теперь... Я не понимаю его – то ли он колдун, то ли фашист?! Эти разговоры его о том, что Зло надо убить. Тренировки эти постоянные – он же армию настоящую себе сколачивает! И оргия эта на поляне... Я ведь соврал тебе, что мне смешно было. На самом деле я чуть концы не отдал от страха. Я и так еле-еле от дерьма отмазался. И для чего? Чтобы в новое дерьмо влезть? Не верю я Ирокезу этому ни на грош. Он ведь уже начинает вас науськивать. На уголовников, на нерусских. И эти мальчики и девочки, которых он делает своими бойцами, пойдут за него хоть куда. А их всех поубивают! Это же мафия, Гоша! Разве можно ее трогать?! Поверь мне, я всю эту кухню знаю!

– Что же делать?.. – Ноги у Игоря подкашивались. Он так устал от этих приключений! Только нашел хорошего человека, только поверил ему, как тот превратился в настоящего монстра. – Что же делать?

– Пока – ничего! – Влад ткнул указательным пальцем в грудь Игоря. – Ты понял?! Ты ничего не знаешь, ни о чем не догадываешься, мы с тобой вообще ни о чем не говорили. Выкинь даже эти мысли из головы – если он и вправду читает мысли, он тебя быстро вычислит. А я пока покумекаю... Чай, и не такое бывало. Где наша не пропадала!

* * *

Тренировка еще не началась – ждали Владислава. Оказалось, что он сегодня назначен тренером. Игорь ходил уже на третье занятие – и каждый раз был новый тренер. Постоянно менялся и состав группы занимающихся. Ираклий тасовал учеников как карты в колоде, не давая им привыкнуть друг к другу. После каждой тренировки Игорь едва доползал до дома – так болели все члены его тела. Тем не менее он находил некое удовольствие в этих занятиях, пожалуй, это было самым лучшим из того, что заставлял их делать отец Ираклий. Он чувствовал, как его мышцы, никогда не знавшие тяжелой работы, меняются, приспосабливаются, словно вспоминают программу, заложенную в них природой. Били Игоря безо всякой жалости, и он бил так же, вкладывая в удары всю невыплеснутую годами ярость. Помогало то, что все они были слабы, хилы и не могли причинить еще друг другу увечий. Но что будет, когда силы их укрепятся? Игорь старался не думать об этом.

Владик, гонявший их перед отработкой боевых приемов по залу без малого час, недовольно хмурился. Наконец он подошел к парочке подростков, катавшихся по полу и с хрипом мутузивших друг друга кулаками, схватил за плечи и швырнул в разные стороны, как котят.

– Стоп, стоп, так не пойдет! – Он громко захлопал в ладоши. – Ну-ка, все прекратили! Идите сюда!

Народ медленно подползал к центру зала. Многие уже хлюпали разбитыми в кровь носами. Ободранные колени и локти, фингалы под глазами... Влад осмотрел свое общипанное войско и плюнул под ноги.

– Что за идиот учил вас до этого?

– Это Сергей Сергеевич. На прошлом занятии вел. Усатый такой, – подал голос Игорь. – Из школы милиции. Говорил, в полную силу надо. Чтобы к боли привыкнуть.

– Ну и дурак! – Влад презрительно скривился. – Да пока вы тут к боли привыкнете, вы же друг дружку поубиваете! Идиоты! Ну-ка, бей меня! – Он ткнул пальцем в одного из парней – высокого и жилистого, с лицом, изъеденным прыщами. – Давай! Руками, ногами – чем хочешь!

Парень начал нерешительно. Он боялся, что получит сдачи. Но через полминуты обнаружил, что Влад и не думает нападать на него. Он просто уходил oт ударов, флегматично отклоняя голову так, что кулак противника не доходил до его носа сантиметров на десять. Парень оживился и усилил натиск. Он молотил кулаками неумело, но агрессивно. Впрочем, без особого результата. Владислав двигался с плавностью и быстротой, удивительной для его большого мощного тела. Он уходил с линии атаки и оказывался сбоку, а то и сзади соперника. Парень дышал тяжело, пот лил с него градом, капая с кончика красного носа, украшенного фурункулом. В конце концов Владик сделал неуловимое движение, парень перелетел через его ногу, перевернулся через голову и шлепнулся на мат.

– Такого ваш Сергей Сергеич не показывал?

– Нет... – зашумел народец.

– Значит, он козел! – заключил Владик. – Значит, так. Пока защищаться не научитесь, нечего вам тут рожи друг другу бить. Построились все в шахматном порядке! Быстро, быстро! Вот, это – самый простой блок. Он называется aгe-уке. Рука вверх пошла! Медленнее, медленнее...

Владик знал свое дело. Нельзя сказать, чтобы он был очень добр и нежен со своими учениками. Но по крайней мере, он придерживался добротной методики обучения. Игорь краем уха слышал о ката – комплексах упражнений в каратэ. Что-то подобное они сейчас и разучивали.

– Ити! Ни! Сан! Си! Го! Роко!.. – Влад ходил по залу и считал по-японски, с ухмылкой глядя на своих корявых учеников. Тонкие ножки, болтающиеся ручонки – было над чем посмеяться. Игорь постоянно пытался поймать взгляд Владика – не подаст ли тот какой-нибудь знак лично ему? Но Влад даже не глядел на него.

Внезапно Игорь ощутил, как по телу его пробежал электрический разряд, заставив сердце судорожно сжаться. Знакомое ощущение. Он посмотрел на дверь. Ну конечно! Ираклий стоял в проеме, прислонившись к косяку. Овчарка его немедленно побежала по рядам учеников, по-хозяйски принюхиваясь к каждому. Ребята заулыбались, движения их сбились с ритма. Они были счастливы видеть своего кумира. Ираклий неизменно появлялся на каждой тренировке, зорко следя за боевым духом своих подопечных. Он создавал свою маленькую армию, и бойцы его должны были твердо знать, ради чего укрепляют свое тело и терпят неудобства.

Игорь тоже прилепил к лицу вымученную улыбку. «Ну все, сейчас начнется идеологическая накачка! Фюрер чертов!»

– Приветствую вас, солдаты Добра! – Отец Ираклий помахал рукой. – Дети мои, я счастлив видеть вас здесь – в добром здравии и добром расположении духа. Вы не забыли, что есть конечная цель в нашем движении к Добру?

– Победа! – ученики отвечали хором, и Игорь открывал рот вместе с ними. Ответы были давно заучены, и ежедневная эта перекличка, прямолинейная, как пионерская речевка, не давала возможности впасть в губительные раздумья. Все было ясно и просто, все вопросы давно были решены Ираклием, ответы выверены в словесных формулах и вбиты в головы учеников.

– Что сделаем мы со Злом?

– Убьем!

– Что сделаем мы с врагами Добра?

– Уничтожим!

– Да, да, дети мои! Но не воспринимайте эти слова чересчур буквально. Ибо многих, способных еще повернуться к Добру, мы просто направим на путь Истинный. Мы ведь добры, не так ли? Мы лишь уничтожим ростки Зла в душе их! И они пойдут с нами! Но есть такие враги, которых нельзя исправить! Они – порождение Зла, они – Зло воплощенное, и как бы невинны они ни казались, нет им пощады! Кто это?

– Вьеты!

– А еще?

– Турки!

– А еще?

– Урки!

«Вьеты...» – Игорь тайком вздохнул. Почему-то урки, то есть уголовники, стояли у Ираклия только третьими в списке врагов. На втором месте были «турки» – так отец Ираклий величал всех выходцев с Юга, в основном: кавказцев. А на первом месте неизменно стояли «вьеты». Проще говоря, вьетнамцы. Почему Ирокез так ненавидел именно их?! Игорь не находил ответа на этот вопрос. Вьетнамцев в их городе осталось совсем немного. Когда-то их было действительно хоть пруд пруди. Завод-гигант заключил соглашение с их социалистической родиной, и та с удовольствием отдала задарма излишек голодной рабочей силы. Вьетнамцы – маленькие, аккуратные и узкоглазые человечки – в основном жили своей, изолированной жизнью – по десять человек в тесных комнатах обшарпанных общежитий. Работали за копейки, не спорили с начальством, а после рабочей смены бегали по магазинам и покупали кастрюли. Игорь почему-то так и запомнил вьетнамцев – все время с кастрюлями. Где только они их брали? Алюминиевые, огромные, по десять штук на каждого. Говорят, они переправляли их на родину и выплавляли там из них деньги. Чушь какая! Потом вьеты появились и на рынке – торговали там дешевыми шмотками и кедами из белых тряпочек. Их гоняли все кому не лень – и милиция, и наши громилы. Вьетнамцы терпели все. Говорят, кого-то они там зарезали, наркотиками торговали... Игорь не верил в это. Ему было жаль этих людей. Если уж в нашей дикой России им лучше, чем во Вьетнаме, каково же жилось там, на Востоке?

А потом социализм кончился. Кончилось и соглашение о работе. Узкоглазых рабочих стали довольно бесцеремонно выпихивать на родину. «Езжайте-ка, мол, ребяты-демократы, к себе домой. Нам самим работы не хватает!» И опустели общежития. В городе осталось лишь десятка три вьетов – сумевших зарекомендовать себя незаменимыми специалистами, или успевших оформить фиктивный брак с русскими женами, или просто скрывавшихся от высылки (попробуй отличи их одного от другого!). Какой вред они могли принести Ирокезу?

Ираклий ненавидел всех желтых. Гоша вспомнил, как на первое занятие к ним прибился один случайный парень. Звали этого парнишку Володя. Был он корейцем – правда, лишь наполовину. Но внешность унаследовал довольно типичную – не спутаешь. Когда Ираклий пожаловал на тренировку и увидел полукровку, он аж побледнел. Сдержался, правда. Вежливо выпроводил бедного Вовку на улицу, а потом полчаса распространялся о том, какие сволочи вьеты. Ничего конкретного, конечно, не сказал. Опять громкие фразы: «Они несут Зло, они дети Зла, они губят культуру нации, они грызут ваши души, как желтые личинки навозных мух», и всякое такое. Ираклий, когда входил в раж, извергал из себя потоки красноречия, брызгал слюной, размахивал руками. Игорю он был противен до тошноты. Но другие ученики слушали его открыв рты, впитывая каждое его слово словно губка.

«Больше я так не могу, – решил Игорь. – Мне нужно посоветоваться с кем-то. Иначе этот монстр либо раскусит и убьет меня, либо сделает таким же безмозглым идиотом, как все его «солдаты». Боже праведный, подскажи мне, что делать!»

Глава 9

Господин Лю медленно ехал по пути, ведущем в Преисподнюю. Вообще-то он и двое его слуг считали, что путешествуют они в Столицу Империи. Лю Дэань собирался сдать государственные экзамены и стать высоким чиновником. Он уже предвкушал почести, и славу, и богатство. Но по-другому было записано в книге судеб. Недаром говорят: «Счастье изменчиво, как погода». Но о том, что произошло с господином Лю, слушайте дальше.

Нелегок был их путь. Наступила шестая луна – самое жаркое время года. Лю и его спутники обливались потом – хоть выжми, а лошади их едва волочили ноги. Не будем описывать сушь, которую пересекали путники. Лучше сделал это поэт:

Жары повелитель бичует дракона огня,

Багровым румянцем пылающий облак расцвел,

Висит неподвижно круг солнечный над головой,

Мир будто опущен в дымящий, бурлящий котел,

Сгорела вся зелень пяти изумрудных вершин,

Громадные волны испиты Владыкою вод.

Когда ж Поднебесную зной перестанет терзать?

Когда ж ветерком освежающим снова пахнет?

[«Цзинь, Пин, Мэй». Стихи в переводе Г. Ярославцева.]

«Откуда такая жара? – удивлялись слуги господина Лю. – На нашем веку не было еще такой! Что за несчастье – только собрались мы в путь, и, кажется, весь огонь Ада выплеснулся на эту обожженную землю!» Все живое попряталось, редкие дома, которые попадались им на пути, были совсем пусты, словно жители покинули их много лет назад. Местность стала совсем темной, словно была посыпана черным прахом. Только раскаленный зонт солнца висел в воздухе – казалось, он мог расплавить все пять элементов природы.

Путники прятались днем в тени деревьев, лишившихся листвы, а двигались ночью. Но как известно, ночь – не самое лучшее время для путешествий по пустынным местам. Дикие звери, и тигры, и оборотни, и голодные духи просыпаются ночью и рыскают в поисках добычи.

На пути своем приблизились они к горе Пэн Шань – горе Навеса. Прозвали так эту гору, потому что был на ней каменный выступ, а под выступом пряталась пещера, а в ней уже три века обитал оборотень – Белый Тигр. Это зловредное чудовище за три века совсем опустошило окрестности и сожрало всех людей в округе. А как известно, когда тигр съедает человека, душа его не успокаивается, но становится бесом и служит тигру. Поэтому этот оборотень ходил всегда не один, а был окружен целым полчищем духов. Поистине, жалка участь неуспокоенных, загубленных душ! Все жаждут они покинуть своего хозяина-оборотня и попасть в Преисподнюю, где великие и справедливые Десять Судий Смерти расценят их судьбу и направят в Колесо Превращения, где, в соответствии с их земными деяниями, будут они снова воплощены в земной юдоли. И только тот, кто убьет тигра, может освободить эти плененные души.

Стояла глубокая ночь, двадцать восемь созвездий и Небесная Река* [Небесная Река – Млечный Путь.] ярко сияли на небе, когда господин Лю и его слуги подъехали к страшной горе. Тогда подул ужасный западный ветер, и Белый Тигр выскочил из пещеры во всем своем грозном величии. Вы только посмотрите:

Черный смерч ураганный,

Лохматая белая шерсть свисает до земли,

Словно Инь и Ян в великом начале слились,

Чудовищу дав силу исполинскую,

Что не имеет равной в шести кругах воплошенья!

Хвост его – нефритовая змея в десять ли длиною!

Что говорить об остальном?

Пасть его, как кузнечная жаровня,

Клыки, как зазубренные кривые мечи,

Когти, как золотые кинжалы!

Рев его, как гром с запада,

Камни огромные обрушивает, как пушинки!

Когда господин Лю увидел тигра, он сразу понял, что это не простой зверь. Своим чудесным зрением, которому подвластно было не только сущее во плоти, но и бестелесное, увидел он бесчисленное количество бесов, что окружало чудовище. И догадался он, что это Эгуи – неуспокоенные души людей. Тигр-оборотень набросился на него и хотел разорвать своими клыками. Но господин Лю выхватил из ножен свой чудесный меч и громко воскликнул:

– Ах ты, грязная тварь! Как смеешь ты безобразничать и нападать на добродетельных путников! А ну-ка, испробуй моего меча!

И вот у подножия горы завязалась невиданная битва. Господин Лю, как говорится, не из рисовой бумаги был сделан. Но и Белый Тигр оказался далеко не слаб. Раз за разом налетал он на воина Лю, как волна прилива, и увертывался, как обезьяна, и наносил страшные удары, и его ядовитый хвост-змея грозно шипел и извергал рубиновое пламя, смешанное с ядом.

Прошла ночь, и наступил день, а потом и день прошел, но сражение все продолжалось, и никто не мог победить. И почувствовал тогда Лю, что начал он уставать. А силы чудовища нисколько не уменьшались. Понял тогда воин, что черпает свою силу оборотень из тех духов, что прислуживают ему. И воззвал Лю к этим неуспокоенным душам, убеждая их перестать служить своему недобродетельному хозяину. Громко произнес он заклинания Грома Громового, побивающие нечистую силу, и начертал талисманный знак в воздухе своим чудесным мечом. И в тот же миг души оторвались от Духа Тигра и с радостными воплями, прославляя своего избавителя, полетели в Преисподнюю, где с ними поступили в соответствии с законами Высшей Справедливости, записанными в золотой книге, что хранится на Небесах. Тигр-оборотень сразу же потерял большую часть своей силы и почувствовал слабость в теле. А господин Лю бросился на него и одним ударом отрубил ядовитый хвост. А затем хотел отрубить и голову, чтобы безбоязненно продолжать свое путешествие, не опасаясь мести Духа Тигра. Но Тигр внезапно присмирел и взмолился, умоляя пощадить ему жизнь.

– Кто ты? – закричал зверь. – Кто ты, великий воин, что сумел победить меня? Дух Утренней Звезды или сам Полководец Пяти Дорог, сошедший из своего небесного обиталища?

– Я – простой доктор, путешествующий в Столицу, чтобы предстать перед очами великого Императора, – отвечал Лю Дэань. – Но не в силах я был терпеть беспорядков, которые ты, нечестивец, учинил в этом уезде, и потому решил восстановить благодать и спокойствие.

– Не может быть такого, – возопил оборотень, – ибо лишь рука бессмертного способна нанести мне вред! Послушай меня, неизвестный, что расскажу я о своей судьбе. Был некогда я небесным блаженным, помощником Духа Утренней Звезды. Но однажды на небесном Персиковом Пиру напился я пьян, похвалялся своею силою и разбил вазу, которую особенно любил Нефритовый Император. За это ужасное преступление повелел он дать мне восемьсот тридцать ударов бамбуковыми палками, отправил меня в нижний мир и превратил в тигра-оборотня. Я озлобился, и вместо того чтобы вести праведную жизнь и заслужить себе прощение, пожирал невинных людей и порабощал их души, превращая в бесов. Получил я однажды откровение: победить меня может только один из Духов Тьмы, известных своим могуществом и свирепостью. Потому-то был я спокоен: ведь известно, что Духи Тьмы давно заперты в своей пещере за великие прегрешения и не могут покинуть своего узилища. Но ты победил меня, великий воин! Стало быть, случилось невероятное? Заклятие, запечатавшее демонов Тьмы в Колодце Черного Глаза, преодолено, и вы, Духи Тьмы, вырвались на свободу?

– Я ничего не знаю о Духах Тьмы, – отвечал Лю Дэань. – Но сдается мне, что Враг мой, с которым мне приходилось сражаться и который был побежден могущественным волшебником-даосом, был одним из этих демонов! А ну-ка, мясницкая лохань, расскажи мне о них!

Оборотень ничего не хотел рассказывать об этих могущественных Духах, ибо боялся их больше, чем своего победителя. Но Лю тогда пообещал превратить его в бессмертного воробья и отдать коршуну с медным клювом, который будет терзать его столько веков, сколько лет существуют созвездия северного и южного неба. Тигр испугался не на шутку. Он сказал, что с удовольствием рассказал бы воину о Темных Демонах, но ему мало что известно. Знает он лишь, что Духи Тьмы были хозяевами в нижнем мире давным-давно, когда его самого еще не было на свете. Были они коварны и неуловимы, обладали секретами семидесяти двух превращений и были так сильны в своей бестелесности, что вся армия Владыки Неба не могла справиться с ними. Не признавали они небесной благодати, и беспорядки, которые творили они на земле, сводили на нет все усилия Божеств по соблюдению законов Высшей Справедливости. Но объявился среди этих демонов один, кто признал власть Неба. Восстал он тогда против своих злобных собратьев, и заточил их в бездонном колодце, и запечатал Врата не ведомым никому заклятием. С тех пор в мир сошла великая благодать Небес и Три Учения начали распространяться беспрепятственно.

Господин Лю почувствовал необыкновенную заинтересованность и стал расспрашивать, где же находится этот чудесный колодец. На что оборотень отвечал:

– Местоположение это – одна из величайших тайн! Никому она не известна. Слыхал лишь я, что находится он в горе, которая называется «Ди-ша My Шань», что означает «Глаз Дьявола». А находится эта гора за тысячи ли на севере, где люди жестоки, воинственны и угрюмы, ибо не почитают Небес, а молятся местным земным и горным духам. И есть лишь один трактат, где указывается, как найти этот колодец. Называется этот трактат «Пентоу Шу» – «Каменная Книга» – и хранится, говорят, у самого Императора Поднебесной. Но никто из ныне живущих не читал ее!

Больше Тигр не сказал ничего интересного и молил господина Лю не отрубать ему голову. Господин же Лю глубоко задумался. Потому что то, что поведал ему зловредный оборотень, заставило его вспомнить забытые загадки даоса Вана и по-новому взглянуть на них.

Потом он хлопнул себя по лбу, и это было признаком, что озарение посетило его. Но никому он не сказал ни слова и сохранил все свои открытия в сокровищнице своего ума. Перед тем как уезжать, он все же отрубил Тигру голову, и это было справедливой платой за совершенные тем прегрешения. А потом Лю и его путники отправились в дальнейший путь.

Слуги были удивлены замечательным воинским искусством своего почтенного доктора. Они считали, что он, как и большинство лекарей, может только исцелять болячки, и пить рисовое вино, и похваляться перед друзьями своими красивыми одеждами и богатыми украшениями, А тут вдруг победил такое грозное чудовище! Слуги только покачивали головой и говорили: «Ай да Доктор наш! Не так-то прост он! Как говорится, белый нож воткнул, красный вынул. Вот и узнай, каков человек, пока беда не придет!»

Не будем долго рассказывать о том, как господин Лю и двое его верных спутников добирались в Столицу. Путь их был нелегок, и немало приключений пришлось еще перенести. Скоро вышли они из местности, опустошенной тигром-людоедом. И жара стала меньше, и природа как бы веселее и ласковее. Разве что только разбойники изредка докучали путникам, нападая на них и пытаясь отнять у них деньги, а то и убить. Господин Лю, преисполненный добродетели и терпения, обращался к ним со смиренным словом, пытаясь наставить на путь Истины. И только после того, как грабители упорствовали в своем нежелании бросить опасный и неправедный путь, который они избрали, господин Лю убивал их. И то каждый раз со вздохом сожаления и с надеждой на то, что, пройдя муки очищения Преисподней и Колесо Превращения, они возродятся в новом обличье – гораздо лучшем, чем нынешнее. Воистину, доброта и справедливость господина Лю не знали себе равных!

Конечно, слава шла впереди добродетельного доктора Лю. На пути своем он проповедовал учение Совершенномудрого наставника Кун-Цзы, без устали повторяя его заповеди. Он исцелял больных и утешал обездоленных, обещая им небесное блаженство. Он беседовал с буддийскими монахами и потрясал их глубиной своих суждений и бездонностью просветления. Он встречался с даосами, и они утверждали, что Лю достиг такого познания Дао Дэ, что стал настоящим земным бессмертным. Поистине, не было ни одного человека на его пути, который не был бы восхищен господином Лю!

Слухи о том, что к Столице приближается великий исцелитель, достигли самого императорского двора. Сам яснонебесный Император, чьим девизом в ту пору было «Возвышение правоначалия», милостиво пожелал увидеть такого святого человека, хотя многие завистники и недостойные лжецы, коих так много всегда кормится у трона, отговаривали его от этого. И потому едва Лю Дэань явился в «Тан-И-Юань» – Медицинский Приказ, он тут же получил повеление явиться на следующий день на высочайшую аудиенцию.

Надобно сказать, что в душе господина Лю происходило в те дни немалое смятение. Дух Тай Ди Сяня, который жил в его разуме, не являясь между тем хозяином, но как бы скорее гостем, проявлял большое беспокойство. Он вовсе не радовался тому, что Лю Дэань стал таким известным в Империи. Он, как и всегда, мечтал творить свои добрые деяния втайне. Он беседовал с господином Лю и говорил ему: «Люди, которые гонятся за выгодой и славой, только губят себя. Ведь получить высокий титул – все равно что с закрытыми глазами броситься в объятия тигра. А принять чьи-либо благодеяния не лучше, чем положить змею в собственный рукав». Но молодой Лю Дэань был вовсе не таков, чтобы прозябать в безвестности за южными горами. «Уймись, беспокойный Дух, – говорил он. – Ветер еще не подул, а тебе уже дождь мерещится. Что толку прятать в рукаве свой чудесный дар, если я могу осчастливить тысячи людей?! А богатство и высокие должности это лишь ограда, которая защитит мой благодетельный дар от посягательства завистников». Тай Ди Сянь не соглашался с ним, но не мог ничего поделать, потому что был только Духом. Так и вступил Лю Дэань в императорский дворец – не побежденный ни людьми, ни Духом, во всем своем величии смиренной, непревзойденной мудрости.

Что толку описывать прием высочайшего правителя? Недостойный язык не в силах выразить того великолепия, что открылось глазам потрясенного доктора Лю. Доброта и величие Юй-ди, Нефритового Императора, справедливость и строгость Шан-ди, Небесного Императора, и прозорливость Хуан-ди, Желтого Императора, соединились в немеркнущем Императоре Поднебесной! Восседает он на ложе девяти драконов, обтянутом узорной парчой. Взор его вдаль устремлен, повелительный и грозный. Желтый халат расшит красными драконами, пояс божественным нефритом украшен. С навеса императорской шапки свисают впереди двенадцать шнуров с нефритовыми шариками. Держит он в руке белую дщицу в золотой оправе. Чиновники его окружают, превосходящие всех смертных талантами. Они в стихосложении себе равных не знают, в живописании и каллиграфии искусны, постигли премудрости всех Трех Учений, «девять течений» досконально изучили. Драгоценные опахала навевают в Золотой зале благодатный аромат сандала. Жемчужный занавес колышется, взвиваясь к расписной балке потолка. И тысячи лет не хватит, чтобы описать великолепие божественного Сына Неба!

Смиренный доктор Лю, не смея поднять глаз, приблизился к красным ступеням, воздев руки, совершил пять коленопреклонений, трижды коснулся лбом пола и с благоговейным трепетом поднес владыке свое скромное прошение.

И божественный Император был так милостив, что сам заговорил с ничтожным лекарем. Он даже пригласил его на трапезу и беседовал о великом учении Конфуция, о тайнах врачебного искусства и законах Небес. Более того, он пожелал убедиться во врачебном искусстве Лю, и господин Лю сразу же вылечил его от разлития желчи, коим государь страдал уже много лет. Немеркнущий владыка был в восторге от волшебного дара господина Лю и пожаловал его богатыми подарками.

Нечего и говорить, что после этого господин Лю без особого труда сдал государственные экзамены и стал высоким сановником. Причем владыка издал особый указ, по которому Лю Дэань мог исцелять только членов императорской семьи и самых высокопоставленных чиновников, да и то только по особому разрешению всемилостивого Императора...

– Все, хватит! – Демид отложил рукопись. – Голова уже кругом идет от великих деяний господина Лю!

Дема встал и подошел к окну. Первый снег падал на город и тут же таял. Бледные кляксы незрелых снежных хлопьев прилеплялись к стеклу, вылетая из наружного мрака, и сползали вниз бесцветными водяными дорожками.

– Пожалуй, этого я Леке не покажу. – Демид скомкал лист и щелкнул зажигалкой. – Колодец Черного Глаза... Это я оставлю для себя. Хотя этого мало. Слишком мало! Мятежник, почему ты не спешишь? Ты так уверен в своей победе?

Глава 10

День был убийственно холодным. Собственно говоря, день так и не наступил – серые сумерки проглотили его и переварили в своей бесцветной утробе. Сумерки – призрачные, как туман, разжиженные унылыми бесконечными каплями дождя, растворили утро и день и незаметно перешли в вечер. Чья-то рука на небе медленно повернула ручку настройки, и дома, и улицы, и деревья, и люди, бывшие серыми, просто серыми безо всяких оттенков, стали черно-желтыми – окрасились в цвета ночи и фонарей. Водяная пыль, висящая в воздухе, окружала колеблющимися ореолами уличные лампы. Лека задернула занавеску и отвернулась от окна.

«Промозглый холод, – подумала она. – Промозглый – очень подходящее слово. Сырость проникает до мозга костей, она вымывает все мысли и желания. И снаружи, и внутри тебя – какая-то бессмысленная слякоть, зыбкая, как кисель, забытый в холодильнике...»

Заведение, в котором они сидели, было довольно уютным. Во всяком случае, оно надежно защищало от мерзости, царившей на улице. Холод скребся в стекла, но не мог ворваться внутрь. В кафе было ровно восемь столиков – и над каждым на длинном шнуре свисала бронзовая лампа, бросая светлый круг на скатерть. Стойки бара почему-то не было, зато имелось окошечко, отделанное мореным дубом, в которое можно было заглянуть и увидеть, как повар, он же бармен, ловко орудует лопаткой, обжаривая колбаски в кипящем масле.

Дик пригласил сегодня Леку на прогулку. И она, конечно, согласилась. Это было так не похоже на него. Во-первых, Дик не любил гулять. Во-вторых, Дик не любил гулять с Лекой. Собственно говоря, это не было признаком плохого отношения именно к Леке. Просто этому негодяю было жалко времени на «пустое времяпровождение». Обидно... В-третьих, в дождь Дик вообще не высовывался из дома. Если уж очень было нужно – ездил на машине. Кажется, у него и зонтика-то не было.

А в-четвертых, Дик не пил. Во всяком случае, Лека не видела, чтобы Дик получал от этого удовольствие. А теперь он цедил уже третью кружку пива, почти утонув носом в белой пене. «Бр-р-р! – Лека передернула плечами. – В такую холодрыгу пить пиво...»

Сама она заказала бокал горячего грога, с корицей, и с мускатом, и еще с какими-то там пахучими пряностями. От чашки ее шел ароматный пар, и Лека наконец-то почувствовала, что согревается. Вот только в самой серединке чашки подло плавал большой кружок, вырезанный из яблока. Он мешал отхлебывать, ложечки почему-то не дали, а вставать и идти за ложкой Леке было лень. Помаявшись минут пять, Лека бесцеремонно выудила яблоко пальцами и кинула его в пепельницу. Бородатый парень за соседним столиком при этом хихикнул, подмигнул ей и показал большой палец. Лека отвернулась от этого приставалы. Он выглядел довольно неопрятно, а кроме того, имел весьма внушительный живот. А толстых Лека не любила.

Их было пятеро – за соседним столом. Двое парней и три девчонки. Беглого взгляда на эту компанию хватило, чтобы определить их как «байкеров». То есть, говоря по-нашему, мотоциклистов. Тех, что гоняют по ночному городу на «Хондах» и «Сузуки» и мечтают о настоящем «Харлее», пусть даже допотопном и дымящем, как керосинка. Они дают себе звериные клички и считают себя самыми крутыми парнями в округе. Оба мужика были в косынках и бородах, кожаных штанах и куртках, оснащенных таким количеством «молний», что казалось – расстегни их все, и одежда развалится на маленькие черные кусочки. Девицы хихикали, и Лека не могла сказать про них ничего определенного, кроме того, что это девицы сидят с байкерами и хихикают.

Вначале они вели себя довольно тихо. Но по мере того как пиво вливалось в их бездонные желудки, они чувствовали все больший прилив энергии. Они искали взглядами кого-нибудь, к кому можно было бы прицепиться. Демид в качестве объекта для приставаний был малопригоден – с его разбитыми красными руками, обшарпанной физиономией и отстраненным взглядом, устремленным в кружку. А вот Лека вызывала у толстяка определенный интерес. Он бросал на нее плотоядные взгляды, пока она, потихоньку двигаясь вместе со стулом, не повернулась к нему спиной.

Честно говоря, ей было скучно.

– Дем, а Дем?

– Ну? – Демид поднял глаза, словно в первый раз вспомнив о существовании своей подружки.

– Почему ты притащил меня сюда? Тут нечего делать. Совершенно нечего!

– Пиво. – Демид блаженно закатил глаза. – Здесь хорошее пиво, милая. Оно австрийское. И свежее. Не какое-нибудь пастеризованное, из банок.

– Чего хорошего в пиве? – Лека скривила физиономию, словно проглотила пилюлю. – Горькое оно. Нет, вот бывает такое темное пиво, оно хоть вкусное. «Бархатное», что ли?

– Не-а! – Демид снова отхлебнул из кружки и зажмурился от удовольствия. – Настоящее пиво – оно светлое, прозрачное, легкое. Это – как квинтэссенция хорошего настроения.

– Странно, правда, Дем? – Лека покачивала свою чашку, глядя, как темные окружности сбегаются и разбегаются в густой жидкости. – Ты – и пиво... Никогда бы не подумала.

– Я не люблю водку, – пояснил Демид, – Она дурманит голову, но легче от нее не становится. Вино? В нем я тоже разочаровался. А вот пиво – люблю! Во всяком случае, любил в своей прошлой жизни. Пока не случилось все ЭТО. Ты знаешь, Лека, я так соскучился по своему прежнему, нормальному существованию! И решил, что если немедленно не сорвусь и не отведаю пивка, то сойду с ума. Хочешь, я поведаю тебе сокровенное свое желание? Когда все ЭТО кончится, я буду выпивать каждый день по кружке пива. Вот здесь, в этом ресторанчике. Или дома – у меня в холодильнике будет стоять десять, нет, двадцать сортов пива. Или просто по пути с работы я буду подходить к ларьку, стоять в очереди среди шоферов и небритых мужиков и с дрожью в руках получать свою пол-литровую банку, воняющую воблой, с разведенным «Жигулевским», в которое добавили стирального порошка для крепости...

– Чувак, ты просто поэт! – Толстый бородач, оказывается, уже минуту стоял рядом, уставившись на Демида маленькими мутными глазками. – Нет, это ты клево сказал. Значит, «стирального порошка для крепости»? – Он покачнулся и оперся на спинку стула здоровенной лапой. На тыльной стороне его кисти красовалась цветная татуировка – голая девчонка сидела на огромной черепахе, широко расставив ноги. Вместо глаз у черепахи были фары, из которых выходили пучки желтого света. Все это обрамляла английская надпись готическим шрифтом, исполненная с таким количеством орфографических ошибок, что Лека не смогла ее перевести. – Клeво, правда? – Толстый дыхнул Леке в лицо густым перегаром. – На мне таких картинок – как в Третьяковской галерее. Даже на жопе есть. Посмотреть не хочешь?

– Черепаха – символ супружеской неверности у китайцев, – задумчиво изрек Дема, изучая пиво в кружке. – Соответствует европейскому рогоносцу. Изображение черепахи считалось крайне неприличным для мужчин. Так что, парнишка, в Китай тебе с этой кичевой мазней лучше не ездить. Не поймут.

– Че-во? – Байкер хлопал глазками, пытаясь понять, достаточно ли сильно его оскорбили, чтобы ввязаться в драку с этим неприятным типом. – Слушай, женщина. Твой мен, наверное, слишком ученый. У него, наверное, и мозги есть? – За соседним столом одобрительно захохотали. – Токо, знаешь, он скучный какой-то. Поехали с нами, мотанемся? У нас Тайгер сегодня вечеринку забабахает. Знаешь, крутняк какой! У него хата забубённая – три этажа, бассейн там, все при деле. Отпад! Ты не бойся нас, мы мирные!

– Не езди с ним, Лека. – Демид снова влез в разговор. – Далеко не укатишь. У него тарахтелка сегодня колеса откинет.

– Ты!!! Доцент хренов! – Толстый грохнул кулаком по столу, приятель его вскочил с места. В воздухе запахло скандалом. – Тебе слов не давали! Ну-ка, выйдем поговорим. Об Китае.

– Тише, тише, дядя! – Демид медленно повернул голову и уставился на бородача блеклым взглядом. – Морду набить мне успеешь. А вот о Китае поговорим. А ну-ка, скажи, у тебя «байк» какой?

– «Лайнинг»! – Бородач гордо выпятил грудь. – Охрененная тачка! Ты, чувак, такую и в голубых мечтах не видел. Сто пятьдесят жмет – как на месте стоит!

– Вот-вот. – В глазах Демы появилась печаль. – Жалко мне этого парня, ей-богу. «Лайнинг SG 750 F». Он же «Чанг-Янг». Китайская модель. Довольно дешевая, хотя и сделанная под фирму. И крайне ненадежная! Зря ты продал свой «Урал», парень. Мотоцикл, конечно, был не престижный, но верный и простой. А на этом «Лайнинге» шваркнешься ты в канаву, и полетит душа твоя на тот свет. Мой совет – продай его, и побыстрее.

– Нет, вы слышали?! – Бородач растерянно обернулся к своим друзьям, словно Демид выворошил на свет Божий тайны, не подлежащие разглашению. – Ну и козел, чего буровит-то? Да ты бы хоть понимал чего в технике!.. Там новье все, все с Японии!

– Да ладно... – Дема усмехнулся. – С Японии там только наклейки. Думаешь, обляпал свою тачку с головы до ног финтифлюшками, она и повезет тебя, как «Ямаха»? Ты что позавчера делал? Подшипник из передней ступицы выпрессовывал?

– А ты откуда знаешь?.. – Уши толстяка вспыхнули рубиновым огнем, голова втянулась в плечи. Лека ни черта не понимала в этой технической галиматье, но, судя по всему, Демид угодил в самое больное место. – Ну да. И что с того?

– А скажу тебе что! Дело даже не в том, что ступица в твоем якобы новом «байке» полетела через месяц. И не в том, что ты, дурень, сунул туда подшипник от «Явы», хотя тебя предупреждали, что они не сопрягаются. А дело в том, что ты – жмот! Тебе же Рыжий предлагал хорошую выколотку? Нет, денег ему, видите ли, жалко – решил сэкономить! Чем ты выпрессовывал подшипник – старой монтажкой? А в результате разбил посадочное гнездо и перекосил все к чертовой матери! Тебя и так уже мотает из стороны в сторону – на шоссе не умещаешься! А не будешь слушать умных людей, точно тебе говорю – поймаешь столб, и станет на свете одним идиотом меньше.

Лека засмеялась. По части любой техники переспорить Дика было невозможно. Собственно говоря, настоящим технарем он не был – образования не имел. Просто он относился ко всем этим машинам, мотоциклам и прочей механике как к живым существам. Иногда он признавался Леке, что его паранормальные способности в отношении «механических существ» простираются дальше, чем в отношении созданий одушевленных. Демид, человек прагматичный, извлекал из этого немалую выгоду. Со всех концов города, да и из далеких мест, тянулись к нему владельцы закашлявших, захромавших, дымящих и изувеченных машин. Автомобили, подлежащие осмотру, собирались на платной стоянке неподалеку от Деминого дома. Демид называл себя просто «диагностом». Он вылезал утром на площадку в запачканной телогрейке и медленно двигался вдоль ряда машин. Он выслушивал стетоскопом двигатели, ощупывал привода и подвески черными от масла руками, залезал под капот с головой, пытаясь открутить вожделенную гайку или достать щупом оборванный провод. Но все это было чистейшей воды бутафорией – Дема честно отрабатывал свой хлеб, создавая видимость тщательного осмотра. На самом деле он знал причины неисправности сразу – стоило ему только подойти к машине и нежно погладить ее рукой, как больного ребенка. Демид не боялся отпугнуть клиентуру. Он прекрасно знал, что клиенты у него будут всегда – пока существуют на свете машины и пока они ломаются. Но он знал человеческую психологию, да и просто не хотел пугать людей своими ненормальными способностями. Повозившись с машиной минут пять, Демид называл источник неисправности. Он не ошибался никогда.

«Затормаживается неравномерно? Вправо уводит? Говоришь, тормоза смотрел? Тормоза тут ни при чем. У тебя правый сайлент-блок полетел. Втулки друг об дружку трутся. Меняй, меняй, не жмоться, а то всю резину сотрешь».

«У тебя что? Бензин жрет? Нет, карбюратор регулировать без толку. Свечи смени. Ну и что, что фирма «Бош»? На бошевских свечах четырнадцать тысяч полагается ездить, а ты уже на шестьдесят накрутил. Дел-то на копейки!»

«Геннадий Николаевич, вынужден вас огорчить. Коробка передач полетела полностью. На вашем «форде-гранаде» коробка автоматическая. Я же предупреждал вас – если буксируете дальше чем на двадцать километров, вывешивайте задние колеса! А вы проехались восемьдесят, да еще с большой скоростью. Ставьте новую КПП. Эту реанимировать бесполезно. Знаю, знаю, ну что же тут поделать! Россия – не Америка. Привет сынишке».

Брал с клиентов Демид немного, но денег хватало – час работы в день приносил Деме две месячные зарплаты преподавателя университета. В лотерею Демид больше не выигрывал – счел это занятие слишком небезопасным.

– ... Слышь, приятель! – Второй мотоциклист оттеснил плечом ошалевшего толстяка и придвинулся к Демиду. – А про мою тачку что скажешь? Может, там тоже чего не в порядке?

– Ничего, – бросил Демид и снова уставился в кружку. – Катайся пока. Да, вот еще! Тут тебе из Риги «BMW R80R» предлагают. Не бери. Мотоцикл этот убит насмерть. Металлолом.

Байкеры удалились за свой столик. Вид у них был ошарашенный – словно они воочию увидели мотоциклетного Мессию, сошедшего с небес на землю. Шуму от них стало еще больше – толстяк что-то орал, оправдываясь и показывая пальцем на Демида, а приятель наседал на него, пытаясь схватить за грудки. Девицы скисли и хихикать перестали.

– Слушай, – негромко сказала Лека. – Они меня уже достали! Давай выкинем их отсюда или сами уйдем. У меня уже башка трещит.

– Подожди. – Глаза Демида стали неожиданно ясными. – Представление еще не началось. Все это – только прелюдия. Сейчас сюда придут трое молодых людей, тогда и начнется самое интересное. Они этим мотоциклистам рога пообломают. Только вряд ли это доставит тебе удовольствие.

Дверь открылась, и в кафе вошли трое, впустив за собой холод. Дверь за ними захлопнулась, но холод остался. Он исходил от этих людей – молчаливых, одетых в черную одежду. Потому что это были трое из АРДО.

«АРДО» – белые угловатые буквы на красном фоне. Нашивки украшали рукава парней. Лека уже знала: АРДО сокращенно означает «Армия Добра». И ничего хорошего это не предвещало.

В городе многие люди носили военизированную форму. Милиция, ОМОН, инкассаторы, таможенники, всякие там охранники. Они бывали хорошими и плохими, грустными и веселыми, злыми и добрыми. Молодые люди из АРДО были все одинаковыми. Улыбка никогда не появлялась на их лицах, и это придавало им всем одинаковый, заторможенный и даже металлический оттенок. Они были серьезны, вежливы, подтянуты, они выполняли какую-то свою миссию, но Лека очень сомневалась, что это можно было назвать Добром. Какое же может быть Добро, если люди не улыбаются? Единственный, ктo улыбался много и ласково, был отец Ираклий, духовный лидер Армии Добра. Теперь он появлялся на экране все чаще, и каждый раз в компании высокопоставленных лиц. Похоже, что идеи, которые он проповедовал, находили в их сердцах если не горячий отклик, то хотя бы безусловное одобрение. Ну в какой цивилизованной стране разрешили бы свободно расхаживать по улицам молодчикам из полувоенной религиозной секты, да еще и вооруженным? Конечно, вооружены они были не ахти как – милицейскими резиновыми дубинками, да и вели себя в основном смирно – присматривали за порядком, что-то вроде ДНД. Многие в городе приветствовали появление АРДО как долгожданное избавление от разгулявшейся преступности. В самом деле, на улицах стало немного спокойнее. Правда, ардовцы боролись пока с правонарушителями относительно безобидными – мелкими воришками, хулиганами подростками, пьяницами. Бомжи, толпами слоняющиеся по вокзалам и подземным переходам, куда-то исчезли. Ираклий, как Кашпировский, гипнотизировал телезрителей взглядом, а перед каждой его проповедью старушки во все голоса рассказывали, какие замечательные ребятишки в АРДО, как они помогли перейти улицу, как починили свет, как спасли от хулиганов, как сдали противного бомжа в милицию... Ну просто Тимур и его команда!

Леку тошнило от этого. Она пыталась теперь выключить телевизор всякий раз, когда Ирокез появлялся на экране и начинал: «Рад видеть вас, братья и сестры мои! Да пребудет с вами благоволение Божие...» Но Демид не давал ей сделать это. Он внимательно вслушивался в каждое слово отца Ираклия, вглядывался в его глаза, изучая, как противника перед боем. Смешно сказать, но Демид всерьез решил, что Ираклий – это новый Табунщик! Вот чудак-то!

Трое солдат АРДО (так они сами себя и называли – «солдаты») расположились за единственным свободным столиком в углу, заказали кофе и молча пили его, не разговаривая друг с другом и пристально разглядывая посетителей. Ребята как ребята – лет по двадцать, вполне симпатичные. Любители пива, притихшие было при появлении ардовцев, снова оживились и перестали обращать на них внимание.

– Лека, знаешь что? – Демид наклонился к девушке и зашептал ей в ухо: – Эти арды – настоящие фашисты! Они еще покажут всем почем фунт лиха!

– Да ладно, Дем! – Лека посмотрела на Демида как на больного, одержимого навязчивой идеей. – Чего ты привязался к ним? Нормальные ребятишки. Играют в справедливость, задурил Ирокез им головы. Фашисты... Скажешь тоже!

– Лека, я серьезно тебе говорю! Посмотри на их лица. Они уже не способны мыслить самостоятельно. Это – зомби. У них в башке не осталось никаких мотиваций, кроме послушания своему фюреру. Прикажи он им – они и убивать станут.

– Отвяжись.

– Люди уже начали погибать... Вьетнамцы... Помнишь, я показывал тебе заметки в газете? Кто-то убивает вьетнамцев на автозаводе. Их убили люди Ирокеза.

Лека вспомнила – действительно, недавно произошло несколько странных убийств. Четверых вьетнамцев забили до смерти. Но ведь вьетов лупили всегда. И до Ираклия, и до АРДО. И не только вьетнамцев, но и всех прочих нерусских. Наверное, Демочка все же перебрал пива с отвычки.

– Ага, понятно! – Лека язвительно улыбнулась. – Попробуем применить дедуктивный метод Шерлока Холмса. Картина вырисовывается жуткая! Злой дух Абаси, вселившись в отца Ираклия, зондирует сны несчастного Демика. Он врывается в эти сны без спроса и видит, что все они нашпигованы косоглазыми китайцами, желтыми, как сливочное масло. А поскольку Ираклий разумом слабоват и не в состоянии отличить китайцев от вьетнамцев, он начинает преследовать бедных маленьких вьетов и убивать их почем зря! Слушай, почему бы нам с тобой не создать Общество Защиты Вьетнамцев? Ты – председатель, а я коммерческий директор...

– ... Если в кране нет воды, значит, выпили арды! – Хриплый рев донесся с соседнего столика. Бородатый мотоциклист, оказывается, перенес огонь своего веселья на мальчиков из АРДО. – Э-эй, соколы Ирокеза! Приветствую вас, дети мои! – Он вскочил и вытянул руку вперед в нацистском приветствии. – Так у вас, что ли, полагается? «Дойчес зольдатен, унтерофицирен, нихт капитулирен...»

Он затянул песенку на немецком языке, отчаянно коверкая слова. Бармен вышел из боковой двери и что-то тихо сказал ребятам из Армии Добра. Один из них кивнул, поднялся и направился к расшумевшемуся байкеру.

– Ты нарушаешь порядок! – Слова ардовца прозвучали в притихшем кафе твердо и отчетливо. – Веди себя спокойно, или я накажу тебя!

– Накажу?! – Бородатый расхохотался. – Попу мне напорешь? Ой, мамочка! Держите меня сто мужиков, мне страшно! Слушай, ты, соплеглот! Клал я с прибором на Ирокеза вашего, и на всех вас, и на тебя лично!

Смачный плевок вылетел изо рта бородатого и шлепнулся на шнурованный высокий ботинок солдата, начищенный до зеркального блеска. Ни один мускул не дрогнул на лице арда. Он спокойно извлек из-за пояса свою дубинку и проверил ее на изгиб, словно прикидывая, достаточно ли она крепка, чтобы с первого раза проломить голову распоясавшегося хулигана.

– Эй, ты, щенок! Ты меня своей палочкой не пугай! – Бородач, покачиваясь, принял боксерскую стойку. Кулаки его выглядели весьма внушительно. – Я таких, как ты...

Ард отправил его в нокаут одним ударом. Бородач не успел и пальцем шевельнуть. Секунду он шатался, выпучив глаза: на лице его, словно проявляясь на фотографии, вспухала багровая полоса. А потом рухнул на стол. Пивные кружки полетели на пол, девчонки с визгом вскочили. Второй байкер с ревом схватил тяжелый дубовый стул и пошел в атаку. Двое солдат, сидевших за столом, молча переглянулись и зашагали на помощь к своему приятелю, на ходу доставая дубинки.

Лека видела такую мясорубку только в кино. Стул, которым пробовал закрываться ошалевший мотоциклист, искрошили в щепки в считанные секунды. Нарушителя спокойствия оглушили, а потом прислонили к стенке вместе со своим толстым приятелем, харкавшим кровью, и начали методично избивать. Дубинки взлетали и опускались с чмокающим звуком. Арды работали, как машины, безжалостно и хладнокровно.

– Палачи! Сволочи! Вы же убьете их! – Одна из девиц повисла на руке солдата. – Звери! – Парень стряхнул ее на пол, как пушинку, а потом – Лека не поверила своим глазам – наклонился и вытянул дубинкой вдоль спины. Черное обтягивающее платье девушки лопнуло. А ард продолжал экзекуцию, как будто перед ним была не беззащитная девушка, а закоренелый преступник десяти пудов весом. Девчонка корчилась на полу вся в крови, закрывая голову руками, от одежды ее остались одни клочки.

– Демид, я так не могу!

Лека вскочила и не помня себя запустила кружкой в голову одного из ардов. Удар пришелся точно в висок, голова парня мотнулась, и он медленно осел на пол. А Лека уже мчалась вперед. Двое оставшихся немедленно повернулись к ней. Лека с разбегу взлетела в воздух, метя ногой в голову одного из парней. Но ард отклонился молниеносным движением, за которым чувствовались месяцы тренировок. И тут же дубинка его въехала в живот Леки, переломив девчонку пополам.

Демид удивленно поднял брови. Выглядело все это очень профессионально. Слишком профессионально. Ребятишки, оказывается, были натренированы не хуже спецназовцев.

Ард не дал Леке упасть. Он перехватил ее рукой за плечо и прижал к стене. Другой солдат размахнулся, собираясь отвесить ей хороший удар. Но Лека, пребывающая, казалось бы, в полубессознательном состоянии, среагировала моментально. Она вытянула руки, и дубинка застряла между ее скрещенными предплечьями, потеряв всю энергию своего удара. Быстрое, почти незаметное глазу движение – и ард лишился своего оружия. Лека прижала обеими руками кисть противника, вцепившуюся ей в плечо, и сделала резкий выпад в сторону, выкрутив его руку. Ард перекувырнулся через голову и грохнулся на живот. Лека заломила руку его за спину, схватила за волосы и треснула лбом об пол. Парень затих.

Все это заняло долю секунды. Лека повернула голову и увидела глаза третьего солдата – прозрачные и хладнокровные. Ни тени испуга не было в этих глазах. Ни тени жалости, ни тени размышления. Кованый его ботинок с хрустом влетел в ребра Леки. Девушка задохнулась и полетела по полу, сшибая на своем пути стулья. Дикая боль штопором вкрутилась в ее сознание, и мир померк.

Солдат Добра медленно шел к нарушительнице спокойствия, лежащей на полу шатенке лет 18-22 среднего роста правильного сложения степень физического развития высокая степень нанесенного физического ущерба средняя подлежит наказанию подлежит наказанию подлежит наказанию... Его не волновало, что случилось с его собратьями солдатами, что представляет собой девушка, которую он собирался наказать, кто будет расхлебывать всю эту кашу, грузить покалеченных на носилки, накладывать шины на их сломанные конечности, писать объяснения в милиции. Перед ним был субъект, нарушивший порядок. И его необходимо было наказать. Отпустить ему грехи во имя и именем грядущего Добра.

Он наклонился и поднял дубинку с пола. Затем схватил скатерть и сдернул ее со стола, со звоном свалив всю посуду. Мысль пришла ему в голову: наказуемую нужно положить на стол тогда ему не придется наклоняться ему будет удобнее и он сможет лучше выполнить свое дело маленькое дело частицу большого дела. Что-то похожее на удовлетворение шевельнулось в его душе. Все, что было на пользу Добру, воплощало Добро в этой жизни. Отец Ираклий похвалил бы его.

Он схватил девушку за шею и бедро и кинул ее на стол. Она оказалась очень легкой – удивительно, как такой хрупкий объект смог оказать значительное сопротивление. Солдат не собирался сильно наказывать ее. Десять ударов – вполне достаточно. Плохо убивать людей. Достаточно выбить из них Зло – и они поймут, что больше так поступать не стоит.

«УБЕЙ ЕЕ», – неожиданно услышал он голос. Не узнать этот голос было нельзя. Отец Ираклий! Это он разговаривал с солдатом. Солдат не удивился. Ираклий всегда был со своими детьми. Он всегда знал, что они делают. Он всегда был здесь, в голове, как частица Добра, вживленная в душу. И он никогда не ошибался. А потому не ошибались его дети, выполняя его приказы.

«УБЕЙ ЕЕ. НЕМЕДЛЕННО. УБЕЙ ЕЕ. НЕМЕДЛЕННО. ЭТО НЕИСПРАВИМЫЙ ВРАГ ДОБРА. ПОДЛЕЖИТ УНИЧТОЖЕНИЮ. УБЕЙ». Солдат еще не убивал людей, но знал, как это делается. Всего один удар палкой – вот сюда, по незащищенному горлу. Он поднял свое оружие. «УБЕЙ ЗЛО, СЫН МОЙ».

Резкий рывок – и дубинка вылетела из его рук. Еще рывок, и сильная рука развернула солдата лицом к молодому человеку. Солдат дернулся, пытаясь с ходу атаковать незнакомца, но из серых глаз чужака исходила такая парализующая воля, что руки парня невольно разжались, голова закружилась, и он пошатнулся, оперевшись на стол. Такие же странные глаза у Ираклия нет не такие этот человек похож, на Ираклия но является его полной противоположностью если Ираклий воплощенное Добро значит этот воплощенное Зло убить его скорее но почему же не слушаются руки...

– Стой спокойно и не двигайся, – приказал Демид. Он подошел к Леке и прижался ухом к ее груди. – Бедная моя глупая девочка... Вечно ты подставляешь голову под тумаки, которые причитаются мне. Драться я тебя научил, а вот осторожности – нет. – Он стащил через голову свитер и подложил девушке под голову. – Потерпи еще минутку.

В кафе уже никого не было, кроме участников побоища, – испуганные посетители давно разбежались. Милиция, разумеется, не спешила, и Демид догадывался, почему.

– Эй, иди сюда! – Он поманил пальцем посеревшего от страха бармена. – Что, приятель, испугался? Не ожидал такого? Сейчас ты мне кое-что расскажешь...

* * *

Лека открыла глаза. Она лежала в своей постели, а Демид сидел рядом и внимательно глядел на нее.

– Ожила, – отметил он. – Как самочувствие?

– Ничего вроде. – Лека осторожно приподнялась, ожидая, что боль вопьется иглой в сломанные ребра. – Да нет, в самом деле ничего. Я думала, он мне все кости сломал!

– Два ребра треснули, – сообщил Демид. – Я подлечил тебя немножко. Но в следующий раз, если опять полезешь, как самоубийца, под дубинки, все оставлю, как есть. Ходи тогда в гипсе.

– Дем, ну ведь нельзя же так! Они бы забили их насмерть!

– Оказывается, нет. Я побеседовал по душам с барменом и узнал кое-что интересное. Арды вовсе не убивают людей. Они только исправляют их. Понимаешь, ИСПРАВЛЯЮТ! В головы их вбито, что они таким образом наставляют людей на путь истинный. Ну конечно правильно! Они же носители Добра! Я думаю, этим идиотам мотоциклистам больше не захочется так веселиться в присутствии АРДО.

– А что с теми байкерами стало? Ты увел их оттуда?

– Шутишь? Тебя еле успел утащить, пока менты не нагрянули. Знаешь, что я выяснил? Этот патруль АРДО появился там не случайно! Его вызвал бармен! Понимаешь, что это означает?

– Что?

– Кто раньше не допускал беспредела в таких ресторанчиках? «Крыша»! Мафики, одним словом. Хозяева заведения платили им, а те разбирались в сомнительных случаях. А теперь – АРДО! Ирокез вытесняет уголовников с насиженных мест! Я не знаю, берет ли он с этих заведений такие же деньги, как брали бандиты. Думаю, что нет. Для него важнее просто вытеснить криминальный элемент, заставить его почувствовать, что земля шатается под ногами. Ведь это же настоящая война, Лека! Тихая, пока незаметная глазу. Ты прекрасно сама знаешь хозяев этой жизни. Они предпочитают оставаться в тени, но ни за что так не отдадут жирный кусок, который привыкли получать от владельцев кафе, киосков, магазинов, платных стоянок. Одно мне только удивительно – почему пока они терпят вторжение АРДО в их священные владения?

– А милиция? Она знает об этом? Эти арды бьют людей до полусмерти! Неужели никто не бьет тревогу?

– Тут все шито-крыто. – Демид грустно улыбнулся. – Ничего противозаконного не происходит, милая. Видела, как ОМОН преступников задерживает? Лупят им по почкам, пока те сознание не теряют. Кого волнует, что человек потом месяц кровью мочится? Общество защищается от преступности и имеет право на определенные карательные меры. Так и АРДО – что-то вроде Добровольной народной дружины. Производят профилактику преступлений, пресекают нарушения общественного порядка. Задерживают правонарушителей, сдают их в ту же самую милицию. И протокол составляют – все, как полагается. И в протоколе указано, что нарушитель оказал ожесточенное сопротивление, вследствие чего к нему были применены вынужденные меры... Они работают в тандеме, и, уверяю тебя, большая часть милиции – и верхушка, и рядовые исполнители уверены, что делается это ради спасения общества. Здесь нет никакой коррупции – я думаю, что Ираклию плевать на деньги. Он не дает взяток и не берет на лапу. Так что пока обиженная сторона только одна – преступные элементы.

– Послушать тебя, так все просто замечательно! Армия Добра теснит преступников, с УВД не конфликтует, против властей не выступает! Подумаешь, помяли физиономии паре-тройке хулиганов – ну так для пользы дела! Что же ты так на этого Ирокеза окрысился? Может быть, в самом деле не лезть на рожон, и АРДО наведет порядок в городе?

– Нет. – Демид мрачно уставился на Леку. – Милиция не понимает, что сама себе яму роет. Пройдет немного времени – и они станут уже не нужны. Настоящим хозяином станет Ираклий. И вот тут-то все вспомнят, что такое мрачные времена. Только трудно уже будет изменить что-то. Потому что люди, которые пришли к нему в секту, уже не способны совершать собственные поступки. Они, как бараны, пойдут на смерть за него – сперва против уголовников, а потом против еретиков и врагов Добра, против армии, против любого, на кого укажет Ираклий.

– Ну, ты уж прямо такую мрачную картину нарисовал! – Лека поежилась. – Россия все же большая – всех в секту не заманишь. Подумаешь, мелкий фюрер местного масштаба! Ты же сам предрекал, что ему крылышки пообрывают и в тюрягу упекут. Помнишь?

– Это было бы возможно, если бы он был просто человеком. Но, помяни мое слово, крылышки ему обрывать придется нам с тобой.

Глава 11

– Игорек, ну что с тобой происходит?

– Ничего, мам. Все нормально. – Игорь сжал губы и снова повернулся к стене, неуклюже свернувшись длинным своим телом.

Ирина Петровна с болью посмотрела на сына. Снова предчувствие беды сжало ее сердце. Что-то непонятное творилось с ее Игоречком, всегда таким добрым и чувствительным, отзывчивым к ласке. Эта секция каратэ, в которую он ходил уже полтора месяца... Ирина Петровна что-то слышала про нее. Отец Ираклий, новоявленный проповедник. Он призывал бороться с преступностью, его добрый понимающий взгляд был везде: на плакатах, глядящих со стен, в экране телевизора, на газетных фотографиях. Он обещал научить людей Добру. Но Ирина Петровна не верила ему. Откуда эта отчужденность, эта раздражительность, завладевшие ее сыном? Она не видела в нем перемен к лучшему. Пусть кто-то другой борется со злом. Но почему ее Игоречек? Страшные синяки, разбитые в кровь костяшки пальцев, сухой кашель, мучающий его по ночам. Вот та награда, которую он получал за свои усердные занятия. Ирина Петровна горько вздохнула:

– Игорь, мы должны с тобой серьезно поговорить.

– Я не хочу, мам. – Игорь даже не повернулся на голос матери. – Я спать хочу. Все нормально, мам. Не волнуйся.

– Ну как же я могу не волноваться?! – Ирина Петровна едва сдерживала слезы. – Ведь ты – мой сын, Игорь! Хороший, добрый человек. Зачем тебе эта секта?! Ты что, не знаешь, чем это кончается? Ты газеты читал? Про Белое Братство – они же все сумасшедшие! Они – как зомби. Это психическое кодирование! Или вот – Аум Синрике. Они тоже говорили о том, что несут добро и успокоение. А сами людей газом травили. Игорь, ты слышишь меня?

Звонок деликатно тренькнул из прихожей. Ирина Петровна, шаркая шлепанцами, подошла к двери и заглянула в глазок. Демид. Это был Демид, сосед по лестничной клетке.

– Демид? Добрый вечер! – Ирина Петровна расплылась в улыбке. Дема Коробов определенно был хорошим человеком. Неизменно улыбчивый и вежливый, он всегда был готов прийти на помощь соседям. Старушки на лавочке любили перемывать подробности жизни Демида. И с мафией-то он связанный, и в квартире-то у него стреляли, все стеклы побили, батюшки светы, и с девицей-то он своей живет нерасписанный, и в трусах зимой бегает, стыдно аж. И вообще не по зарплате живет, это хоть и не видно, но умному человеку завсегда понятно. Но Ирине Петровне Демид был симпатичен – стоило ему улыбнуться, и от него шла такая волна застенчивой дружелюбности, что могла растопить любое заледеневшее от житейских передряг сердце.

– Ирина Петровна, а Гоша дома?

– Дома Игоречек.

– Я вот попросить хотел... Шкаф мне нужно передвинуть. Игорь не поможет?

– Конечно, конечно! – Ирина Петровна засеменила по коридору. «Господи, может, попросить Демида поговорить с Игорьком? Совсем ведь пропадает парень!»

– Игорь, вставай! Демид к тебе пришел.

Игорь знал Демида уже два года – с тех пор как Дема купил квартиру в их подъезде и переехал сюда. Дик (Игорь знал, что так называют Коробова друзья) был личностью притягательной и магнетической. Он нравился людям, хотя, казалось бы, не прикладывал к этому особых усилий. И уже поэтому Игорь сторонился его. Он не хотел быть как все. Он не хотел, как бабочка, лететь на свет дружелюбной души Демида. Это было так просто – зайти вечером к Деме под случайным предлогом, попить чайку, поболтать о жизни и – как же это было нужно Игорю – попросить о помощи! И не было ничего труднее этого. Игорь знал, что, плохо ли, хорошо ли, Демид не мог не воздействовать на людей, оставлять их такими, какими они были до встречи с ним. А Игорь хотел остаться САМИМ СОБОЙ! Наверное, прав был Ираклий. Собственное «Я» – вот что ставили превыше всего Игорь и другие, такие же, как он, пойманные Ираклием в железный капкан.

На этот раз отступать было некуда. Игорь сам загнал себя в ловушку и не видел выхода. Сердце его отторгало Ираклия, но он вынужден был тупо следовать воле Армии Добра, боясь обнаружить свое отличие от других.

Демид пришел за его душой. Игорь не сомневался в этом. Удивительно, как много сильных личностей желали заполучить его маленькую, измученную душу и тощее, долговязое тело в качестве вынужденного приложения к душе. Демид сидел на одной из чаш весов, которые уравновешивали жизнь. А на другой сидел Ираклий. Демид был полностью противоположен Ираклию и в то же время похож на него. Кто из них двоих был Богом, кто Дьяволом? Пожалуй, оба они были дьяволами. Ведь демонов в мире, как известно, бессчетное число, в отличие от Бога, который один, но так не любит вмешиваться в дела людские...

Дом стоял окнами к шоссе, и Игорь уже привык к неумолкающему рявканью моторов, раздраженных светофорами. В квартире Демида стояла тишина. Необычная тишина. Звуки ударялись об оконные стекла, но не могли преодолеть их и падали вниз, кружась, как снежинки. В комнате было свежо – как в сосновом лесу. Игорь поймал себя на странном ощущении, будто он уже полчаса бредет по туманному лабиринту, ежесекундно меняющему свои очертания, хотя он не сделал еще и пары шагов по комнате. Демид едва виднелся – там, вдали. Он сидел в огромном кресле и смутно улыбался сквозь дымку, плывущую сиреневыми полосами...

Игорь помотал головой, и видения отступили. Комната как комната. Заставлена стильной пластиковой мебелью. Кажется больше, чем есть, – эффект удачно расположенных зеркал и картин на стенах. Куча телевизоров – нет, не телевизоров – дисплеев. Аппаратура. Нет, все же странное местечко...

– Садись. – Четкий голос Демида прозвучал в тишине неожиданным диссонансом. – Садись, Игорь. Чаю хочешь?

– Спасибо... Собственно говоря... – Игорь уже приготовил какие-то слова, что он спешит что ему некогда поэтому ему нужно быстро подвинуть мебель и уходить что он не против помочь но срочные дела что ему... – Спасибо.

Игорь, не веря сам себе, обнаружил, что медленно опускается в кресло, которое приняло его в дружеские объятия – словно ждало его появления много лет. Демид пристально посмотрел в глаза подростка. Впервые Игорь видел так близко лицо Демида, и оно оказалось совсем не таким, каким он воспринимал его раньше. Прежде всего, оно оказалось довольно изуродованным. Шрам на лбу, до половины уничтоживший бровь; шрам на щеке, делающий лицо асимметричным; разорванная и неровно сросшаяся верхняя губа, искривляющая улыбку. Как ни странно, все эти отметины не превращали лицо Демида в подобие уголовных физиономий. Потому что существовали только глаза. Серые глаза, вместившие в себя все то, что когда-либо знал Игорь, то, чего он не знал и не узнает никогда, – все, что существовало, существует и будет существовать во Вселенной.

– Ты удивлен?

– Удивлен? Чему? – Игорь охрип, и тщедушные слова его упали на пол, едва сорвавшись с губ. Он настороженно уставился на Демида.

– Я пригласил тебя... Сам понимаешь, не для того, чтобы двигать шкаф. Я просто хочу помочь тебе.

– Помочь?.. – Игорь скривился в недетской усмешке. – Все хотят мне помочь. А получается только хуже... Кому теперь верить? И во что верить? Чем больше человек обещает, тем больше вероятности, что он предаст тебя. Теперь твоя очередь обещать, Демид? Да?

– Ты просил о помощи.

– Я? – Игорь нервно сжался в уголке огромного кресла. – Тебя я ни о чем не просил!

– Тебе отчаянно нужна помощь, Игорь. И никто не сможет помочь тебе. Даже если ты залезешь с головой под одеяло и будешь внушать себе, что все это – сон. Ираклий сожрет твою душу! Перемелет ее жерновами! Вечные муки Ада – ты этого хочешь?

– Тьфу! – Игоря передернуло, и он сделал попытку подняться. Нечего ему делать в этом доме. – Ты говоришь точно такими же словами, как ОН. Вы как братья с ним! Два изуродованных сумасшедших, возомнивших себя Спасителями! Нет уж, с меня и одного Мессии хватит! Сам разберусь как-нибудь!

Маленькая, но сильная рука легла на плечо парня и заставила его сесть. Игорь повернулся и встретился со взглядом больших зеленых глаз – удивительно живых и ярких в этом приглушенном тихом месте. Девушка улыбнулась и провела по губам острым розовым язычком – как кошка, поймавшая воробья. Да, вся она была похожа на большую кошку – короткие и блестящие темные волосы, черное трико, обтягивающее длинные ноги, тонкую талию, аккуратную круглую грудь. Лицо ее имело не совсем правильные, слегка монголоидные черты: короткий нос, широко расставленные глаза, круглые ушки с приросшими мочками. Но Игорь никогда не видел лица прекраснее. Игорь вспыхнул – он не раз видел эту девушку мельком на лестнице, но еще чаще она являлась к нему во снах. «Любовница Демида», – пустым эхом пронеслось в голове Игоря. НЕ ЕГО девушка, столь желанная и столь недосягаемая. Он вдруг почувствовал, что она читает его мысли, но не стал их скрывать. «Да да да я хочу тебя, – подумал он. – Боюсь и хочу тебя странная девушка кошка». Сейчас она мало походила на человека – скорее на духа, грациозное лесное создание, что мерещится путнику в ночном лесу, освещенном призрачным мерцанием звезд. «Девушка кошка мне кажется что ты больше похожа на друга чем этот зачем ты связалась с ним?»

Лека молча опустилась на колени перед Игорем, взяла его руку и стала гладить пальцы, опустив голову. Боль, не утихавшая в разбитых суставах Игоря, встрепенулась и исчезла, оставив место блаженному теплу.

– А он красивый мальчик... – Девушка повернулась к Демиду. – Зачем ты испугал его, Дик? Ты хочешь превзойти Ирокеза красноречием? – Она поглядела в лицо Игоря. – Не бойся его. Он хороший, этот Демид. Он даже не сумасшедший, только притворяется. Как тебя зовут?

– Игорь.

– Игорь... Ты такой славный. Ты любишь сказки, Игорь?

– Ненавижу! – Игорь стиснул зубы, пытаясь преодолеть дьявольское влечение к этой кошке, мурлыкавшей у его ног. Он не должен верить никому. Никому больше! – Я уже наслушался сказок! По горло сыт всякой брехней! – Он распалял злость в своей душе, но получалось плохо. – Я, пожалуй, пойду.

– Вот он какой! – Девушка томной волной вытянулась на диване, переплетя ноги. Она была удивительно гибка – казалось, у нее совсем нет суставов. – Это и есть твой шпион, Дик?

– Да. – Вид у Демида был отстраненным, он наблюдал за происходящим издалека, слегка прищурившись, словно прикидывая, как лучше расставить на доске фигурки игроков.

– Что-то он не горит желанием на тебя работать. Может быть, поищешь другого?

– Нет. Другой не подойдет. Игорь – это наш человек...

– Не ваш я! – Игорь вскочил. – Не ваш! Я – ничей! Я сам по себе!!! Вам даже лень слово лишнее сказать! Объяснить, чего вы от меня хотите! Наверное, я слишком мелкая вошь, чтобы интересоваться своими собственными желаниями! Но мне плевать на все эти тайны! Любопытство меня не замучит. «Работать» с вами я не собираюсь, что бы вы ни имели под этим в виду. Открой дверь!

– Подожди, подожди, Игорь! – Лека торопливо вскочила с дивана. – Ты же ненавидишь Ирокеза. Мы тоже против него. Нам нужен помощник...

– Не надо, Лека, – устало вмешался Демид. – Не нужен мне помощник. И шпион в рядах Ираклия не нужен. Совершенно не нужен. Я и так прекрасно знаю, что он вытворяет, – каждый его шаг! Я просто хотел спасти тебя, парень. Видишь ли, людям свойственно питать иллюзии. Каждому хочется ощутить себя в роли Спасителя. Сколько раз я уже претендовал на эту роль, идиот этакий, и каждый раз получал щелчок по носу. Знаешь, Игорь, дело даже не в том, что ты – мой сосед, я читаю твои мысли сквозь стенку и понимаю, что ты, в сущности, неплохой пацан. Если бы ты был обычным человеком, я не стал бы пытаться вытащить тебя из этого дерьма, несмотря даже на наше соседство. Ты был бы обречен. Счастье твое, а может быть, и беда, что ты невосприимчив к гипнозу. Поэтому ты не превратился в безмозглого робота, как прочие бараны Ирокеза. Но нейтралитет тебе сохранить не удастся. Ты ведь знаешь о патрулях АРДО?

– Ну да.

– Ты – уже в списке. Завтра тебе выдадут форму и ты отправишься бить резиновой дубинкой всех, кто не вписывается в стереотипы Ирокеза. Может быть, тебе повезет и ты не забьешь никого до смерти. Повезет, и ты не выдашь своего подозрительного мягкосердечия к врагам Добра. Но это – ненадолго. Поверь. Основные сюрпризы Ирокеза еще впереди. Армия – это армия. А солдаты обязаны воевать. И война будет... Очень скоро.

– Ну... И что же мне делать?

– Ничего. Можешь идти.

– Демид! Прости меня! – Игорю стало страшно. Он вдруг почувствовал, что душа его, задавленная напластованиями ирокезовской мерзости, ожила. – Ты же хотел мне помочь? Демид... Извини, что я брыкался, как козел. Ты понимаешь, я совсем запутался. Тебе хорошо, ты хоть что-то понимаешь во всей этой катавасии. А я что? Пешка... Я не хочу убивать людей!

– Я уже помог тебе тем, что предупредил. Пожалуй, у тебя только один выход. Уехать из города далеко-далеко. Не сказав никому, даже матери. Хотя... Если Ираклий – тот, кого я в нем подозреваю, он найдет тебя без труда в любой части света. Может получиться даже хуже. Своим бегством ты выдашь себя. А ЭТОТ не любит отпускать свои жертвы.

– Я останусь здесь.

– Ладно... Лека, дай ему кольцо.

Лека подошла к Гоше и надела ему на руку тонкое белое колечко – тусклое, ничем не примечательное. Игорь увидел, что такие же кольца имеются на руках Леки и Демида.

– Спасибо. Оно защитит меня?

– Нет. Но может спасти многих. Если у нас что-то получится. Замотай палец бинтом. Ираклий не должен видеть его. Он не любит серебра.

– Слушай, Демид. У нас есть еще один парень. Такой же, как я, неподдавшийся. Он урка бывший, но, по-моему, неплохой. Ему можно доверять. К тому же он в близких отношениях с Ираклием. Хотя и разочаровался в нем.

– Посмотрим... Может быть, мы встретимся с ним. А сейчас иди. Дай тебе Бог удачи.

* * *

– Демид, знаешь, кто тебе звонил? – Лека выглядела встревоженной.

– Кто?

– Крот!

– Что ж, этого следовало ожидать. Хотя не могу сказать, что я от этого в восторге.

– Он приедет сейчас. Голос у него был очень взвинченный.

– Неудивительно. Слыхала, что случилось? Кафе его сожгли.

– Да ты что! – Лека открыла рот. – Но это же невозможно! Там охрана такая! На танке не подъедешь!

– На танке – не знаю. А подъехали на БМП. И из огнеметов! Представляешь картинку? Костер – до неба. Стекла плавятся, как целлофан! Машины взрываются. И хрен подойдешь к этому броневику! Эти «лампасники» ведь не привыкли с армией сражаться. Постреляла бээмпэшка и покатила себе. А Крот остался с кучей головешек. Десять человек его погибло.

– Значит, армия против уголовников пошла? А как же закон? Они же не имеют права – вот так, огнеметами.

– Ага, армия... Армия Добра. А законов на войне не существует, милая. Никогда наши официальные структуры не пойдут на такой открытый террор! А АРДО – пожалуйста! Поэтому дать ей любое оружие – и пусть лупит криминальную шушеру! Кто разберется? А официально то, что произошло, – это так, мелкие разборки уголовников. Ты же каждый день про них в газетах читаешь.

– Крот их в порошок сотрет, – уверенно объявила Лека.

– Ты думаешь? – Демид нехорошо усмехнулся.

* * *

Дема не сказал бы, что Кротов выглядел взвинченнным. Мрачным – да. Но Крот всегда выглядел мрачным. В конце концов, потеря этой кафешки, стоявшей на отдаленном шоссе, не была для него значительной. Он вполне мог купить десяток других. Дело было в другом.

– Здорово. – Крот сунул Демиду огромную лапу.

– Здорово.

– Слыхал?

– Да уж... Говорят, дым из самой Москвы виден был.

– Ладно прикалываться-то! Люди погибли, между прочим. И Сиварь, твой знакомый, между прочим, тоже. Пулю прямо в башку влепили.

– Ну и хрен с ним, – хмыкнул Демид. – Дерьма не жалко. Ты что, из-за Сиваря сюда приехал?

– Поговорить надо. – Крот выразительно глянул на Леку. – Без лишних ушей.

– Ты тогда своих тоже убери. – Демид кивнул на трех хлопцев, загромоздивших своими квадратными телами всю-прихожую. – Сколько в подъезде там? Еще пятеро? Всех соседей мне напугают.

– Двое останутся.

– Убирай, убирай всех. Ничего с тобой не случится. Со мной одним ты в большей безопасности, чем со взводом твоих тупорылых броненосцев. У меня от них несварение желудка.

– Ладно. – Крот показал ребятишкам два пальца, потом один, и сделал им такое движение, как будто крутится колесо. «Оставить одну машину, в ней – двое человек, ждать у подъезда», – понял Демид. Прихожая освободилась.

* * *

– Слушай, Демид, за тобой должок. Я тебя вроде как от смерти спас. Зимой, когда тебе башку продырявили.

– Хорошо, пускай будет так. – Демид не хотел напоминать сейчас о том, что он заплатил за свое лечение полновесными долларами, о том, сколько раз Крот ставил его на грань смерти – чего стоили только поход в логово Султана и нападение на Демида киллеров. Сейчас это не имело особого значения. Крот пришел сам, и они говорили на равных. Значит, Кротов все же имел что-то в голове и мог правильно сопоставить связь событий.

– Вот, пришел к тебе за помощью... – Крот развел руками. – Знаю, знаю, что работать ты на меня не будешь. Но хоть совет-то дашь? Я даже бабок тебе за него не предлагаю. Потому что просто по-человечески... Ну, помоги, Дем!

«По-человечески? – подумал Демид. – Я знаю, Крот, что ты лично убил шесть человек. Хоть на секунду мелькнула в твоей башке мысль о том, что будет с их детьми, женами, матерьми? Когда ты выколачивая деньги из своих клиентов, сдирая с них последние подштаники, интересовало ли тебя, сколько крови и пота они потратили, чтобы заработать эти деньги? Для тебя в мире существует только один человек – ты сам. Все остальные – только что-то вроде низших позвоночных, разделяющихся на подвиды в зависимости от степени их полезности для тебя. И знаешь, что самое забавное, Крот? Я помогу тебе сейчас. Потому что Ираклий – хуже тебя в миллион раз. Но радости тебе, Крот, от этого не будет».

– А что такое? – Демид слегка наклонил голову, брови его участливо поднялись. – Дело-то обычное. На тебя наехали, ты на них наедь. Покажи, кто хозяин. Я-то тут при чем? Своих громил не хватает?

– Мои тут без толку. – Крот закурил, руки его дрожали. – Да и вообще все без толку. Здесь и военные, и менты – все в одну кучу завязаны. Я с ними воевать не собираюсь. Я с ними всегда в дружбе был, всегда платил, кому сколько нужно. А сейчас как свихнулись все. Я ж не идиот! Я же вижу, кто всех за ниточки дергает. Ирокез! Этот, как его там? Отец Ираклий. Скотина недорезанная! Не добили его в свое время, когда он еще Сашкой Бондаревым назывался. Знать бы, что так получится, всю бы больницу, где он отлеживался, взорвал на хрен! Это ж надо, какая тварь из него получилась!

– Ну так убей эту тварь. Я возражать не буду.

– Убил бы... – Крот стукнул кулаком по колену. – Так ведь именно, что тварь это, а не человек!

– В каком смысле – не человек?

– Слушай, Демид. – Крот уставился Демиду прямо в глаза. – Ты меня за идиота не держи, а? У меня ведь высшего образования нету. Мне никто не объяснял, что колдунов быть не может, потому что наука не велела. Я мужик простой. Если я вижу, что человек – ведьмак, я прямо так и говорю. Нежить и есть нежить! Он ведь умер тогда, этот Бондарев. Совсем умер! Так, для приличия его пару дней в реанимации продержали и уж совсем отключать собирались. Чего на труп зря башли тратить? Я знаю, у меня там свои люди были! А он вдруг взял и ожил!!! Бляха-муха! «Ну ладно, – думаю. – Два раза не вешают». Взял и оставил его в покое. «Все равно инвалид полный, – думаю. – Вреда от него не будет». А тут вон что получилось!

– Колдун, говоришь? – Демид прищурился. – По мне, хоть Антихрист. Я тут при чем?

– Как – при чем? Ты только один таких нежитей убивать и можешь.

– С чего это ты так решил?

– Знаю, знаю. Сыча ведь ты замочил?

Дема едва не подпрыгнул на месте. Похоже, про то, что он убил Агея-Сыча, скоро будет знать весь город.

– Какого Сыча? Что ты плетешь-то?

– Агея, – деловито объяснил Крот и снова полез за сигаретой. – Да не дрожи ты так. Никто об этом не знает. Хотя вижу, что в точку попал. По тому, как глазки у тебя забегали. Это мой собственный вывод. С Агеем какие-то отношения у тебя были? Были. Похоже, девчонку какую-то вы поделить не смогли. Потом оба вы куда-то пропали. Потом ты один появляешься, весь какой-то сам не свой. Ну, а раз два таких колдуна, как вы с Агейкой, схлестнулись, ежу понятно – один убит будет. Выжил ты – значит, Агея ты замочил. К тому же ты помоложе. А Агей совсем старый стал.

– Бр-р-р! – Демид помотал головой. – Тебя послушать, какая-то ненаучная фантастика. Что я, по-твоему, колдун? И откуда ты Агея знаешь?

– А кто ж его не знал? Знаешь, кто был Сыч? Вор в законе! Да такой, каких мало бывает. В авторитеты крестили его в новосибирской тюрьме аж в одна тысяча девятьсот тридцать пятом году. И попробовали бы не крестить! Он бы полтюряги перебил. Это ж знаешь какой убивец был? Равных ему в «мокром деле» не было и не будет. Людей убивать – для него даже не профессия, а удовольствие было. Если уж он на кого глаз клал, на том можно было крест ставить. Хоть в бронированный сейф запирай – голову отрежет. А сам он заговоренный был – и от пули, и от ножа. Как и ты, кстати! Убить его, считай, совсем невозможно было. Сколько раз пытались!

А вообще-то он колдун был, этот Сыч. Да что там колдун, сам Дьявол! Хуже Дьявола! Об этом тоже все урки знали. Он, похоже, и в тюрьму-то сел, чтобы поразвлечься. Что ему тюряга?! Когда надоело, исчез в одночасье, как сквозь каменную стену просочился. Все его боялись до колик. Он, представляешь, однокамернику своему руку отпилил и съел. Просто так, ради развлечения!

Лет пятнадцать назад приходилось мне с Сычом встречаться. Старик стариком, но страшный!.. Никогда не забуду. А уж рассказов о нем на зоне наслушался – думал, в штаны наложу, если встречусь. И вот, ты представляешь, прошлым летом появляется снова Сыч в нашем городе. Говорят, он и родом откуда-то из окрестностей. Все думали, что он уж сдох давно. Мразь такая. А он заявляется прямиком ко мне. И говорит: «Ты, Крот, должен для меня одну бабенку украсть. У Демки Коробова. А не то жизни тебе не будет. Не в службу, а в дружбу».

Ни хрена себе, дружба, думаю! Два колдуна между собой разбираются, а я отдуваться должен! Я ведь к этому времени давно понял, что ты, Динамит, тоже из ихней ведьмацкой братии. Тебе ж у Султана в спину в упор стреляли, я точно знаю. А не убили. Я, как об этом узнал, думаю: «Все, держись от него подальше, Крот. Это – нечисть, гореть ему в аду». Про тебя, естественно, так думаю. И был я прав! Не знаю, Демид, дьявол ты или нет. Неприятностей ты мне много сделал. Говорить о них не буду, ты их сам лучше меня знаешь. Но ты – колдун, это уж как пить дать. Когда тебя подружка твоя с простреленной башкой привезла, я только усмехнулся. «Этот, – думаю, – выживет. Его только серебряной пулей убить можно». И точно! У тебя ведь в затылке дырка была – два пальца засунуть можно...

– По твоим словам, так я не лучше Агея! – Демид обиженно оттопырил губу. – Может, я у тебя тоже сейчас руку отпиливать буду?

– Не знаю, что уж вы, нехристи, там между собой не поделили, – проворчал Крот. – Но за то, что Сыча ухлопал, спасибо. И вообще, человек ты приличный. Хорошей, можно сказать, морали. А потому Ираклий должен быть тебе враг. Он-то больше на Агея смахивает. Я, конечно, урка грязный, руки у меня по локоть в крови. Такому ангелу, как ты, может быть, и связываться бы со мной не пристало. Но кто вас там знает, колдунов-ангелов? Может, и пригожусь я для чего-нибудь? У нас ведь тоже в запасе кое-что есть. Наши бы давно уже войну развязали. Да только я говорю: «Погодьте, ребята. С Динамитом пошептаться надо. Без него не пойдет».

– Да, сильно вас припекло, если ты сам ко мне пришел! – Демид встал и прошел по комнате, расправляя затекшую спину. – Ираклий, конечно, моя забота. Но ты правильно сделал, что здесь появился. Глядишь, крови меньше будет. Лишнего говорить я тебе пока не буду. Умный ты, как Шерлок Холмс. О чем нужно, сам догадаешься. Одно только скажу – пока своих молодцев на войну не заряжай. Хуже только будет. Потерпи, недолго еще осталось. А когда надо будет, я тебя извещу. Расскажу подробно, что и как сделать.

– Ну смотри... Тебе виднее.

– Можешь поверить. Хоть и не люблю я вас... что уж там скрывать? Но Ирокез еще хуже. Выбирать не приходится.

Глава 12

Мало кто из простых смертных достигал таких высот, каких удостоился господин Лю. Он занял место при императорском дворе, которое только и подобало такому великому лекарю, как Просвещенный Лю Дэань. Но успокоение и умиротворенность так и не пришли в его душу. Год проходил за годом, но он чувствовал себя все более несчастным. Всепожирающий огонь охватил все его естество и не давал ему покоя ни днем, ни ночью. И имя тому огню было – Тай Ди Сянь, Великий Земной Бессмертный. Дух, без позволения вселившийся в Лю Дэаня, без конца укорял несчастного доктора в том, что тот погряз в роскоши и услаждении собственной утробы, что удалился он от великих дел, что предназначены были ему Небесами, что перестал он преследовать Врага, позволив тому творить в Поднебесной свои богопротивные козни. Напоминал он ему добродетельные слова:

Суть веры постигает только тот,

Кто от роду прозреньем наделен;

Заботами да бренной суетой

Себя опутать не позволит он.

Не зря зовут подвижниками тех,

Кто в соблюдении обетов строг.

Обыкновенный, смертный человек

Стать просветленным очень редко мог...

Досуг за чтеньем он проводит

И древних познает деянья,

Чужая тупость и бездарность

Рождают в нем негодованье.

Придворные льстецы извечно

Несут лишь смуту и раздоры.

Познавший тайну жить уходит

Туда, где воды есть да горы.

[«Цзинь, Пин, Мэй». Стихи в переводе Г. Ярославцева.]

И в самом деле, господин Лю нередко со светлыми слезами вспоминал то время, когда жили они с наставником Ваном в пустынных горах и обращались мыслью своей только к высшему. Теперь же окружали его люди, посвящающие все свое время коварным интригам и погоне за богатством. Но господин Лю страшился покинуть императорский двор, потому что боялся мести всесильного Сына Неба. К тому же вынашивал Лю некий определенный план и не мог уйти ранее, чем доведет его до конца. Недаром Совершенномудрый Кун-Цзы некогда сказал о благородном человеке: «Приступая к делу, он полон осторожности и со своей любовью к построению планов добивается успеха».

Но недолго Лю пришлось сомневаться и делать свой выбор. Неспокойно было в Империи. Давно уже разбойник Ли Цзы-чен оставил крестьянский труд и поднял на смуту голодную чернь. Город за городом, провинцию за провинцией захватывала его армия, вооруженная лучше, чем гвардия самого Владыки. Небеса отвернули свой взор от последнего императора династии Мин, а значит, его дни были сочтены. Словно железный дракон, извергающий пламя, промчался по Столице. Дворцы знати были разорены, дома горели, как солома. Господин Лю не надеялся, что новый правитель сохранит ему жизнь, несмотря даже на его чудесный дар исцелителя. Говорили, что Светоч Справедливости, так именовали теперь бунтовщика Ли, принародно казнил богатых притеснителей и раздавал неимущим земли и сокровища. Поэтому господин Лю облачился в драную хламиду буддийского монаха, сбрил волосы, вымазал лицо сажей, сбросил туфли и босым побрел прочь. Он нес лишь меч и чудесные серебряные предметы, обернутые в грязную ткань, чтоб скрыть их от жадного взора грабителей. Никто не узнал его. Ему было не жаль нажитого. Напротив, с каждым шагом чувствовал он себя все спокойнее и радостнее. И Тай Ди Сянь ликовал в сознании его, будто вырвался на свободу. Но ликованию его суждено было скоро угаснуть.

Ибо, прежде чем покинуть Столицу, Лю Дэань направил свои стопы к небольшому буддийскому храму, что стоял у южной стены. Тай Ди Сянь встревожился и звал Лю немедленно уходить из города, но господин Лю непреклонно двигался к монастырю Лотосовой Сутры. Строения монастыря были объяты пламенем, но Лю не обращал на огонь внимания. Вспомним, как описывал великий У Чэн-энь пожар «Храма созерцания бодисатвы Гуаньинь». И здесь было нечто подобное:

Все тонуло в клубящемся черном дыму,

Только пламя порой языками вздымалось,

Прорезая над миром нависшую тьму,

И на небе звезды ни одной не осталось.

Словно в пламени, «Жизни Начало» бурлит,

Бог огня передал ему силу стихии,

И Суйжэнь свое дерево снова сверлит,

Чтобы порохом вспыхнули ветки сухие.

Так огонь разгорелся, что в злобе тупой

Уничтожил священные статуи даже,

И в притворе восточном, собравшись толпой,

Ждали гибели верной несчастные стражи...

[У Чэн-энь. «Путешествие на Запад». В обработке В. Гордеева.]

* * *

... Все вокруг полыхало, как в адской пропасти. «Страшно ли мне? – подумал Лю. – Наверное, нет. Страшнее всего будет, если годы, что я провел во дворце Императора, вынужденный лечить его глупых наложниц от капризов и похотливых чиновников от дурных болезней, пропали даром. Нет, не может быть так! Небеса всегда покровительствовали мне. Какая жалость, что этот жалкий бунтовщик, рабское отродье Ли Цзы-чен, так поспешил! Еще две недели – и Книга была бы в моих руках!»

– Лю, образумься! – Голос Тай Ди Сяня, тусклый, как гул деревянной рыбы* [Деревянная рыба (муюй) – буддийский инструмент, представляющий собой полую деревянную голову рыбы, по которой бьют колотушкой.], снова проснулся в его голове. – Это обман! Ты не найдешь в этой книге ничего, что приблизит тебя к разгадке тайн. Белый Тигр, который рассказал тебе о книге, был лишь одним из воплощений Врага! Неужели ты, просвещенный человек, познавший мудрость веков, поверил глупой сказке про «помощника Духа Утренней Звезды»? Такой должности никогда не существовало среди даосских бессмертных! Воистину говорится: каким умным ни будь, но помани сладкой лестью, и разум потеряешь!

– Благородного мужа можно обмануть, – ответил ему Лю Дэань словами Конфуция, – но сделать из него глупца нельзя. Знающий не сомневается, человечный не тревожится, смелый не боится. Я хочу сделать лишь то, что хочу, и ничего более. А потому прошу вас, почтенный Тай Ди Сянь, не препятствовать мне или даже помочь если то возможно.

Тай Ди Сянь не ответил, но Лю показалось, что он свирепо зашевелился – там, в исходной полости духа, за межбровьем, где он пребывал незваным гостем. Тем не менее он замолчал и более не произносил ни слова.

«Несомненно, в этом заключена высшая мудрость Небес, – подумал Лю. – Тай Ди Сянь не может повелевать мне, а может лишь дать силу и наставлять советами. И это определенно подтверждает то, что он не принадлежит к истинным блаженным небожителям, каким бы великим и обоготворенным себя ни считал! Шесть путей существуют в земном мире – пути небожителей, людей, асур, голодных духов, животных, ада. Несомненно, Тай Ди Сянь принадлежит к голодным духам. Ведь я смог убить Белого Тигра, а значит, Тай Ди Сянь является таким же Демоном Тьмы, как и Враг, Ди Жэнь! Кажется, я начал разгадывать твою загадку, учитель Ван! Но если Тай Ди Сянь принадлежит к голодным духам, значит, по происхождению он стоит НИЖЕ ЧЕЛОВЕКА! И я должен приказывать ему, а не он мне!..

... Господин Лю довольно уверенно двигался между горящими строениями монастыря. Ловкости ему было не занимать. Вокруг еще бегали монахи, пытаясь спасти свои пожитки. Раздетые, они с воплями и рыданиями разбрасывали тлеющий уголь и бессмысленно перетаскивали с места на место медные котлы. Но господин Лю не обращал на них внимания. Путь его лежал в библиотеку монастыря..

Она была открыта, но пожар чудесным образом еще не охватил это строение, словно волшебный колпак небесного князя Гуан-моу защищал его от огня. Лю Дэань, поспешая, вошел внутрь. Тысячи книг, упрятанные в футляры из шелка, и драгоценной кожи, и кости, и простой бумаги хранились здесь. Но господин Лю не трогал их. Он сразу же направил свой путь к ларцу из грубого камня, что стоял у северной стены. Ларец этот напоминал простой валун, и непонятно было, где у него крышка и как его можно открыть.

Однако это и было то, что искал Лю. Для него камень этот был ценнее всех сокровищ на свете. И если бы он мог бы взвалить его на спину, он взвалил бы его и побежал прочь. Но это не принесло бы ему успеха. Потому что только Знающий мог открыть ларец. А Лю Дэань и был тем Знающим.

Он не спешил. Он помнил, как важно тщательно подготовить ритуал.

Он принес жертвы, и сделал это по всем правилам, и не спешил, хотя снаружи бушевало пламя.

Затем он возложил себе на голову громоносный обруч, надел на голову даосскую шапку, взял меч в правую руку, а в левую руку – живого воробья и произнес заклинание:

– Великий Нефритовый Владыка, обитающий в Небесах! Ясный дух Великого Начала! Всемогущие духи всех восьми стран света! Помогите мне обрести себя! Обращаюсь с мольбой ко всем девяти небесам и прошу: духи Ган-дхарвы и святые из Ташасаваны! Ниспошлите мне чудесный талисман – книгу книг, сокрытую в этом ларце! Величайший и проницательнейший дух созвездия Большого Ковша! Покарайте оборотней, обуздайте нечисть, уничтожьте несметные рати демонов-злодеев! Заклинаю Вас, духи Срединных гор! Изреките Слово изначальное, Драгоценное! Пять Великих гор и восемь морей, внемлите борьбе! Свяжите руки Владыке Демонов! Да исчезнет Зло и воцарится вовеки Добро!

После чего он разжал руку и выпустил на волю воробья.

– Отпустил на волю душу живую, – сказал он. – Так и ты отдай мне Книгу, камень.

Верхняя часть ларца сдвинулась как бы сама собою, Лю опустил руки в ларец и достал оттуда футляр из тонких пластин божественного нефрита. Книга, которая содержалась в этом футляре, была совсем небольшой. Лю Дэань сразу развернул свиток. Шелк свитка был очень древним, но сохранился хорошо. Но Лю Дэань не успел прочитать, что там было написано. Потому что пламя ворвалось в библиотеку и охватило ее в одно мгновение. Чудесная книга тоже загорелась, и Лю успел спасти только обрывок – самый конец ее. Выхода не было – огонь метался со всех сторон, и искры его, казалось, достигали девятого неба. Господин Лю почувствовал себя очень плохо. Дышать ему стало совершенно нечем, и он, так сказать, впал в беспамятство. Но все же успел почувствовать, как чья-то сильная рука подхватила его и унесла прочь...

Глава 13

Тучи сгущались над городом. Мрачные, грязно-фиолетовые, с рваными краями. Заканчивался октябрь, и не место было в небе грозовым тучам. Однако они клубились в небе, заслоняя свет, нервно меняли очертания и поблескивали молниями, еще небольшими, не доходящими до земли. Может быть, Демид был прав, и небо действительно подавало знаки людям, предупреждало их о грядущих потрясениях? Но человек был слеп и не замечал этого. Демид же знал об этом безо всяких туч. Он, как всегда, знал очень много, но, опять же как всегда, ничего не объяснял Леке.

Демид все так же рыскал ночью по городу. Лека подумала, что он стал похож на паука. Маленького паука, озабоченно и деловито занятого своим ремеслом – плетением паутины. Демид, как паучок, выпускал конец тонкой нити, прилеплял его к углу какого-нибудь дома и неторопливо полз, таща за собой вытягивающуюся паутинку, прикрепляя ее к стенам, деревьям, мусорным ящикам, машинам, заснувшим на обочине. Никто не мог видеть этой сети, опоясавшей весь город. Но люди задевали за призрачные нити, в голове Демида звонил колокольчик, и он знал, когда, что и с кем происходит. Он терпеливо ждал добычи.

– Дем, это произойдет сегодня? – Лека напросилась в спутники Демиду, и он согласился – сегодня почему-то даже охотно. Было тепло – удивительно тепло для поздней осени, и они молча бродили по закоулкам, едва освещенным фонарями.

– Что-то, конечно, произойдет. Не ручаюсь, что это будет то самое «ЭТО», которое ты имеешь в виду. Но что-то произойдет. Каждый день что-то происходит. Иногда – незначительное, иногда – очень важное, и ты говоришь себе: «Вот это – то самое, чего ты ждал всю жизнь, то, что перевернет твою судьбу, с чего начнется отсчет нового». Но проходит день, неделя, год, и ты забываешь об этом событии, как о минутной мелочи, очередной ступеньке, звене в бесконечной цепи, по которой ты карабкаешься на Небо. Ты ползешь и ползешь по ней, в надежде, что осталось еще немного. А когда доползешь – увидишь, что конец этой цепи – это и есть, собственно говоря, конец твоей жизни. Есть такая штука, которая расставляет все по своим местам. Смерть. Тогда лишь становится ясно, куда ты полз – вверх или вниз. На Небо или в Преисподнюю.

– Как всегда, несколько туманно, – констатировала Лека. – Но в целом понятно. И чересчур прямолинейно. Почему ты решил, что есть только путь вверх или вниз? По-моему...

Демид не дал ей договорить. Он остановился как вкопанный, прижался спиной к стене и левой рукой прижал Леку, так, что затылок ее со звоном стукнулся о кирпич а челюсти клацнули, прикусив язык. Лека собралась негодующе завопить, но осеклась. Они скрылись в нише и Демид осторожно выглядывал наружу. Леке стало ужасно любопытно.

– Дем, что там такое? Можно я погляжу?

– Гляди, – великодушно разрешил Демид. – Вон видишь, человек идет?

– Вижу. – Лека разглядела ссутулившуюся фигурку, медленно удаляющуюся от них. – Это вьетнамец, что ли? Вьет?

– Похоже.

– Я думала, их уже всех перебили.

– Иди вперед. – Демид махнул рукой. – Иди за ним. Метрах в тридцати. А я пойду за тобой. Если потеряешь меня из виду – не бойся. Я не отстану. Только не упусти его!

– А...

– Давай! – Дик толкнул Леку в плечо. – Потом разговаривать будем.

Это на самом деле был вьет. Он был одет в ситцевый пуховик и забавный картуз. Семенящая походка выдавала в нем немолодого человека. Как оказался он на улице в такой поздний час да еще и в этой части города, где вьетнамцы не жили? Лека улавливала обрывки его мыслей, растаскиваемые ветром. «Ням, тям, сям, – подумала она. – Ну и язык дурацкий! Одни междометия». Присутствия Демида она не ощущала. Но надеялась, что он где-то неподалеку. Она чувствовала себя довольно неловко – как актер, которому не объяснили роль и наспех вытолкнули на сцену.

АРДО. Пятеро вынырнули из подворотни. Пять мрачных парней с дубинками – черные силуэты в черной ночи. Один из них бросил безразличный взгляд на Леку, что-то коротко сказал своим собратьям и пошел к ней. Оставшаяся четверка, цокая подкованными ботинками, направилась дальше. За вьетом.

– Добрый вечер. – Ард, естественно, был вежлив. Как автоответчик в кинотеатре. – Разрешите, я провожу вас? Сейчас половина первого ночи, и это время небезопасно. На вас может быть совершено нападение криминальными элементами.

– Спасибо. – Лека едва сдерживала желание дотронуться до арда и убедиться, что он – живой человек. – Я вот припозднилась. Но порядка не нарушаю, ей-богу. Мне туда. – Она махнула рукой вдоль улицы, где в тумане исчезала фигура вьета и догоняющих его солдат. – Пойдемте.

– Туда нельзя, – убедительно произнес молодой человек. – В том направлении произошло криминальное происшествие. На этой улице. Там очень опасно. Патруль вызвали, сейчас он возьмет обстановку под контроль. А я провожу вас к трамваю. Он еще ходит.

«Да, как же! – Лека опустила голову. Вдруг этот ард не настолько туп, как кажется, и уловит опасность в ее глазах? – Вьета помчались убивать твои приятели. А я – нежелательный свидетель».

– Хорошо, – согласилась она. – Нельзя так нельзя. Да мне идти-то недалеко. Вот здесь пройдем. Проходным двором. Проводи меня, а то мне страшно.

Она схватила парня за рукав и потащила его в первую же попавшуюся подворотню. Лека страшно спешила, боясь упустить вьетнамца, и потому удар ее получился неловким. Парень отлетел к стене, зубы его лязгнули с металлическим звуком, но с катушек он не съехал. Глаза его остались холодными – без тени удивления.

– Стой на месте, – тихо приказал он. Из разбитой губы его потекла струйка крови. – Не двигайся. Не пытайся ударить меня. Это бесполезно. И это усугубит твою вину. Вытяни руки перед собой. – Ладонь его скользнула к наручникам, висевшим на поясе.

– Ага... – Лека испуганно кивнула. – Слушай, парень а может, отпустишь меня? Извини, а? Я пошутила. – Она робко вытянула руки перед собой. – Я хорошая, правда. А ты симпатичный...

Руки ее взметнулись вверх, но парень успел быстрее. Реакция его была потрясающей. Лека уже видела, насколько быстры арды. Он перехватил ее кисти перед самым своим горлом и дернул на себя, сжав запястья стальными клещами. И тут же получил удар коленом в промежность. Глаза его остекленели, пальцы медленно разжались, и он сполз по стене, беззвучно открыв рот.

– Нет, все-таки ты – не человек, – заметила Лека, пристегивая его наручниками к трубе. – Нормальный мужик заорал бы и сразу за яйца схватился. А этот... Наверное, у него там отсохло все.

Лека высунула голову за угол и чертыхнулась. Арды, конечно, догнали восточного человечка. Там, в конце улицы, они стояли и разговаривали с ним. Может быть, они пытались увести его с собой, чтобы не убивать на открытом месте? Лека, согнувшись в три погибели, чуть ли не на четвереньках, двинулась к ним, стараясь не высовываться из тени. Наконец она нашла себе место за мусорным контейнером – шагах в двадцати от вьета и солдат. Это был отличный наблюдательный пункт. Даже если бы арды обладали собачьим обонянием, они бы ее не учуяли – настолько сильный аромат стоял здесь. Тухлая рыба, гнилые капустные кочаны и прочие неповторимые миазмы, заставляющие желудок бедной девушки пожалеть о съеденном ужине. Ноги Леки медленно погружались в коричневую жижу сомнительного происхождения.

«Если я полезу драться с четырьмя этими фашистами, – сказала себе Лека, – они меня убьют. Это бесспорный научный факт. Я уже знаю, как работают эти бестии. Но если Дик, гнида персидская, не появится здесь через минуту, я пойду разбираться с ними. Потому что тонуть в этом вонючем гнилье я не собираюсь».

Один из ардов положил руку на плечо вьетнамца. И тут же отлетел в сторону и упал как подкошенный. Конечности ардов немедленно пришли в движение – они замолотили дубинками с четкостью механизмов. Картина была совершенно ирреальной – Лека не слышала ни звука, а черные силуэты боевиков вырисовывались на фоне желтого света, как марионетки в театре теней. Не было только силуэта жертвы. «Наверно, старик уже упал, – подумала Лека. – Я опоздала».

Вдруг она увидела вьета. Он стоял на другой стороне улицы. Арды заметили его тоже – бросились всей оравой. Старик и не думал убегать. Просто он стал ниже, почти распластался по земле. Двигался он медленно. Очень медленно – как змея, еще не очнувшаяся от спячки. Он ускользал от черных коршунов, налетевших на него, когда столкновение казалось неминуемым, плыл по замысловатой траектории, вычерчивая узор, понятный одному лишь змеиному Богу.

Один из ардов вдруг взлетел в воздух и переломился пополам, словно в живот ему ударили бревном-тараном. Он шлепнулся на четвереньки, попытался встать, снова упал и затих. Другой споткнулся о ногу вьетнамца – едва задел ее, но почему-то не смог остановиться и бежал, размахивая руками, пока не вьехал головой в стену. На ногах остался один, последний ард. Нормальный человек давно испугался бы и убежал, поняв, с кем столкнулся. Но в этом не чувствовалось ни малейшего испуга. Он отбросил дубинку в сторону, и в руке его блеснул нож. Орудовал он им умело, хотя и несколько механически. Казалось, лезвие уже почти вошло в живот вьета, но старик выкинул вперед руки, и солдат отлетел метров на семь. Лека покачала головой.

– Туйшоу, – пробормотала она. – Туйшоу. Но каков старикашка! – Ей еще не приходилось видеть, чтобы кто-нибудь применял этот прием с такой силой.

Собственно говоря, делать больше было нечего. Восточный человечек поклонился каждому из своих противников, валявшихся в полной отключке, а потом – Лека не поверила своим глазам – сел по-турецки прямо на сырой асфальт, опустил руки на колени и замер.

– Ну, что скажешь? – Шепот раздался у самого уха Леки, и она едва не вскрикнула.

– Что, что? Видишь, в гнилье по колено стою, тебя дожидаюсь. Провоняла вся, как падаль. А твой старичок, похоже, в защите не нуждается.

– Что скажешь о его стиле?

– «Багуа-чжан»* [Один из внутренних стилей (нэй-цзя), уходящий корнями к даосским учениям I-III вв., основанный не на применении силы, а на циркуляции и выбросе энергии (ци).]. Стиль змеи. Это же козе понятно.

– Похоже, но не то. Это что-то особенное. Что-то более древнее и естественное, чем «Багуа», доведенное до изумительного совершенства. К тому же он двигается не по кругу. И локоть выставляет наружу. Это не характерно...

– Дем, ты совсем сбрендил?! Лучше места, чем помойка, для своего диспута не придумал? Давай уж прямо в мусорный бак залезем...

– Черт возьми! – Демид вскочил.

Лека ясно увидела, что один из ардов, ожив, медленно вытаскивает из-за пазухи пистолет непослушными пальцами. «Пистолет... – мелькнуло в ее голове. – Откуда у арда пистолет? У них не должно быть...»

Парень уже прицелился в неподвижную фигуру вьетнамца. Демид мчался к арду огромными прыжками. Гром выстрела слился с ударом Демида и заглушил его. Пуля разнесла вдребезги кирпич над самой головой вьета. Парень опрокинулся на спину и затих. Демид подул на разбитый кулак, наподдал ногою пистолет, и тот утонул в открытом люке.

Вьет даже не пошевелился.

– Уаныыан хао, пхэн'еу* [Добрый вечер, друг (кит.)], – выдохнул Демид.

Старик открыл глаза. Он посмотрел на Демида с изумлением и даже некоторым страхом. Потом вскочил на ноги и отвесил Демиду три быстрых, но глубоких поклона.

– Нимэнь хао, сеньшэн! – заговорил он на своем тарабарском языке, и Демид, похоже, понимал его. – Нинь хуэй шо хань-юй ма?* [Здравствуйте, господин! Вы говорите по-китайски? (кит.)]

– Уо хуэй шо...* [Говорю (кит.)]

– Нинь цзяо шэмма минцза?* [Как вас зовут? (кит.)]

– Демид. Демид Коробов.

– Жэныди нинь, уо хэнь гао-син! – Старичок снова начал улыбаться и раскланиваться, словно встретил не Демида, а известного артиста, и собирался взять у него автограф. – Каньцзян нинь...* [Очень приятно познакомиться! Рад... (кит.)]

– Салам алейкум. – Лека давно уже стояла рядом, и ей надоело выслушивать всю эту белиберду. Могли бы обратить внимание и на нее. – Слушай, Дем, как там на вьетнамском «добрый вечер»?

– Я не Вьетнам, – сказал человек. На русском языке. – Я – хань. Китай. Добрый вечьер, госпожа. – Он склонился, скрестив ладони на груди.

– Ага. Китаец. – Лека хрипло засмеялась. – Вы уж меня простите, вечно я китайцев и вьетнамцев путаю. Дурдом, правда?

Леке пришлось идти ночевать к родителям. Это было очень обидно. Подумаешь, китаец какой-то старый появился! Ночевать ему негде! Нет, если разобраться по справедливости, Демид – свинья. Свинья! Взял пнул ее из дому. Господин китаец мог бы и на раскладушке в кухне поспать, в конце концов!

Лека брюзжала и брюзжала под нос, направляясь на лужайку, где они с Демой обычно занимались по утрам. Небольшая такая площадка, в овраге, заросшем осинами, за гаражами, неподалеку от Деминого дома. Лека была уверена, что Демид уже там. Он наверняка слюни глотал от нетерпения. От желания выведать поскорее, что же это за школа такая таинственная у китайца.

Конечно, они уже были там. Китаец в холщовой куртке с веревочками вместо пуговиц, широких брюках и синих тапочках (за пазухой, что ли, таскал свою униформу?). И Демид в тренировочных штанах с обвисшими коленками, штормовке и старой лыжной шапочке, изъеденной молью. Лека почему-то не торопилась спускаться. Она стояла, спрятавшись за огромным тополем, наклонившимся над площадкой, и наблюдала сверху. Она хотела понять.

Они разговаривали. Достаточно негромко, чтобы Лека не могла разобрать ни одного слова. Китаец что-то объяснял Демиду, медленно проводя открытыми ладонями перед его лицом. Дема стоял, нахохлившись и глубоко запустив руки в карманы.

Минута – и они разошлись в разные углы поляны. Демид начал стягивать штормовку, и Лека поняла, что сейчас начнется поединок. «Кто победит? – Лека почувствовала азарт. – Ставлю три к одному, что Дема его заделает. Нет, два к одному. Китаец тоже тот еще... Впрочем, черт его знает? Надеюсь, они не переломают друг другу кости».

Китаец сложил ручки на груди и отвесил Демиду три низких поклона, почти касаясь земли своей козлиной бородкой. Демка тоже поклонился, весьма неуклюже. Потом сделал несколько разминочных прыжков, помолотил руками воздух и пошел на соперника.

Лека знала, что Дема ничего не делает случайно. Но на сей раз действовал он довольно странно. Он тупо двигался на китайца, не принимая никакой стойки, и больше напоминал футболиста на разминке, чем мастера У-шу. Он пытался пнуть своего противника, как мяч. И никак не мог попасть по нему.

Китаец передвигался в низкой стойке, ни секунды не оставаясь на месте. Казалось, у него вообще не было суставов – так медленно и плавно перемещались все части его тела – все двигалось одновременно, перетекало, как аморфная масса, лишь создающая видимость телесной оболочки.

Демид подлетел вверх тормашками и неуклюже шлепнулся на спину. Лека успела заметить, как старик крутанулся волчком, упираясь кулаками в землю, и подсек лодыжки Демида ногой сзади. «Нет, все же это – «Багуа-чжан», – решила Лека. – Все признаки. Стойка – ниже не бывает. Прямо по земле ползает. На Демида и не смотрит – глазки закатил, будто двести грамм принял. И постановка рук типичная. «Дань хуан чжань» – так, кажется, это называется? Любимый стиль Демида. Только тут Дема выглядит дилетантом. Старик сильнее. Он, наверное, глава какой-нибудь школы. Пожалуй, я поставлю на старикашку. Два к одному».

Дик медленно поднялся, отряхивая землю со спины. Физиономия его была обалделой и перепуганной. Выглядел он как пятиклассник-отличник, которому неожиданно влепили кол и вывели за ухо из класса. Лека усмехнулась и покачала головой. Она знала, что представление только начинается.

Демид завизжал, заухал, запрыгал вокруг соперника, согнувшись, как шимпанзе. Он размахивал руками, кидал в противника снегом, скалился и скакал на четвереньках. «Школа пьяной обезьяны» – назовем это безобразие так. – Лека выполняла роли спортивного комментатора и зрителя в одном лице. – Или, лучше, «Школа Демы Коробова, изображающего пьяную обезьяну в тщетной надежде обескуражить некоего китайца, непревзойденного мастера внутреннего стиля».

Дик продолжал бесноваться. Неожиданно он перелетел через своего соперника и оказался у него за спиной.

Резкий толчок двумя руками – и китаец полетел носом в землю.

«Один-один. Неплохо, Демид. Озадачь его. Он таких мудаков, как ты, еще не видал».

Демид с быстротой белки вскарабкался на дерево и прыгнул сверху на поверженного соперника. Тот молниеносно увернулся. Дема шлепнулся в грязь, «как мешок с... Ну, будем считать, с навозом. Что ж ты делаешь, паразит? Это уже не У-шу, это цирк какой-то!» И получил удар в лицо – быстрый, неотразимый. Вернее, почти получил. Потому что Демид успел. Это было невероятно – все равно что схватить на лету пулю. Кулак противника врезался в открытую ладонь Демида, как в стальную пластину. В ту же секунду ладони Демида прилипли к руке китайца, Демид вскочил, нога его прочертила в воздухе черную дугу и уперлась в ухо желтого человечка. Китаец застыл в неустойчивом положении, распятый и растянутый руками и ногами Демида. Лека знала: малейшее движение, и шейные позвонки Деминого противника хрустнут и разлетятся.

«Поймал. Ты поймал его, Демид!»

Голова китайца все больше отклонялась к его плечу, занимая совсем уж неестественное положение. «Дем, ты что, с ума сошел? Ты же убьешь его!» Лека похолодела. На секунду ей показалось, что она слышит треск ломающейся шеи. Кто знает, что за поединок она сейчас наблюдала? Почему она решила, что все китайцы – обязательно друзья и союзники Демида? Может быть, этот был помощником Врага? Или даже самим Врагом в китайском обличье?

Демид медленно опустил ногу, отошел на пять шагов и с шипящим звуком принял боевую стойку. Китаец стоял на месте и массировал шею. Потом тоже зашипел, подобно гусю, расставил ноги и вытянул руки перед собой, скрючив пальцы, как птичьи лапы. Поединок возобновился. Они кружили друг против друга, выполняя древний ритуальный танец. Китаец все так же походил на змею – но уже не медлительную, едва очнувшуюся от спячки, а на встревоженную, стремящуюся любой ценой выжить, оборониться от ястреба. Выпады его стали резкими, стремительными, почти незаметными глазу. Демид двигался по кругу, и, казалось, не обращал особого внимания на противника, будучи больше занят правильным соблюдением своего комплекса.

Лека вдруг осознала, что не спустится на лужайку. Она была лишней там, где два человека разговаривали на древнем языке жестов. Лека ощутила укол ревности – желтый пришелец вытеснил ее из сердца Демида безо всяких усилий, занял то место, которое по праву предназначалось ему. Она поняла, что может потерять Демида навсегда. И ничего не может сделать с этим – потому что не она и даже не Демид расставлял фишки в этой игре. Игре без названия и без правил.

* * *

– Благодарю вас, шифу Ван, – поклонился Демид. – Вы преподали мне хороший урок. Школа ваша восхитительна, мне никогда не приходилось встречаться с такой. Умение ваше достойно изумления и высшей похвалы. Надеюсь, вы можете научить еще многому своего смиренного ученика, если, конечно, удостоите меня чести называться вашим учеником...

– Мне нечему учить вас, господин Коробов. – Ван и Демид разговаривали на китайском языке, и это прозвучало как «Кхоробоф сеньшэн». – Конечно, техника ваша не так отточена, как требуют того каноны истинного мастерства, вы смешиваете приемы из разных школ и течений и придаете слишком большое значение внешней эффектности, уделяя малое внутренней силе. Однако гармония ваша соизмерена и изумительна. Потому что питается она не только вашей собственной внутренней «Ци», но и некоей жизненной пневмой, привносимой извне. Вернее, не извне, но все же вырабатываемой не вами и от вас не зависящей.

– Что вы имеете в виду, шифу Ван? – Демид знал китайский достаточно хорошо. Вернее, он знал его так же, как Лю Дэань. Потому что частица китайского Защитника Лю, поселившаяся в нем с тех времен, когда он вышел из комы, воспринимала этот язык совершенно естественным образом – безо всякого перевода. Правда, не любой современный китаец, говорящий на «Байхуа» – самом распространенном китайском диалекте, понял бы их. Потому что Лю говорил на южнокитайском, да еще и довольно архаичном языке – все же несколько веков отделяло его от нынешнего дня. – Извне, но все же не извне?.. Боюсь, я не понял.

– Все очень просто, Кхоробоф сеньшэн. Я имею в виду Духа, который расположился в вашей исходной полости Цзы Цяо, вот здесь. – Китаец деликатно дотронулся пальцем до точки между Деминых бровей, и Демид почувствовал толчок изнутри головы – что-то отозвалось на приветствие Вана. – Вы никогда не изучали углубленно даосскую йогу, господин Коробов. Вы не делаете ни малейших усилий по распределению своей жизненной «ци» по каналам тела и по небесным кругам – большому и малому. Вы даже не знаете, как делать это. Тем не менее жизненная ваша пневма движется в строгом соответствии с высшими законами Дао, так, как если бы вы были земным блаженным и достигли бессмертия на земле. Ваше дыхание бессмертно, ваша киноварная пилюля изготовлена и не знает себе равных, быстрый и медленный огни находятся в состоянии изумительного равновесия, ваше Колесо Закона самовращается, и вряд ли есть человеческая сила, способная нарушить это движение. Для человека, не объявшего Истину, все это осталось бы сокрытым. Но для меня – нет. Потому что я – Ван Вэй. Хранитель Школы «Тай Ди Сянь Мэнь». Вам это о чем-нибудь говорит?

– Нет. Ни о чем.

– Это означает: «Врата Великого Земного Бессмертного».

– Да-да. Очень интересное название.

– Господин... Мне кажется, мы теряем время!

– «Когда яркая луна с юго-запада освещает дорогу, бессмертие растягивает свою бесконечную тропу». Так, кажется, говорится в великом трактате Цуй Сюнь Пянь? – произнес Демид. Губы его растянулись в лукавой усмешке, но глаза оставались холодными. – Куда спешить мне, если я, по твоим словам, бессмертен? – Фигура Демида, казалось, стала выше, бросив на маленького Хранителя мрачную тень. Ледяной ветер налетел на поляну, срывая последние бурые листья с деревьев и швыряя их в лица.

– Времени осталось мало, Тай Ди Сянь, – пробормотал человечек. – Враг силен и коварен, как никогда. Ты даже не сможешь распознать его в толпе. Я нашел тебя, пройдя полмира. И я должен помочь тебе убить Ди Жэня – для этого я рожден.

– «Пусть мысли приходят и уходят. Наблюдайте за ними, не привязываясь и не цепляясь к ним. Это правильный путь. Все привязанности ведут к смерти...» Не так ли, Ван Вэй? Это слова одного из твоих предшественников. Хранителя Вана Дунгуна. Он ведь ушел от воина Лю?! Он так и не объяснил ему своих загадок и оставил беззащитным перед Врагом? Лю Дэань показался ему слишком несовершенным... Ты точно так же боишься человеческих привязанностей? Если да, то нам с тобой – не по пути. Может быть, я и бессмертный. Но я прежде всего – человек! Я знаю, что такое любовь, и дружба, и предательство. Я никогда не смотрел на людей как на жалких букашек только из-за того, что являю собой идеальное орудие уничтожения. Из-за того, что могу убить любого, за какие бы он бетонные панцири ни прятался. Если ты хочешь быть мне другом, оставайся – я буду рад этому. Если ты пришел учить меня, как лучше убивать людей, – уходи. И никогда, слышишь, никогда не называй меня Тай Ди Сянем! Мое имя – Демид. Не думаю, что это звучит хуже.

– Да, Демид, – сказал Ван. Он поднял глаза. И улыбнулся.

Глава 14

Наконец-то Лека получила возможность рассмотреть китайца вблизи. Не таким уж и стариком он оказался. Впрочем, она затруднилась бы назвать его возраст. Его скуластое, типично монголоидное лицо было гладким и чистым, как у молодого человека, движения – легкими и естественными, несмотря на некоторую сутулость фигуры. Но глаза... Им было лет сто – этим коричневым бездонным провалам под кустистыми седыми бровями. Невозможно было поймать взгляд Вана. Ван смотрел сквозь собеседника, и было непонятно, разговаривает он с тобой или витает мыслью где-то в заоблачной дали, где, как известно, проживают даосские небесные достопочтенные.

Ван говорил по-русски, хотя и не очень-то ровно. Мысли свои выражал настолько туманно, что мудреные рассуждения Демида казались в сравнении с ними детской азбукой. Тем не менее Лека, измученная любопытством, приставала к китайцу, пытаясь выведать, кто он такой и откуда взялся. Ван при каждом ее вопросе моргал и минуту сосредоточивался, вежливо отвлекаясь от своих заоблачных блужданий и спускаясь на бренную землю. Он сидел на полу, скрестив ноги, и пытался медитировать – вот уже второй час. И все это время Лека не давала ему покоя.

– Ван, так ты прямо из самого Китая приехал?

– Где?

– Из самого Китая приехал, говорю?

– Из Китай? Нет, не из оттуда. Давно... Приехаль из Британии. Ландон. Там жиль.

– Из Англии? Так ты что, англичанин?

– Нет, я – хань. Китаец. Ландон жиль. Давно-давно.

– Ты в Лондоне живешь?

– Йес. Уо гао кхэ-янь гун-цзо.

– Ван, ты перепутал! – Лека невольно перешла на ор. Ей постоянно казалось, что она разговаривает с глухим. – Это Демид знает китайский! Я – не знаю! Совсем! Слышишь?! Я же тебе сто раз говорила! Что ты сказал, переведи!

– Не надо громко вопить. – Китаец мило улыбнулся. – Я сказиль, что я – научный работ. Работник. Science. Я – магистр. Ландонский университи.

– Вот как... Научный работник. Как и Дема. Он – крыс режет. А ты чем занимаешься?

– History. Преподавать. Лингвистика. Анализ. Очень языков знаю много. Хобби. Хинди, спаниш, немеськи, португиз, руски. Хорошо говорю!

– Ты думаешь? – Лека усмехнулась. – Может, мы на английский перейдем? Я немножко умею...

– Нет. Мне нужен разговорный прэктис. Я ошен быстро учусь.

– Тогда учись. Хватит на коленках сидеть! Пойдем погуляем. Я тебе такую классную экскурсию проведу – закачаешься! А можно куда-нибудь в кафешку завалиться. Что это такое – в Россию приехал, да так ее и не повидаешь?

– Мне нелься выходить, – отказался Ван. – Слуги Ди Жэня узнают, что я там, и будут хотеть меня убивать. К тому же «кафешька» – это не Россия. Я был в России. В Хаба-лофусыкэ.

– Где-где?

– По-руски Хабаровска. Но мы звали его Хаба-лофусыкэ. Мы валили лес, кушали один раз в ден и мечтали вьернуться домой. Это называлось советско-китайски дружба. Я был историк, но плохо изучал Мао. Я болше интерест древни история. Я плохо стремился к гунчаньч-жуи. И меня послали перевоспитыватся. В Сибирь. На лесоповал. Там со мной были такие, как я, люди – слишком умные для светлого будущего. Но когда я вернулся в Китай, там уже был гунчаньчжуи.

– Что?

– Гунчаньчжуи. Коммунизм. Культурная революсия. И таким, как я, там было только одно место – копат траншеи. Или умирать. Или стать хунвэйбин. Но я не хотель делать революсий. У каждого есть свой Дао. Путь. И этот Дао быт не мой. И я решил, что мне хватит. Мне было трудно уйти. Страшно держат за хвост тигра, но еще страшнее отпустит его. Я хотель остаттся в Китай, научится жит так. Но меня снова хватили хунвэйбины. Они сели меня в тюрму. В третий раз. Я мог сидет многие дни и питатся мало, но это только делало пользу. Но они не давали мне укрепять дух. Они разрушали Дао. Я должен быт читать Мао. Мао, Мао, Мао – от сна до сна! И я понял, что становлюсь от этого... Ну, как это сказат? Полный идиот! И тогда я ушел.

– Ты сбежал? Из тюрьмы? Это было так просто?

– Нет. Для низкого человека это нельзя. Но я уже познал Истину. Я мог сломать стену тремя ударами «туй». И я сломал. Они стреляли, хотели взять. Трое, потом шесть. Но я решил уйти. Убил их. И три собак. А потом я ушел и спрятал.

– Убил... – Китаец выглядел так безобидно. Но Лека верила – он мог убить. – Где же ты скрылся? По-моему, там одни маоисты правоверные. Не выдали тебя?

– Всякий хань есть... – Глазки Вана прищурились, и впервые в них появилось что-то, что отдаленно можно было назвать человеческим чувством. – Жэнь до – ди шао* [Земли мало – людей много (кит.)]. А люди – много хороших. Я ушел в юг. А потом – в Сянган. Хонконг по-руски. А потом ездил во всем мире. Я искал.

– Ван Вэй – это ты в Англии стал так называться? Это псевдоним? «One way» – «один путь». А «путь» – это «Дао». Я правильно перевела?

– Нет. Я всегда был Ван Вэй. «Вэй» – это очен высокая гора. Горы дают ясность ума. А «Ван» – это мой син, фамилия. Ван – это самый множественный фамилия в Китае. «Ван» – это князь. Но мой син пишется другим ероглифой. Это значит «Широкая вода». Как океан. Нельзя увидеть, нельзя обьять. Нельзя понять, можно только просветлеть....

– Ну, нашел?

– Где?

– Нашел то, что искал? – Леке надоело ходить вокруг да около. – Тай Ди Сяня своего нашел?

– Какой Сянь? – Расширенные зрачки Вана вдруг сжались в иголочные отверстия, и ее едва не отбросило от этого кинжального взгляда. – Сянь – на небе!

– Земной Сянь! Не тот, который в облаках кайф ловит, а наш, обычный Великий Земной Бессмертный. Вот какой! Который сидит у Демы в башке и не дает жить ему спокойно! Ну что ты на меня так смотришь? Я все знаю прекрасно. Ты – Хранитель! Демид – Защитник! Я – Ученик. Тупой как сибирский валенок! Ираклий – Ди Жэнь, Враг. Все четверо собрались! Может, «пульку» распишем по такому случаю? На четверых?

– Бу чжидао* [Не понимаю (кит.)]. – буркнул Ван. И заткнулся.

«Пятерка» нырнула в мрачный переулок и затормозила около джипа – новенького, хотя и изрядно заляпанного грязью. Дверь джипа открылась, оттуда вышел человек и, оглянувшись, нырнул в «Жигули».

– Здорово. – Демид пожал Кроту руку. – Значит, так, Степаныч, слушай. Своих соберешь в Волчьем Логу, на машинах. Вроде как сходка. Прикажи, чтоб пушки не брали. Они все равно притащат, я знаю. Но чем меньше, тем лучше. Чтоб крови поменьше. Завтра, с шести вечера.

– Лады. Мочить кого?

– Нет. Я хочу по мирной все устроить. Мне только ОН нужен. Пойми, все на нем завязано. А он туда придет. Он клюнет.

– Значит, мы – приманка? – Крот недобро усмехнулся во мраке, блеснув золотыми коронками.

– Значит, так. Дело добровольное. Хочешь – играй по-своему.

– Сделаю... – Крот с кряхтением начал вытаскивать свое мощное тело из «жигуля».

– Крот, подожди! – Демид не знал, что руководило им в эту минуту, но он почувствовал, что в душе его появилась ничтожная капля сочувствия к этому уголовнику. В конце концов, нельзя предавать своих союзников. – Крот, сам не приезжай туда. Найди какой-нибудь повод и не приезжай. Убьют!

– Увидим.

* * *

– Алло, это Игорь? – Демид звонил из телефона-автомата. – Привет. Да, завтра. В шесть. Где договорились. Да мне не важно, сколько человек. Главное, чтоб ОН был. Ты уж постарайся. Да. Да. Сам волнуюсь, можешь представить? А куда деваться?

* * *

– Владик, завтра, – сказал Игорь. – В Волчьем Логу. Ты знаешь, где это?

– Да. Это на Западном шоссе. Мрачное местечко. Во сколько?

– В шесть.

– Ясно... Ладно, Ираклия извещу.

– Думаешь, сам поедет?

– Железно! Если он туда армию больше чем из пятидесяти человек потащит, то и сам должен быть – контролировать своих баранов. Они же без него не могут – как без наркоты.

– Владик, мне жутко. Получится ли?

– Что получится?

– Ираклия раздавить.

– Конечно получится! – уверенно подтвердил Владик. – Только знаешь, ничего твой Демид этим не добьется.

– Почему?

– Одним козлом больше, другим козлом меньше... Козлиный мир от этого не переменится. Иногда, ей-богу, хочется всех людей поубивать.

– Злой ты, Владик!

– Злой.

* * *

– Завтра, – шепнул Ираклий, наклонившись к своей собаке. – Завтра, Арат, завтра...

Рыжий пес лизнул его руку и преданно поглядел в глаза.

– Ну, давай выкладывай свой коварный план, – выпалила Лека.

– Все шутишь? – Демид глянул недовольно. – Посмотрю я, как ты завтра шутить будешь.

Их было трое в комнате – Демид, Лека и Игорь. Китайца не было – Дема старательно прятал его от чужого взгляда. Демид нервничал, хотя старался не выдавать этого. Леку тоже бил колотун. «Завтра, завтра...» Она вспомнила, как они сражались с Табунщиком, и руки ее стали мокрыми. «Так-то вот... Сегодня сидим, разговариваем. А завтра, может, и в живых нас не будет. Есть ведь предел везучести. Табунщик хоть один был. А у этого – целая орда! Блин, жить-то как хочется...»

– Нас – трое, – начал Демид. – Мы составим три вершины магического треугольника. Игорь, ты знаешь, что это такое?

– Ага. – Кажется, из всех троих он был самым спокойным. Он свято, младенчески верил в могущество Демида и полностью полагался на него. – Равнобедренный треугольник, а в середине глаз. Это Знак Сатаны.

– Правильно. И на месте этого глаза должен оказаться Ираклий.

– А когда глазок моргнет, мы его и выколем, – встряла Лека.

– Заткнись!!! – рявкнул Демид. Он вскочил, и Лека отпрянула в сторону, думая, что он съездит ей по физиономии.

Демид минуту шагал по комнате, сцепив руки за спиной и справляясь с раздражением, которое лезло из него, как вскипевшее молоко. Потом сел, стараясь не глядеть на Леку.

– Повторяю, Гоша. Твоя задача – стоять в полутора метрах от Ирокеза. У него за спиной. Куда бы он ни шел, что бы ни делал – следуй за ним. Как привязанный. Там будут происходить мерзкие вещи... да что там говорить, ты уже не маленький. Но ты должен выстоять. Поставь своего друга Владика сзади себя – если он парень здоровый, пусть обороняет твой тыл. А мы с этой... – он угрюмо зыркнул на Леку, – с этой гадюкой будем пробиваться к тебе. Народу там будет до черта. Надеюсь, стрелять сильно не осмелятся. Будет давка, в давке обычно не стреляют. Смотри только, чтоб тебе ребра не переломали. Когда мы сумеем подойти к Ираклию достаточно близко, чтобы образовался равнобедренный треугольник, он будет пойман. Три наших кольца образуют преграду, усиленную вербальной формулой. Ну, проще говоря, заклинанием. А дальше мы уже будем действовать сами.

– Как?

– Это уже технические детали, – уклонился Демид.

– Демид, скажи мне. – Игорь был очень серьезен. – Я должен знать. Вдруг я не выдержу этого? Ты должен быть уверен во мне.

– Ладно. Слушай. Вот эта язва, – он кивнул на Леку, – кидает серебряную цепочку. Надеюсь, она не промахнется. Я выхватываю серебряный меч и отрубаю Ирокезу голову. А потом беру осиновый кол и протыкаю его сердце.

– Но ведь... – Игорь побледнел как смерть, казалось, он с трудом преодолевает тошноту. – Я не думал, что его надо будет убивать. И так... Он что, вампир?!

– Я не знаю, существуют ли вампиры. Лично не встречал. И можешь мне поверить, что девяносто девять целых девятьсот девяносто девять тысячных процента из тех людей, которые за историю христианства были проткнуты в могилах осиновыми колами, не были ни вампирами, ни колдунами. Это просто человеческие суеверия. Но этот заслуживает и смерти, и осинового кола. Такова воля Божья.

– Хорошо. – Игорь опустил голову. – Пусть исполнится воля Господа.

* * *

– Демид, – спросила Лека, когда они остались одни, – что ты говорил про заклинание? Ты что, узнал Имя Духа и надеешься его убить?

– Нет. Увы, нет. Имени я не знаю, и поэтому, если повезет, уничтожу только теперешнюю его телесную оболочку. То есть Ирокеза.

– Какой смысл?

– Смысл? Наверное, в том и есть смысл жизни Защитника – расправляться с телесными оболочками Абаси, не давать ему слишком долго находиться в одном теле, не давать окрепнуть. Сама видишь – оставили мы в покое Ираклия, и вот результат. Целый город, считай, в его власти. Ждать, пока он всю страну превратит в зомби?

– И сколько же будет продолжаться такая игра?

– Сколько угодно. Может быть, десять лет. А может, и все триста. Я же, как выяснилось, временно бессмертен. Пока Абаси не сможет убить меня и Мятежнику не придется переселяться в другое тело. Или пока я не вычислю его Имя и не смогу изгнать его в Мир Тьмы. Правда, тогда появится следующий Абаси и мне придется разбираться уже с ним. Такая вот игра, милая моя...

– И что же, нет никакого другого выхода?

– Есть. Принять цианистый калий и безнадежно испортить этим свое тело. Тогда Дух Мятежный перескочит в тебя, и разбирайся с ним сама. А для меня все неприятности будут позади. Одно только удручает – что я уже не смогу напиться по случаю своего освобождения. Собственно говоря, это – главная причина, которая удерживает меня от такого шага.

– Спасибо, Дема! – тепло сказала Лека. – Ты – настоящий друг.

Глава 15

Волчий Лог слыл нехорошим местом. Он и в самом деле был дурным местом – причем дурным настолько, что, знай об этом люди, они обходили бы его стороной за десять верст. Но людей интересовали только деньги, поэтому они расчистили в мрачной болотистой чаще большую поляну, засыпали ее щебнем, заасфальтировали, поставили пару дощатых шалашиков, столы и бетонный параллелепипед с названием «Шашлыки». И все потому, что десять веков спустя после жертвенного заклания Виры в ста метрах от Волчьего Лога прошло Западное шоссе, по которому день и ночь машины мчались в Москву. Все было рассчитано правильно – когда человек, держащий левую руку на руле, а правую – на колене своей подружки, только начинал ощущать неясную тревогу где-то под ложечкой, еще не оформившуюся в чувство голода, он видел на дороге щит, гласящий: «ГОРЯЧИЕ ШАШЛЫКИ. 100 м», и понимал, куда ему нужно свернуть.

Вира была тринадцатилетней девочкой. Маленькой, но уже красивой. Длинные волосы ее были как черный шелк, большие карие глаза блестели от слез, и это делало ее еще прекраснее. Человек по имени Рясте поставил ее на колени и снял с глаз повязку. Она увидела небольшую наковальню, тигель, молотки из настоящего железа. Она в первый раз видела такое – жители в их лесных краях не умели сами обрабатывать металл. Ножи, топоры и прочую бронзовую утварь привозили высокие люди с низовьев Большой Реки и обменивали на мед, шкуры, глиняную посуду. Рясте умел делать ножи сам, а потому слыл колдуном. Мирные жители деревни боялись его.

Мать продала ее. В семье, кроме Виры, было одиннадцать ртов, а еда вся кончилась. С тех пор как зимой погиб Эрвяпаи, отец Виры, становилось все голоднее. Запас зерна истощился, а до нового урожая было еще долго. Ей просто не повезло. Она первая подвернулась под руку матери, когда пришел Рясте и сказал, что хочет купить девочку. К тому же она была не такой тощей, как остальные, – она часто бегала по лесу и знала, какие корешки можно есть ранней весной. Это понравилось Рясте. Рясте был добр – он дал за девочку хорошую цену. Он даже снял с девочки одежду и отдал матери – достанется младшим детям. Потом запихнул голую плачущую Виру в кожаный мешок, от которого пахло зверем, закинул за плечо и пошел. Он был очень силен – этот огромный человек. Недаром его звали Рясте – «Волк».

– Рясте, что ты хочешь делать?

Рясте снял с себя всю одежду, и Вира с облегчением подумала, что, может быть, он просто собирается спать с ней. Она еще ни разу не спала с мужчиной, хотя лоно ее уже начало покрываться темными волосами, а грудь округлилась и иногда болела. Она не раз видела, как взрослые делают это. Она легла на спину и раздвинула ноги.

– Тебя еще не испортили? – спросил Рясте.

– Нет.

– Посмотрим... – Рясте опустился на колени и засунул палец между ног Виры так, что она вскрикнула. – Да, похоже. Это хорошо.

– Рясте, тебе нужна женщина? Я могу быть хорошей хозяйкой.

Рясте накинул на себя огромную волчью шкуру. Вира знала – эта была шкура Отца Волков, огромного седого зверя, который загрыз не одного человека в их селении и считался духом-оборотнем. Рясте убил его прошлым летом. По слухам, он впитал всю силу Отца Волков и имел власть над лесными созданиями.

– Сейчас я сделаю нож, – сказал он. – Я выкую хороший бронзовый нож. А потом мне надо закалить его. Да.

Вира снова заплакала. Она знала, что могут означать эти слова. Но она не могла убежать, потому что Рясте привязал ее к дереву. Она не могла помолиться Богу, потому что племя Мором, к которому она принадлежала, еще не знало Бога. Они поклонялись духам деревьев в священных рощах, но здесь не было ни одной березы, с духом которых – смешливой белой девушкой – дружила Вира. Кругом росли только мрачные ели и осины – с корнями, подточенными хлюпающим и вздыхающим болотом. Поэтому Вира могла лишь плакать и дрожать от страха и холода.

– Я хочу стать волком, – говорил Рясте. – В прошлый раз у меня почти получилось, но та девчонка оказалась испорченной. А теперь должно получиться. Эти ножи, – он поднял вверх два кинжала, дымящихся и покрытых окалиной, – станут моими клыками. У меня нет врага. Нет здесь человека, который посмел бы встать на моем пути. Но я знаю, что враг мой придет сюда через тысячи лун. Он придет в надежде совершить свое дело. И пусть это проклятое место накажет его! Пусть!!!

Он встал сзади девушки и рывком поднял на ноги. Затем наклонил ее над уродливым глиняным сосудом, схватив за волосы так, что голова запрокинулась.

– Баар сузи, Баар элати, вейс абазиит, – прошептал он.

Вира захрипела и забилась в его руках, когда он перерезал ей горло раскаленным ножом. Кровь шипела, крутилась шариками на почерневшем металле и стекала в чашу. Колдун внимательно следил, чтобы ни одна драгоценная капля не упала на землю. Когда агония закончилась, он взял труп за ноги и перевернул над сосудом, как забитую свинью. Он хотел всю кровь.

Он почувствовал, как голоден. Он не ел уже две недели, готовясь к инициации. Он схватил жбан и начал жадно пить красную дымящуюся жидкость. Руки его дрожали, кровь выплескивалась на его грудь, смывая черные знаки, начертанные дегтем. Он размазал кровь по телу, вычерпывая последние слизистые сгустки из чаши. Кожа его чесалась все сильнее. Колдун, извиваясь от нестерпимого зуда, сбросил волчью шкуру в костер, и удушливый черный дым заполнил воздух. Рясте закашлялся. Он почти уже потерял рассудок, но одна мысль еще оставалась в его голове: «Должен... Да... Успеть...» Оборотень наклонился над распростертым телом девочки и схватил ее за волосы. Голова ее отделилась от туловища, глаза моргнули и пронзительно уставились на колдуна.

– Хщрйй... Брррг... Врррийй! – Колдун пытался что-то сказать, но уже не мог. Потому что челюсти его вытянулись, зубы выросли и заострились, не убираясь в зловонной пасти, уши сместились вверх и стали остроконечными. На спине оборотня кожа лопалась клочьями и мех, серый грязный мех, полз вдоль позвоночника, как взбесившийся лишайник. Пальцы превратились в когтистые лапы. Голова Виры упала и покатилась по земле, щелкая челюстями. Волк припал мордой к земле и завыл – яростно и безутешно...

* * *

Теперь уже никто не помнил, почему это место называлось Волчьим Логом. Никому не было дела, откуда взялось это название, идущее со времен древних финнов и повторенное предками вятичей, появившихся здесь вскоре после жертвенного заклания Виры. Когда бульдозер, разравнивавший кучи щебня, проехал над местом, где лежали кости убитой девочки, он содрогнулся всем своим металлическим телом и заглох. Из двигателя его клубами повалил дым, а водитель вывалился из кабины, держась за живот, кашляя и отчаянно матерясь. Кости девочки, сложенные в форме зловещего знака «Пийан», сдвинулись от толчка, и сила древнего проклятия уменьшилась. Но не исчезла вовсе.

Проклятие древнего оборотня было погребено под полуметровым слоем гравия и асфальта. Нынешние люди ведать о нем не ведали. А узнали бы – только посмеялись. Поэтому когда какой-нибудь подвыпивший весельчак, неосторожно вставший над полуистлевшими костями в восточном углу площадки, падал на землю в корчах, изрыгая непонятные слова, и его начинало рвать кровью, это приписывалось неумеренному количеству отвратительного спирта-ректификата, подкрашенного чаем и выдаваемого здесь за коньяк. «Скорая помощь» увозила его с диагнозом «острое алкогольное отравление», и через неделю пострадавший приходил в себя. А слава дурного места? Что ж, это не повод, чтобы сворачивать дело, приносящее хороший доход.

* * *

– Тэрик, ты не знаешь, какого хрена мы здесь торчим?

– Черт знает... Крот приказал, ничего не объяснил. В шесть быть, оружия не брать. Я бы лично сюда не поехал. Поганое место. Мишка здесь месяц назад отравился – три дня кровью блевал.

– Ага. Я слышал. Да у них всю дорогу так – то один с копыт слетит, то другой. Травят людей дерьмом почем зря. Разобраться бы с этими шашлычниками – вконец оборзели! Говорят, у них «крыша» хорошая...

– Да какая «крыша»? Все тот же Крот. Его земля.

– Кроту тоже на яйца можно наступить. Вон забегаловку его пожгли – ничего, проглотил.

– Это ты зря. Крот ничего так не оставляет. Молчит, молчит, а потом всех собак спустит – мало не покажется.

– Это ведь мы с тобой – собаки, Тэрик. Нам с тобой бошки подставлять. Если твой кумпол продырявят, кто по тебе плакать будет?

– Да ладно, Монах, чё ты дрейфишь-то? В первый раз, что ли? Вон смотри, какая кодла привалила. Все наши, наверное, причалили. Это кто там на «мерсе» выруливает?

– Этот? – Монах близоруко прищурился. – Кажись, Кока! Ну точно, он! Рулила хренов! Тачку воткнуть как следует не может! Поддатый, что ли, как всегда?

Половина площадки была уже забита машинами – иномарками всех мастей. Они стояли как попало, перегораживая выезд друг другу. У фартовых людей не было принято парковать машину по правилам – экономить место и притираться к соседу, рискуя ободрать себе крыло. Автомобили влетали на площадку на бешеной скорости и с визгом тормозили на последнем сантиметре. Дверцы их распахивались, обдавая морозный воздух клубами крикливой музыки, оттуда вылезали парни квадратного сложения и долго хлопали друг друга по кожаным плечам, гогоча и отпуская соленые шуточки. Шли погреться к костру. Никто не знал, зачем Крот пригнал их сюда.

– Ого, вот это сходняк! Не, я спускаю кипятком, в натуре! Каблук, здорово! А ваши что, тоже здесь?

– Ага. – Каблук, обжигаясь, жевал полусырой-полуобугленный шашлык. – Крот с Бачей какую-то задумку поимели. Вся бригада Бачи сюда привалила.

Избач, или, как его запросто величали, Бача, был паханом более мелкого масштаба, чем Крот. Но Крот имел с ним дело чаще, чем с другими. Насколько было известно, Избач был одним из немногих людей, которому Кротов доверял. Вот и сейчас он пригласил его команду на подмогу. Непонятно только зачем. Шашлык жрать? В «козла» резаться?

– Знаешь, что я думаю. – Парень перешел на полушепот. – Ардов пора мочить. Вот в чем дело! Я не знаю, чего Крот с Бачей раньше тянули? Мы ж их за три дня перещелкаем, фраеров сучьих. Только свистни!

– Увидим... Гляди, сам Крот едет! «Джип-чероки», хорошо известный в городе, остановился у самого края площадки, развернулся и вырубил фары. «С Избачом приехал!» – тут же поползли слухи. Однако паханы не спешили вылезать из машины и объяснять текущую задачу своим бойцам. Они тихо беседовали в машине и чего-то ждали.

Нельзя сказать, чтобы это было не по правилам. Авторитеты вовсе не обязаны были отчитываться в своих действиях всякой мелкой сошке – они отдавали им часть навара, брали на себя грев, разборки с ментами и прочие административно-хозяйственные дела, и этого было достаточно. Но народ, собравшийся на поляне, мерз, скучал по бабенкам, нервничал из-за отложенных дел, а главное, пребывал в затянувшейся неосведомленности, а потому роптал вполголоса. К тому же многие ощущали все нарастающую тревогу – казалось, что-то мрачное, ужасное, чуждое всему человеческому приближается к Волчьему Логу, заставляя вздрагивать землю при каждом своем шаге, заслоняя звезды вполнеба своим призрачным сгорбленным силуэтом.

* * *

– СТОЯТЬ ВСЕМ НА МЕСТЕ ОТОЙТИ ОТ МАШИН РУКИ ЗА ГОЛОВУ!!! – монотонный безжизненный голос, тысячекратно усиленный мегафонами, проревел, ударил палкой по барабанным перепонкам. – НЕ ДВИГАТЬСЯ НЕ ПРИМЕНЯТЬ ОРУЖИЕ РУКИ ЗА ГОЛОВУ ПОВТОРЯЮ НЕ ДВИГАТЬСЯ НЕ ПРИМЕНЯТЬ ОРУЖИЕ... – Звук грохотал со всех сторон, казалось, деревья гнутся под его шквальным натиском. И со всех сторон площадки вспыхнули прожекторы, ослепив людей, обнажив их во всей незащищенности.

Оцепенение, страх – все это не заняло и нескольких секунд. Площадка пришла в движение, забурлила темными телами, взвыла сиренами автомобилей, направила свет своих, пусть слабых, фар в сияющую галогеном ночь. Парни бросились на землю, покатились по снегу, ища прикрытия за металлическими стенами своих верных машин. Пули завжикали по асфальту, впились в дверцы автомобилей, оставляя аккуратные дымящиеся отверстия.

– Пушки, пушки тяни! – пролетело над головами. – Менты, козлы паскудные! Наханучились! Индус, ты куда калган выставил? Спрячь бошку-то, лягаши сегодня пухлые, враз отстрелят. Дрон, ты тоже пушку заначил? По прожекторам стреляй. Да! Зенки им отстрелим – хрен они нас достанут!

Как ни странно, открытое появление врага только разрядило обстановку. Большинство из этих стриженых парней не раз имели дело с фараонами – для них это было привычнее, чем сидеть в темноте и ждать неизвестно кого. Случись такое несколько месяцев назад, никто и не подумал бы сопротивляться. Подумаешь – очередной ментовский рейд! У ментов своя работа, их тоже понять можно. Послушно бы встали лицом к машинам, подняв руки за голову. Втихаря выкинули бы пару ножей в сугроб: ношение оружия – дело подсудное. Дали бы себя обшарить, лениво переругиваясь с фараонами. Получили бы дубинкой по спине – для порядку. Сдали бы документы, гурьбой влезли бы в милицейский автобус, обмениваясь беззлобными матюками. А на следующий день вышли бы из отделения по причине общего отсутствия криминальных улик – кто-то с фингалом под глазом, а кто-то и без малейшего урона. Не возбухать лишнего – и все будет в ажуре! Это и дураку понятно.

Но теперь ситуация изменилась. Менты совсем оборзели и перестали признавать какие-либо правила. Они хватали братву по поводу и без повода, били их в месиво, пока те не начинали мочиться кровью, шили им безумные срока – «был бы человек, а статья найдется». Арды вытеснили «лампасников» с насиженных мест и посадили на сухпаек. Теперь уже нельзя было без опаски наехать на самого задрипанного лавочника – через полчаса его лабаз бывал оцеплен мрачными солдатами в черном, а незадачливых рэкетиров тащили в ИВС. Настоящая война – и окончательно она была объявлена, когда разгромили и сожгли любимое кафе Крота. Уголовники перешли на «нелегалку». Все труды Крота и прочих авторитетов по налаживанию мирной жизни пошли прахом.

Прожектор полыхнул в последний раз и погас. Стекло со звоном осыпалось на землю. Следующий – и еще один – прожектора слепли, погашенные выстрелами. Кольцо сияющего света, окружающее поляну, зачернело разрывами. Минута – и последний фонарь закрыл свой ослепительный глаз. Теперь только фары автомобилей освещали площадку, глядя в лицо невидимому противнику.

– Что, змеи, заткнулись? Подавили вам чичи? – Торжествовать было рано, но парням очень хотелось верить, что удастся вырваться из удушающего круга.

Черная лава хлынула со всех сторон. Люди-автоматы в черной форме, с красно-белыми нашивками на рукавах шли шеренга за шеренгой, топот их подкованных башмаков сливался в ритмичный грохот. Их было много, очень много. Как тени выныривали они из-за деревьев и двигались вперед, с дубинками наготове.

– Мать честная, так это же арды!!! Стрекозлы юные! Тимур и его команда! – Выстрелы прекратились, братва с гоготом повскакивала в полный рост. – Не, ты смотри, буром идут! Ну, пионеры, держись! Ща мы вам понавтыкаем!

Окруженные повалили из-за прикрытий, засучивая рукава. Кастеты тускло блеснули на пудовых кулаках. Огромный верзила, стриженный наголо, вылетел в центр площадки, срывая на ходу куртку.

– Кока, вмажь им!

– Кока, сильно не бей! Десяток положишь – остальные сами свалят!

– Ща! – Кока блестел золотыми фиксами, наслаждаясь всеобщим вниманием. – Ща, козелки-моргалики, клыки вам поснимаю! Ща ардюшник весь урою! Налью вам, как богатым, писуны ментовские! Вот те «борьба с преступностью»! – Он с размаху ударил в лицо первого подбежавшего солдата, и тот рухнул на землю. – Вот те «мясная»! – Второй ард не успел даже взмахнуть рукой. – Вот те...

Сразу четыре дубинки опустились на голову Коки и проломили ее, как целлулоидный шарик. Молчаливая, сопящая черная орда пронеслась по телу Коки, размазав его по асфальту. И врубилась в толпу качков. Солдат Армии Добра было больше, но братва превосходила вчерашних подростков по бойцовским качествам неизмеримо. Впрочем, трудно было сказать, кто одержит верх в этой бурлящей массе. Кастеты, дубинки, ножи – ничто не оставалось без дела в хрипящем ненавистью месиве.

* * *

– Вот, значит, как, – медленно протянул Избач. – Вот для чего, значит, ты нас позвал, Крот. Хвост ты нам приделал. Ментягу на нас навел... Нехорошо, брат. Нехорошо...

– Бача, не бухти. – Крот напряженно глядел сквозь лобовое стекло. Кулаки его мучительно чесались от желания вылететь из машины и убить, убить, убить пару-тройку сучонков Ираклия. Он вспомнил бунт на Замаевской зоне – крики, выстрелы, тупые удары, лай собак, хриплое пыхтение и лужи крови. Черной ночной крови. Нет, тогда ему не было так страшно, как сейчас. Жуткий, выворачивающий мозги ужас накатил на него. И он знал только один способ преодолеть его – смешаться с этой толпой и бить, бить, бить...

– Крот, слышь? – Избач цедил слова сквозь зубы. – Я слыхал, что ты ссучился? Что с легавыми ля-ля ведешь? Что ж ты делаешь, стукач?

– За слова свои отвечаешь? – Крот резко повернулся к Избачу и почувствовал, как в живот его уперся ствол. Избач выразительно щелкнул предохранителем.

– Мои слова при мне. А вот ты, с-сукадла фараонская, сейчас за все ответишь. Не дергайся, фигарь. Одно только скажи. Ты ведь вроде как другом мне был! Я хоть раз тебя предал? За что же ты меня так? Ну ладно, своих людей ты подставил, иуда. А моих-то фартовых за что заложил? Своих мало показалось? Выслужиться захотел? Они на пырло за тебя пошли, а теперь порешат их всех на месте.

– Не крути понты, Бача. – Крот старался говорить спокойно, забыть о пистолете, засевшем в его ребрах. – С ментой я связан не больше тебя. Не в них дело. Ты сам знаешь, кто сейчас над легавыми паханит. Ирокез. Все прибрал к рукам. Я хочу выманить Ирокеза. У меня человек на стороне сидит. Киллер. Как Ирокез здесь засветится – он берет его на мушку. И мочит. Без Ирокеза вся эта орда – так, стадо лапшовое...

– Уши мне не топчи, а? – усмехнулся Избач. – Где он, Ирокез-то твой? С таким, как ты, стукачом разговаривать – и то в падлу будет! Вылазь из машины!

– Да ты что, Бача?

– Вылазь, сказал!!! Тварюга! Не хочу машину гадить твоей сучьей кровью!

– Ладно, ладно... – Крот медленно отодвинулся, щелкнул ручкой дверцы. Примирительно поднял руки. И обрушил их на круглую лысую голову Избача.

Он не услышал выстрела. Просто его выкинуло из машины. Он лежал на снегу, хватая ртом воздух. Раскаленный свинец тек по его кишкам, вдох застрял посередине глотки. Крот провел рукой по животу, и пальцы его стали липкими.

Он попытался встать, опираясь рукой о землю, и упал. Снова попытался выпрямить ноги, ставшие вдруг чужими, и снова ткнулся носом в снег. Поднял голову – из машины, шатаясь, вылез полуоглушенный Избач, пистолет в его руках прыгая, непослушно вилял дулом.

– Бача, – прохрипел Крот, выплюнув сгусток крови. – Ты, козел, брось пушку...

Вспышка – последнее, что увидел в своей жизни Крот. Он опрокинулся на спину, и брезгливая гримаса закостенела на его лице. Кровавое пятно медленно поползло по снегу, превращая его в алую губку.

Глава 16

– Крота убили, – вздохнул Демид. – Предупреждал же я его: не суйся! Хотя это не имело никакого смысла. Он дерьмово осуществил свою дерьмовую карму. Может быть, в следующей жизни он превратится в настоящего крота, будет рыть землю, жрать червей и отмолит свои грехи у Господа?

– Тебе не жалко Крота? – спросила Лека.

– Нет.

– А мне жалко. Не знаю почему. Он, конечно, гадил тебе много раз. Но все же и помог.

– Мне детишек жалко. Ардов.

– Ардов?! – Лека взорвалась. – Да чего их жалеть-то, фашистов этих? Это же нелюди! Зверье!

– Это люди, Лека! ЛЮДИ! Вспомни, что говорил Ираклий, когда выступал по телевизору: «Моя аудитория – морально неиспорченная часть общества, люди, которые тянутся к Добру». Понимаешь, это действительно были хорошие ребята. Умные и глупые, смешливые и унылые, со своими комплексами и несбывшимися надеждами. Но чистые душой! В этом, наверное, состоял особый смысл для Духа Тьмы – он не любит второй сорт! Он берет самое лучшее. И превращает в полное дерьмо. Вспомни Табунщика – как он уродовал ребятишек. Агей – прицепился к милой, доброй, набожной Янке и превратил ее в ведьму. Это – характерный почерк...

– И что же с ними будет теперь?

– Не знаю... Хотелось бы верить, что, когда Ираклий будет устранен, они вернутся к нормальному существованию. Может быть, сейчас они находятся под воздействием гипноза, и, когда источник зомбирующего влияния исчезнет, они снова станут обычными людьми. Хочется верить... Но боюсь, что это не так. Ты сама прекрасно знаешь, что никакое вторжение в человеческую душу не проходит бесследно. Увы, все, что я пока могу сделать, – это постараться вышибить Абаси из тела Ираклия.

– Убить Ирокеза, проще говоря.

– Да.

– Думаешь, получится?

– Надеюсь.

Они стояли в ста шагах от площадки, на которой развернулось побоище. Рассмотреть там что-либо было трудно без бинокля, оснащенного прибором ночного видения. Но Демид не нуждался в таком приборе. В темноте он видел лучше, чем днем, когда его раздражал яркий свет солнца.

Выглядели Лека и Дема весьма экстравагантно. Дик раздобыл откуда-то костюмы полярников – по его утверждению, такие носили в Антарктиде. Меховые штаны и куртки, унты выше колена, огромные лохматые шапки с ушами, завязанными под подбородком. Кроме того, прилагалась шерстяная трикотажная тряпочка, закрывающая лицо до глаз. Романтика романтикой, но когда Лека увидела этот мохнатый прикид, она сразу поняла, что сварится в нем живьем. Дик заставил ее влезть во все это безобразие только после длительной ругани. Правда, теперь, когда они уже больше часа стояли в полной тьме по колено в снегу, боясь пошевелиться, она поняла, что в чем-то он был прав. Во всяком случае, особой жары она не ощущала. Кроме того, им предстояло прорубаться через толпу дерущихся насмерть людей, и Лека понимала, что толстая меховая шкура, усиленная жилетом из пуленепробиваемого пластика, окажется совсем нелишней, если кто-то вздумает угостить ее дубинкой или, хуже того, ножом. Нет, молодец все-таки Дик! Голова у него на месте.

– Дик! – Лека уже устала переминаться с ноги на ногу в снегу. Скорей бы уж... – Ди-ик! Не пора еще?

– Подожди. – Демид повернулся к ней. В этой маске с прорезями для глаз и мечом за спиной он выглядел как эскимосский вариант черепашки-ниндзя. – Вот выглянет Ираклий на свет Божий, тогда и пойдем.

– Ты думаешь, он появится?

– Обязательно! Он здесь, я чувствую его. Качки бьют ардов в хвост и в гриву. И поэтому ему придется выйти на площадку, чтобы взять своих солдат под контроль и прибавить им мощи. Я даже знаю, куда он выйдет. Вон тот угол, где столов нет. Видишь?

– А почему именно туда?

– Этот угол – средоточие черной Силы, которая царит уже тысячу лет в Волчьем Логе. Там под асфальтом – кости жертвы.

– Жертвы?

– Да. Ребенка, который был убит в угоду местному дьяволу. Труп его был положен определенным образом – так, что потом, когда остались только кости, получился магический знак проклятия. Древние финны – когда-то они жили здесь, пока их не вытеснили славяне. Это были лесные люди. Они были далеки от цивилизации, но они тонко чувствовали душу природы. Общались с духами деревьев, рек, холмов. И колдуны их обладали очень изощренной магией, сила которой не слабеет со временем.

– Гляди... – Лека схватила Демида за рукав. Высокая фигура возникла из тьмы и заковыляла к заколдованному углу. Ее сопровождало человек десять. И Игорь с Владом среди них.

– Да, это он! Пора! Быстрее! Как можно быстрее! У нас с тобой не больше трех минут!

– Дем, подожди...

Но Демид уже мчался к поляне. Несся как метеор. Лека никогда не видела, чтобы люди бегали так быстро, да еще по глубокому снегу. Она бросилась за ним и сразу свалилась, упав на четвереньки и ударившись лицом в обледенелую корку. Чертыхаясь, выбралась из снежной ловушки и побежала – нет – пошла – поплелась – вперед, высоко поднимая ноги и неуклюже переставляя их, как ходули.

«Три минуты! Ч-черт! Да тут и полчаса не хватит...» Морозный воздух до крови обдирал легкие, она выкладывала все свои силы, и, когда припорошенный край асфальта показался из-за кустов, ей подумалось, что самое страшное уже позади, что ничего не может быть хуже этого дикого бега по пояс в снегу. Краем глаза она отметила, что Демид уже ворвался мохнатой бестией в толпу и таранил себе дорогу, не обращая внимания на падавших вокруг людей. Лека дышала как загнанный зверь, красные круги расплывались перед ее глазами. Кто-то набросился на нее – ард или качок – не все ли равно? Она нырнула вниз, не думая о том, что делает, парень перелетел через нее, неуклюже шлепнулся на землю, она бросилась дальше, отмахнулась от двоих с дубинками – оружие одного из них осталось у нее в руке – сальная ухмыляющаяся физиономия – окровавленный нож в окровавленной руке – дубинкой по морде – вперед – вперед – ох-х ты – что ж ты делаешь, паскуда – кастетом в ребра – это очень больно – сломал бы, если б не спасжилет – я его убила, наверно... Вот тебе – с дороги – куда ж ты лезешь, идиот – я тебя не трогала... Для вашей же пользы... Лека двигалась вперед вперед вперед вперед, раскидывая людей и раздавая тычки, как автомат, и толпа то раздвигалась перед ней, то наваливалась орущими размахивающими стреляющими красномордыми плюющими кровью. Она не видела Демида. Она не видела Ираклия, но знала, что продвигается к нему. Что-то тащило ее как магнит, и стоило остановиться на секунду, как ноги начинали вытанцовывать нервную дробь, требуя продолжения пути.

Внезапно два тонких лучика вырвались из ее руки. Два прерывистых сиреневых лучика вышли из кольца, скрытого под перчаткой, дрогнули и пропали. И это значило, что два таких же кольца были неподалеку.

Толпа вдруг кончилась. Лека продралась сквозь строй дерущихся и вывалилась в морозную пустоту. И сразу увидела – в первый раз живьем, а не в телевизоре – его. Ираклий стоял, вытянув вперед руки, вперив взгляд своих сумасшедших голубых глаз в толпу – воплощение дьявольской силы, вырвавшейся на волю из тысячелетнего заключения. Он был гораздо выше, чем представляла себе Лека, и гораздо уродливее. Рыжие его волосы, обычно ухоженные, спутались в колтун. Сломанный нос, впавшие щеки, густые, начинающие седеть брови, губы, растянувшиеся в напряженном оскале. Нет, не был он теперь похож на Христа. Скорей на демона, выпихнутого из преисподней и кое-как, наспех, приведенного в подобие человека.

Всего два человека оставались с Ираклием. Лека едва не вскрикнула от радости – это был Игорь и еще какой-то крепыш, очевидно Владислав. Огромная кавказская овчарка сидела у ног Ираклия. Странная тишина повисла над этим уголком площадки – словно невидимый щит упал с небес и отделил их от беснующегося стада людей.

Демид появился – как будто материализовался из воздуха. И кольцо на руке Леки тут же завибрировало, начав свою работу. Тонкие сияющие линии соединили руки Демида, Леки и Игоря. Ираклий застыл в центре треугольника. Во рту у Леки пересохло; дрожь от кольца распространилась по всему ее телу так, что начали стучать зубы. Ей показалось – еще немного, и она развалится на части, расколотая магическим резонансом.

– Эй, вы! – Ираклий каркнул раздраженно, как ворон, которого спугнули с падали. – Вы кто? Уйдите отсюда, вы мне мешаете!

– Ты что, не узнал меня? – Голос Демида едва прошелестел, искаженный маской. – Я думал, ты узнаешь меня в любом обличье.

– Быстрее! – Гнев перекосил физиономию Ирокеза. – Я работаю! Вы мне мешаете! Быстро излагайте, чего вы хотите! И отойдите с линии Силы! Что вы за фокусы тут показываете? Это что, лазер? Я вас в порошок сотру!

– Не разыгрывай простака, Ираклий. Ты еще не наигрался? Пора бы тебе освежиться. Сменить телесную оболочку.

– Что-о?! Нет, я не понимаю, откуда здесь взялся этот шизофреник в костюме Папанина?! Молодой человек, у вас с головой все в порядке? Подождите... Вы из Безопасности, может быть? Меня предупредили, что должны присутствовать два сотрудника. Но к чему этот идиотский маскарад? Назовите пароль...

– Кончай с ним, Демид, – встряла Лека. – Мало он тебе голову дурил? Вспомни Табунщика...

– Нет, что-то не так. – Лека не могла видеть лицо Демида, но знала, что по нему пробежала тень сомнения. – Он не такой.

– Не все ли равно! – заорала Лека. – Он что, недостаточно дерьма успел навалять?! Ты посмотри, что он из мальчишек сделал? Нормальный человек может такое?

– Арат, фас! – Ираклий медленно пятился назад. – Фас! Возьми их! Разорви! Арат, кому я сказал!!!

Рыжая псина и не думала выполнять приказ своего хозяина. Пес лениво зевнул, высунув розовый язык, и лег на снег, положив голову на лапы.

Ираклий продолжал отступать, пока не уперся спиной в Игоря. Парень толкнул его. Ирокез полетел вперед, но все же удержал равновесие, уперевшись палкой в землю. Взгляд его затравленно метался, глаза потеряли свою гипнотизирующую силу, превратившись в две блеклые пуговицы. Он быстро, боком, как хромой краб, заковылял в сторону. Добрался до магической светящейся преграды – Лека затаила дыхание, ожидая, что запретная линия перережет Ирокеза пополам или на худой конец отбросит назад. Но Ираклий, казалось, и не заметил луча. Он проскочил преграду безо всякого вреда для себя и с треском вломился в кусты.

– Стой, скотина! – Лека стряхнула с себя оцепенение. – Стой, Табунщик! Демид, ну что же ты?..

– Не надо. – Демид схватил ее за рукав. – Оставь его. Я же сказал тебе – это НЕ ТО.

– Как же так! Ради чего все это затевалось? Ты что, хочешь сказать, что он – не тот, за кем мы охотились?

– Не совсем так... Подожди, Лека, не мельтеши... Я, кажется, начинаю...

– Конечно, не ОН, – сказала собака. – Ты обознался немножко, Дема. Как обычно. ОН – это Я!

* * *

Лека взвизгнула и подскочила на месте. Пес поднялся на лапы, довольный произведенным эффектом. Демид медленно завел руку за голову и взялся за рукоять меча, висевшего у него за спиной.

– Ну, ну, ну! И сразу – за оружие! – Пес выглядел очень доброжелательно. Не было в его облике ничего дьявольского, даже мистического. Низкий, приятный баритон напоминал голос Табунщика. И шел он не из пасти животного – челюсти его даже не двигались, а откуда-то извне. – Ираклий, конечно, тоже не ангел! Но только извини, сладкий мой Защитничек, сценарий все же мой. И Сила моя. И игра моя, и идеологическая разработка тоже моя. Ты должен оценить изящество моих теогностических построений, Демид! Ты всегда интересовался этим. Дух Тьмы в теле собаки – это же не ново! Это старый, жалкий трюк, которым можно обмануть только такого простака, как ты. Но Армия Добра!.. Вот работа, достойная истинного Творца! Посмотри на этих ребятишек! Это не твоя одна-единственная ученица, жалкая в своей неучености. Мои солдаты – как муравьи! Пусть каждый из них в отдельности безмозгл, приучен выполнять только какую-то определенную задачу, но все вместе они составляют отлаженный механизм, сверхсущество, супермозг, с которым не справится ни один человек на свете. И центр этого существа – я! Ты опоздал, Мятежник. Не думай, что, если моих солдат разобьют здесь эти идиоты в кожаных куртках, моей Армии наступит конец. Стоит мне лишь пожелать – и весь город, за исключением двух-трех десятков скрытых паранормов, не поддающихся гипнозу, станет моей АРМИЕЙ! Знаешь что? Убей-ка Ираклия – доведи свое дело до конца. Я дарю его тебе. Отведи душу. Снеси ему голову – сплеча, по-молодецки! Может быть, мне действительно пора освежиться – подыскать себе новое тело?

– Пошлый болтун, – буркнул Демид. – Теперь я узнаю тебя. По словесному поносу. Ладно, времени нет. Обсуждай свои достижения с братцами Духами в своем аду.

Он выхватил меч из ножен. Собака с воем метнулась в сторону, но было поздно. Серебряная радуга разрезала мрак и вдавила шею пса в землю. Собачья голова покатилась по снегу, беззвучно разинув пасть, а рыжее лохматое тело забилось в агонии. Леку замутило, она отвернулась и сорвала тряпку с лица. Игорь, бледный и мокрый от пота, схватился за живот, и его стошнило. Один только Влад, казалось, был доволен представлением.

– Ловко ты ей башку оттяпал, – одобрил он. – Слушай, я – не я, если я что-нибудь понимаю. Это правда она разговаривала? Или это очередной ирокезовский прикол?

– Сейчас увидим. Нервы у тебя крепкие? – Защитник извлек из-за спины деревянный кол, заточенный как копье.

– Ты что, шашлык из нее будешь делать? – Владу было очень весело. – Как китайцы, да? Они собак только так жрут. Я сам видел.

– Заткни фонтан. – Демид ногой отвел лапу пса и с размаху всадил кол туда, где у собак должно было находиться сердце. Сгусток буреюшей крови выплеснулся из обрубка шеи. Задние лапы в последний раз лягнули воздух. И все.

– И все? – пробормотал Демид. – И это – все?!

– А чё ты хотел? – полюбопытствовал Влад. – Чтоб она танец станцевала? Не, шизнутые вы тут все. Ладно, кончай садизм. И так уж все блюют. – Он показал на Игоря, который стоял на коленях. – Пойду я, пожалуй. Смываться надо. Ментов сейчас здесь будет – выше крыши.

– Подожди, подожди, – встрепенулся Демид. – Кажется, я понимаю. Иди-ка сюда, парень.

– Не пойду я к тебе! – Влад отступил на два шага. – Иди ты к черту! Потроха мне еще порежешь, псих! Вон у тебя ножичек какой! – Меч пульсировал в темноте холодным светом. – У него что, лампочка там внутри, что ли? Чё он горит-то?

– В самом деле? Что это он... Своих закладывать? – Демид сделал неожиданный выпад мечом. Он проткнул бы Влада насквозь, но тот ушел в сторону с немыслимой скоростью, выхватив из-за пояса невидимое оружие. Шанцин-цзянь ударился о пустоту со звоном и высек из нее сноп искр.

– Табунщик!!! – заорала Лека. – Это он!!!

Она лихорадочно искала в карманах мехового комбинезона цепочку и не могла найти. Владислав уже опомнился – он орудовал мечом-невидимкой, нанося удар за ударом. Демид медленно отступал, лаконично, без лишних движений, парируя атаки Врага.

Владислав-Абаси разошелся не на шутку. Он перемещался так быстро, что силуэт его потерял четкость и превратился в туманную фигуру, ежесекундно появлявшуюся то справа, то слева, то сзади от Защитника. Звон стоял как в кузнице, искры сыпались во все стороны. Демид, однако, выглядел совершенно спокойным. Клинок его уже пару раз дотронулся до тела суетливого Врага, и первая кровь оросила снег.

Демид нырнул в сторону, заставив противника промахнуться, и резко ударил его кулаком в ухо – хотя мог бы спокойно отрубить голову. Владислав вскрикнул от боли, пошатнулся, потеряв темп, но удержался на ногах. Он снова бросился вперед, но Защитник ударил своим оружием плашмя по клинку. Удар был так силен, что Абаси согнулся, едва удержав меч в руках. Демид подпрыгнул в воздух и оглушительным ударом ноги в голову снес Влада на землю. Парень покатился по земле. Череп его треснул, но выбить жизнь из носителя Духа Тьмы было не так-то просто.

Демид медленно шел к Врагу. Влад, моргая от крови, залившей его глаза, отползал от него на спине, извиваясь как червь. Невидимый клинок свой он выставил перед собой.

Звон серебра – и меч-невидимка вылетел из рук Абаси. Еще мгновение – и новый удар ногой в лицо. Влад выгнулся дугой, уперевшись затылком в землю, перевернулся несколько раз и затих.

«Все, – подумала Лека. – Он уже не встанет».

Влад застонал. Зашевелил руками и ногами. С третьей попытки встал на четвереньки. И пополз к Защитнику. Правая нога его волочилась, как неживая, руки подкашивались, он то и дело падал в снег лицом, превратившимся в сплошной синяк. Демид молча стоял и смотрел на него. Владислав обнял его за ногу, пытаясь подняться. Кровь из его разбитого лица текла по мохнатым унтам Демида.

– Ты прекрасен, Мятежник, – прошептал демон. – О, дьявол, как ты великолепен! Ты – просто воплощенное божество!

– Встань, Абаси. – Демид дернул ногой. – Меня уже тошнит от твоих спектаклей.

– Нет. Нет. Я не осмелюсь! Как можно стоять в присутствии такого великого воина...

– Демид, я больше не могу! – Лека почувствовала, что отвращение к этой лицемерной нежити сейчас разорвет ее на клочки. – Кончай его!

– Да, да! – снова захрипел демон. – Кончай, Дема. Отруби мне голову. Выпей мою кровь. Проткни сердце мое...

– Заткнись. Слушай, тварь! Скажи мне только одно – почему ты поддался мне?

– Потому что хочу, чтоб ты убил меня! Пожалуйста, пожалуйста, Великий! Мне так больно! Прекрати мои мучения! Погибнуть от твоей руки – что может быть лучше?

– Пошел вон! – Демид наклонился, схватил Абаси за грудки и кинул в сугроб. – Катись отсюда, чучело, мудак дешевый! Козел! Комедиант! Все твои великие умопостроения – дерьмо! Они не стоят и минуты жизни человека! Придумаешь что-нибудь получше – тогда и приходи. Может быть, я достаточно зауважаю тебя, чтоб испачкать об тебя руки!..

Владислав побежал на всех четырех конечностях, вскидывая задом, взвизгивая и хихикая, оставляя на сугробах кровавые пятна.

– Клоун... – пробормотал Демид. – Я тебя достану, паршивец. Не думай, что я – полный идиот...

– Демид, он же уйдет! – Лека уже ничего не понимала. – Надо добить его! Демид!!!

Демид не слышал ее.

Глава 17

Чернота вокруг него не была однородной. Глаза ничего не могли сообщить ему, но внутреннее зрение его вспомнило, и он увидел, как плиты Ничего, субстанции, из которой состоит Нечто, мерно смещаются, скользят по прослойкам времени в ритме, определенном законами, неподвластными человеку. Homo Sapiens, в нынешней своей рациональности, вооруженный физикой и всеохватывающей теорией Эйнштейна, видел в этой черноте только космос, Ничто, пространство, не содержащее атомов. Он был слишком Sapiens, чтобы увидеть Нечто. Нечто не менее разумное, чем сам человек, бесчувственное по его понятиям, но в тысячу раз более чувствительное, чем он. Не знающее, что такое любопытство, но пожирающее информацию, как хлеб. Нечто обитало здесь, Нечто обитало везде. Оно знало о присутствии Демида – более того, оно знало все, чем был Демид в прошлом, что станет с ним в будущем, слизывало его мысли естественно и непринужденно, как масло с бутерброда, и отдавало их, не исказив, но добавив свой оттенок – едва уловимый, сладковатый, как аромат цветочных духов.

Оно не было радо появлению человека, как не было и расстроено. Оно было просто вежливо – избрав это человеческое чувство из десятков человеческих чувств и создав некий эквивалент, подобный ему. Демид был знаком с ним и узнал его. Как узнавал всегда – и год, и сто, и тысячу лет назад, – каждый раз это было впервые, и каждый раз у него перехватывало дыхание и сердце испуганно вздрагивало, когда он понимал, что нет у него ни сердца, ни дыхания. Есть только чернота – такая осмысленная и наполненная, что ткнуть в нее пальцами – все равно что ткнуть в чьи-то глаза.

– Ты здесь? – послал Демид свой мысленный вопрос.

– Да. – Голос, ответивший ему, был слишком политональным, чтобы принадлежать человеку. В нем отсутствовали эмоции, пожалуй, его можно было бы назвать механическим, если бы не это фантасмагорическое смешение обертонов, переплетение музыкального и хаотического начал, превращающее простое «Да» в целую Вселенную. Это звучало так, как если бы «Да» сказали одновременно миллион граммофонов, играющих на разных скоростях.

– Я рад, что ты вернулся. Правда рад. Я тут чертовски запутался. – Демид подумал, что его речь звучит слишком жалостно для человека, владеющего Силой, но это действительно было так. – Ты бросил меня в самый неподходящий момент, и теперь я уже сам не знаю, что происходит. Я надеюсь только на свою интуицию, но она меня все время подводит.

– Потому что это – интуиция человека.

– Чем она плоха?

– Дух думает по-другому. Есть Знание и есть Чувство. Ты доверяешь своему чувству там, где необходимо настоящее Знание. И строишь сложную систему анализа там, где нужно лишь почувствовать.

– Почему ты бросил меня? Это было нечестно с твоей стороны.

«Подло, – подумал Демид. – Это было просто подло. Наверное, правду говорил Табунщик, и ты – такая же бездушная скотина, как и все прочие Духи Тьмы».

– Ты не убил сейчас. Ты отпустил его. Почему? – Собеседник Демида проигнорировал его вопрос. Это было не слишком вежливо, но кто знает – может быть, одно то, что Дух разговаривал с ним, было уже проявлением вежливости, сравнимым с самыми щедрыми дарами мира?

– Мне надоело. Сколько я могу убивать людей?

– Он не был человеком.

– Был! Все они человеки – и Яна, и Эдвард, и Ираклий. Пусть их личное «Я» было скручено, связано, изгнано в самый дальний угол сознания, но они не были мертвы! Их можно было спасти, и я сделал это!

– Ты не спас их. Они отравлены навсегда.

– Нет. Ты лжешь.

– Ложь – это человеческая категория.

– Даже машина может лгать. Правда и ложь – это как единица и ноль. Либо есть достоверная информация, либо ее нет.

– В тонких мирах все не так.

– Но я живу в обычном мире! Да и здесь все неоднозначно! Если одного человека пятьдесят человек назовут козлом, а пятьдесят – воплощенным божеством, кто из них прав? Но когда человек умирает, и душа его покидает тело, и тело его разлагается, и ты уже никогда не сможешь поговорить с ним – разве только во сне – это уже СМЕРТЬ. И она однозначна, как ноль. Как бублик, в котором есть дыра, ведущая на тот свет. Может быть, душа его попадет куда-то еще. В Ад, или Рай, или Чистилище. Но он уже не вернется сюда таким, каким был, и не посмотрит тебе в глаза.

– Какое дело тебе до смерти, Демид? Ты неподвластен ей. Пока я с тобой.

– Зато ей подвластны другие. И я не хочу убивать людей – пускай даже тела их захвачены Духом.

– Чего же ты хочешь?

– Я? Я хочу того же, что и ты! Уничтожить твоего братца – Духа Тьмы. И не пускать больше Абаси на Землю. Может быть, попытаться закрыть Врата навсегда.

– Да, ты хочешь этого. Но ты хочешь этого по-другому. Ты хочешь этого как человек.

– Но я же Человек! Я не могу иначе!

– Как человек – не можешь. Но у тебя есть путь, чтобы изменить это.

– Нет. Нет. Я хочу остаться человеком.

– Ты доволен тем, как обошелся с тобой Абаси?

– Он унизил меня. Ублюдок! С каким удовольствием я плюнул бы ему в душу! Он смеется надо мной, он играет со мной, как кот с полупарализованной мышью, он получает удовольствие от всех моих жалких попыток изменить хоть что-нибудь. Но что я могу сделать? Как я могу унизить Духа? Я могу сделать что угодно с его телесной оболочкой, могу изуродовать ее, могу даже убить. Но урон этим я нанесу только своей душе. А это дерьмо будет только хихикать и потирать свои бестелесные ручки. Слушай, как можно унизить Абаси? Как пнуть его в яйца? Может быть, ты знаешь, как это сделать?

– Это очень просто. Стань Духом, и ты поймешь.

– Опять лжешь, Мятежник. Я старался. Я из кожи вон лез, чтобы соответствовать ноше, которую ты так бесцеремонно взвалил на мои плечи. Я принял твои условия, я стал твоим слугой, я переступил через свою гордость и мироощущение, чтобы стать машиной для убийства Духов!

– Ты? Ты сопротивлялся, как мог. Единственное, о чем ты заботился, – чтобы остаться самим собой. Да, ты научился мелким магическим фокусам, ты овладел в полной мере своим человеческим телом, измененным моим присутствием. Ты изучал книги в попытке получить Знание. Ты стал достаточно сильным, чтобы счесть себя выше любого человека из ныне живущих. Но всего этого недостаточно, чтобы нанести хотя бы незначительную царапину Духу Тьмы. Ты вел двойную игру – тебе просто понравилось быть сверхчеловеком, признайся? Почему же ты недоволен, что Абаси унизил тебя? Он мог бы содрать с тебя шкуру живьем. И наверно, скоро он сделает это, забавляясь мучениями человека, искалеченного самым невероятным способом, но неспособного умереть.

– А ты? Разве твое поведение можно назвать последовательным? Почему ты заставил забыть меня Имя? Почему ты отобрал у меня Нуклеус и серебряный Крест? Почему ты снял защиту, когда Лека выстрелила мне в голову? Я вышел из строя надолго, я едва не стал жертвой оборотня. Только чудо спасло меня. И тебя вместе со мной!

– Это было необходимо. Ты просто вылупился из яйца.

– Что?!

– Когда ты получил зачатки силы от Алексея, ты был как эмбрион. Зародыш, туго свернувшийся в своей полости, который мучается от тесноты и своей бессильности. Существование его можно назвать полубессознательным. Потом ты подрос, разорвал свои оболочки и обнаружил, что являешься птенцом – пушистым, уверенным в себе и в том, что белая скорлупа, которая окружает тебя со всех сторон, и есть весь мир – конечный, как любая сфера, теплый и вполне удобный для проживания. Но мир твой треснул, разлетелся вдребезги, как скорлупа под ботинком, и ты понял, что существует холодный воздух, которым надо дышать, еда, за которую надо драться с другими птенцами, враги, от которых нужно спасаться. А кроме того, существуют создания, стоящие над тобой, которые решают – жить тебе дальше или вариться в супе.

– И что же, великий Хозяин? Как ты решишь мою судьбу?

– Ты сам решишь ее. К сожалению, я не могу быть твоим хозяином, полностью уничтожив твое сознание и завладев твоей телесной оболочкой.

– Ты бы хотел этого?

– Да. – Мятежника нельзя было упрекнуть в неоткровенности. – Это решило бы многие проблемы. Наверное, я уже навсегда закрыл бы Врата и остался бы жить навечно в обличье человека, меняя тела раз в несколько сот лет. Но удар Нокки-Тексатля, Первого Из Пожирателей, убил во мне такую способность. И теперь я способен только дать тебе выбор.

– Ты не спрашивал моего согласия, когда отнял у меня Имя и Атрибуты!

– Ты сам отнял их у себя. И Имя, и Крест, и Нуклеус – вещи, не подчиняющиеся законам материального Мира. Они могут только создать видимость материальности. Но суть их – магия.

– Что такое магия? Каждый волен толковать это слово по собственному разумению.

– Магия – это то, что рождается на стыке. Цветной Мир лишен собственной магии, электроны вращаются здесь вокруг ядер, атомы составляют молекулы, самая огромная гора на планете состоит из того же вещества, что и ничтожный камень у тебя под ногами. Люди уже достаточно хорошо познали законы Цветного Мира, описали его в безошибочных формулах физики и математических тождествах. Здесь нет места чудесам и любое волшебство можно распотрошить, разложить по полочкам и повторить в качестве научного эксперимента. Но бывает, что призрачная мембрана, отделяющая Тонкие Миры от Цветного, рвется. И тогда на свет Божий рождаются артефакты – предметы, находящиеся сразу в двух Вселенных и подчиняющиеся законам то одного, то другого мира в зависимости от желания существа, управляющего ими. И тогда еле заметный выдох может превратиться в ураган, заставляющий моря выплескиваться из своих берегов, а слово, сказанное в нужный час, оденет тело человека в броню и сделает его неуязвимым.

– И эти артефакты ушли обратно в Мир Тьмы?

– Нет. Просто ты изгнал из себя способность воспринимать их – внутренне ты решил, что Имя, Крест, Нуклеус – твои враги. Вспомни, что ты сделал с Ядром?

– Выкинул в окно. Но я... Мне кажется, что я был доброжелательно настроен к Нуклеусу. Я думал, что он вернется ко мне. Почему же тогда не пропали Меч, Тинснейк, серебряные зеркала и кольца?

– Это артефакты низшего порядка. Они не обладают разумом в общедоступном понимании этого слова – только Силой. И они легко могут потерять Силу, если взявший их попытается применить их против назначения.

– Вот, значит, как... – пробормотал Демид. – Снова я все дело испортил. Слушай, Мятежник, почему ты вернулся? Если я настолько безнадежен и упрям как осел, зачем тебе терять время со мной?

– Потому что только ты можешь... Я знаю тебя достаточно, чтобы смириться с твоим упрямством, и не напрасно столетия ждал твоего нового прихода. Наступило время. Пора. Перелом в тебе произошел.

– Какой перелом? – Вопрос повис в воздухе, но Демид сам знал ответ на него. Да, он изменился. Он переступил через порог жестокости. Враг Мятежника стал теперь и его Врагом! Он заложил бы свою душу – хоть Дьяволу, хоть Мятежнику, лишь бы только узнать способ, как добраться до настоящей субстанции Абаси и запустить свои зубы в его нежную, не защищенную человеческой плотью шею. Он хотел растоптать Врага, унизить его собственной беспомощностью и убить, вкусив полную сладость триумфа.

– Пора, – сказал Мятежник. – Надо доделать то, что ты не доделал в Пекине. Теперь Ключ Судьи в твоих руках, и ты имеешь шанс. Отбрось сомнения. Вытяни руку.

– Подожди... – Светлое пятно появилось посреди мрака и ослепило Демида, превратив в пылающий огонь его сетчатку. – Подожди! Что ты сказал? Что я не доделал? Я не мог...

– Вытяни руку. – Голос стал намного слабее, он удалялся, растворяясь в бесконечном пространстве. – Вытяни руку. Ты готов...

Демид не мог пошевелить и пальцем. Но он захотел. Где-то там, в Цветном Мире, на Земле, в Волчьем Логе, тело его протянуло руку и разжало пальцы. Оно тянулось рукою через тысячелетия войн и примирений, через миллионы километров дорог, замешенных жидкой грязью, оно пронзало тысячи сознаний, надежд, вожделений и скрытых надежд в ожидании Дара.

И камень лег на эту ладонь. Теплый, несмотря на лютый мороз.

Демид открыл глаза. Нуклеус лежал в его руке.

Глава 18

Демид уехал со своим китайцем, а Леку оставил в городе – следить за событиями. Ерундой это было, конечно. «Следить за событиями!» Причину нашел, чтобы отвязаться.

Демид сильно изменился после той ночи, когда разгромили Ираклия. И раньше на него находили периоды суровости, но он быстро отходил, снова начинал улыбаться и отпускать свои непревзойденные шуточки, за которые Лека могла простить ему все, что угодно. Теперь же началось настоящее великое оледенение. Наверное, меховой костюм все же не спас Демида от холода той ночью, душа его замерзла и никак не могла оттаять. Пожалуй, так было даже лучше – Дик уехал, и Леке не нужно было глядеть в его неподвижные глаза. Она могла сидеть на диване, свернувшись калачиком, и вспоминать того Демку, которого она любила. Умного, взрывоопасного. И очень доброго, несмотря на напускную суровость.

– Демка, Демка... – Лека взяла в руки фотографию, сделанную на «Полароиде». Там, на снимке, Демид хохотал во все горло, облапив Леку, одетую в костюм Жозефины. Сам Демид был облачен в клетчатое трико Арлекина, шутовской колпак с бубенчиками сполз ему на ухо. Снимок этот был сделан в Венеции. Шпиль средневекового собора подпирал небо, площадь Сан-Марко была вымощена каменными плитами, и белые голуби ходили по ней, собирая хлебные крошки. Лека вздохнула. – Демка. Я потеряю тебя, да? Навсегда? Я не вписалась в твою игру? Не оправдала надежд... Да, да, да. – Она аккуратно поставила фотографию на стол. На глаза ее навернулись слезы. – Но ты ведь любишь меня, да, Демид? Ты всегда возвращался ко мне после своих свинских похождений. Ты хороший, Демка, не притворяйся, что ты – плохой. Просто ты бережешь меня. Только какой в этом толк? Если ты погибнешь, что за жизнь у меня будет?

Она уже копалась в ящиках стола и обнаружила завещание, составленное Демидом и заверенное нотариусом. Там говорилось, что эта квартира и вся собственность в случае смерти Демида Коробова переходит в собственность Прохоровой Елены Николаевны. Это можно было рассматривать как проявление преданности Демида, но Лека проплакала полдня над этим злосчастным завещанием. Она никогда не задумывалась о таких вещах. Смерть всегда бродила рядом – уродливая сестра жизни, такая же естественная и неизбежная, как и сама жизнь. Не раз проносилась она мимо Леки – не подкрадывалась тихо, но топала подкованными сапожищами так, что каждый шаг ее отдавался провалом в сердце. Она задевала девушку своим грубым плащом, сотканным из волос самоубийц, она обдавала ее смрадом могильных ям, она бросала на нее косой равнодушный взгляд. И забирала кого-то другого. Лека пока не значилась в ее списке.

Демид говорил, что стал временно бессмертным. Странно это, правда? Бессмертный – и временно. Он небрежно отпихнул смерть, но и жизнь отодвинулась вместе с нею. Он встал над ними – и душа его все менее напоминала душу живого человека. Он не был высокомерен, он не стремился к славе и богатству. Для людей, которые знали его не так хорошо, как Лека, он почти не переменился. Но она знала его. И ей было больно видеть, как его замечательная душа – чувствительная и ранимая – покрывается броней, выкованной из бесцветной, но непроницаемой субстанции, названия которой человеческий разум не знал.

Лека подошла к вороху изрезанных газет на столе. Она следила за событиями в городе. Не будь она полностью погружена в собственные переживания, она нашла бы немало интересного в том водовороте, который гулял сейчас по городу, затягивая в свою бурлящую воронку людей, причастных к Армии Добра, уголовников, милицейских и гражданских чиновников. Вездесущие и всезнающие журналисты, которые еще недавно пели осанну отцу Ираклию – грозе криминального мира, с удовольствием копались в нагромождениях грязнейшего мусора, выплывшего на поверхность. Знатоки сверхъестественного бродили по месту последнего сражения с биоэнергетическими рамками. Рамки послушно вращались в их руках, неопровержимо показывая следы пребывания летающих тарелок, инопланетян, необузданных полтергейстов и темных сил. Отец Ираклий, снова ставший Александром Бондаревым, сидел в следственном изоляторе и обвинялся в создании полуфашистской религиозной секты, в убийствах, хищении значительных денежных средств и подкупе должностных лиц. Мальчики и девочки, еще недавно бывшие грозными ардами, разбрелись по домам, многие из них нуждались в психиатрической помощи. Мафия медленно восстанавливала утраченный контроль в своем теневом царстве и делила опустевшие участки.

– Надо прогуляться! – бодро сказала Лека. – Хватит киснуть! Ничего изменить все равно я не смогу. Буду топать по хрустящему снегу – вся такая румяная, красотулечка! Пойду к друзьям – они всегда рады меня видеть. И напьюсь, к свиньям собачьим!

Вместо этого она пошла к холодильнику, достала оттуда четыре полузасохших эклера и жевала их, пока ее не начало тошнить. А потом села у окна и уставилась на снег, бессмысленно мелькающий за стеклом.

Глава 19

Господин Лю Дэань был чудесным образом спасен из пламени пожара монастыря Лотосовой Сутры. И сделал это не кто иной, как сам Ван Дунгун, старик даос, бывший некогда наставником Лю. Теперь Ван был не один, а путешествовал с ним отрок, фамилия которого была Бо, а монашеское имя – Цзюэ-ин, что значило «Просвещенность и разум». Надобно сказать, что Лю был весьма рад видеть своего старого учителя и отнесся к нему с должным почтением, несмотря на их размолвку в прошлом. Господин Лю был немало удивлен увидеть пожилого наставника, потому что считал, что Ван давно уже, так сказать, стал былью среди живущих и занял свое место на небесах среди прочих небесных блаженных. Но Ван сказал, что все эти годы он втайне наблюдал за жизнью господина Лю в тревоге и не в силах его оставить. Таково было предначертание Вана – он был Хранителем Школы Великого Земного Бессмертного и, как бы того ни желал, не мог далеко уйти от Тай Ди Сяня.

Господин Лю показал Вану спасенный им обрывок «Каменной Книги». Сам Лю не мог прочитать его, потому что он был написан так давно, что иероглифы имели начертание совершенно ему неизвестное. Они больше походили на рисунки. Однако Ван, к удивлению доктора, прочел эту рукопись без труда. Он сказал, что там указано местонахождение горы «Глаз Дьявола», где, по преданию, Великий Земной Бессмертный запечатал Демонов Тьмы в бездонном каменном колодце.

Лю Дэань был весьма обрадован таким знанием и хотел немедленно выступить в поход к волшебной горе. Но Ван сказал, что это вряд ли возможно сейчас. Лю со вздохом сожаления был вынужден согласиться. В самом деле – многие тысячи ли отделяли их от северных гор, где находился Колодец Черного Глаза. И земли, что предстояло им пройти, были под властью манчжуров и монголов – исконных врагов обитателей Поднебесной. Только с хорошо вооруженным отрядом и имея большие богатства для выкупа можно было рискнуть совершить такое путешествие. Потому господин Лю смирился с отсрочкой похода, но все же оставил мысль о нем в тайнике своей души.

Наставник Ван сказал, что все силы нужно употребить теперь на борьбу с Врагом. Лю и сам знал это, потому что Тай Ди Сянь не раз призывал его к этому. Лю знал теперь, что Ди Жэнь – это Демон Тьмы, сумевший покинуть свою узницу и принявший человеческое обличье. Более того, знал он, что человек, под именем которого скрывается Враг, служит сейчас тысячником в войске манчжурского императора Абахая. А потому Лю снова изменил свою внешность, став воином, и подался на службу к бунтовщику Ли Цзы-чену, объявившему себя новым владыкой Поднебесной. Он надеялся встретиться в бою с Врагом и поразить того в честном поединке.

Лю Дэань был храбрым воином и в ратном искусстве не знал себе равных. А потому он быстро продвинулся по службе и стал десятником, а потом и сотником. И всюду его сопровождал новый ученик – Бо Цзюэ-ин. Отрок Бо был очень способным, сильным и умным не по годам. Кроме того, он мог читать мысли, и потому противнику было очень трудно поразить его мечом – Бо упреждал каждое движение того, кто на него нападал, и смело отрубал ему голову своей острой секирой.

Но судьбе господина Лю, втайне стремившегося к спокойствию и созерцанию, так и не суждено было обрести постоянство. Не зря Учитель Кун-Цзы говорил: «Добиваться для народа справедливости, чтить демонов и духов, но к ним не приближаться – это и может называться знанием». Лю Дэань слишком приблизился к демонам – и путь его был обречен на беспокойство и тревоги. Он, как и прежде, хотел бы избавиться от Тай Ди Сяня в своей обители разума, но знал, что можно сделать это только вместе со своей смертью.

Тем не менее он уже достаточно поднаторел во всяких колдовских чудесах и совершенно не боялся встречи с Ди Жэнем, надеясь превзойти того своим магическим умением.

Небеса сурово наказали бунтовщика Ли Цзы-чена за то, что он поднял руку на самого Императора Китая, облеченного, как известно, на власть самим Небом. К тому же самозваный император успел рассориться с генералом У Сань-гуем из-за любимой наложницы этого полководца. У Сань-гуй вступил в переговоры с манчжурами. А потому армия манчжуров без особого труда вступила в Пекин – столицу Поднебесной. Они посадили на трон малолетнего правителя Шунь-чжи и объявили начало новой династии Цин...

* * *

– Уф-ф... – Демид озадаченно посмотрел на изгрызенный карандаш. – Кто же знал, что быть писателем – такая трудная работа? У меня уже какой-то учебник истории получается. Ли Цзы-чен, У Сань-гуй, Шунь-чжи... Плевать на всех! Так мне и десяти лет не хватит, чтобы описать историю господина Лю!

* * *

... Не будем говорить о том, сколько злоключений пришлось вынести Лю Дэаню в многочисленных битвах и сражениях под разными знаменами. Пять лет уже шел он по пути Воина. Не раз встречался он с Врагом, и как-то раз даже сумел убить его. Но что толку – умерло только тело Ди Жэня, дух же его отыскал себе новое вместилище и продолжал свои козни с удвоенной силой.

Убедился господин Лю – ему не удастся победить Врага, пока он не узнает его Имени. Но как открыть Имя, он не знал. И стало быть, находился в затруднительном положении.

И тогда Лю Дэань окончательно утвердился в своем решении. Он решил совершить тайное путешествие к горе «Глаз Дьявола» и запечатать Врата Тьмы навсегда.

Но он не успел сделать этого. Потому что, когда он поведал о своем намерении ученику своему, молодому воину Бо, между ними разгорелся горячий спор. Цзюэ-ин доказывал, что Врата нужно оставить в покое, а время употребить на открытие Имени Врага. Лю Дэань настаивал на своем решении. В конце концов молодой Бо настолько разгорячился, что выхватил свою смертоносную секиру и набросился на Лю Дэаня.

Воин Лю не имел себе равных в фехтовании. Но он не учел того, что большую часть его силы и умения давал ему Тай Ди Сянь. А без него господин Лю оказался бы обычным человеком средних лет, довольно полным и рыхлым.

Дух Великого Земного Бессмертного неожиданно выпорхнул из головы господина Лю и без особых затруднений вселился в ратника Бо Цзюэ-ина.

И господин Лю сразу же почувствовал великую слабость. Он даже не в силах был держать меч.

Бо Цзюэ-ин сразу же бросил свое грозное оружие и подхватил на руки учителя Лю. Но дни господина Лю были сочтены. Он впал в тяжелую лихорадку, не в силах перенести ухода Тай Ди Сяня. Всю жизнь Лю Дэань мечтал, чтобы Дух Великого Земного Бессмертного покинул его. Но теперь, когда он снова стал обычным человеком, все болезни и раны, что накопились в теле его за эти годы, набросились на него разом и подвергли мучительному уничтожению, как стая одичавших псов разрывает отбившуюся от стада овцу.

Господин Лю Дэань, сорока одного года от роду, скончался на следующий день и был похоронен своим скорбящим учеником с соблюдением всех ритуалов.

А господин Бо Цзюэ-ин совершил еще немало славных подвигов и убил Ди Жэня. Но новый Демон Тьмы покинул свой колодец и начал свое существование под Небесами. Ибо история эта повторяется бесконечно. Но об этом сейчас мы говорить не будем.

* * *

– Так-то вот! – объявил Демид сам себе. – Здесь мы поставим большую жирную точку. Тай Ди Сянь покинул тело Лю Дэаня и переселился в новую, молодую, не испорченную самолюбием и лишними мыслями телесную оболочку. Выводы напрашиваются сами собой. Не очень-то веселые выводы, надо сказать. Но путь мне остается только один. Introibo ad altare diaboli* [Иду к жертвеннику Диавола (лат.)].

Глава 20

«Удивительно, – подумал Демид, – как интеллектуальный, образованнейший человек может создать впечатление олигофрена, если говорит на языке, который плохо знает». Имел он в виду, конечно, Вана Вэя. Китаец все еще порывался говорить на русском («Мине нужен прэктис, я ошен быстро учусь»), но серьезность дел, которые они обсуждали, заставила перейти их на китайский. Это также было довольно затруднительно – Лю Дэань, у которого Демид почерпнул свой лексикон, понятия не имел о многих вещах, которые казались совершенно естественными в конце двадцатого века. Но дело двигалось – зародыш плана появился в голове Демида и набирал вес медленно, но неумолимо.

Ван Вэй не соврал Леке – он действительно был магистром наук, уникальным специалистом в области истории, восточной философии, лингвистики и многих других наук. Но Демида больше интересовали не те знания, которые доктор Вэй вбивал в головы своих английских студентов. Хранитель знал то, что не выложил бы человеку, не посвященному в существование Великого Земного Бессмертного, даже под страхом пыток. Он нес Знание, накопленное тысячами лет существования своей закрытой Школы. Ни один иероглиф не доверил бумаге тайн борьбы Тай Ди Сяня с Духами Тьмы за тысячи лет. Истории эти, повествующие о периодическом появлении Тай Ди Сяня в Поднебесной, и отголоски жития его за пределами Империи, передавались членами семейного клана из уст в уста, и Ван Вэй знал их наизусть. Удивительно, как много смогло уместиться в этой маленькой лысой голове. Информацию оттуда можно было черпать томами – как из энциклопедии. Но все это было не столь значительным в сравнении с личностью самого Вана. Только теперь Демид понял, что значит шифу – китайский наставник. Можно было прочесть тысячи книг, изучить десятки языков и потратить многие годы в попытках разгадать загадки, преподносимые жизнью. Но в маленьких коричневых глазках учителя можно было прочитать ответ на любой вопрос. Для этого не нужно было знание, но лишь озарение и понимание.

– Мир стар, – говорил Ван. Он сидел на тахте скрестив ноги. Дема оседлал стул, повернув его спинкой вперед, и внимательно смотрел на китайца. – Мир очень стар. История повторяла себя уже не тысячи – миллионы раз. Все загадки разрешены, но каждый человек, который задумается над Истиной, снова ставит их для себя. Вы, европейцы, слишком лелеете свою индивидуальность. Каждый из вас хочет найти все разгадки сам, тешит себя надеждами, что придумает что-то новое и его Путь будет оригинальным, отличным от других. Годы проходят в бесплодных поисках – и что? Повторив бесконечные ошибки прошлых поколений, приходит этот человек к результату, который уже тысячи раз повторялся другими, шедшими по Пути до него.

– Согласен, – кивнул Демид. – У нас слишком мало времени, чтобы отвергать опыт шедших до нас и пытаться нащупать свою тропу. Но где он, этот опыт? Где книга, в которой написано, как вычислить Имя Врага? Где карта, на которой крестиком помечено нахождение Врат? Где рецепт, как заткнуть эти Врата? Я думаю, что если бы Тай Ди Сянь знал ответы на эти вопросы, он бы уже давно закрыл проход из Мира Тьмы окончательно.

– Не спеши. – Ван огладил руками свою бородку. – Если существуют это Имя, и Врата, и способ, как остановить истечение вредоносных демонов, то существует и ответ на твои вопросы. Ты задал их, Демид, и позволь мне теперь обратиться к Пустоте. Может быть, просветление придет ко мне и продвинет нас еще на шаг в познании Дао.

Старик положил руки на колени ладонями вверх и закрыл глаза. Демид знал, что беспокоить его сейчас бесполезно. Вэй был сейчас бездумен и безжизнен, как сухое дерево. Дыхание его едва различалось. Демид, с его паранормальным зрением, увидел, как из точки Цзы Цяо за межбровьем Хранителя вышел тонкий луч желтого света. Он протянулся в воздухе на длину ладони и замер, торча изо лба даоса, как карандаш. Из солнечного сплетения вылетел небольшой оранжевый шарик и расщепился на три дуги, которые вращались в воздухе все быстрее, пока не превратились в сплошную окружность, сияющую алым кровавым светом. Кольцо это поднялось до уровня головы Вана и слилось со светом, исходящим изо лба его, в единый круг – ровный и белый. Демид знал, что видит «сущностную природу» даоса: то, что христиане называют душой, отделилось от его тела и вошло в тонкий мир, окружающий любого из нас всегда и везде. Демид вспомнил слова Вана – другого Вана, который был наставником Лю и являлся предком Вана нынешнего:

«Без тела нельзя достичь Дао.

Но с телом никогда нельзя осуществить Истину».

Они находились на даче, доставшейся Демиду в наследство от Алексея. В комнате, служившей Алексею лабораторией. Здесь, на столе, некогда стоял компьютер. Демид считал его тогда гениальным творением Алексея, но на деле электронный Внутренний Мир оказался лишь игрушкой, созданной Нуклеусом по прихоти Защитника – управляемым отражением мыслей разумного кристалла, и ничем более.

Комната эта и поныне сохраняла таинственную ауру прежнего своего обитателя. Приборы и аппараты в большинстве своем были размонтированы и перенесены Демидом в его городскую квартиру. Сейфы, помеченные непонятными знаками (Демид так и не сумел расшифровать их), были пусты. И лишь несколько картин по-прежнему висело на стенах. В лаборатории они казались неуместными, но теперь, когда комната освободилась от переплетения проводов и нагромождения мониторов, посылающих тревожные импульсы, картины эти оказались магнитами, привлекающими внимание.

Демид встал и пошел вдоль стен. Все картины принадлежали кисти одного и того же человека и были выполнены в манере, которую можно было назвать гиперреализмом. Демиду приходилось видеть подобные картины. Такая техника живописи процветала с начала семидесятых годов и считалась одним из ответвлений постмодернизма. Однако эти рисунки, судя по состоянию краски, были выполнены не менее века назад – еще одна загадка в череде бесчисленных тайн, оставленных Алексеем. Кто рисовал это? Кто накладывал мазок за мазком столь тщательно, что картина теряла фактуру и превращалась в подобие фотографии? Реализм фотографии не шел ни в какое сравнение с невероятным, фантастическим реализмом этих холстов. Каждая черточка жила здесь своей жизнью – казалось, Демид просто смотрит сквозь тончайшую пленку на предметы, существующие в реальности. Портрет Иисуса Христа выглядел так, словно художник писал его с натуры. Фрукты и виноград на натюрморте были столь живыми и аппетитными, что рот Демида заполнился слюной. Два пейзажа представляли собой изображение одного и того же места днем и ночью. При свете солнца все здесь лучилось радостью и чистотой – деревья редкого леса, умытое небо, горы, выглядывающие из-под шапок облаков. Ночью же все было покрыто мраком – настолько густым, что, лишь внимательно вглядевшись, можно было рассмотреть очертания кустов и деревьев. Зато звезды сияли во всем своем великолепии. Орел все так же гнался за Лебедем по дымке Млечного Пути, как и миллионы лет назад. Стрелец натягивал лук, а Близнецы танцевали свой, только им понятный танец.

* * *

Демид не верил своим глазам. Звезды в нарисованном небе раздвинулись, и в россыпи светлых точек появился черный провал, напоминающий по очертаниям человеческую голову. Демид протянул руку и дотронулся до матовой поверхности картины. Рывок – и рука его ушла в провал – что-то там, в пустоте, дернуло его за пальцы, позвало к себе. Дыры как таковой не было – просто рука Демида заканчивалась сейчас на уровне локтя, там, где начинался холст.

Демид сделал шаг назад и извлек руку обратно. Кисть его стала полупрозрачной, словно была сделана из матового зеленоватого стекла. Ни сосудов, ни костей не было видно – только пульсация холодного потустороннего света. Огненные червячки электрических разрядов пробегали между пальцами и покусывали кожу. Свечение медленно распространялось вверх – к локтю – к плечу – перешло на грудь и волной покатилось вверх и вниз. Ноги Демида оторвались от пола, и он медленно поднялся в воздух.

«Куда идти? – Он еще не сделал выбор. – Какое время дня предпочтительнее?» Солнечный пейзаж манил его – где-то в его подсознании он олицетворял место, в котором он мог почувствовать себя счастливым. Демид наклонил голову и ступил на траву, приветливо подавшуюся к нему под действием летнего ветерка. Легкий щелчок – невидимая пленка, ограничивающая Средний Мир, пропустила его и разошлась радужными пятнами.

* * *

Демид сидел на пригорке. Ядро он поставил перед собой на пенек. Впервые он общался с Ядром вот так – сохраняя видимость реального существования, а не будучи выдран с корнями из собственного тела и размазан сознанием в чуждой ему разумной Пустоте. Нуклеус изменился внешне – камень напоминал теперь формой человеческую голову с несколько оттопыренными ушами (точная копия черной дыры на соседней картине), с едва обозначенными ямками глаз и рта.

– Привет, Нуклеус! Никак, соскучился? Куда это ты меня затащил?

– Мы – в мире, где Враг не сможет нас услышать.

– Другой мир? И что он собой представляет?

– Это картина. И ничего более. Картина, созданная художником Иваном Яузой.

– Яуза? Никогда не слышал о таком.

– Он не стремился к известности. Живописец – лишь одна из многочисленных ипостасей этой многосторонней и необычной личности.

– Расскажи о нем.

– Нет. О нем позже. У нас слишком мало времени. Нам нужно закончить разговор. Я хочу рассказать тебе кое-что. Это может навести тебя на след в твоих поисках. Но сперва я должен увериться в окончательности твоего выбора.

– Я же сказал тебе – я согласен. Хотя, видит Бог, только под давлением чрезвычайных обстоятельств иду я на такой шаг...

– Упрямые вы, христиане. – Недовольства не слышалось в голосе Ядра, лишенном интонаций. Он просто констатировал факт. – С христианами всегда возникало много проблем. Лучшими Защитниками всегда были китайцы. Они привыкли подчиняться. Они не задают лишних вопросов. Они спокойно воспринимают доминирование высшего сознания над их человеческой личностью.

– А Лю? Лю Дэань? Помнишь такого? По-моему, он не очень-то спешил прийти в объятия великого Духа Мятежного? Он сопротивлялся, как мог.

– Это неудивительно. Ваши характеры почти идентичны. Потому что Лю Дэань и ты, Демид, – в сущности, один и тот же человек.

– Вот как?! – Демид покачал головой. – Значит, реинкарнация душ все же существует?

– Иногда – да.

– Иногда? В каком смысле?

– Большинство духов, дающих человеку сознание, тех духов, что вы называете человеческими душами, слишком слабы и недолговечны. Они рождаются вместе с человеком, проходят вместе с ним земную фазу существования, а после его смерти отправляются в тонкие миры. Они непригодны для многократного использования – переходы из тонких миров в Средний Мир и обратно разрушают их нежную субстанцию. Но существуют особо стойкие души – отмеченные, как выразился бы ты, печатью Бога. Они живут миллионы лет – со времени появления первых людей. Они умирают вместе с телами и возрождаются снова – в новых людях. И люди такие необычны, по человеческим понятиям. Дух их стоек и мало подвержен земным влияниям. Кроме того, они обладают способностями, которые ты называешь паранормальными. У тебя – такая душа, Демид. Прочная.

– Защитники... Они были в основном такими людьми?

– Да. Безусловно, все. Таким человеком был и твой отец – Петр Зиновьев. Он же – Иван Яуза. Он же – отшельник Никодим. Защитник, ставший наставником и вдохновителем Алексея, твоего предшественника.

– Что?! – Демид вскочил. – Я считал... Я думал, что Петр – ученик Алексея! Он же был таким молоденьким, этот Петя Зиновьев! Ты путаешь меня, Нуклеус! Не могло быть так!

– Отец Никодим прожил на свете сто пятьдесят два года. И все это время он выглядел так молодо – на те двадцать три года, когда он получил дар Защитника. Иногда он напоминал старца, потому что борода его доставала до колен. Иногда он носил эспаньолку и синий бархатный берет, вращаясь среди богемы, погрязшей в декадентстве. Он нес людям учение Божие и изнурял тело аскезой, он писал стихи и картины, сводящие с ума, он очаровывал дам высшего света и дрался на дуэлях с их разгневанными мужьями. Он сражался в рядах Белой Армии и шел на дно в барже, затопленной большевиками, вместе с сотнями других пленных офицеров. Он сидел в лагерях. И был убит Агеем, так и не увидев твоего появления на свет.

– Он надоел тебе?

– Мне не может надоесть кто-либо. Я не человек и не испытываю никаких эмоций, сходных с человеческими. Его просто убил Гоор-Гот.

– ПРОСТО?.. Просто так не бывает. Ты ПОЗВОЛИЛ Гоор-Готу убить его! Так же, как ПОЗВОЛИЛ убить Алексея, когда нашел для своих игрищ более подходящую кандидатуру – меня.

– Демид... – Голос Ядра зазвенел, отразившись бесчисленным эхом в пространстве мира-картины. – Я никогда не давил на тебя, Демид. Я предоставил тебе возможности для собственного развития. Согласись, никогда бы ты не познал столько нового, будучи обычным человеком. Точно так же существовали и остальные Защитники. Я давал им все, что было в моих силах. Будь моя воля, я не позволил бы им умереть никогда. Но есть Судьба, Демид. Я не всесилен. Я не в состоянии замедлить колесо судьбы и придать ему обратный ход. Есть силы, стоящие выше меня. А потому поговорим о живых. О тебе, Демид. Ты считаешь свою карму осуществленной? Ты собрался умереть? Погибнуть от руки Духа Тьмы?

– Нет...

– В таком случае ты должен направить основные свои силы на победу над ним. Над Духом Тьмы. Над тем, кого ты называешь Табунщиком. Он оказался намного сильнее, чем мог я предположить вначале. Его проделки с Армией Добра – тому свидетельством.

– Почему же эта Армия так легко развалилась?

– Это была лишь разминка. Проба пера. Для Духа Тьмы даже сотня лет – это краткий миг. Он не будет спешить. Он набирает силы и продумывает свою игру.

– В чьем же теле все-таки присутствовал Абаси? Ираклия? Владислава? Или в теле этой дурной собаки?

– Во всех этих телах одновременно. Ты забыл добавить к этому списку еще три сотни тел ардов. Все они контролировались частицами Духа Тьмы. Искусство расчленять свой дух на сотню и более частей присуще не каждому Абаси. Более того, это явление – очень редкое, и наводит меня на мысль, что мы имеем дело с одним из рода Баал – князей Мира Тьмы.

– Баал-Зебул, Баал-Пеор, Баал-Иал и прочая?

– Да.

– Но это значит, что мы знаем первую половинку Имени Духа?

– Возможно. Но можем и ошибиться. А ошибаться нельзя. Заклинание, изгоняющее Духа, можно произнести только один раз.

– Каково это заклинание?

– Ты слышал его. И не забудешь уже никогда. Оно очень просто. Нужно лишь вставить в него Имя твоего Врага. Он не уйдет сразу, но станет уязвим. И как его убить окончательно, ты уже знаешь...

Земля дрогнула, гулкий звук ударил по ушам и растворился в небе. Облака тревожно заметались, принимая оттенок сырого мяса.

– Нужно уходить отсюда, – засуетился Нуклеус. – Этот Мир закроется через несколько минут. Навсегда.

– И что тогда случится с нами?

– Об этом лучше не думать.

– Но ты еще не сказал мне ничего существенного.

– Я сказал тебе много больше, чем собирался сказать. Пройдет еще немало времени, прежде чем ты сумеешь осмыслить мои слова. Но самое главное: ты сохранил Цинн?

– Что?!

– Цинн. Это серебряный знак, похожий на половинку брошки. Его дал тебе Судья Острова Правосудия. Это артефакт высшего порядка.

– Да. Он здесь.

– Покажи его Вану, когда он выйдет из своего транса.

– Врата... Слушай, Нуклеус, что ты знаешь о местонахождении Врат?

– Ничего.

Из облаков, с хлюпающим звуком сталкивающихся в небе, упали первые капли алого цвета. Демид поднес к лицу руку, на которой шевелилась теплая клякса.

– Кровь?..

– Немедленно уходи! – В голосе Ядра появился оттенок ужаса. – Смерть – не самое худшее, что бывает в таких мирах...

– Скажи мне про Врата! Ты должен знать что-то...

– Уходи, безумец! – Рев, пришедший из-за гор, казавшийся только что далеким, как вчерашнее эхо, вдруг надвинулся сплошной стеной, сдавил грудную клетку так, что вздох застрял в горле колючим ежом. Кровавый дождь хлынул как из ведра. Деревья на пути существа, несущегося к Защитнику со скоростью поезда, ломались, как хворост. Демид не мог видеть его – лишь кровавый ливень, стекая по спине этого, грубо обрисовывал очертания зверя. Демид уже видел, как закрываются тонкие миры, – он вспомнил разрушение Внутреннего Мира. Поэтому он не стал откладывать. Он схватил Ядро липкими пальцами и прыгнул в светлый квадрат, мерцавший за его спиной.

* * *

На руках Демида была кровь. Впрочем, это была его собственная кровь, которую он стер с лица, расцарапанного при падении. И это было единственным последствием поспешного бегства из мира картины, если не считать того, что солнечного пейзажа больше не было. Оба пейзажа стали ночными – абсолютно одинаковыми.

«Мир закрылся, – подумал Дема. – А что будет, если начнет закрываться картина, на которой изображен Христос? Иисус превратится в Дьявола? В чешуйчатого демона, истекающего вонючей слизью? Господи, прости меня за нечестивые мысли».

Ван открыл глаза.

– Демид, – сказал он. – В скитаниях моих мне открылось множество необычных знаний. Они слишком сложны, чтобы истолковать их однозначно. Мне нужен ключ.

– Вот он. – Демид расстегнул ворот рубашки, достал мешочек из кожи, висевший у него на шее, и извлек из него серебряную безделушку. – Это что-нибудь говорит тебе, шифу Ван?

– Это китайская брошь. Цинн. Ее сделал хороший мастер. Я никогда не видел такой тонкой работы. – Ван держал Цинн на вытянутой ладони. – Сплетение серебряных нитей изображает гору. Но в узоре этом я могу различить несколько иероглифов.

– Это ключ от Имени Врага, насколько я понимаю. Во всяком случае, мне его вручили в качестве медали, когда я обыграл Табунщика в соревнованиях, которые назывались «Бега кроликов по Высшим Моральным Принципам».

– Это иероглифы «Сянь», «Дао», «Мынь», «Шэнь». Возможно, в отломленной верхушке броши были еще какие-то знаки... Если сложить их в определенном порядке, то получится «Дух ворот, охраняющих Опасный Путь».

– Непонятно, какое отношение китайские иероглифы могут иметь к Острову Правосудия?

– Такое же, как и все, что связано с Именем Духа Мятежного. История говорит, что большая часть событий, произошедших с ним, и большая часть его земных воплощений имели место на священной земле Поднебесной. Может быть, тебя уязвляет такой синоцентризм, но поверь мне, что это так...

– Я знаю, что это так. И даже знаю, почему Тай Ди Сянь так любит китайцев. – Демид улыбнулся. – Вернемся к нашим догадкам. Что это за «Опасный Путь»?

– Сянь Дао. Путь, ведущий умерших в Преисподнюю. В подземное Царство Тьмы, что находится в руках владыки Янь-вана* [Янь-ван (Яньло) – князь Преисподней в китайской мифологии.].

– Ого! – Демид удовлетворенно покачал головой. – Тебе это ничего не напоминает? А Дух ворот... Может быть, назовем его Духом Врат? Врат в Мир Тьмы?

– Может быть. Но, честно говоря, Мыньшэни – духи-стражи ворот, вряд ли имеют отношение непосредственно к нашему Врагу. Это традиционная мифология. Любой мальчишка из китайской деревни скажет тебе, что такое Мыньшэнь. И даже покажет. Это лишь два обожествленных полководца, Цинь-Шу-бао и Ху Цзин-дэ, которых рисуют в Китае на створках дверей и ворот с незапамятных времен. По преданиям, императору Тай-цзуну династии Тан сильно досаждали бесы. И эти два бесстрашных воина встали у ворот его в полном вооружении...

Демид слушал Вана, который обратился к излюбленному своему преподаванию истории и, кажется, забыл о нынешней роли Хранителя. Слушал и не слышал его. Он держал в мыслях словечко «Сяньдаомыньшень». Поворачивал его по-всякому, гладил, подкидывал и рассматривал со всех сторон. Но как ни крути, на Имя Духа оно похоже не было. Ни по фонетике, ни по чрезмерной свой длине, ни по ощущениям, которое вызывало истинное Имя где-то в глубине сознания Демида.

– Слушай. – Демид не очень-то вежливо прервал лекцию доктора Вана. – Что собой могут представлять Врата? Может быть, они вообще нематериальны? Они же ведут в тонкий мир! Как же можно их увидеть? Ведь нельзя увидеть вход в Рай или в Ад? Хотя я думаю, что души умерших людей не испытывают особых проблем с обнаружением такого входа – ведь они подчиняются уже законам духа, а не материи!

Ван Вэй замолчал надолго, и Демид подумал, не слишком ли сильно он оскорбил старого китайца невниманием к его речи. Но когда-учитель Ван заговорил, ни малейшего намека на обиду не промелькнуло в его словах:

– Ты можешь увидеть Врата так же легко, как видишь эти картины.

– Картины? – Демид оглянулся. Откуда старик мог узнать, что рисунки эти имеют отношение к другим мирам?

– Может быть. Врата эти действительно нематериальны – со стороны, обращенной к Миру Тьмы. Но та сторона их, которая повернута к материальному миру, в котором мы имеем счастье пребывать, должна быть вполне подвластной нашим органам чувств. Трудно сказать, как именно будут они выглядеть. Но это не так важно, если мы будем знать, что это – именно те Врата, и будем знать, как их закрыть.

– Учитель... А может быть, эти Врата тоже находятся в Китае, если уж так тесно все с ним связано? В каком-нибудь храме? Например, в Тибете? Там же, если я не ошибаюсь, центр всяких магических сил?

– Нет. Только не в Тибете. – Похоже, предположение Демида не доставило Вану никакого удовольствия.

– Почему?

– Тибет – это средоточие светлых сил.

– Ну и что? Для кого-то это свет, а для кого-то – и тьма. Добро и зло всегда ходят рука об руку, разве ты забыл?

– Это отражение диалектического анализа в твоем мышлении, Демид. Оно не поможет тебе расставить явления мира по своим местам. – Старик недовольно взглянул на Защитника. – Но в мысли твоей все же есть зерно истины. Столь малое, что лишь зрелый ум способен уловить эту малую частицу в нагромождении ложного.

– Ты имеешь в виду свой ум, конечно?

– Да. – Это не было проявлением нескромности китайца. Просто он действительно так думал. – При надлежащем уходе зерно твое прорастет и даст свои всходы.

– А поконкретнее, пожалуйста?

– Я должен посоветоваться со своим коллегой, доктором философии Робертом Цзяо.

– Что, еще один приверженец великого Дао?

– Нет. Он буддист, и один из лучших специалистов в мире в области учения Прозревшего. Никто не знает историю Тибета лучше его.

– Он что, из одной китайской тюрьмы с тобой бежал?

– Нет. Роберт никогда не был в Китае.

– Ага. Понятно. Монах-заочник! Состоит с Буддой в личной переписке.

– Не вкладывай зла в свои шутки. – Ван посмотрел на Демида, и едва заметная улыбка приподняла его брови. – Потому что зло может само подшутить над тобой. Недаром сказано: «Добрые слова находят ответ за тысячу ли, дурные слова встречают отпор за тысячу ли».

– Не сердись, шифу Ван. – Демид и не подозревал, что до старика доходят его подколки. – Как можно связаться с твоим доктором Цзяо?

– Очень просто. Мы вернемся домой и позвоним ему по телефону. Я думаю, он будет счастлив оказать мне эту маленькую услугу. Думаю, на следующий день он перезвонит нам и удовлетворит мое любопытство.

– Замечательно. И где же живет этот почтенный доктор?

– О, это не имеет значения! Чаще всего он бывает в Сиднее или Лиме. Иногда – в Сиэтле. Думаю – два-три звонка, и мы найдем его.

– Однако!.. – Демиду осталось только развести руками. – Я дам тебе подсказку. «Каменная Книга» – «Пен-тоу Шу». Ты никогда не слыхал о такой?

– Нет.

– Пускай твой Цзяо попробует найти то, что от нее осталось. Если у него получится, у нас появится шанс. Единственный шанс, я думаю.

Глава 21

– ДЕМИД, ГОТОВ ЛИ ТЫ?! – Голос Нуклеуса гремел, как тысяча медных валторн – оркестр музыкантов, никогда не знавших нот.

– Да. Я готов.

– ТЫ ДОЛЖЕН ЗНАТЬ, КАКИЕ ПОСЛЕДСТВИЯ ВЫЗОВЕТ ТВОЙ ШАГ...

– Я знаю, Нуклеус.

– ТЫ ДОЛЖЕН ПРИНЯТЬ МЕНЯ. ПРИНЯТЬ БЕЗОГОВОРОЧНО, БЕЗ СОПРОТИВЛЕНИЯ В ДУШЕ.

– Да, да.

– Я ДОЛЖЕН ВОЙТИ В ТВОЕ СЕРДЦЕ. ВЕСЬ, БЕЗ ОСТАТКА.

– Я знаю, как это сделать.

– ТОГДА НЕ БУДЕМ ТЕРЯТЬ ВРЕМЕРШ!

* * *

Ключ повернулся в замке. Лека уже знала, кто это. Дом тихо вздохнул, приветствуя хозяина. Как долго отсутствовал он? Год? Месяц? Неделю? Наверное, всего несколько дней. Но Леке они показались тысячелетием – тягучим и бессмысленным, как ожидание без надежды.

– Демид... – Лека выскочила в прихожую, где Демид и его молчаливый желтолицый спутник отряхивали от снега одежду. – Демид, милый! Как я соскучилась!

– Да. – Лицо Демида исказилось в попытке изобразить улыбку. – Да.

– Дема... Ты поздороваешься со мной?

– Да. Здравствуй. – Последнее слово Демид почти прошептал. Лека наконец поняла, почему ее бьет дрожь. Холод, который заполнил квартиру, шел не через открытую дверь. Источником этой жуткой, пробирающей до костей стужи был Демид. А может быть, и то, что она продолжала считать Демидом, не в силах поверить в самое страшное.

– Дема... Что с тобой? – Лека сделала шаг и дотронулась до лица его. Кожа его была ледяной. Безжизненно ледяной. Она почувствовала, как тепло жизни улетучивается из ее пальцев, жадно впитываясь сквозь телесную оболочку Защитника.

– Да. Да. Замерз. Холодно на улице. – Демид деликатно, но настойчиво отодвинул ее и прошел в комнату. Снег, припорошивший его лицо, не таял.

– Дем, чаю поставить? Горячего! – Лека бросилась вслед ему.

– Нет. Не надо. – Демид небрежно смахнул со стола кипу газетных вырезок, которую так тщательно собирала Лека – для него! Лека закусила губу. Она была слишком ошарашена, чтобы заплакать сейчас. Она знала, конечно знала, что это произойдет – будущее было открыто для нее. Но все существо ее протестовало против этого знания. Она не помнила будущего, как люди забывают прошлое, несущее тяжелые воспоминания. Тяжелый крест – знать, когда умрет твой любимый человек, и быть не в силах помешать этому.

Девушка оглянулась. Китаец смотрел на нее с печалью. Он тоже был виновником этого, и она прочитала в его глазах: «Прости».

– Это просто Судьба, и ничего более, – сказал Ван.

– Леккка... – Девушка вздрогнула – так этот бесцветный голос напомнил ей хриплое шипение Демида тогда, в ту предновогоднюю ночь, когда она прострелила ему голову. Чуть меньше года прошло с тех пор. Ощущение несчастья, так нескоро выветрившееся из ее души, снова пронизало ее с головы до ног. – Лекка. Ты должна... уйти.

– Куда? Почему ты гонишь меня?

– Я делаю эт-то ради тебя.

– Все, что я хочу, – быть рядом с тобой. Ты не можешь отнять все, что у меня есть, ради меня самой! Демид! Это противоречит...

– Я все равно уйду. Орел догнал Лебедя. И С-судья дал мне... Дал мне Цинннн. Луч-чник... пустил сстрелу. Близнецы должны бытть разлучены. Быть разлучены. Раз-лученнны...

– Демид, не притворяйся сумасшедшим! Ты все равно не выгонишь меня!

– Ладно. Оссставайся. Хоття. Это. Не доста... Доста-витт... – Демид пытался еще что-то сказать, но язык окончательно перестал его слушаться. Он махнул рукой.

Ван побежал на его зов, как послушный пес. «Может быть, потому я и выпала из игры, – подумала Лека. – Я никогда не умела быть такой покорной. Я хотела бы стать рабыней, но у меня не получилось. Жаль. Правда жаль. Я хотела бы служить этому существу, но умею лишь драться за него».

Старик суетливо открыл чемоданчик и достал сверток из желтой рисовой бумаги, испещренной красными иероглифами. Он встал на колени, склонив голову почти до пола, и протянул сверток Защитнику.

– Ссамм. – Демид отвел его руку.

Китаец зашуршал бумагой, извлекая содержимое. Восемь черных фигурок бережно поставил он на пол. Восемь маленьких пузатых человечков с закрытыми глазами. Восемь Небесных Достопочтенных – Ба Сянь* [Ба Сянь – восемь Бессмертных даосской мифологии, которые покровительствуют разным ремеслам, чудесам и магии.]. Лека сразу узнала их. Они сидели в позе медитации – со скрещенными ногами, с ладонями, обращенными вверх. И у каждого из головы, из черной аккуратной шапочки, торчал маленький фитиль.

Демид схватился за восьмигранную столешницу из черного дерева – Лека так любила этот аккуратный столик – и с треском отломал ножки. Китаец тем временем чертил на полу восковыми красками круг. Он провел внутри окружности волнистую линию и разделил ее на две половины. Инь и Ян – Лека узнала этот рисунок. Две фигуры уместились в круге – темное и светлое начала, женское и мужское. Потом Ван приступил к изображению Багуа – триграмм* [Восемь триграмм – восемь различных комбинаций сплошных и прерывистых горизонтальных линий, отражающих древнекитайское видение устройства мира.]. Он рисовал их разными цветами, соблюдая традиционное расположение соответственно сторонам света. «Ли, Кунь, Дуй, Цянь, Кань, Гэнь...» – бормотал старик. Разноцветные полоски возникали под его руками – как лепестки круга, заключавшего смысл всего сущего во Вселенной. Демид положил черную восьмиугольную доску в центр круга. Лека даже не заметила, когда он успел переодеться. Теперь на нем были полотняные бурые штаны и длинная рубаха, желтый пояс, на ногах – синие китайские тапочки с белыми подошвами. Голову его венчала даосская шапка – низкий цилиндр с укрепленной поперечно черной деревянной дощечкой. Защитник достал из чемодана серебряные пластинки, столь знакомые Леке, и выложил из них на круге серебряный ромб. А потом поднял голову и уставился на девушку. – Дай мне Аттрибутт, – прошипел он.

– Какой атрибут? – Лека прекрасно догадывалась, о чем говорит Защитник. Но ей так не хотелось расставаться с этой цепочкой – хоть ее мог оставить Демид на память о себе!

– Дай. Мне нужны всссе Аттрибуты. Верни. – Он встал и пошел к Леке. Глаза его светились в полумраке ледяным пламенем.

– Нет!

Демид поднял руку и зашевелил пальцами, словно скручивал нить. Тинснейк вдруг ожил. Он вытянул из кармана свое змеистое тело и прыгнул на ладонь Защитника – Лека не успела даже моргнуть.

– Этто мое... – Демид заковылял обратно к кругу. Китаец уже закончил расставлять свечи-фигурки на триграммах. Демид схватился за кольца Тинснейка и вытянул его в руках. Лека вскрикнула, и вопль ее слился с визгом боли и ужаса живой серебряной цепочки. Кольца оторвались со звуком лопнувшей струны, и Демид кинул их в круг. Силой Бога нужно было обладать, чтобы разорвать эту магическую цепь, неподвластную законам земли. Но Леку волновало сейчас не это. Демид только что убил ее друга – убил, не задумавшись ни на секунду.

– Он не можетт быть другом, – просипел Демид, не оглядываясь. – Это просто артттефаккт. Этто не убийство. Вссего лишь cuppositio materialis* [Подмена предмета (лат.)].

Лека молча глотала слезы. Что она могла возразить этому существу?

Демид встал на колени и начал раскладывать кольца цепочки на серебряном четырехугольнике, тщательно восстанавливая орнамент Ромба Защитника. Сумерки сожрали остатки света за окном, и Хранитель зажег свечи. Нервное пламя свечей не придало уюта комнате. Тени бродили по стенам, метались, не находя себе приюта. Облачка пара, выдыхаемые людьми, не растворялись в воздухе, а медленно опускались на пол и жались к ногам. Лека никогда не думала, что это будет так страшно. Дух Мятежный столько раз заверял их, что является носителем добра и света. Откуда же эта могильная стужа, высасывающая остатки тепла из ее ослабевшего тела?

Демид закончил свою работу. Серебряная, мерцающая в свете огней имитация Ромба поражала своим великолепием. И несовершенством – без креста в средней части она выглядела плоско и беззащитно.

– Пора. – Демид извлек из ножен, висевших у него за спиной, меч. – Аттрибуты должны занятть... занятть ссвое мессто. – Он отрезал прядь волос со лба и положил его в центр ромба. А потом быстрым движением провел ладонью по лезвию меча.

Кровь зашипела и отскочила от белого металла. Она упала на серебро ромба и впиталась в него – вся, без остатка.

И тогда

Через зеркальные пластины, приподняв их

Приподняв серебряные звенья цепи

Разрезав узор но не разрушив его сделав его еще совершеннее

Устремившись концами своими на север юг восток запад

На знаки Кань Ли Чжень Дуй

Собрав в центре своем силу четырех сторон света

Объединив в себе отрицательную природу-жизненность и положительную жизнь-жизненность

Слив в один поток лунный свет и золотое сияние

Появился крест

КРЕСТ

– Ккресстт, – прошипел Демид.

– Крест, – как эхо отозвался Хранитель.

– Крест... – изумленно прошептала девушка. Она никогда не видела этот чудесный талисман, но Демид рассказывал ей о его силе, и защитных свойствах, и о непонятном исчезновении. Из всех магических Атрибутов, что передавались от одного Защитника к другому, этот был самым главным.

Демид бережно взял Крест в руки и поднял перед собой в вытянутых ладонях.

– ... Должны соединиться... – Губы его шевелились, издавая едва слышные звуки. – ... Соединиться... – Он опустил руки, но серебряный Крест так и остался висеть в воздухе, медленно поворачиваясь вдоль оси.

– Сю ли цзянь* [Название китайского короткого прямого кинжала.]? – спросил старик. Демид беззвучно кивнул.

Китаец вынул из рукава некий предмет, встал на колени и протянул его Демиду, склонив голову. Это был кинжал из древней бронзы – потемневшей, покрытой зелеными пятнами патины. Короткое треугольное лезвие его имело две грани разной длины – одна из них была проточена только на половину клинка.

Демид развязал пояс, сделал движение плечами, и рубаха его упала на пол. Потом он взял кинжал, медленно поднес к груди, преодолевая невидимое сопротивление, и вонзил клинок себе в грудь, прямо в центр Ромба.

Первое, что пришло в голову Леке: «Нельзя. Нельзя резать себя. Резать таким грязным, нестерильным ножом. Может быть заражение крови». Она мотнула головой, отгоняя дурацкую мысль, и продолжала смотреть, как Защитник ведет кинжалом вдоль Креста на коже.

Крови почти не было. Только разрез – ровный и даже красивый. Демид положил нож на пол, взял серебряный Крест и приложил его к ране. Крест медленно втянулся в разрез и исчез. Тело Демида поглотило его – как будто того никогда и не было.

Демид вытянул руку вверх ладонью, и на ней появился камень – словно выкристаллизовался из воздуха. Ядро. Демид упоминал о нем лишь невзначай, но девушка сразу узнала его. Защитник сидел неподвижно, с закрытыми глазами. Минута тянулась за минутой.

* * *

– Нуклеус... – Тело Демида разрывалось от боли, но он не спешил закончить с церемонией и положить конец своим мукам. – Ты доволен, Нуклеус?

– Я жду, Человек. Ты не закончил дело.

– Ты должен сказать мне... Ты должен сказать еще одно.

– Когда мы станем едины, ты узнаешь все. Поспеши.

– Имя. Я хочу знать твое Имя.

– АН-ТИРИТА. – Имя это влилось в сознание Демида просто и естественно, заняло там место, всегда для него предназначавшееся. Но голод, терзавший Защитника, не стал меньше.

– Нет! Этого мне мало. Я хочу знать твое прежнее Имя. Которое ты носил до того, как изменил Миру Тьмы.

– Я же говорил тебе. Кергши. Меня звали Кергши.

– Это только половина правды. Это вторая половина твоего прежнего имени. Какова была первая?

– Я не помню.

– Лжешь! Ты лжешь, Мятежник. Скажи мне, или я прерву инициацию. Я найду в себе силы!

* * *

Что-то происходило не так. Что-то нарушило ход церемонии. Демид по-прежнему не произносил ни слова, но Лека видела, что в нем происходит внутренняя борьба. Лицо его исказилось от боли, пальцы дрожали, словно камень жег ему руку, но он не мог избавиться от него.

* * *

– Ну, называй! У моего терпения тоже есть предел!

– КИИГ. Это имя рода, к которому я некогда принадлежал.

– Кииг?

– Да.

– Надеюсь, ты не солгал. Ты слишком много лжешь мне, Мятежник. Это не делает тебе чести.

Глаза Демида открылись. Он посмотрел на Ядро, и в первый раз в его глазах появилось нечто, похожее на раздумье.

– Демид, не делай этого, – проговорила Лека скороговоркой. – Не убивай себя. Плевать ему на тебя. Вспомни слова Табунщика!

– Поздно, – сказал Демид. – Слишком поздно.

Камень сам сорвался с его руки. Он ударил в грудь Демида как пушечное ядро, так, что кровь выплеснулась фонтаном. Он жадно вгрызся в плоть человека, работая своими каменными выступами-ушами, как буравом. И утонул. Бесследно исчез, не оставив ни пятнышка на коже.

Лека ожидала, что произойдет нечто ужасное. Что Демид превратится в камень. Или в какое-нибудь отвратительное чудовище. Но ничего не случилось. Напротив, кожа Демида, до этого фосфорически бледная, постепенно приобретала живой, розовый оттенок. В комнате стало заметно теплее. Свечи-фигурки догорали одна за другой. Демид потянулся так, что захрустели все суставы. И поднялся на ноги.

– Конец первого акта, – объявил он. – Ван, включи свет, пожалуйста. – Голос его был ровным, все еще тихим, но уже без змеиного свиста. Глаза его подернулись поволокой легкого кайфа – облегчения после долгой муки. Леке было знакомо такое. Демид выглядел как наркоман, который пустил по вене дозу.

– Теперь тебе хорошо, Демид?

– Да.

– Или ты уже не Демид? Ты только притворяешься Демидом, Мятежный Дух или как тебя там? Что ты сделал с моим Демой? Упаковал для длительного хранения? Или просто убил?

– Ничего со мной не случилось. Перестань нервничать, Лека. Я просто немного перестроился.

– Немного?! Ничего себе! Ты что, забыл, что я вижу тебя насквозь? Я вижу твои мысли, твою ауру, твою душу, твое сердце. От прежнего Демида там остались только жалкие следы! – Лека сжимала кулаки, она готова была наброситься на Демида.

– Это не так. Но у меня нет времени и желания разубеждать тебя, глупая девчонка. – В голосе Демида (Демида!) появился налет высокомерия. – Можешь думать, как тебе заблагорассудится. В любом случае, дела наши здесь закончены. Ван, нам пора! Не забудь взять все то, что я тебе перечислил.

– Демид, – взмолилась Лека, – возьми меня с собой! Ну пожалуйста! Тебе трудно будет без моей помощи!

– Лека... – Многовековая, нечеловеческая усталость проступила в глазах Защитника. – Мне очень жаль. Помнишь, мы говорили о том, что мы лишь актеры в чужой игре? В этом спектакле есть место только для двух исполнителей. И я хочу доиграть его до конца. Я слишком долго ждал финала, чтобы испортить его непредусмотренными репликами. Кроме того, я хочу, чтобы ты осталась жива. Я еще рассчитываю, что мы с тобой увидим много хороших дней... Ты нужна мне, Лека. Но не там, а здесь.

– Подожди... – Лека торопилась – китаец уже заканчивал упаковывать вещи в два огромных баула, каждый из которых был сравним по размерам с самим Ваном. – Демид, дело даже не во мне! Дело в Силе, которой я обладаю! Ты забыл о ней? Без меня ты станешь вдвое слабее.

– Сила? – Властный взгляд Защитника придавил Леку. – У тебя не будет больше Силы. Я заберу ее.

– Что?! Что за чушь ты несешь, Дик?

– Я заберу твою Силу, – повторил Защитник. – Ты станешь обычным человеком – ты ведь всегда этого хотела? Впрочем, твои желания особого значения не имеют. Я заберу Силу и у своей матери – Сила ее огромна, но она не умеет пользоваться ею. Я заберу Силу у всех людей, которые ею обладают. Они потеряют свои способности паранормов. Они станут просто людьми. Они не знают о том, что когда-то были бессмертными духами. И теперь, может быть, не узнают никогда. Сила их послужит мне – пора отдавать долги!

– Значит, на земле больше не будет чудес? – Лека почему-то поверила, что Демид может сделать это.

– Будут. Все это временно. Я заберу Силу людей лишь на время. Мое человеческое тело слишком жалко и немощно, чтобы долго удерживать такую ношу. И когда наступит развязка, все встанет на свои места. – Демид горько усмехнулся. – Те, кто наделен Силой, снова смогут использовать ее, чтобы дурачить людей, показывать магические фокусы и насылать порчу.

– Развязка... Ты ведь справишься с ним, Демид?

– Не исключен и такой вариант.

Демид прошелся по комнате. Мощь, которая от него исходила, заставляла стулья испуганно отпрыгивать в сторону. Дом притих в ожидании, не узнавая своего хозяина.

– Ван, ты готов?

– Да, Тай... Демид.

– Ну что же, мне кажется, прощание затянулось.

– И это ты называешь прощанием? – горько вздохнула Лека. – Вспомни, сколько раз мы говорили о том, что будет, когда все это кончится...

– А чего бы ты хотела? Слез? Горячих объятий? Последнего прости при тревожном свете луны?

– Знаешь, на кого ты сейчас похож? – выпалила Лека. – На Германа! На Табунщика.

– Ты ошибаешься, – сказал Демид. И улыбнулся.

Улыбка его больше не была кривой.

Глава 22

– Ван, ты дозвонился до своего коллеги Цзяо? – спросил Демид.

– Да. Я нашел его в Бомбее.

– И сколько же звонков пришлось сделать?

– Сейчас уточню. – Даос извлек из кармана бумажку, испещренную аккуратными стенографическими знаками. – Всего девять звонков. Не так много...

– Да... – Демид поскреб пятерней затылок. – Ладно, не будем о грустном. Ты узнал что-нибудь?

– Да.

– «Пентоу Шу»?

– Да.

– Невероятно! – Демид привскочил на месте. – Это просто невероятно! Сотни лет люди искали эту книгу, совершали мистические обряды, чтобы божества были благосклонны и позволили им прочитать ее. А теперь – несколько дней, несколько звонков – и все готово!..

– Теперь эта книга – лишь обрывок обгоревшего шелка. Она хранится в запасниках Национального музея в Сиэтле, и содержимое ее занесено в компьютерную память. Так что ты можешь узнать ее содержимое по модему, и никакие духи тебе в том не помешают.

– И что же там?

– Там все, что нам нужно. Все, что мы хотели знать. ЭТО находится на Алтае.

– Это я знаю и без тебя. Не стоило тратить такие огромные деньги, чтобы...

– Тебе жалко денег, Демид? – Китаец удивленно покачал головой. – Это не похоже на тебя. Я оплачу эти расходы.

– Послушай, Ван, давай не будем терять время на мелочные разборки. Ты что, собираешься облазить все горы Алтая, заглядывая в каждую мало-мальски стоящую дыру? Я уже битый час пытаюсь выудить из тебя что-нибудь стоящее. Что сообщил тебе Роберт Цзяо?

– Вот. – Ван открыл чемоданчик и достал длинный лист бумаги. Черные значки выстроились на нем вертикальными столбцами. – Это пришло по факсу. Хочешь прочитать?

– Читай сам. – Демид изумленно уставился на листок. – Это что за чертовщина такая? Это даже на иероглифы не похоже! Рисунки детские какие-то! Твой приятель Цзяо что, китайского не знает?

– Это древнекитайская письменность. Этот документ написан за сотни лет до нашей эры. Но понять его не так уж сложно. Вот смотри, графема «рен». Она обозначает «человек» и изображает стоящую фигурку. Вот знак «ши» – «воин». Он не слишком отличается от теперешнего...

– Перестань терять время, Ван! Читай быстрее!

Ван нацепил на нос очки и, водя пальцем по бумаге, монотонно забубнил:

«... И говорил он: «Можно ли познать неведомое, но я познал! Прошел по следам Духа и увидел следы его». И увидеть следы его можно было лишь с Горы Девятого неба, что выше всех пяти вершин. И каждый шаг Духа был три ли длиною, и сделал он всего тысячу шагов. И избрал он место то в старых северных горах, ибо противоположность тому месту опускалась в Южное Море. И заточил братьев своих. Спросил Полководец Бессмертного: «Повинны ли те духи?» Бессмертный ответил: «Повинны, ибо хотели всего и не довольствовались малым». Тогда и Полководец сказал: «Повинны». Сел он на облако и поднялся во Дворец, где засвидетельствовал почтение Духу Полярной звезды, четырем небесным правителям, духам девяти планет, зенита и восьми стран света, двадцати восьми созвездий и остальным обитателям звезд и Небесной Реки...»

– Хватит. – Демид встал и положил руку на бумагу. – Хватит пока. Мифология, конечно, интересная, но меня интересует только цифра. Три тысячи ли. Сколько это будет километров?

– Две тысячи триста четыре километра, – сказал Ван, подсчитав столбиком на бумажке. – Приблизительно, конечно.

– Что такое Гора Девятого неба?

– Я думаю, что имеется в виду гора, достигающая самых высоких небесных сфер. Может быть, это – Чо-молунгма?

– Джомолунгма? Я тоже так думаю. Но почему Алтай?

– Я не собираюсь искать ответ на этот вопрос, – сказал Ван. – Я просто воспринимаю факт как данность. У тебя еще будет время обдумать это. Если останешься в живых.

– Ну хорошо, хорошо! – нетерпеливо прервал его Демид. Он вынул из «дипломата» подробную геодезическую карту. – Давай циркуль, Ван. Конечно, не самое удачное решение – лезть в начале зимы в Алтайские горы. Будем уповать на везение.

Глава 23

– Вот мы и на месте, – сказал Демид.

Это были первые его слова за сегодняшний день. Первые слова с тех пор, как они вышли из расщелины, заметенной снегом, в которой им пришлось спать этой ночью. Вернее, пытаться заснуть, потому что буран резвился над горами – то разгонялся до скорости самолета и скидывал глыбы с вершин, то ломал вековые деревья, как прошлогодний хворост, то вздымал в воздух тонны снега и обрушивал их на лагерь закоченевших до костей путников, засыпая их костерок, и без того совсем не дающий тепла.

К утру ураган неожиданно стих. Демид поднялся и молча стал надевать лыжи, хотя тучи еще не развеялись и свет едва пробивался сквозь свинцовую завесу неба. Старик Ван выглядел так, словно целиком превратился в ледяную глыбу. Бородка его покрылась прозрачной коростой, усы торчали неподвижными сосульками. Демид уже решил, что китайца придется поливать кипящей водой из чайника, чтобы разморозить, но тот зашевелился, заморгал и, шатаясь, встал на ноги. Сил разговаривать у них не было. Дема показал Вану плоскую бутылку со спиртом. Китаец помотал головой, борясь задубевшими пальцами с застежками лыжных креплений. Демид пожал плечами и сделал два больших глотка из горлышка.

Наверное, нужно было позавтракать. Но Демид спешил. Он знал – только движение может спасти их после такой ночи. Разогреть, разогнать кровь по обмороженным конечностям. Старик тоже знал это. Поэтому он взвалил на спину рюкзак, уменьшивший свой объем в два раза за последние пять дней, и побрел за Защитником.

Пять дней назад они в последний раз ночевали в человеческом жилище. В зимовье старого охотника Кайши. Кайша был так же стар, как Ван, и походил на него своим желтым скуластым лицом и невыразительными узкими глазами. Он принял нежданных гостей без удивления, только покачал головой, когда они ввалились в дверь – обмороженные, едва живые, похожие на медведей-шатунов в своих косматых полярных комбинезонах.

– Однако, не время сейчас по горам идти, – заметил он, когда Ван и Демид переоделись, согрели у огня ноги и сели за стол. – Шибко плохой время, однако. Бурхан злой нынче. Зачем идешь?

– Вот. – Демид достал измятую фотографию из-за пазухи и ткнул почерневшим пальцем в темное пятно на скале: – Сюда идем.

– Плохой место. – Кайша сворачивал козью ножку. Руки его дрожали, и махра бурыми крошками сыпалась на стол. – Шибко плохой. Не ходи, дурак. Сдохнешь.

– Ты знаешь это место?

– Все его знают. «Шайтанов глаз». Умный человек туда не ходит. Дурак ходит. И мрет. Пять человек мерло прошлый лето. Дурак-ки... – Охотник выпустил клуб сладковатого дыма. – А зимой? Не знаю, чтоб кто ходил. Зимой там и зверь не бывает.

– И все-таки один человек туда прошел, – настаивал Демид. – Месяц назад. Он не заходил к тебе?

– Нет. Никто не шел. – В глазах Кайши появился страх. – Зачем так говоришь? Никто туда не ходит.

– Врешь! – Демид перевесился через стол и схватил старика за грудки. – Ты охотник, Кайша? Я – тоже охотник! И не люблю, когда от меня скрывают мою добычу! Говори, или я из тебя дух вышибу!

– Не бей! – забормотал старик. – Не бей, парень! Я все скажу. Я тебе правда говорил, что не человек! Это не человек был!

– А кто же?

– Шайтан... Сам шайтан! – Лицо охотника скривилось от ужаса. – Он не велел мне говорить!

– Ты уже сказал! Как он выглядел?

– Как мертвяк. Он как мертвяк был...

– Как труп?

– Да! Он замерз совсем. Как лед. На нем одежда был совсем мало. Как летом. Штаны и рубашка. И туфли. Шапка – нет! Варежка – нет! Шуба – нет! А он смеялся. Много смеялся...

– Да, далеко наш Владик забрался, – сказал Демид. – Он сказал тебе, как его зовут?

– Нет. Он совсем недолго был. Он не хотел отмерзнуть. Он, когда у печки сел, портиться начал.

– Как?

– Ну, как мясо морозят? В снег кладешь, чтоб не портилось. А как отмерзать начнет, кушать надо. А то спортится. Он у печки сел, со мной говорил. Из него вода пошла. А потом рука отпала. Совсем.

– Рука отвалилась?

– Да. Вот тута. – Кайша показал на кисть. – На пол рука упала. Он смеялся только. Скоро, говорил, весь развалюсь. Ноги только не потерять. Идти надо. Говорю тебе, это мертвяк был.

– Да, веселенькие дела. – Демид сделал большой глоток красного чая и закашлялся. – Ван, давай спать ложиться. Нам отдохнуть надо. И согреться. А то, пока дойдем, сами в мертвяков превратимся...

– Парень! – В глазах Кайши неожиданно появилось нечто, напоминающее сочувствие. – Через перевал пойдешь, узел на веревке завяжи. Бурхану.

– Кто такой Бурхан?

– Бурхан, он там... – Охотник показал пальцем вверх. – Завяжи, а то не пропустит.

* * *

За пять дней, что последовали за этим, граница между жизнью и смертью и вправду перестала существовать для Вана. Демиду было легче. Наверное, если бы он заледенел и превратился в живой труп, наподобие Влада, он все равно так же упорно прокладывал бы лыжню к своей цели. Тай Ди Сянь, который сидел в нем, справился бы и с мертвым телом. Но Демид вовсе не собирался умирать. Он действовал как существо, полностью покорившееся Духу Мятежному, но Ван чувствовал, что где-то в глубине души Демид сохранил каплю человеческого. Он все еще любил свое тело и собирался вернуться домой. Ван не говорил с ним об этом, но надеялся, что это так. Потому что только это давало небольшой шанс выжить и ему, человеку Вану Вэю.

Демид неплохо подготовился к экспедиции. Вопреки ожиданиям Вана, они не сразу бросились в погоню за Абаси. Демид почти неделю колесил по Москве, закупая то, что считал нужным. С таким снаряжением можно было бы дойти и до Северного полюса. Но судьба играла против них. А может быть, это могущественный Абаси вредил им, с усмешкой наблюдал за сотни километров за их жалким барахтаньем в снегу и наслаждался своей растущей силой. Казалось, сама природа восстала против них. Температура редко поднималась выше тридцати пяти градусов мороза, пурга зачастую переходила в настоящий ураган, лишь чудом не скидывая их в пропасть, коварные трещины, заметенные снегом, разверстывались под их ногами. Самонадувающаяся палатка, призванная спасать их от холода, не выдержала и трех дней. Ткань ее расползлась, изъеденная морозом, как молью. Демид, чертыхаясь, бросил ее в лесу. Из батарей электроподогревателей спальных мешков потекла едкая кислота, и им едва удалось спасти сами мешки, ставшие с тех пор слишком холодными для алтайских ночей. Консервы – самые лучшие консервы, на которые Демид не пожалел денег, оказывались омерзительной тухлятиной. Ван переносил беды молча. Было бы удивительно, если бы они бодрым шагом, сытые и согретые, преодолели этот путь. Путь к Вратам.

– Путь... – сказал однажды Демид, с отвращением понюхав содержимое очередной банки и запустив ею в сугроб. – Раньше он казался мне великим и триумфальным. Тысячи лет прошли, прежде чем человек смог расшифровать путь к Вратам. Тысячи людей сложили свои головы, хоть на маленький шаг приблизившись к этой разгадке. Мы сумели определить местонахождение Врат. Мы с тобой – великие люди, Ван, хотя никто и не догадывается об этом. А теперь... Ты знаешь, пожалуй, я назову его «Тухлый путь». Мне уже кажется, что весь воздух пропитан смрадом разлагающегося мяса. И чем ближе мы с тобой подходим, тем эта вонь сильнее. Мы с тобой бредем по колено в снегу. Но я все время ловлю себя на мысли, что мы – по колено в дерьме!

Мысли Вана были совсем другими. Он вообще сомневался, что на таком морозе можно почувствовать какой-нибудь запах. Может быть, Демид, с его собачьим обонянием, и чувствовал что-то. Старик Ван брел по белой пустыне, безразлично переставляя ноги, и вспоминал прошлое.

Два дня назад Демид торжественно извлек из рюкзака бутылку замерзшего шампанского и сунул ее отогреваться к костру.

– Праздник, – объявил он. – Сегодня у меня праздник. Сегодня мне стукнуло тридцать. Черт возьми, никогда не думал, что буду отмечать свой тридцатник в таких условиях. Прошлый день рождения встретил в больничной постели, с пробитой башкой. Теперь вот – коченеем, как жмурики. Держу пари, что и шампанское будет иметь вкус козлиной мочи. Ладно, хоть спирт здесь не портится. Слушай, Ван, а тебе сколько лет?

– Семьдесят, – сказал Ван.

– Ого! – Дема присвистнул. – А день рождения когда?

– Сегодня.

* * *

Ван Вэй и Демид Коробов родились в один день. Только Ван – на сорок лет раньше. И вот уже почти двадцать восемь лет прошло с тех пор, как он покинул свою родину. Ван Вэй, как истинный китаец, любил конкретность. Он прекрасно помнил даты – когда родился, когда стал учеником Школы, когда в первый раз влюбился (даосам, в отличие от буддистов, любовь не была противопоказана), когда стал главой Школы после ранней смерти отца. И когда пришли коммунисты.

Это было в 1949-м. Тогда ему было двадцать четыре года. Он был далеко не юнец, хотя для даоса этот возраст означает лишь пору начала самопознания. Вэя не волновала политика. Южная провинция Гуандун, где жил его род многие века, видела уже не одну смену власти. Одна династия сменяла другую – маньчжуры, англичане, снова манчжуры, французы, гоминьдановцы, японцы, снова гоминьдановцы – много было всяких правителей. Но в жизни рода Ван мало что менялось. Род его был достаточно могуществен, чтобы не зависеть от правителей, и достаточно богат, чтобы не участвовать в очередном восстании голодной черни за «Пин» – справедливость и равенство. Род Ван издревле владел секретами средств, увеличивающих мужскую силу, и это было залогом их спокойного существования. Когда пришли эти, называющие себя Освободительной Армией, Ван Вэй отнесся к ним спокойно. Коммунисты тоже могут потерять мужскую силу. Тогда они придут к Ванам и будут уважать их. И все останется как прежде.

Ван Вэй ошибся. И ошибка эта дорого стоила. Он остался последним из рода Ван. Последним Хранителем Школы. Он выжил только потому, что сумел убежать из Китая. Остальных Ванов убили. Затравили и убили. Потому что Ванов отмечало одно отвратительное качество, начисто закрывающее им дорогу в коммунистическое завтра. Они не умели перевоспитываться.

«Последний из Ванов... – подумал Ван. – Может ли статься так, что и Коробов станет последним из Защитников? Что он сможет закрыть Врата? Или нам суждено погибнуть обоим? И открыть дорогу для Демонов Тьмы?»

Вначале все шло неплохо. Власть в уезде сменилась, но люди остались прежними. Они так же выращивали рис, пекли лепешки, ловили рыбу, женились, рожали детей, болели и умирали. Вера в хорошего правителя, без которой не мог жить обитатель Поднебесной, была восстановлена. Войны кончились. Исчез, правда, и Император, но за последние десятилетия китайцы привыкли и к этому. Появилось нечто, называвшееся КПК* [КПК – Коммунистическая Партия Китая.], оно находилось далеко в Пекине и пока не вмешивалось в жизнь южан. Появился и новый местный правитель. Он носил новый титул – «ганьбу», звали его товарищ Чжан, и он регулярно заходил в лавку Ванов за снадобьями. А Ван Вэй изучал книги и готовился к поступлению в университет. Он был очень умен – этот молодой Ван. Он должен был продолжить дело Хранителей – превзойти науки, произвести на свет сына-наследника и, может быть, если к тому будут благосклонны Небеса, встретиться с самим Тай Ди Сянем и помочь ему в борьбе с извечным Врагом.

Но однажды товарищ Чжан пришел не один. Он привел с собой десять молодых людей, которых Ван знал не с самой лучшей стороны и которые теперь были активистами КПК. Чжан сказал, что Ваны являются вредными элементами. Что они несут в массы ядовитые семена религии Дао и тем препятствуют движению народа к светлому коммунистическому будущему согласно великому учению Ленина-Сталина, продолженному великим Мао с учетом китайской специфики. Ван Вэй никогда не читал таких философов. Он был образованным человеком, он наизусть знал книги великих китайских мыслителей. Он был достаточно хорошо знаком с трудами философов Запада – современными и даже античными. Но никто из них не говорил, что вера – это яд.

«Со времен императора У-ди конфуцианство, даосизм и буддизм существуют одновременно, и на протяжении веков народ чтит их, – сказал тогда Ван. – Еще в древности говорили, что нет ничего выше, чем эти три религии. Их нельзя ни уничтожить, ни забыть». Это были не его слова, и Ван думал, что Чжан склонится перед мудростью тысячелетий. Но Чжан только презрительно хмыкнул и арестовал Вана.

Его отпустили через неделю, и Ван счел этот инцидент проявлением неприязни Чжана к нему лично. А потому он не стал откладывать и уехал в Гуанчжоу. Он считал, что в главном городе провинции должны руководить умные люди.

Скоро он убедился, что это не так. Правда, если у власти встали люди, имевшие странные, непонятные Вану понятия о порядочности и добродетели (позже он узнал, что это называется «коммунистической моралью»), то в университете все же преобладали люди умные. Ван поступил в университет и стал заниматься китайской филологией, стараясь не обращать внимания на вызывающие изумление новшества, которые потрясали Китай до самого основания.

Когда Ван Вэй закончил университет, он был одним из лучших молодых ученых Китая в своей области. И к нему намертво приклеились ярлыки «буржуазного уклониста» и «религиозного реставратора», не дававшие ему ни возможности продолжать занятия наукой, ни даже получить работу. Седой профессор Ши Сяньян, который учил еще его отца, вызвал Вана к себе в кабинет.

«Товарищ Ван, – сказал он грустно. – Я высоко оцениваю ваши способности и стремление к познаниям. Я был бы рад помочь вам, но что я могу сделать? Вы знаете, что, по постановлению ЦК КПК, начата решительная борьба с «правыми уклонистами». И не далее как вчера я сам был подвергнут бескомпромиссной чистке и назван «мелкобуржуазным прихвостнем». Я не знаю, что это такое, – наверное, слишком стар, чтобы усвоить новые термины, тем более если они меняются с каждым днем. Но я хочу дать вам совет. Уезжайте. Уезжайте как можно дальше. Потому что здесь будет все хуже и хуже. Не надейтесь на разум. Его больше нет...»

И молодой ученый Ван, знавший историю Поднебесной в тысячу раз лучше, чем все ЦК КПК, вместе взятое, записался в бригаду лесорубов. Она уезжала в СССР. «Большому Брату» требовалась рабочая сила. Руки Вана могли делать любую работу. Он был невероятно вынослив – как и любой, прошедший Школу. Он слыхал, что в СССР произошли перемены. Умер великий Сталин, и говорили, что дышать там стало легче. И он поехал валить лес в Сибирь.

Пожалуй, это действительно было лучше, чем жить в Китае с красным цитатником Мао у сердца. В бригаде обнаружилось немало умных и достойных людей. Конечно, и здесь имелся свой «ганьбу» – следивший, как сторожевой пес, чтобы великое учение не выветрилось из мозгов работяг. Но что такое было выучить сотню цитат «Бородавочника»* [«Бородавочник» – цитатник Мао Цзэдуна (жарг.)] по сравнению с безбрежной мудростью канонов, что носил Ван в своей голове? Конечно, работа была нечеловечески тяжелой, кормили плохо, денег не платили вовсе. Но Небеса были открыты и здесь – не слишком отличаясь от Небес Китая. Даос Ван мог совершенствовать свой дух – по ночам, когда все спали. И он с радостью убеждался, что дух его крепнет с каждым месяцем. И Истины открывались ему в просветлении. Он мог назвать то голодное время счастливым – и так было на самом деле.

Вести с Родины приходили все более удручающие. Великий Кормчий решил воплотить в жизнь новую идею, перед гениальностью которой меркли и Луна, и Солнце. Она называлась «Большой Скачок» и была призвана позволить Китаю незамедлительно обогнать все остальные страны, не познавшие сути ослепительного учения Мао. Результаты «скачка» проявились довольно быстро. Товарищи Вана рассказывали ему на ухо, что люди в Поднебесной умирают от голода прямо на улицах, что лучшие умы отправлены на перевоспитание – копать канавы и выплавлять железо в печах, наспех построенных во дворах. Сердце Вана сжималось от таких слов. Он не узнавал свою Родину и боялся возвращения.

Но вернуться пришлось. Отношения КНР и СССР быстро портились. Даже видавший виды Советский Союз недовольно качал головой, наблюдая неописуемые эксперименты Мао Цзэдуна. И однажды ночью всю бригаду спешно погрузили в вагон и отправили домой.

Ван Вэй проехал через весь Китай и добрался до своей провинции. И тут, к неописуемому для себя удивлению, получил работу. Его вызвали к высокому чиновнику и без обиняков назначили руководителем кафедры в родном университете. На место профессора Ши, недавно усопшего (в процессе перевоспитания). Впрочем, радоваться тут было нечему. В университете просто некому было работать. Первый этап «Четырех чисток» вымел всех преподавателей, определив их как «праволевацких перерожденцев». Не успел Ван начать работу, как грянул и второй этап. Тут он не понаслышке узнал, что такое «Четыре чистки» в полном объеме – политическая, идеологическая, экономическая и организационная. «Самокритикой» он занимался без должного усердия, и был отправлен в деревню – на перевоспитание трудящимся массам. К немалому своему облегчению.

Еще не раз он путешествовал между вымирающей от голода деревней и городом – Партия то возвращала его в университет, то снова отправляла в исправительные лагеря для кадровых работников. Самая страшная беда в его жизни застала его на должности декана факультета. И называлась эта беда «Великая Пролетарская Культурная Революция». Он хорошо помнил и эту дату. Май 1966 года.

Наверное, Ван Вэй все же был действительно хорошим ученым, если власти не могли обойтись без его преподавательского таланта. Его не выгоняли из университета, но жизнь его превратилась в настоящий кошмар. Теперь он назывался «каппутистом» (то есть «идущим по капиталистическому пути»). Цзаофани – молодые стервецы, именующие себя «революционными бунтарями», били стекла в его кабинете, а во всех коридорах были развешаны погромные дацзыбао – полоски бумаги, которые гласили: «Пусть Ван Вэй полностью признается в своем преступлении против Партии!», «Пусть убийца Ван Вэй раскроет свое черное, антипартийное сердце и расскажет о своих гнусных планах по религиозному отравлению трудящихся масс!». Хунвэйбины (эти ничем не отличались от цзаофаней, но назывались почему-то по-другому) однажды ночью выволокли его из дома, избили до полусмерти и бросили в тюремную камеру. Ван мог бы без труда перебить весь этот отряд обезумевших мальчишек, но он боялся изменить Дао. Он все еще надеялся на лучшее.

Надежда умерла в его сердце в тюрьме. Когда в камеру, куда и так согнали столько народу, что невозможно было даже сесть, втолкнули Даху – его соседа из деревни. Даху рассказал Вану, что оба его младших брата застрелены. При попытке сопротивления революционным массам.

Тогда Вэй заплакал в первый и в последний раз в жизни. Он понял, что остался последним из Хранителей. И что ему придется переступить через убийство, чтобы сохранить Школу. А Школа была для него превыше всего.

Он ушел той же ночью. Он без труда сломал хлипкую стену тюрьмы-времянки, сделанную из сырцового кирпича. Мало кто последовал за ним. Люди знали, что им негде скрыться от недремлющего ока Великой Партии. Но Ван верил, что сумеет уйти. Он сделал свой выбор. И это было самым трудным. Остальное мало занимало его мысли.

Он не задумывался, сколько человек и сторожевых псов убил той ночью. Он просто прокладывал себе путь. Он мог быть невидимым, как пустота, бесшумным, как тень, быстрым, как змея. Через неделю он уже был в Гонконге. Печаль навсегда поселилась в его глазах, но сердце так и не стало каменным.

Потому что он остался даосом.

* * *

– Ван, ты еще не умер? – Демид тряс его за плечи. – Оторвись от своих заоблачных блужданий! Мы пришли. Это – «Глаз Дьявола!» Ты понял?

– Да, – сказал Ван. – Это отверстие ведет ко Вратам.

– Дальше я пойду один. Ты можешь возвращаться, Ван.

Ван стоял молча. Он не спрашивал, зачем Защитнику нужно было тащить его сюда, на край света. Он думал о том, что Тай Ди Сянь оказался совсем не таким, как представлял его себе Ван долгими бессонными ночами. Служение Великому Земному Бессмертному – ничего не было выше этого. Но что дал Великий Земной Бессмертный Вану? Ничего. Ничего, что он мог бы поместить в сокровищницу своей души и сказать: «Вот это является добродетелью – такой, какой не может обладать смертный человек». Может быть, Тай Ди Сянь являлся благим началом, подвластным одним Небесам. Но он не был человеком, хотя и прятался в человеческом обличье. Он был Духом – холодным и бесстрастным, как камень. Мог ли Ван назвать это разочарованием? Нет. Все было так, как только и могло быть, и Ван не в силах был изменить что-либо. И ему оставалось только болезненно щуриться на ледяном ветру и думать о пути домой – еще более трудном, чем путь сюда.

– Я подожду, – сказал Ван.

– Я могу не вернуться.

– Я знаю.

– Сколько ты будешь ждать меня? Неделю? Месяц? Ты замерзнешь, Хранитель. Кто знает, может быть, мое место – там, в этой пещере, рядом с Вратами? Может быть, там мне легче будет контролировать моих злобных братьев Духов? И я проведу там тысячелетия?

– Ты можешь оставаться там хоть навечно, Тай Ди Сянь, – сказал Ван. – Я буду ждать не тебя. Я буду ждать Демида.

– Дело твое... – Защитник равнодушно взглянул на старика и бросил рюкзак в снег.

Глава 24

Скала была высотой около полусотни метров. Серая поверхность ее, почти вертикальная, была изъедена трещинами. Но Демид не собирался, как альпинист, карабкаться по ней, вбивая клинья в неподатливый камень. Он размотал конец длинной веревки, которую принес с собой. С пятой попытки ему удалось зацепиться крюком-«кошкой» за край круглого отверстия, находившегося на высоте десяти метров. Он подергал веревку, проверяя ее прочность, и полез вверх, упираясь ногами в скалу.

Путь его близился к концу. Новые ощущения захлестывали Демида. Но они не были новыми для того, кто сидел внутри его. Тот, кто командовал теперь Демидом, бывал здесь тысячи раз. Он вспоминал каждый выступ, каждую трещину на скале. С каждым шагом приближался он к дому. К дому, который давно стал для него ненавистным и который он предпочел бы забыть раз и навсегда. К осиному гнезду, обитатели которого жалили его раз за разом – порою почти до смерти. Он страшился этого пути. Он не знал, почему снова идет туда. Все его существо протестовало против этого. Но он упорно перебирал руками своей телесной оболочки и переставлял ноги – шаг за шагом.

Демид уцепился руками за каменный выступ, подтянулся и перевалил все тело на площадку, с которой начинался путь внутри горы. Теперь он лежал и отдыхал.

Здесь было тепло. Демид переоделся еще там, внизу. Он снял свою меховую одежду и надел куртку и штаны из бурой холстины, что были на нем во время обряда инициации. Он не знал, почему сделал это, он просто знал, что так нужно сделать. Желтый пояс оказался таким длинным, что Демид обернул его вокруг талии пять раз. За поясом сзади висели бамбуковые ножны с серебряным мечом. Больше Демид не взял ничего.

Может быть, это и не было еще другим миром, но это уже не было и тем миром, откуда пришел Демид. Словно невидимый занавес задернулся за Защитником, когда он проник в отверстие горы. Здесь все было не так, как снаружи. Здесь не было зимы. Здесь не было света и тьмы – только ровный полумрак, не утомляющий глаз. Пространство тоже вело себя здесь как-то странно – Демид видел равнину, извилистую дорогу, вымощенную неровными каменными плитами, и неясный силуэт исполинского сооружения вдали. Он знал, что все это не могло уместиться в относительно небольшой скале. Он уже видел подобное в призрачных мирах, с которыми ему приходилось сталкиваться.

«Что, уже Мир Тьмы? – подумал Демид. – Нет, вряд ли. – Он просто не мог представить себе Мир Тьмы как что-то материальное – это жуткое, разъеденное тоской место. – Если бы я очутился там, торжествующие, голодные, вопящие Духи уже налетели бы на меня и разорвали на миллион частей».

Демид встал, стряхнул с одежды остатки снега, которые быстро таяли в душном тепле пещеры, и пошел вперед.

То, что неясно маячило в серой полудреме далекого тумана, постепенно обретало очертания. Это был замок. Огромная крепость из камня, имеющего цвет тысячелетней седины. Демид сразу вспомнил Башню Сновидений. Демид ничего не смог бы сказать об архитектуре этого сооружения – как ничего нельзя сказать об архитектуре утесов, причудливо изгрызенных ветрами и превращенных ими в базальтовое кружево. Замок этот не был создан природой, но человеческая рука также не участвовала в его создании. Только Дух мог придумать такое сооружение – вычурное, величественное и нагоняющее смертную тоску.

Надсадное, однообразное позвякивание Демид услышал еще издалека. Источником звуков оказалось четвероногое существо, копошившееся у входа и прикованное к стене длинной ржавой цепью. Когда Демид подошел совсем близко, существо оставило свои попытки выдернуть цепь из стены, встало в полный рост и повернулось к Демиду.

Это была Яна.

– Привет, Яна, – поздоровался Демид.

– Да, – сказала Яна. – Это ты. Ты сильно изменился. Но все же это ты, Демид.

– Ты тоже изменилась. – Прежний Демид, наверное, закричал бы от ужаса. Но этот стоял и спокойно смотрел на Яну. Яна походила на четвероногого паука. Голова ее осталась головой Яны – красивая, милая, даже не обезображенная ведьминскими чертами. Но голова эта сидела на круглом черном туловище, покрытом редкими жесткими волосами. Руки и ноги еще сохраняли человекоподобность, но были безобразно расставлены в стороны, так что брюхо почти лежало на земле.

– Кто это над тобой так потрудился?

– Потрудился?! – В глазах Яны полыхнул гнев. – Всегда ты подберешь подходящее словечко! Тебя бы так изуродовали!

– Кто это сделал?

– Это ОН. Хозяин. – Яна сделала несколько неуклюжих шагов, и цепь зазвенела. – Господи! Я думала, что все уже кончилось! Я забыла все как страшный сон. И вот теперь снова... Зачем, зачем ему понадобилось делать это?

– Это намек, – сообщил Демид. – Вполне выдержанный в стиле Духа Тьмы.

– Что – намек?

– Намек – это ты. Думаю, Абаси решил показать мне, какое я ничтожество. Что все, что я сделал для тебя, можно уничтожить в считанные минуты.

– Так это все из-за тебя? Из-за тебя эти мучения? Из-за тебя я должна узнать, что такое ад, еще не умерев?! – Яна орала, брызгая слюней, и прекрасная головка ее, изуродованная гневом, качалась на членистой шее.

– Прекрати, Яна. Я не просил его сделать это.

– Извини. – Голос Яны стал вкрадчивым. – Теперь ты пришел, и это – самое главное. Демочка, милый, ты ведь освободишь меня?

– Не сейчас. – Демид потер лоб. Что-то ему все это напоминало, но он никак не мог понять что. – Потом, потом, Яна. Надо разобраться с существенным.

– Так я для тебя – несущественное?!! – Яна снова вопила так, что у Защитника заложило уши. – Негодяй!!! Немедленно сними меня с цепи!!! Скотина!!! Тебе плевать на меня, да?! Стой, куда ты уходишь?

Демид повернулся и пошел ко входу. Он слышал, как существо рванулось вперед и натянуло цепь, пытаясь добраться до него, но не оглянулся.

– Будь ты проклят!!! – прозвучало ему вслед. – Ты – не Демид! Демид не мог бы так поступить! Ты – дешевая подделка!..

* * *

Внутренность замка представляла собой анфиладу чередующихся залов – таких высоких, что потолки терялись в слабо светящемся тумане. Демид шел вперед, и эхо шагов было его единственным спутником. Он ожидал, что все залы будут похожи на гроты. Но ошибся. Каждое помещение было отделано в собственном, неповторимом стиле. Великолепие всех дворцов человечества переместилось в этот замок. Мраморные коринфские колонны и бассейн с золотым дном римской термы сменялись стрельчатыми арками, витражами и деревянными статуями католических святых, которые надменно выглядывали из ниш. Один из залов в точности повторял храм Лунь-мэнь – статуи, колонны и барельефы были высечены прямо в скале. Демид шел быстро, равнодушным взглядом скользя по стенам, украшенным картинами лучших художников. Здесь не было человека, и это делало бессмысленным всю роскошь и великолепие – бессмысленным, как грим на лице покойника.

Звуки появились откуда-то издали, они дробились балконами и выступами стен, они гасли в коврах, устилающих пол, и разлетались в бесконечном пространстве залов. Но Демид шел вперед, и мелодия, исполняемая огромным хором, звучала все яснее, триумфально заполняя замок. «Ода к радости, – подумал Демид. – Бетховен посвятил ее Наполеону. Нетрудно догадаться, какому Наполеону она посвящена сейчас».

Зал, в котором его поджидал Абаси, был совсем небольшим. Камин играл здесь языками пламени, и факелы горели на стенах, давая спокойный, уютный свет. На стенах висели гобелены с изображением псовой охоты. Длинный дубовый стол был накрыт – яствами здесь не потчевали изысканными, в основном жареной дичью, но рот Демида сразу заполнился слюной. В конце стола сидел человек, держа в руке золотой кубок.

– Приветствую тебя, мой мятежный собрат! – Человек поднял чашу, и багровое вино плеснулось из нее на скатерть. – Можешь поверить, я скучал по тебе! С возвращением домой тебя, Мятежник! Поздравляю! Я вижу, тебе в первый раз удалось полностью взять под контроль свою телесную оболочку? Это прогресс, несомненный прогресс!

– Привет, Табунщик, – откликнулся Защитник. Он мог предположить, что Абаси снова сменит тело – мерзлый труп Владислава вряд ли мог удовлетворить эстетическим запросам Духа Тьмы. Но он никак не ожидал увидеть Табунщика – тело Германа Филинова давно лежало в земле, и его грызли черви.

– Как ты сделал это? – Демид похлопал себя рукой по груди. – Неплохое туловище. Ты всегда любил его. Как тебе удалось вернуть его?

– О, это пустячок! – Табунщик улыбнулся, и зубы его блеснули ровным рядом. – Я научу тебя. Конечно, если ты не будешь делать глупостей. Когда-то ты умел вытворять фокусы и поинтереснее, Кергши. Жаль, что ты не помнишь того славного времени. Времени до Мятежа. Знаешь, я не ожидал, что ты отважишься на такую опасную штуку, как Мятеж. Идея давно носилась в воздухе – я думаю, что многие Духи Тьмы, гораздо сильнее тебя, хотели бы этого – закрыть Врата для остальных своих собратьев и остаться единоличными игроками на земле. Но никто, кроме тебя, не додумался до такого приема – СМЕНИТЬ ИМЯ. Только это сделало тебя неуязвимым для остальных Абаси. Может быть, ты научишь меня, как сделать это? Тогда мы сможем остаться здесь вдвоем. Тебе будет не так скучно, и вдвоем мы станем сильны невероятно. Никто больше не сможет вырваться из Врат и помешать нам развлекаться.

– Вот как? – Защитник склонил голову набок и задумчиво посмотрел на Табунщика. – Ты знаешь, это очень дорогой товар – смена Имени. Что ты можешь предложить взамен?

– Ты прекрасно знаешь что. Память твоя повреждена. Когда ты сражался с великим Нокки-Тексатлем, Первым Из Пожирателей, пытаясь изгнать его в Мир Тьмы, он вышиб из тебя самые существенные знания об Абаси. С тех пор ты стал неполноценным Духом, Кергши. Каким-то образом ты частично восстановил свою память, хотя все мы считали, что ты станешь полным идиотом после удара Молотом Забвения.

– Не зови меня Кергши. У меня есть другое Имя. Все было очень просто, Табунщик. Я подстраховался. Я создал артефакт высшего порядка, в который вложил основную информацию. Он переживает мои телесные оболочки, и новые тела, снизведенные до уровня «идиота», как ты изволил выразиться, быстро восстанавливают знания и набирают Силу, когда входят с ним в контакт. Да, я лишен всеобщей памяти. Но мне это и не нужно. Я перехитрил вас.

– Зачем ты рассказываешь мне это, Мятежник?

– Я думаю, со временем сам поймешь почему. Ты, конечно, догадываешься, что каждый из Абаси, когда я припирал его к стенке, предлагал мне дружбу, и сотрудничество, и любовь, и все, что угодно. Сотни раз я уже слышал эти лживые соблазнения, но до сих пор не услышал ничего, что убедило бы меня не отрубить врагу голову и не отправить Дух обратно в гнилой Мир Тьмы. Что еще ты можешь предложить мне?

– Во-первых, ты не сможешь отправить меня в Мир Тьмы. Ты еще не знаешь моего Имени. Но у тебя есть шанс когда-нибудь узнать его, а поэтому я предпочитаю договориться с тобой сейчас, пока ты еще не имеешь козырей на руках. Как видишь, я тоже откровенен с тобой. Я не являюсь поборником Мира Тьмы. Он надоел мне, я не собираюсь возвращаться туда никогда, гори он в Аду! Ты был прав, когда запер ублюдков Абаси в этом черном мешке – большего они не заслуживают. Но я-то не таков, Мятежник! Я не хочу разрушать Цветной Мир! Я уже говорил тебе об этом...

– Я помню! Все еще пытаешься доказать, что ты – мальчик-паинька? Я уже достаточно насмотрелся на твои художества, чтобы понять, что ты собой представляешь. Это все, что ты мне хочешь сказать?

– ВРАТА. – Табунщик вцепился в баранью лопатку, и жир потек по его рукам. – Врата, – повторил он с чавканьем. – Я покажу тебе, где Врата, и ты закроешь их окончательно. Разве это слабый аргумент?

– Я и так знаю, где Врата. – Демид почувствовал, что пальцы его предательски дрожат. – Я ведь неспроста пришел сюда, Табунщик. Я проделал большую работу, чтобы определить их местонахождение.

– Дерьмо это, а не работа. – Герман продолжал поглощать еду так жадно, словно не ел неделю. – Где они, твои Врата? Ты понятия не имеешь, как они выглядят. Может быть, они находятся в ночном горшке под моей кроватью? Или в анальном отверстии статуи бога Кепенопфу? Или в клюве вот этой куропатки, которую я сейчас сожру? Ищи, Мятежник, если тебе не лень. Я могу выдать тебе тонну золотой парчи, чтобы затыкать ей любую дырку, которая покажется тебе подозрительной. Но можешь быть уверен, что Врат ты не найдешь. Об этом я позабочусь.

– Я подумаю, – сказал Защитник. – Время у меня есть.

– Думай, думай. Только не помри от голода. Не хочешь разделить со мной трапезу? Я гостеприимен нынче.

Демид сел на стул и откинулся на высокую спинку.

– Давай, – согласился он. – Кто прислуживает тебе за столом? Может быть, ты сам готовил все это?

– Почему же? – Табунщик вытер свои холеные руки об одежду и хлопнул в ладоши. – Сейчас я познакомлю тебя со своим слугой. Очень исполнительный раб, смею заметить!

Человек, который немедленно появился у стола и захлопотал, сметая огрызки, был знаком Демиду.

Алексей. Это был он. Алексей Петрович Куваев.

* * *

– Ну, каков? – Табунщик подмигнул Демиду. – Не думай, что это – копия. Это он и есть. Твой учитель Алексей Куваев. Ты же знаешь, дух его не умер. Так что никакого труда не составило вернуть его на землю и восстановить телесную оболочку. Он, конечно, был очень строптив. Поначалу. Пришлось много поработать, пока он не понял, кто здесь Хозяин.

Демид увидел свежие рубцы и кровоподтеки, избороздившие лицо Алексея. Да, без сомнения, это был он. Петрович прятал глаза, стараясь не смотреть в лицо бывшему своему ученику.

– Алексей... – Гнев захлестнул душу Демида. Он едва удерживался, чтобы не запустить в Алексея тяжелым металлическим блюдом. – Как ты смог опуститься до такого? Ты, на которого я едва не молился? Ты, который не захотел стать рабом даже Духа Мятежного? Теперь ты вылизываешь тарелки за этой нежитью?

– Можешь говорить, Петрович, – милостиво махнул рукой Табунщик. – Объясни ему, как ничтожен человек, лишившийся поддержки Духа Тьмы. Может быть, тогда он почувствует себя в твоей шкуре?

– Я ничего не мог сделать, – глухо произнес Алексей. – Я ненавижу его. Но он дал мне новую жизнь. Он ничуть не лучше и не хуже Духа Мятежного. По крайней мере, он еще не предавал меня так, как ты, Мятежник. Тебя я ненавижу больше.

– Я – такая же жертва Мятежника, как и ты, Алексей. Ты что, забыл, как я сопротивлялся тому, чтобы стать Защитником?

– Ты – не Демид! – Алексей резко повернулся к Защитнику, и глаза его сверкнули. – Я любил Демида, но ты – не он! Ты – Кергши, или как там теперь тебя зовут. Ты убил Демида. Так же, как убил тысячи людей до него. Ты обманул их, поманив иллюзией всевластия и бессмертия. И выкинул на помойку их души, когда настал черед найти себе новое тело!

Алексей набросился на Защитника, как разъяренный медведь. Он раздавил бы его в своих железных тисках, но Демид змеей вильнул в сторону и наотмашь ударил Алексея по голове блюдом. Петрович свалился на пол и затих.

– Вот видишь, каковы они, старые друзья? – Герман флегматично ковырял зубочисткой во рту. – Убить готовы, если заподозрят, что ты получил выгоду большую, чем они. Я предлагаю тебе свою дружбу бескорыстно, ибо то, что ты можешь дать мне, в тысячу раз меньше того, чем обладаю я. Ты уже перестал быть человеком. Так что оставь свои атавистические эмоции и подумай о деле.

Алексей поднялся и, приложив руки к разбитой голове, медленно поплелся прочь.

– Каков наглец! – заметил Табунщик. – У меня их тут целая коллекция – твоих бывших друзей и недругов. И все они обладают отвратительным характером. Все пытаются сохранить свои идеалы – бессмысленные и ненужные до отвращения. Иногда я жалею, что связался с ними. Но до твоего прихода я решил их сохранить. Все же ты любил когда-то многих из них. А будешь себя неправильно вести – снова убью. Это удивительно, но все эти оживленные твари удивительно цепко держатся за свое жалкое существование. Они вовсе не хотят снова умирать!

Глава 25

Первым, кого встретил Демид в своих блужданиях по замку, был Олег. Он выглядел так же, как всегда, – маленький человечек с мокрыми руками и сломанным носом, в глазах которого застыло неукротимое желание немедленно напиться.

– Олег, ты? Что ты делаешь здесь? Ты разве умер?

– Да. – Олег шмыгнул носом. – ТАМ я сдох, слава Богу. Жизнь там превратилась в полное дерьмо, и во многом благодаря тебе.

– Это я убил тебя?

– Нет. К сожалению. Если бы ты пристукнул меня тогда, я хоть имел бы полные доказательства, что ты – сволочь последняя. А так... Я просто упился, заснул под забором, и меня пырнули ножом, чтобы снять дешевые часы. Идиотская смерть.

– Ты все еще считаешь меня виновным во всем?

– Конечно! Единственное положительное влияние, которое ты оказал на мою судьбу, – это то, что из-за тебя я загремел после смерти в этот вот охренительно помпезный сарай. По крайней мере, жратвы и выпивки здесь – навалом. И никакого похмелья – пей литрами, пока башка не отключится. Хозяин – мужик хороший, в отличие от тебя. Только вот никак не выпрошу у него для себя Ирку. «Не померла она еще, – говорит. – Не могу живого человека сюда перетащить». Скорей бы она сдохла, что ли! Скучно одному квасить.

– А что, ты здесь один? Твой Хозяин сказал, что здесь, кроме тебя, должно быть еще полно народу.

– Не знаю. Никого пока не встречал. Скучища смертная.

«Сразу две неувязки, – подумал Демид. – Ладно, возьмем пока на заметку».

* * *

Следующим был профессор Подольский. Естественно, он находился в библиотеке. Сидел там, обложенный фолиантами по макушку, и ловил кайф от общения с книгами. Он явно меньше страдал от отсутствия людей, чем Олег.

– Господи, Демид! – всплеснул он руками. – Значит, вы тоже... Мягко выражаясь, почили в бозе. Какая жалость! Вам бы еще жить да жить...

– Виктор Сергеевич, вы что, хотите сказать, что я умер?

– Ну да. Разумеется. Если вы оказались здесь, в Раю, значит, ваше тело прекратило, так сказать, свое бренное существование.

– И ЭТО вы называете Раем? – Демид обвел рукой огромное помещение, заставленное бесконечными шкафами с книгами.

– Да. А почему бы и нет? Знаете, Демид, наверное, Рай – для каждого человека свой. Люди ведь созданы по-разному. А Рай – это место, где должны осуществляться самые потаенные, самые несбыточные желания. Для кого-то это – море вина, для кого-то – толпы красивых, жаждущих любви женщин, для кого-то – серафимы в белых хламидах, поющие религиозные псалмы. А для меня Рай – вот такой! Я долго не мог понять, куда я попал. Я бродил по этому загадочному замку, пока не встретил Хозяина и не изложил ему свои сокровенные мечты. Он был так добр – это обаятельное и совершенное божество. Он – просто воплощение Бога! Все мы находимся в плену стереотипов. Мы уже не можем представить себе Бога не так, как нам предписано господствующей религией. Но в самом деле, почему мой Бог должен выглядеть стариком в длинном белом балахоне, с седой бородой до пояса и сияющим венцом над головой? Если я попадаю, мягко выражаясь, на тот свет и встречаю там красивого молодого человека с хорошими манерами, который выслушивает меня с любовью и пониманием, почему я должен убеждать себя, что он – не Бог, по той лишь причине, что он не соответствует стереотипам? Я счастлив, Демид! Я – откровенно счастлив! Здесь, в этой библиотеке, находятся все сокровища, которые созданы человеческим гением! Тома, разрушенные временем, погибшие в пламени Александрийской библиотеки, похороненные в земле и уничтоженные святой инквизицией мрачного средневековья! Здесь я могу найти все, что бы ни пожелал! Более того, я могу прочитать книгу, написанную на любом языке, даже если я не знал его никогда дотоле! Докажите мне, что это – не Рай...

«Пожалуй, я не буду говорить ему, что его Бог – то же существо, что лишило его жизни, – подумал Демид. – Его иллюзии оказались для него Раем. Зачем я буду разрушать их? Я не нужен ему. Он нашел свое место. Интересно, найду ли я здесь человека, которому был бы нужен?»

– Виктор Сергеевич, позвольте задать вам вопрос.

– Да-да, конечно!

– Скажите, куда вы попали, когда... когда умерли? Вы помните что-нибудь?

– Нет. Я сразу попал сюда, в это место. – Голос профессора был совершенно уверенным.

«Еще одна неувязка. И это очень похоже на... Впрочем, рано пока делать выводы». Демид повернулся и вышел из библиотеки.

* * *

«Кого я встречу следующим? Пожалуй, Крота. Он надлежащим образом мертв, и он многого не успел сказать мне при жизни. Эй, Табунщик, я готов! Давай Крота!»

Помещение, в котором обитал Крот, было превращено в огромный спортзал. Даже запах здесь стоял обычный для спортзала – резины и пота. Крот, в одних трусах, молотил кулачищами боксерскую грушу. Демид отметил, что выглядит Кротов замечательно. От раны в животе остался лишь маленький белый рубец. Крот подтянулся, мышцы так и перекатывались под его кожей.

– Ого, Динамит! – Крот так и подпрыгнул на месте. – Вот ни хрена себе! Значит, теперь и ты на него работаешь? Здорово! А то я уж с тоски сам с собой разговаривать начал! Слушай, ты не в курсе, когда мы отсюда двинем?

– Ты надеешься покинуть это место?

– Верняк! Я вроде оклемался достаточно. Пора делом заняться.

– Каким делом?

– А что, Хозяин тебе не говорил? – Крот посмотрел на Демида с подозрением. – Дело он большое затевает. Поначалу, может, поснимать кой-кого придется, но потом башли большие пойдут. Не дрейфь, Дема! Я всегда говорил, что мы с тобой сработаемся. Ираклия ты расчебранил на кусочки, я знаю! За это ты молодец!

– Откуда ты знаешь про Ираклия?

– Ну, он мне сказал. Хозяин. Говорил, башку ты Ирокезу оттяпал. И все сделал, как надо. Так что нам в самый раз вернуться и порядок навести. Там небось братву мою без меня совсем прижали. Ты не в курсе?

– Прижали, прижали, – подтвердил Демид. – Значит, живой ты, Степаныч? И не умирал совсем?

– А как же? – Крот шлепнул себя по животу. – Вот видишь, какую дыру Бача мне нарисовал? До кишок меня раскатил. Только я живучий, Дема. Уж думал, совсем душа на тот свет отъехала. Да нет! Очухиваюсь – а я тут, в этом месте. И дыра в пузе уже затянулась. Это он меня спас, Хозяин. Я на него работать буду. Пока. Нравится мне он. Он с понятием мужик. Понимает, что такие, как я, на дороге не валяются!

– Ага, – кивнул Демид. Он вспомнил окровавленный, скрючившийся на снегу труп Крота. Вспомнил похороны Крота, на которые съехалось полгорода бывших друзей и прихлебателей. ЭТОТ Кротов не знал, что он мертв. Не знал он, что Хозяин, так великодушно вытянувший его с того света, и ненавистный Ирокез – лишь разные обличья одного и того же существа. Демид не стал растолковывать Кроту, что к чему. В этом не было ни малейшего смысла.

* * *

Замок и в самом деле был полон людей. Но каждый из них являлся только поодиночке. У Демида уже кружилась голова от разговоров. Жильцы замка, словно выуженные из закоулков его памяти – давно умершие, забытые, любимые, ненавистные и почти незнакомые, появлялись из полумрака, хватали за одежду, если он молча пытался пройти мимо. Они жаждали разговора с ним. Они признавались ему в любви и бросали в лицо обвинения – страшные в своей правдивости. Демид шел под каменным градом давно похороненных воспоминаний, он разгребал проклятия ногами, как осеннюю листву. Никогда не думал он, что причинил столько горя людям, которые верили в него. Когда-то он любил их, но теперь они были для него только ожившими тенями. Все они боготворили Хозяина, давшего им новую жизнь. «Хозяин, Хозяин, Хозяин...» – звучало в его ушах. Не было в мире существа добрее и человечнее Хозяина. Защитник встряхивал головой, отгонял наваждение и мрачно брел вперед. Он знал, что ему было нужно. Но тот, кого он искал, никак не попадался на пути. Только он мог разрешить его сомнения. Потому что только он бывал в том месте, которое напоминало замок Табунщика как отражение в кривом зеркале.

– Алексей, – бормотал Защитник. – Где ты? Что решил ты для себя?

Он нашел Алексея в кухне. Петрович и вправду подвизался у Табунщика в должности повара. Он стоял в клубах пара, окруженный шипящими от жира сковородами, и ловко орудовал огромным ножом, разрубая на доске тушки куропаток.

– Ну как тебе новое амплуа? – Защитник скрестил руки на груди и прислонился к стене. – Так и будешь кромсать дичь? Или присоединишься к Табунщику в его новом крестовом походе?

– А почему бы и нет? – Алексей воткнул нож в доску и вытер руки о фартук. – Не думай, что у меня совсем нет выбора. Снова умереть – не такая уж плохая развязка для игры, где я проиграл по всем статьям. Не вижу смысла снова отправляться на тот свет. Я еще многое сумею сделать для людей.

– Под командой Табунщика? – Защитник усмехнулся. Чего же стоила твоя борьба? Ради чего столько лет ты охотился за Духом Тьмы? Чтобы поднять лапки?

– Я охотился за другим Абаси, – пробурчал Алексей. – За Гоор-Готом. Сычом чертовым. И в конце концов выкинул его из Среднего Мира. С Табунщиком я не воевал никогда. Это уже твоя работа. Мятежник. Меня Табунщик устраивает.

– Почему?

– Он не так уж плох, этот Табунщик. Он не хуже тебя, Мятежник. А может быть, в чем-то и лучше. Почему ты присвоил себе право быть единственным Духом Тьмы на земле? Табунщик – такой же, как ты. Вы похожи друг на друга, как братья. Вы оба – лживые твари, готовые предать любого, кто не вписывается в ваши грандиозные планы. Вы оба относитесь к людям, как к живым игрушкам, не имеющим права на собственную жизнь. Но у обоих вас есть одно качество, которое позволяет мне примириться с вами. Вы умны. Вы дьявольски умны. Вы достаточно умны, чтобы понять, что маленькая игра может доставить удовольствие, а большая игра может уничтожить все игрушки и оставить вас без любимого развлечения. А потому я уверен, что вред для человечества, который вы несете, можно свести к минимуму. Лучше, если вас будет двое. Вы будете делать вид, будто сотрудничаете и даже дружите, но все ваше время будет уходить на мелкие интриги и козни друг против друга. Вы не позволите другим Абаси выйти из Мира Тьмы и вмешаться в ваши авантюры. И чаши уравновесятся. Как бы то ни было, чаши должны быть уравновешены. Равновесие Добра и Зла – где каждый из вас будет и Добром, и Злом. Потому что один лишь Бог сможет отделить здесь козлищ от агнцев.

– Ты прав, – сказал Защитник. – Да, ты безусловно прав. Спасибо тебе, Алексей.

* * *

– Ну что, Мятежник? Не принял еще решение? – Табунщик сидел и грел ноги у камина. – Конечно, спешить нам некуда, но мне все же жаль терять время. Столько удовольствий ждет нас в мире! Какой смысл сидеть в этом мрачном замке и оттягивать то, что неизбежно?

– Чего ты хочешь от меня, Абаси?

– Я хочу, чтобы ты стал моим союзником. Разве разговоры с воскресшими не убедили тебя? Разве не уверился ты, как просто стать Богом в этом мире, жаждущем увидеть Бога воочию?

– В разговорах я нашел мало удовольствия. Я никогда не стремился стать Богом.

– Ты стремился к этому всегда, Дух Мятежный. И ты стал Богом! Разве Тай Ди Сянь – не божество? Пускай он являлся предметом поклонения лишь для малой, избранной части людей, но он имел все приметы высшего существа. Теперь тебе не будет нужды скрывать свое божественное начало. Позволь себе стать тем, кем ты являешься на самом деле, и ты убедишься – только такое существование является естественным для тебя. Я не тщеславен, Мятежник. Я даже не претендую на роль младшего божества. Я еще не насладился теми прелестями, которые дает существование в обличье обычного человека. Но ты... Когда я верну тебе память, ты сможешь познать все, что может предоставить тебе Вселенная. Бессмертие – опасная штука, Мятежник. Оно станет твоим проклятием, если ты замкнешься в фазе мелочного человеческого существования. Пройдут десятки, сотни лет, и ты обнаружишь, что твое человеческое тело, которое ты пока еще так любишь, стало для тебя тюрьмой. Свифтовский струльдбург покажется беззаботным юнцом-оптимистом в сравнении с тобой. Ты будешь пытаться вырваться из этого круга, но выхода не найдешь. Потому что для Духа, лишенного памяти, есть только один выход – смерть. И ты снова будешь умирать с каждым своим телом, и терять с ним всю свою накопленную силу, и снова возрождаться в новой телесной оболочке – медленно и мучительно. И в тот момент, когда ты будешь беззащитен, Мятежник, я найду и убью тебя. Убью за одно то, что ты отверг величайший дар Памяти. Слабым нет места в этом мире. Ты предпочитаешь остаться слабым? Что ж, это твое дело. Но помни – в этом случае я буду беспощаден.

– Абаси... – Защитник говорил медленно, голос его был искажен сомнением. – Подожди, Абаси. Не подстегивай меня. Я уже принял решение. Но чтобы убедиться в его правильности, мне нужно увидеть еще одного человека. Сколько времени тебе понадобится, чтобы оживить его? Он умер давно. Еще до моего рождения. И я никогда не видел его. Сумеешь ли ты...

– Не беспокойся. – Губы Табунщика растянулись в дружелюбно-снисходительной усмешке. – Я знал, что ты захочешь увидеть его. И заранее побеспокоился о том, чтобы вернуть его с того света. Пусть это будет моим подарком тебе – в знак самых благих моих намерений. Он – действительно интересный человек. И теперь он – мой лучший друг, смею заметить! Только помни – большие надежды приводят к большим разочарованиям!

Табунщик вышел из зала и помчался по коридорам своим легким шагом. Демид едва успевал за ним. «Это будет мастерская, – подумал он. – Мастерская художника начала века. А обитатель этой мастерской будет одет в синий бархатный балахон, на шее его будет черный галстук, а на носу – пенсне без шнурка. И если все так и будет, то я – прав в своих выводах!»

– Иван Дмитриевич, к вам гость! – провозгласил Табунщик, входя в большую мастерскую. Стены ее были увешаны незаконченными картинами, на полу в живописном беспорядке валялись раздавленные тюбики краски и высохшие кисти. Колонны, увитые гипсовыми листьями, овоидные арки и асимметричные, причудливые ниши стен выглядели кричащими образцами русского модерна. Человек стоял за огромным мольбертом, и Демид мог видеть только ноги его в полосатых брюках, почти закрытые длинным балахоном из синего бархата.

– Да-да, Герман Феоктистович, проходите! Всегда рад вас видеть! Кого привели вы на этот раз? Живописную цыганку? Борца французского стиля? Обитателя ночлежки с Большой Рождественской? – Художник сделал шаг из-за своего укрытия, и Демид увидел молодого человека в пенсне и с маленькой светлой бородкой. Он был красив. Очень красив! Демид понял, почему женщины высшего света отдавались ему с такой страстью. Длинные светлые волосы художника падали на плечи, фигура поражала изяществом и внутренней силой.

– Добрый день... – произнес художник растерянно. Глубоко посаженные серые глаза вцепились в Демида так, что тот не выдержал и опустил взгляд. – С кем имею честь?..

– Я думаю, представление излишне. – Табунщик стоял, сложив руки на груди, и явно наслаждался сценой. – Отец и сын! Трогательная встреча через тридцать с лишним лет после смерти первого и через месяц после метаморфозы последнего!

– Отец, ты? – Демид не слышал слов Табунщика. Он осторожно дотронулся до руки Яузы. – Отец... Я даже не знаю, что тебе сказать. Я так хотел увидеть тебя...

– Я тоже хотел увидеть тебя. – В молодых глазах Яузы жила привычная древняя боль. – Увы... Боюсь, что я опоздал.

– Опоздал?! Что ты хочешь этим сказать? Я же Демид, твой сын. Вот он – я! Стою перед тобой! Почему ты смотришь на меня как на покойника?

– Я скорблю, – отозвался Яуза. – Я скорблю по своему сыну. Ты сожрал его, Мятежник! Ты отдал меня Гоор-Готу, когда убедился, что я уже не способен создавать картины-миры. Я слишком долго засиделся на этом свете. Я был плохо приспособлен для этого века – суматошного и неромантичного. И ты позволил Агею убить меня, а сам перебрался в Алексея. А теперь ты сожрал моего сына, ты смотришь на меня его глазами и пытаешься вызвать во мне любовь к тебе? Я любил тебя, Мятежник! Но теперь мне нет дела до тебя. У меня теперь новый Хозяин. И он вернул мне мой чудесный дар! С ним вдвоем мы сможем сделать то, что никогда бы не сделали с тобой. Ты был слишком скрытен, ты не доверял самому себе. Ты пытался переиграть себя самого. А это всегда приводит к поражению...

– Что же делать мне сейчас?! – Защитник перебил Яузу. Голос его стал высок и резок, казалось, еще мгновение – и он набросится на художника с кулаками. – Все вы обвиняете меня! Я так много сделал для вас! А сейчас вы плюете мне в лицо и заявляете, что я вас предал! Скажи тогда, что мне делать?!!

– Согласись с Германом. Стань его союзником. То, что он предлагает, – единственный выход для тебя! – Демид краем глаза заметил, как шевелятся губы Табунщика. Он шептал слова, и Иван Яуза повторял их, как марионетка. – Открой ему свой секрет, и он поможет возродиться тебе во всей своей силе...

«Вот наконец-то и свершилось, – подумал Демид. – Я поймал тебя за яйца, Табунщик! Ты еще об этом не знаешь, но скоро завизжишь, как кастрированный боров! Ты будешь вторым в моей коллекции. Вторым после Агея. Вторым, но не последним!»

– Подожди, подожди, Иван. – Голос Защитника неожиданно стал мягким и вкрадчивым. – В каком году ты родился?

– Какое это имеет значение? – Яуза явно был смущен. – Много лет прошло с тех пор. Это было... Это было в тысяча восемьсот пятнадцатом году.

– Неправда! Ты появился на свет в тысяча восемьсот двенадцатом, в год начала Отечественной войны. Ты всегда помнил эту дату, ты не мог ее забыть!

– К чему это? – Яуза устало махнул рукой. – Ты просто пытаешься сгладить горечь поражения, Мятежник. Твои булавочные уколы...

– Не спеши, Абаси. – Демид резко повернулся к Табунщику: – Если твой Яуза и вправду человек, то пусть сам отвечает на вопросы. – Он зашагал по мастерской, расшвыривая попадающиеся под ноги кисти. Художник провожал его недоуменным взглядом. – Скажи, Иван, ты и вправду гениальный живописец?

– Гениальность – понятие относительное. Во всяком случае, я достиг немалого искусства...

– В изображении живых и неживых предметов? – Демид язвительно засмеялся. – Ты никогда не рисовал ящериц, Яуза?

– Не помню. Возможно, рисовал. К чему эти вопросы?

– У меня был один приятель, Альфредо. Тоже гениальный художник. Он здорово рисовал ящериц. Представляешь, они бегали, как живые!

«ЗАМОЛЧИ!!! – завопил голос внутри Демида. – ЗАЧЕМ ТЫ ВЫДАЕШЬ МОИ СЕКРЕТЫ?!»

«Заткнись, Мятежник. По-моему, у вас с Табунщиком секреты одинаковые. Наверное, ему будет интересно кое-что узнать про тебя».

«ТЫ СОШЕЛ С УМА! ЭТО НЕПОПРАВИМАЯ ОШИБКА.»

«Заткнись. Ты уже сделал свои ошибки. Теперь – моя очередь».

– Как-то раз мне удалось побывать в одном месте, Табунщик, – сказал Защитник. – Очень интересном месте! Оно называлось Внутренний Мир.

«ЗАМОЛЧИ, ПРЕДАТЕЛЬ! – снова взорвался внутренний голос. – Я СОТРУ ТЕБЯ В ПОРОШОК!»

«Уймись, Ан-Тирита, – подумал Демид. – Иначе Табунщик немедленно узнает твое Имя. Я произнесу его вслух. И ты отправишься в Мир Тьмы. Просто, правда?»

Внутренний голос затих.

– Итак, Табунщик, я очутился во Внутреннем Мире. Поистине, это место можно было назвать раем! Все самые потаенные желания, которые мог иметь человек, осуществлялись там с необыкновенной легкостью. Мир этот был населен различными созданиями – людьми и фантастическими монстрами. Они охотно общались со мной. Они были очень разговорчивы. И знаешь, Табунщик, какая у них была характерная особенность? Они могли встречаться со мной только поодиночке! Они не могли видеть друг друга. И у меня сложилось впечатление, что все это – продукты создания одного и того же думающего существа. Один и тот же человек, только обряженный в маски разных персонажей. Тебе это что-нибудь напоминает?

– Свои догадки я оставлю на потом. – Табунщик невозмутимо стоял, глядя на Демида из-под полуприкрытых век. – Продолжай. Я давно не слышал сказок.

– Этот Внутренний Мир находился в компьютере. Обычной на вид персоналке. Там была куча приспособлений, подобных тем, что применяются в современных, самых совершенных компьютерных играх. Ты знаешь, что такое виртуальная реальность?

– Знаю, – раздраженно бросил Табунщик. – Видел я такие игрушки.

– Я был потрясен! Самые лучшие компьютеры мира в подметки не годились этой электронной коробке. Он был устроен как-то необычно, но я не вдавался в технические подробности. Я просто наслаждался тем, что мог дать мне этот фантастический мир. Ощущения, которые он создавал, были совершенно реальными! Я боготворил гениального программиста, который создал это чудо. И программистом этим, как я считал, был Алексей...

Одна из колонн дрогнула и начала оплывать, как свеча. За ней другая – и потолок медленно потек вниз, не покрываясь трещинами, как следовало бы ожидать от камня, а становясь аморфным и полупрозрачным. Табунщик щелкнул пальцами, пробормотал несколько слов, и зал немедленно вернулся в свое первоначальное состояние.

– Держись, Абаси, – посоветовал Демид. – Не теряй контроля над этим замком. Я еще не все рассказал. – Он иронично посмотрел на потолок и покачал головой. – Я был в недоумении. Как мог Алексей, не имеющий какого-либо образования, тем более технического, создать такую совершенную машину? Я проследил становление его как программиста, я даже нашел человека, который учил его азам компьютерного дела. Я блуждал по Внутреннему Миру, пытаясь найти ключ к загадкам, которые Алексей разбросал во множестве на моем пути. И в конце концов я расставил все по своим местам. Я совершенно уверился в том, что именно Алексей сумел создать это чудо – Внутренний Мир. В конце концов, почему бы Алексею – человеку, природные способности которого были тысячекратно усилены поселившимся в нем Духом Тьмы, не справиться с такой сверхзадачей? Но я обманулся, жестоко обманулся! И это едва не стоило мне жизни. Ты догадываешься почему, Табунщик?

– Нет. И у меня нет ни малейшего желания догадываться...

– Внутренний Мир не был компьютерной системой! И Алексей не имел к его созданию почти никакого отношения! Внутренний Мир был ловушкой! Такой же ловушкой для Алексея, как и для меня! Он был тем, что вы, Абаси, называете тонким миром! Знаешь, что случилось с этим тонким мирком в один прекрасный момент?

– Он закрылся, – сказал Яуза.

– Конечно! Тогда я еще не знал свойств искусственно созданных тонких миров. Тех миров, что созданы не Творцом, а Духами. Не знал, как они непрочны и как легко могут самоуничтожиться при малейшем выведении из равновесия. Я грубо расшатал сами основы Внутреннего Мира. И он лопнул, взорвался ко всем чертям! Едва не похоронив мою душу под своими обломками. Яуза, если ты имеешь хоть малейшее представление о том, какие картины создавал твой реальный прототип, ты должен знать, какие жуткие монстры появляются в таких мирах перед их разрушением...

– Сон разума рождает чудовищ, – пробормотал Художник.

– Все, все! – Табунщик ударил по столу кулаком. – Хватит, Мятежник! Я устал выслушивать твои бредни! Я понял лишь одно – ты по-прежнему собираешься оставаться моим злейшим врагом. Что ж, я начинаю войну! И первым, что я сделаю, будет смерть всех людей, воскрешенных мною здесь. Я вижу, ты еще не оставил своих пережиточных человеческих чувств – любви, привязанности, тупой веры в благие деяния. Я убью этих людей! Пускай они умрут перед тобой один за другим в страшных мучениях! И ты не в силах будешь помешать мне!

– Фу! – Демид сморщил брезгливую физиономию. – Опять твоя тяга к дешевой патетике, Табунщик! Ты что, фильмов ужасов насмотрелся? Пожалуйста, я не против! Давай устраивай утро стрелецкой казни! Уничтожай своих кукол-фантомов! Вешай их, сжигай, проворачивай в мясорубке. К настоящим людям они имеют не больше отношения, чем отражения в осколке старого зеркала. Я давно уже понял, что представляет собой этот захламленный замок. Тонкий мирок, созданный тобой – и ничего более! Помпезные, безвкусные декорации. Неприкаянные, дебильные фантомы, жалкие в своей схематичности. И этим ты пытаешься соблазнить меня?

– Демид. – В глазах Ивана Яузы отразился ужас. – Что ты говоришь такое? Я же отец твой?! Отец!!! Как ты можешь так бездушно бросить меня в пасть этому негодяю?..

– Ага. Только недавно ты заявлял, что я – не твой сын, а Табунщик – надежный и хороший друг. Теперь снова все поменялось местами? Знаешь что, Абаси? – Демид повернулся к Табунщику. – Я не вижу ни малейшей причины, по которой мог бы оттягивать твое изгнание в Мир Тьмы. Ты мне просто неинтересен! Ты плохой режиссер. И бездарный актер. От Духа Тьмы можно было ожидать и большего!

– А ты – плохой игрок в покер, Мятежник! – Табунщик улыбнулся так самодовольно, что Демиду захотелось засветить ему в глаз – как простому наглецу. – У тебя на руках шваль, но ты делаешь вид, что держишь «флэш-ройял»! Ну, где там твои короли и дамы? Выкладывай их!

– У меня на руках один туз, – признался Демид. – Но его вполне достаточно, чтобы ты поставил на кон свою голову. Потому что это – ТВОЕ ИМЯ!

– Блеф! – Абаси плюнул под ноги. – Тухлый блеф! Может, согласимся на пересдачу? Или останемся при своих?

– Вот. – Демид бережно развязал матерчатый мешочек, висевший у него на груди, и достал серебряную брошку. – Это тебе ни о чем не говорит?

– Цинн! – Глаза Табунщика полезли из орбит! – Настоящий Цинн! Откуда он у тебя?

– Мне дал его Паук-судья. Ты, правда, уже не мог видеть этого, потому что вылетел с Острова Правосудия. Но ты ведь проиграл тогда, Абаси! Такие вещи безнаказанно не проходят.

– Подумаешь, Паук! – Абаси попытался скорчить презрительную физиономию, но серебряный блеск Цинна рождал ужас в его глазах. – Выкинь эту безделушку. Что здесь? Иероглифы какие-то?

– «Сяньдао мынылень», – прочитал Защитник. – Такое вот китайское словечко. Оно не имело бы особого значения, если бы я не знал языка обитателей Тьмы. Но теперь я слился с Духом Мятежным. И я снова знаю этот язык. Я перевел это слово. И оно звучит как АМИКАА-ТЕМЬЯ.

Демид произнес это слово негромко. Но ИМЯ это разорвалось в замке Табунщика, как водородная бомба, разом разрушив основу, которая придавала этому иллюзорному миру видимость существования. Все в замке пришло в движение. Ураганный ветер с воем заметался по залам, срывая со стен ковры и картины, сметая мебель, статуи, обломки колонн в кучи мусора. Каменные глыбы величиной с трехэтажный дом рушились с заоблачного потолка, падали на голову Демида с ревом реактивных снарядов. Странные твари с паническими воплями проносились мимо него и гибли под рушащимися стенами. Демид стоял спокойно и наблюдал, как сворачивается Замок Иллюзий. Бежать из этого гибнущего мира ему было некуда.

* * *

«ЧЕЛОВЕК, ЧТО ТЫ НАДЕЛАЛ?! – Голос Мятежника снова прорезался в сознании Защитника. ТЫ, МАЛЕНЬКОЕ БЕЗМОЗГЛОЕ СУЩЕСТВО, КАК ПОСМЕЛ ТЫ?!»

«Извини, Ан-Тирита, не вижу причин для твоего недовольства! Я действую планомерно и хладнокровно. Я собираюсь выкинуть Абаси из нашего мира к чертовой матери. Разве ты не стремишься к тому же?»

«НЕТ! ВОВСЕ НЕТ! Я ИЗГНАЛ ТЫСЯЧИ АБАСИ ИЗ ЦВЕТНОГО МИРА. НО ЭТОГО Я СОБИРАЛСЯ ПОЩАДИТЬ. ТЫ ВМЕШАЛСЯ В МОИ ПЛАНЫ, МУРАВЕЙ. НО ЕЩЕ НЕ ПОЗДНО. Я ВСЕ ИСПРАВЛЮ!»

«Что, решил пожалеть своего братца? Соскучился по нему? Ни хрена ты не исправишь! Поцелуй его в последний раз!»

«Я УБЬЮ ТЕБЯ, ЧЕЛОВЕЧИШКА! Я ВЫЖГУ ТВОЙ МОЗГ ДОТЛА...»

«Не-а, – лениво подумал Демид. – Ничего у тебя не получится».

«ЖАЛКАЯ КОЗЯВКА! ОТКУДА ТЫ ЗНАЕШЬ?»

«Попробуй, и убедишься. – Демид передернул плечами. Снова становилось холодно. – Мы еще побеседуем с тобой, Кергши. За тобой должок, и не один. Но сперва я вышибу мозги из твоего ублюдочного братца».

Что-то завозилось в груди и в голове Демида – не очень-то приятно, но слишком слабо, чтобы нанести ему вред. Защитник осенил себя крестным знамением и сделал шаг вперед.

Глава 26

– Ба, кого я вижу! Владик! Не слишком-то много от тебя осталось! Говорят, твоими запчастями усыпан весь путь сюда? Вот к чему приводит поспешность!

Замок исчез. Исчез начисто. Впрочем, исчезло и все колоссальное внутреннее пространство пещеры. Теперь она больше напоминала кубический грот с неровными стенами, и каждая сторона куба была не более пяти метров. Пожалуй, здесь было бы трудно устроить хорошее сражение на мечах без риска вывалиться наружу через «Глаз Шайтана». Но Дема вовсе не собирался драться с той кучей мерзлого мяса, которую представлял собой Владислав. Удивительно, почему Абаси не подобрал на своем пути какое-нибудь более подходящее тело, а предпочитал оживлять этот труп? Кисть правой руки была оторвана, и из обрубка (обломка?) предплечья неряшливо торчали желтые кости. Кожа половины лица болталась лоскутом, скрутившимся от холода в трубку. Дыра внушительных размеров проходила через грудную клетку – ребра были вмяты в давно остановившееся сердце чудовищным ударом. Казалось, еще пара шагов, и труп этот развалится на составные части.

– Фу! – Даже привычного ко всякой мерзости Демида замутило. – Я-то думал, ты – эстет, Амикаа-темья. А ты некрофил и неряха! Как ты умудрился так запустить это туловище? Тебе впору подыскивать подходящий гроб!

– Медведь! – Закостеневшие губы Влада не шевелились, но голос был достаточно отчетливым. – На меня напал медведь! У меня уже не было времени искать новое тело. Ты приближался.

– Вот и все. Я приблизился вполне достаточно. Знаешь, Абаси, как долго я мечтал об этом! Как я хотел плюнуть в твою настоящую, нечеловеческую физиономию! Я мечтал растоптать тебя, увидеть настоящее твое унижение. Но теперь мне все равно. Я устал, Амикаа-темья. Поэтому я просто произнесу заклинание.

– Ты не сможешь составить его. – Труп попытался отстраниться от Защитника, при этом пара пальцев отвалилась и со стуком упала на лед. – Амикаатемья – это не все. Ты не знаешь родового имени.

– Почему же? Знаю? Такое же, как у твоего братца. Он пытался обмануть меня, утверждая, что ты – Баал. Но я-то знаю, что ты – Обманщик! Такой же Обманщик, как и твой братец Кергши. А Обманщик звучит как КНИГ! Таково название вашего рода, братья-иллюзионисты?

Неподвижное лицо мертвеца не могло выразить никаких эмоций. Но где-то в глубине помутневших немигающих глаз Демид сумел прочитать обреченность. Смертный приговор был подписан, и у Амикаатемьи не было сил сопротивляться ему.

– ДЕН ГААР ДЕН, ТЭЭН ВАЛАС! – продекламировал Демид. Каждое слово его отражалось эхом от стен пещеры и носилось маленькой торпедой, пока не попадало прямо в заледеневшее сердце Врага. – КНИГ АМИКААТЕМЬЯ ВИЙЕРУСТА!!!

Полная тишина. Защитник стоял, ожидая от Абаси хоть каких-то действий. Но тот, казалось, уже покинул свое тело. Демид извлек из ножен меч и снес голову Абаси. Тот свалился неподвижной ледяной глыбой, как статуя, сброшенная с пьедестала. Демид достал из-за спины бамбуковые ножны и заострил их мечом на манер кола. Он ожидал, что пробуравить замерзшую грудную клетку будет стоить больших усилий. Но дерево вошло в дыру, услужливо подготовленную неизвестным медведем, как в масло. Метаморфозы начали происходить с телом, но Демид смотрел на них без особого интереса. Он уже видел такое. Еще одно дело ожидало его, и он не был уверен в его успехе.

«Увижу ли я отражение Духа? – Демид вытер испарину со лба. – Только это даст мне шанс!»

И он увидел. Серый дымок, в который превратилось тело ящера, неожиданно изменил направление и втянулся в каменную воронку – обычное углубление в стене. Меч Шанцин-цзянь, решив, очевидно, закончить земные труды, также превращался в облачко серебристого пара и втягивался во Врата. Близость Тьмы разрушительно действовала на артефакты, созданные Духами.

Демид достал кусок мела и шагнул к стене.

* * *

– ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ, ЧЕЛОВЕК? – Ан-Тирита безмолвствовал все то время, пока Демид расправлялся с его братом. Теперь в его голосе, обычно лишенном модуляций, появились какие-то новые оттенки – то ли панического ужаса, то ли крайнего гнева.

– Украшаю ваш улей. – Демид сосредоточенно рисовал пентаграмму* [Пентаграмма – один из главных знаков европейской оккультной мистики.] вокруг Врат. Он пользовался при этом рулеткой, тщательно измеряя каждую грань. Он знал – неправильно нарисованная пентаграмма может принести больше вреда, чем пользы. – Когда-то ты выпархивал из этого улья, Кергши, пчелка моя разлюбезная, в поисках добычи. И остальные пчелки выпархивали вместе с тобой. Но если ты обратил внимание, на улице – уже зима! И пчелкам пора спать!

– ЧТО ТЫ РИСУЕШЬ?

– Это пентаграмма. Хитрая такая штуковина для запечатывания демонов. Тебе нравится? По-моему, красиво! – Демид отступил на шаг и довольно кивнул. – Умница я! – похвалил он себя. – Просто настоящий живописец! Папа Никодим был бы мною доволен. Жаль, что нам не пришлось встретиться по-настоящему.

– ТЫ ХОЧЕШЬ ЗАКРЫТЬ ВРАТА?!

– Ты удивительно догадлив, Ан-Тирита. Я просто потрясен твоими умственными способностями! Скажи, существовал ли хоть один Защитник, который не мечтал бы сделать это?

– ОДНОЙ МЕЧТЫ МАЛО. НУЖНО ЗНАТЬ, ГДЕ НАХОДЯТСЯ ВРАТА.

– Думаю, что я – не первый Защитник, который вычислил их местонахождение. Я уверен, что и Яуза, и Алексей успели сделать это. Они были здесь, они видели «Глаз Шайтана» собственными глазами. И Лю Дэань знал! Он прочитал «Каменную Книгу»! Но ты не дал им сделать это. Ты не был заинтересован в том, чтобы заткнуть эту дыру! Не был!!! Ты менял Защитников, когда они начинали понимать твои намерения слишком хорошо.

– ДА, ЭТО ТАК. НО ТЫ ТОЖЕ НЕ СУМЕЕШЬ ЗАКРЫТЬ ВРАТА. НУЖНО ЗНАТЬ, КАК СДЕЛАТЬ ЭТО. ТЫ СОБИРАЕШЬСЯ ПРИМЕНИТЬ ДРЕВНЕЕ ЗАКЛИНАНИЕ ДЛЯ ЗАПЕЧАТЫВАНИЯ ДЕМОНОВ? ЭТО ПРОСТО СМЕШНО!

– Я знаю, как сделать это, – сказал Демид. – Это очень просто. Я заткну дыру Нуклеусом.

– НЕТ!!! – Дух завопил в голове Демид а так громко, что мозги его сплющились ударной волной и размазались по стенкам черепа. – НЕТ!!! ЭТО НЕВЕРНО!!!

– Слушай, Ан-Тирита... – Голова Демида раскалывалась от боли, горячая змейка крови поползла из уха. – Если ты еще раз так заорешь, ты позавидуешь своему братцу-Табунщику. Я знаю, как доставить тебе боль в тысячу раз более сильную. Потрудись разговаривать со мной вежливо.

– Демид... – Голос стих почти до шепота. – Я объясню, в чем твоя ошибка. Нуклеус – это всего лишь артефакт. Он слишком слаб, чтобы удержать Духов Тьмы. И спустя совсем непродолжительное время они вырвутся на свободу. Все! Все разом! Ты представляешь, что это будет означать для людей?

– Знаю. – Демид все еще морщился. – Без тебя Ядро – простой булыжник. Поэтому тебе придется отправиться вместе с ним. Я вовсе не собираюсь таскать тебя в своей бедной башке всю жизнь. Пускай эта жизнь будет простой, не бессмертной, но все же это будет моя жизнь. По-моему, здесь, во Вратах, тебе самое подходящее место, Ан-Тирита. Я заткну Врата не Нуклеусом. Я заткну их тобой.

– Нет. Так не будет. – Ан-Тирита, казалось, совсем успокоился. – Я не хотел связываться с тобой, Демид. Дух твой слишком непокорен. С каждым воплощением он становится все более своенравным. Твой предшественник, китаец Лю, едва не поставил под угрозу все мое существование. Тогда я пообещал себе больше не связываться с тобой. Но обстоятельства сложились не в мою пользу. Мне понадобились сильные тело и дух. По-настоящему сильные. И я снова обратился к тебе. Ты сделал свое дело, Демид. Но ты переступил черту, дальше которой я не могу позволить тебе идти. Пришло время исправлять ошибки. Сейчас я покину тебя, Демид. Я перейду в китайца Вана. Он неподалеку, он все еще ждет. А ты... Извини, Демид, ты умрешь. Я сожалею, правда.

– Сожалеет он... – пробормотал Дема. – Нет, вы видели таких изуверов? Таких наглых, самоуверенных Духов? Тупых настолько, что никак не могут отказаться от иллюзии собственного всесилия?

Он, насвистывая, принялся обводить свою пентаграмму фосфоресцирующей краской. Что-то вязко шебуршилось в его черепе, как мозговой паразит, добравшийся до центральных извилин. Но Демида мало беспокоила эта возня. Его бедная, продырявленная пулей голова видала и не такое.

Врата вели себя беспокойно. Звуки, которые оттуда доносились, не нравились Демиду. Сперва это было просто тихим царапаньем, потом гулкие далекие удары сотрясли камень. Кто-то пытался вырваться на свободу. Демид не знал, сколько времени должно пройти, прежде чем очередной Дух протиснется сквозь узкое отверстие в глубине воронки, но надеялся, что он успеет закупорить эту дыру до наступления настоящих неприятностей. Пока это было лишь дырой. Дырой в конце небольшого углубления. Демид мог при желании достать до отверстия рукой. Но у него не было такого желания. Дыра была опасной. Она была не черной, как того можно было бы ожидать от простого отверстия в конце темного туннеля. Она была слепой. Такое впечатление, что кто-то вырезал кусочек картинки из поля зрения Демида – в том месте, где находилось отверстие. Там было что-то, что он просто не мог увидеть своими человеческими глазами. Что-то, стоящее по ту сторону понимания, по ту сторону бытия. По ту сторону света.

– Что ты сделал, человек? – Голос Мятежника звучал глухо и растерянно. – Почему мне не удается ничего сделать с тобой?

– Все очень просто, – ответил Демид. – Просто я сильнее.

– Сильнее? Как так может быть?

– Понятия не имею. – Демид уже заканчивал свою работу. – Но это так. Научный факт. Наверное, ты слишком стар, Мятежник. Ты слишком давно мотаешься здесь, в Цветном Мире, вдалеке от своей родной Тьмы. Ты растерял всю свою энергию и силу. У тебя нет определенной цели. К тому же этот удар Молотом Забвения... Знаешь, старые черепно-мозговые травмы даром не проходят. Я думаю, это тихое местечко тебе вполне подойдет.

– Перестань шутить, Демид! Дело слишком серьезно! Неужели ты хочешь вернуться к простому человеческому существованию после того, что я тебе дал? Мы можем остаться друзьями. Союзниками, в конце концов! Я изготовлю другой Нуклеус – в миллион раз сильнее этого! Мы закроем Врата Тьмы. Ты только мельком увидел все те чудеса, которые может предоставить тебе дружба со мной. Теперь ты познаешь их полностью!

– Знаешь, кто ты, Ан-Тирита? Ты обманщик! Все, кто знал тебя близко, отзывались о тебе исключительно нехорошо! И я не имею основания им не доверять. Ты сменил Имя, но как был обманщиком, так им и остался. Знаешь, пожалуй, в чем я тебе благодарен? Ты рассказал, что душа моя бессмертна. Пускай я состарюсь, как обычный человек. Но когда я буду умирать, мне приятно будет думать, что после меня останется нечто. И когда это нечто возродится в другом человеке, пусть даже через несколько столетий, он будет таким же непутевым разгильдяем, как и я!

Отверстие Врат стало видимым на долю секунды. Оно проявилось, как пятно бледного молочного оттенка. И снова исчезло. Из Врат вылетел небольшой смерч. Он поднял пыль, но она не осела на землю, а осталась висеть в воздухе в виде небольшого продолговатого щупальца. Пылинки и маленькие камешки плясали в нем, смещались в беспорядочно-осмысленном движении. Щупальце-протуберанец медленно двигалось вперед, нащупывая путь и вбирая в себя весь мусор, что попадался на пути.

«Пора, – подумал Демид. – Действительно пора. Пресвятая Богородица, не хотелось бы мне, чтобы этот червяк дотронулся до меня!»

Он достал из-за пояса перочинный нож, острый как бритва, и провел по груди ладонью.

Нуклеус был здесь, недалеко – твердый желвак прямо под расплывшимся красным Ромбом. Демид, стиснув зубы, стараясь не закричать от боли, воткнул нож в кожу и услышал хруст лезвия по камню. Нуклеус, весь в крови, выпал в его ладонь. Ядро родилось в муках из человеческого тела. В очередной, в бесчисленный раз. И в последний.

– Все, Ан-Тирита. Пора. Займи место в этом камне. К сожалению, я не знаю подходящего заклинания, чтобы красиво обставить твой уход. Но сам понимаешь, сейчас не до церемоний. – Демид кивнул на черные протуберанцы, которые все активнее выплескивались из Врат, поднимая в воздух камни уже величиной с кулак. – Если хочешь, я поставлю свечку за твое здравие. Когда выберусь отсюда.

– Ты дурак, человечек. – Голос Духа стал совсем неровным, он шипел, булькал и захлебывался. – Да, ты стал сильнее меня. Но ничто не заставит меня покинуть твое сознание. Ты не сможешь причинить мне вред, не уничтожив при этом самого себя! Немедленно убираемся отсюда! Через пять минут вся эта пещера будет заполнена летающими камнями!

– Ах ты, наглец! – Демид подбросил Ядро на ладони. – Я, можно сказать, облагодетельствовал его. Нашел ему тихую, спокойную работу сторожем, а он еще брыкается! Ну ладно, Ан-Тирита. Слушай, что я сделаю, если ты не образумишься сейчас же. Я отправлю тебя прямиком в Ад!!!

– ЧТО?

– Да-да! Ты забыл, что я знаю заклинание, изгоняющее Абаси? Ты забыл, что я знаю твое истинное Имя? Я просто соединю их и произнесу вслух. Думаю, что этого хватит, чтобы ты вернулся в свое первоначальное бестелесное состояние и эта адская дыра засосала тебя, как пылесос. Удивляюсь, почему это не пришло в голову никому раньше?!

Щупальце Мрака уже ползло по полу и почти дотянулось до Демида. Он отступил на шаг назад и размахнулся, вытянув руку с Нуклеусом.

– НЕТ!!! – Визг в голове достиг невыносимой высоты. – НЕТ!!! ТЫ НЕ СДЕЛАЕШЬ ЭТОГО!!! Я НЕ ХОЧУ ТУДА!!!

– ДЕН ГААР ДЕН! – произнес Демид. Маленькая бомба разорвалась в его голове. Бесплотное создание, уютно жившее в его сознании полтора года, соскальзывало с поверхности его мозга, визжало и барахталось в попытке уцепиться. Острые когти прочертили по извилинам надкорки Демида, оставляя кровавые полосы. Демид захрипел, свалился на колени и схватился рукой за голову. Глаза его залило кровью – там, изнутри сознания. Он едва различал контуры Врат и думал только об одном – не выпустить из рук Нуклеус!

– ТЭЭН ВАЛАС! – Невидимые нити, соединявшие два разума – человека и Духа – натянулись до предела. Демид вдруг понял – еще мгновение, и дьявольское существо, как на буксире, вытянет сквозь лопнувший череп его мозги, и глаза, и спинной мозг вместе с позвоночником, вывернет его наизнанку фонтаном окровавленных внутренностей. Ядро в руке разогрелось, как камень из жаровни.

– АН... – Демид едва шевельнул губами. Нити лопнули. Нечеловеческий вопль достиг предела и оборвался на самой высокой ноте. Ан-Тирита, кувыркаясь в своей мерцающей ауре, вылетел из тела человека – сразу из всех пор его кожи, и ввинтился штопором в маленький камень, который был зажат в руке. Нуклеус стал невероятно тяжелым. Демид уловил запах горелого мяса – он уже не чувствовал боли в ладони, но Ядро раскалилось докрасна. Бешеные вихри вокруг Врат размахивали двухметровыми щупальцами, языки пламени вырывались, как из жерла маленького вулкана. Стук с той стороны превратился в бешеные удары исполинского молота. Трещина расколола стену сверху донизу. Демид последним усилием поднялся во весь рост и швырнул Ядро в топку.

– Голодный Дух стоит ниже человека, – произнес Демид. – И обязан подчиняться ему. Так предопределено Небом.

Ядро вонзилось в дыру и плотно заткнуло его. Оно словно было создано для этого отверстия. Оно вжалось в него, уцепилось ушками своими за выступы в камне и замерло. И наступила тишина. Неправдоподобная тишина.

– На месте, – удовлетворенно проговорил Демид. – Теперь ты – на месте, ТВАРЬ.

* * *

Пустота царила внутри его. Большая часть того, чем он был последние полтора года, вылетела из него вместе с этим камнем. Он понял, как мало и жалко его собственное человеческое существо. Как медленно текут мысли, как тусклы и размыты краски окружающего мира, как болит тело, перемолотое тисками недель без отдыха. Он снова слышал, видел, осязал и обонял как человек. И ему показалось, что он ослеп и оглох. Руки его дрожали, ноги подкашивались. Демид медленно опустился на пол и прислонился к стене. Он хватал воздух судорожными глотками, сердце бухало медленно, но каждый его удар заставлял болезненно вздрагивать все тело.

– Ван! – крикнул Демид. Сила покинула его голос, но криком назвать это все же можно было. – Иди сюда! Ван!

«Вот, значит, как это бывает, – подумал он. – Я вернулся. Я вернулся».

* * *

– Ван! – На этот раз получилось совсем тихо. «Еще двадцать минут, – подумал Демид. – Еще двадцать минут, и я засну. Жаль, спирта с собой не взял. Так и не успею напиться в честь осуществления...»

* * *

– Демид! – Кто-то тормошил его за плечо. Дема открыл глаза и вяло посмотрел на китайца.

– Ван... – выдохнул он. – Привет, Ван. А я вернулся! Представляешь? Спирт есть?

– Демид! – залопотал Ван. – Ты живой! Там Кайша пришель. Люди пришель. Помогать будут. Я решил смотреть... Они ждут там...

– Спирт у тебя есть?! – захрипел Демид. – Спирт! – Он схватил китайца за грудки. – Наливай, Ваня! Я вернулся! Ты понял, Я ВЕРНУЛСЯ! Эт я! Демид!

Китаец усмехнулся, стащил мохнатую рукавицу и вытащил из-за пазухи плоскую бутылку.

– Русски пьяннаца, – сказал он. – Я знал, что ты вернешься!

Андрей Плеханов

Лесные твари

Бог населил живыми созданиями четыре элемента природы. Он сотворил нимф, наяд, сирен для водной стихии; гномов, сильфид, горных духов и карликов, чтобы населить ими подземное царство, а в огне живут саламандры. Все происходит от Бога. Все тела оживлены астральным духом, и от этого зависят их форма, цвет и облик. Звезды же заселены духами высшего порядка, и они вершат наши судьбы. Все, что зарождает и свершает разум, происходит от звезд...

Парацельс

Водяные, домовые, постени, лизуны, батанушки, сараешники, банники, волосатки, кикиморы, шишиги, лешие, полевые, мавки и майки, ветрогоны, оборотни, вурдалаки, вовкулаки, упыри, кровососы, перекидыши и перевертыши, блазнители, лукавые, игрецы, мары, мороки и многие другие представители нашей фауны нечистых требуют дальнейшего изучения, в связи с чем начинающий исследователь должен при встрече с ними проявлять особое рвение и, разумеется, информировать об открытиях общественность. Только таким способом возможно осуществить выход в свет запланированного Атласа нечистой силы Эстонской ССР и создание Красной книги нечисти.

Энн Ветемаа. Полевой определитель эстонских русалок

Глава 1

Жила-была одна девушка.

Жила она в большом городе.

В тот вечер девушка работала. Она сидела в ресторане, с бокалом хорошего вина в руке, и разговаривала.

«Что же это за работа такая? – спросите вы. – Вечером, в ресторане – что это за работа?»

Девушка работала переводчиком. И сейчас она вела беседу с мистером Феттучино – полноватым, черным и даже немного кучерявым, и, конечно, очень уверенным в себе – как и полагается итальянцу, который в семнадцать лет покинул свою родину и приехал в Америку, в тридцать два поставил на ноги собственное дело, в пятьдесят три ощутил себя богатым в достаточной мере, чтобы попробовать начать дело в России – странной и непредсказуемой стране, где с одинаковой легкостью можно заработать миллионы и потерять все, что ты накопил праведным трудом всей своей жизни.

Такое вот начало нашей сказки. Да, чуть не забыли представить нашу героиню. Звали ее Лека. Да-да, так ее все и звали – Лека. Хотя по паспорту она значилась как Елена. Но мы же знаем с вами, что имя определяет очень многое – и характер человека, и привычки его, и даже, говорят, цвет глаз. Так что Бог с ним, с паспортом. Уверяем вас, что это была самая настоящая Лека. Со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Увы, мистер Феттучино не знал этого, а потому спокойно пил мартини «Бьянко» и курил тонкую сигаретку. Хотя, обладай он даром провидца, он давно бросился бы в кассу «Аэрофлота» и купил себе билет на первый попавшийся самолет.

Не все обладают таким даром.

* * *

– Слышь, генацвале, на пару слов тебя можно?

Парень, подошедший к столу, выглядел вполне прилично и даже миролюбиво. Светлые волосы, падающие мягкими прядями. Белые, мятые, по последней моде брюки, шелковая рубашка, расстегнутая на три пуговицы, толстая дутая цепь на загорелой и безволосой груди.

Златая цепь на дубе том.

Печатка на руке тоже была золотой. А татуировка – синей. Без всяких там цветных модностей.

Нет, это не бык. Дохловат он для быка. Но все равно он мне не нравится.

– What does he say? [Что он говорит?] – Итальянец уставился на парня с явным интересом. Черные глазки его глядели снисходительно.

Идиот. Экзотикой наслаждается! Russian Ivan. Матрешки, балалайки. Идиот!

– Nothing! [Ничего!], – сказала Лека. Повернулась к белобрысому: – Он не генацвале. Он вообще по-русски не понимает...

– Азер твой папик? – Типчик чуть наклонился к Леке и внимательно посмотрел ей в глаза.

– Он итальянец. Он иностранец, понимаете? Я вас прошу... У него связи в администрации, и все такое. Его сам губернатор принимал. Не надо никаких эксцессов. Он не ваш...

– Он не наш. – Парень выпятил нижнюю губу. – Он не наш. Это понятно. Наши черными не бывают. Он черный и богатый. Он совсем не наш!

Он повернулся и побрел к своему столику. Обернулся, посмотрел на Леку и снова пошел восвояси.

– Who is this person? [Кто это?] – Итальянец все же забеспокоился. – Who's this guy? [Кто этот парень?]

– Nothing special. That's a mistake. Sorry! [Ничего особенного. Это ошибка. Прошу прощения!]

– Nazy, – произнес Феттучино. – Он выглядит как наци. Я хорошо представляю, что это такое. Достаточно пожить итальянцем среди спесивых янки, чтобы узнать, что это такое. Ему не понравился цвет моих волос и мой нос, слишком похожий на еврейский. Они могут улыбаться, но они никогда не полюбят тебя. Это можно даже не переводить.

Наци? Фашист? Может быть... Хотя он не считает себя таковым. Он просто не любит черных. Это же так естественно – не любить черных. Влипла? Говорила же мне Верка: «Не суйся в этот ресторан с итальяшкой! Иди в «Океан», как все». Нет, заладил этот Феттучино: «Хочу настоящей русской кухни! Хочу понять русскую душу!» Сейчас узнаешь, что такое русская отбивная.

– Кстати, где же наш партнер, мистер Коробов? Конечно, я понимаю вашу специфику, но должен заметить, что в правилах успешного бизнеса...

– Мистер Феттучино... Извините... Я считаю, мы должны покинуть этот ресторан. Немедленно. Из соображений безопасности.

– Вот как? – Брови итальянца медленно поползли вверх. – Вы что, думаете, что этот мальчишка может испугать меня? Когда я в начале шестидесятых подметал улицы Бронкса, нож постоянно был у меня под рукой. Вот здесь. – Он похлопал по поясу. – Я никого не боялся. Никого! Я был быстр и худ. Я был даже дерзок, но девушкам это нравилось. Да-да, Чарли Феттучино нравился черноглазым гибким девчонкам! Вы думаете, что Россия – чемпион по преступности? Мне приходилось видеть кое-что похуже. Итальянский квартал шестидесятых – вот что научило держать меня голову. Я никогда не был мафиози, я стремился к респектабельности. Но я не привык бояться юнцов.

Вот и дерись с ними сам. И где эта скотина Демид? Я его убью! Вечно отдувайся за него!

– Чарли... – Обворожительные улыбки редко удавались Леке, но эта, кажется, вылепилась неплохо. – Давайте уйдем. Я знаю одно великолепное заведение. Там чудесная рыбная кухня!

– А мистер Коробов? Это может расстроить нашу договоренность.

К черту договоренность! Жить тоже хочется.

– О, не беспокойтесь! Я думаю, мы имеем дело с обычным недоразумением. Мистер Коробов действительно заинтересован в вашей поддержке! И его проект заслуживает внимания.

Замороженные бараньи эмбрионы. Маразм полный!

– Ну хорошо... – Феттучино привстал, его пестрый галстук-полотенце сделал молниеносное движение, пытаясь залезть в тарелку с салатом, но итальянец успел придержать его рукой. – В конце концов, мы можем поехать в отель...

Глазки-то как заблестели! Думаешь, ради спасения Демидовой сделки я к тебе в постель полезу? Черта с два! Что бы такое сказать ему, чтобы не обиделся?

– Извините. Я думаю, нам лучше перенести встречу. В конце концов, господин Коробов...

– Привет! – Демид влетел в ресторан, мокрый от пота, в несвежей рубашке, с растрепанными волосами. – Good evening [Добрый вечер], мистер... э-э... Феттучино. Прошу извинения за опоздание. Машина сломалась.

И сует итальянцу лапу, в самом деле грязнущую от машинного масла. Руки помыть не мог. Скотина.

– Nice to meet you... [Здравствуйте] – Чарли озадаченно посмотрел на Демидову красно-коричневую клешню и осторожно дотронулся до нее волосатыми пальцами. – Oh, I see! Russia... [О, я понимаю! Россия...]

– Ни черта ты не понимаешь. – Демид повернулся к Леке. – Слушай, он по-русски сечет?

– Нет.

– Слава Богу. Лека, ты что, совсем свихнулась?

– Чего?!

– Какого черта ты притащила его в этот гадюшник? Приличного места не нашла?

– Он сам уперся. Упрямый как осел! А ты... Ты опоздал на сорок минут! Знаешь, кто ты?

– Знаю. Я же тебе сказал русским языком – машина у меня сломалась. Сапун пробило. Я, знаешь, движок не хочу запороть. Даже из-за богатого итальянца. А если бы знал, куда ты меня затащишь, вообще бы не пришел. Сама бы выпутывалась. Вон, полюбуйся на ту парочку.

Двое краснощеких хлопцев в косоворотках встали у выхода. Смотреть на них было одно удовольствие. Кровь с молоком.

– Братья Черникины, – сказал Дема. – Борются за национальную идею. В основном методом отнятия денег у лиц нерусской национальности. Мелкая шпана, но настроение твоему буржуину испортить могут. И физиономию тоже.

– Никакой он не мой. Твой он! Я, в конце концов, просто переводчик. Это тебе деньги нужны.

– Притащила его сюда ты. Значит, он твой. Вот и разбирайся сама.

– Sorry, – влез в разговор слегка ошарашенный итальянец. На английском, естественно. – Нельзя ли уточнить наши планы на сегодня?

– Ага. – То, что изобразил Дема, никак не походило на джентльменскую улыбку. Скорее на кривую улыбку киношного негодяя. – Все о'кей. Мистер Феттучино, вы знаете, что такое направленная мутация?

Как всегда. Сразу быка за рога. Безо всяких церемоний.

– Направленная... э... как вы сказали?

– Мутация. – Дема отломил половину бутерброда и запихнул его в рот, что сразу придало его английскому языку гарлемский акцент. – Вы жнаете, как детей в пробирках делают?

– Ну, имею определенное представление. Но какое отношение это имеет к мясной промышленности?

– Ошношение прямое. – Демка глотнул, как яичная змея, и бутерброд со стуком свалился к нему в желудок. – В пробирках можно выращивать любых животных. Барашков, свиней, кроликов. Даже слонов. Можно сделать целый конвейер по производству мяса. Своего рода инкубатор. Знаете только, в чем проблема?

– В чем?

– Каждая такая свинья или корова, выращенная в искусственной питательной среде, обойдется вам в пятнадцать – двадцать тысяч раз дороже, чем рожденная естественным, так-сказать, образом.

– Замечательно! – Ситуация, похоже, начала забавлять Чарльза. – Это что, новый, никому не известный способ выкидывать деньги на ветер?

– Это способ заработать деньги. Такие деньги, что вам и не снилось. – Дема зашарил голодным взглядом по столу, но Лека уже все съела, а отнимать тарелку с салатом у Феттучино он не решился. – Конечно, если использовать эмбрионы обычных коров, пусть даже породистых, то ничего путного не выйдет. Выход прост! Нужно создать породу животного с нужными нам свойствами. Чтобы оно росло на искусственной среде, как на дрожжах, быстро достигало нужной массы, было нетребовательно к пище и к тому же обладало замечательным, вкусным и нежным мясом. Таким, знаете ли, как молочная телятина, из которой так превосходно получаются эскалопы по-корсикански: с базиликом, тимьяном, обвалять в муке, обжарить с лучком, немного хорошей мадеры...

Дема голоден как пес. Сейчас он захлебнется слюной.

– Но в этом нет ничего нового, мистер Коробов. Селекция существует испокон веков. И достигла, сами понимаете, немалых успехов.

– Селекция?! Да это каменный век! Ждать сто лет, пока природа случайно подкинет нам более или менее подходящий материал? Направленная мутация – вот суть новой технологии. Моего ноу-хау, которое я хочу вам предложить.

– Очень интересно. – Итальянец повертел сигаретку в руках, словно раздумывая, заслуживает ли она доверия, как и все, что окружает его в этой стране. – И в какой же стадии находятся ваши разработки?

– В самой успешной. Теоретически уже все просчитано. Экспериментально... ну, тоже, можно сказать, подтверждено. Смету на оборудование я могу вам представить. Речь там идет о каких-то копейках. Полтора миллиона долларов для производства первой линии. Последующие обойдутся дешевле, на тридцать два процента каждая партия из пяти конвейеров. Окупаемость составит...

Ну все, понеслось.

– Мистер Коробов. Я бы сказал, что речь идет о совсем не малых деньгах, с учетом инвестиционного риска данного проекта. Вы кому-нибудь уже предлагали осуществление вашего предприятия?

– Нет, что вы. Коммерческая тайна, сами понимаете.

Трепло. Полмира, наверное, уже знает о твоей линии по производству съедобных мутантов. Фу, мерзость какая. Как там звали этого немецкого чеха? Франц. Ты, Дема, возил его на дачу на своем коптящем «жигуленке», ты поил его вересковым пивом и кормил превосходным шашлыком. Но когда ты с восторгом выложил ему, что этот шашлычок сделан из мутировавшей нутрии с пятью ногами, бедного Франчека вырвало. Потом тебе в лапы попал настоящий американец. Он был очень приветлив, даром что был миллионером. Вы катались с ним на яхте и пили водку. Вы обнимались, пели «Let it be» и клялись в дружбе вечной, бесконечной. Договор был на мази. Но когда бедный Дэйв по пьянке заявил, что Россия – лишь сырьевой придаток Запада, ты схватил его за грудки и выкинул за борт. Дело было в апреле, и Дэвид не утонул только по счастливой случайности. Хороший парень, между прочим. Даже не обиделся. Только денег не дал. А Клаус? Верзила Клаус из ЮАР. Ты обхаживал его, как принцессу, потому что он был из Африки, а ты собирался накормить всех голодающих негров своим дешевым мясом. Ты сломал Клаусу челюсть, когда он пытался залезть мне в лифчик. Одним ударом. Ты был прав, конечно. Но денежки тю-тю...

Лека вздохнула.

– Мистер Коробов, все это замечательно, – сказал итальянец. – Я бы не стал вдаваться в технические детали проекта, поскольку не являюсь узким специалистом в этой области. Моя специальность – менеджмент и маркетинг. Вы представляете, что это такое?

Ну конечно, откуда нам, азиатским невежам, знать, что такое маркетинг? А также консалтинг, инжиниринг, охрениринг и прочая лабуда? Мы ж только с деревьев слезли...

– Мистер Коробов, рынок мясопродуктов развитых стран давно сформирован. Более того, имеется устойчивая тенденция к перепроизводству данной продукции. Сами понимаете, существуют немалые проблемы со сбытом продукта. Временами разгораются настоящие торговые войны, к примеру, между Британией и Европейским Сообществом. Притом это мясо высочайшего качества, смею заметить! Достаточно малейшего намека на его недоброкачественность, как это было недавно в Британии, со случаями коровьего энцефалита, и тысячи тонн мяса идут на свалку.

– Европейское и американское мясо, может быть, и высокого качества, но и имеет немалую цену, – сказал Демид. – Цену эту держат искусственно. И любой, кто попробует эту цену снизить, будет разорван на кусочки и развеян по ветру. Знаю я ваш маркетинг. Но суть заключается в том, что я не собираюсь лезть на ваш рынок со своим мясом. В мире есть сотни стран, в которых тысячи людей умирают от белкового голодания. Вы когда-нибудь ели саговые опилки, господин Феттучино?

– Подождите, подождите. – Феттучино побагровел. – При чем тут я? Вы что, не знаете, что представляют собой эти черные африканские княжества? Они берут в долг и расплачиваются обещаниями. Вспомните, сколько денег отдала им Советская империя? И что она получила взамен? Пару слонов в зоопарк? Вы хотите повторить подобный филантропический опыт? Да, в России работать тяжело. Но Африка по сравнению с ней – сущий ад. Говорят, что инвестиционный риск там – семьдесят-восемьдесят процентов. Но по моему мнению – все сто процентов, а может быть, и двести!

– Я – филантроп? – Демид посмотрел на итальянца так, что тот съежился. – А почему бы и нет? Мое изобретение может накормить все человечество. Моя говядина будет питаться любой органической массой. Ей не нужен будет комбикорм, пшеница, сочная трава. Она будет фантастически дешева. И фантастически вкусна.

– Но принесет ли это пользу человечеству? По-моему, это страшная картина – накормленное человечество. Сытая Африка, где лоснящиеся миллиарды негров копошатся и плодятся, как кролики. Да, сейчас шестьдесят процентов людей, живущих на планете, недоедают. Но уверяю вас, эти карлики с раздутыми животами, тонкими ручками и ножками – не лучшая часть человеческого генофонда. Естественный отбор закончился. Но природа не терпит пустоты. Она убьет лишних людей, как бы вы ни хотели их сохранить. Не голод, так СПИД. Не СПИД, так война.

– А я и не собираюсь никого спасать, – зло сказал Демид. – Вы, оказывается, неомальтузианец, господин Феттучино. Знаете ли, у каждого человека есть свои принципы. У меня они тоже есть, Чарльз. Если я знаю, что не в силах изменить что-либо, я не буду рвать себе волосы, плакать и стенать о несбыточном. Но если я уверен, что дело мне по силам, я возьмусь за него и буду делать, чего бы мне это ни стоило. У нас, в России, мой проект может осуществиться очень успешно. И принести нам немалые деньги. Принести ВАМ деньги.

– Деньги, деньги... – Итальянец усмехнулся и покачал головой. – Знаете что, Демид? Если меня что и пугает, то именно глобальность ваших идей. Если бы вы предложили мне построить завод по производству консервированного ризотто и гамбургеров в жестяных банках, я бы отнесся к этому как к привычному бизнесу. Ваш же проект требует длительного осмысления. И, разумеется, тщательнейшей технической экспертизы. Что значит «мутировавшие животные»? Как вы заставляете их целенаправленно изменять свои генетические свойства? Подвергаете жесткому гамма-излучению? Расстреливаете эмбрионы из кобальтовой пушки? Можете ли вы дать гарантию, что у людей, употребляющих такое мясо, не будут рождаться дети с двумя головами?

Он не идиот, этот Чарльз. Он далеко не идиот. Он очень образован, между прочим. Он схватывает все на лету. И ничего хорошего в этом нет.

– Господин Феттучино, моя технология уникальна. Мое мясо не мутагенно. Если вы попробуете его хоть раз в жизни, вы не захотите больше никакого другого. Никогда. Что же касается санитарной экспертизы... – Дема ткнул пальцем в ростбиф, не доеденный итальянцем. – По сравнению с моей телятиной то, что вы едите каждый день, – это скопище стафилококков, рассадник бруцеллеза, трихинеллы и прочих отвратных гадостей, измазанное экскрементами и напичканное предсмертным адреналином.

Кожа Феттучино быстро потеряла багровость и приобрела неестественно бледный оттенок.

Дема, как всегда, неотразим в своих аргументах. Очень кстати за столом. Интересно, стошнит господина Феттучино или нет? Ручаюсь, что недели две мяса он есть не будет.

– Прошу извинения, миз, – быстро сказал Феттучино. – Мне нужно выйти.

Стошнит.

Дема оторвался от беседы и вспомнил, где в настоящий момент находится. Братья Черникины все так же бодро подпирали косяк и начисто перекрывали выход в уборную.

– Черт возьми, – сказал Дема по-русски. – В сортир ему захотелось. Это от мартини.

– Да, как же! От мартини. От тебя его блевать потянуло. Иди проводи его. Только не убей никого.

– Ага. – Дема вскочил. – Мистер Феттучино, лет ми фоллоу ю. Вомитинг? Велкам ту лаватори.

Само изящество и вежливость... Тебе бы по Европам ездить, Дема! Изысканнейший человек!

Феттучино пулей вылетел в дверь. Черникины услужливо расступились и пропустили его, а также Дему, который хвостиком семенил следом. А потом кинули ленивый взгляд на Леку (почему на меня все так многозначительно таращатся?) и медленно; с чувством собственного достоинства, направились к туалету.

* * *

– Тебя как зовут? – Блондинчик уже стоял здесь.

– Горгона, – сказала Лека. – Медуза Горгона. Не пялься на меня так. Окаменеешь.

– Кое-что у меня уже окаменело, – сказал блондинчик. – Не хочешь посмотреть?

– Нет.

Что делать? Бежать в сортир на помощь Демиду? Неудобно как-то. Дать этому типу в морду? Прибежит еще десять таких. Ну точно влипла.

– Ты это... – примирительно сказал блондин, – мужичков своих не жди. Их это, отоварили уже. Да ты не расстраивайся. Не дело это – со всякими черными связываться. Не понимаю я этого. Что, своих русских не хватает?

– Слушай, у тебя работа есть?

– Ну, есть. – Парень нерешительно топтался на месте. Не таким уж и крутым он был. Прав был Дема – шпана мелкая. – А чего? Может, в секретарши ко мне хочешь?

– У меня тоже работа есть. Работа у меня такая – переводчик. Понимаешь, ты...

Из туалета раздался рев трех глоток одновременно. Лека вскочила, но ее вмешательство уже не требовалось. Дверь распахнулась, и оттуда вывалился толстяк Феттучино. Под глазом у него красовался свежий фингал, галстук был оборван наполовину и затянут на жирной шее так, что непонятно было, чем господин Феттучино дышит. Глаза его лезли из орбит – от нехватки кислорода, а может, от возмущения. Ширинка у Феттучино была расстегнута. Нетвердым шагом двинулся он к Леке. Блондин ухмыльнулся, достал из кармана кастет – аккуратный, никелированный – и медленно надел его на руку.

– Сейчас будем веселиться; – произнес он деловито.

Где Демид? Неужто его достали?

Из туалета независимой походкой вышел Дема. Выглядел он, пожалуй, лучше, чем полчаса назад. Умытый, даже причесанный. В руке он нес две пары штанов, которые только что украшали мясистые ляжки братьев Черникиных. Дема скомкал их в узел и закинул на люстру, которая при этом закачалась и едва не свалилась ему на голову.

– Приношу свои извинения, мистер Феттучино, – сказал он громко. – Я куплю вам новый галстук.

Феттучино уже не слышал его. Потому что картина, которую он увидел, не могла присниться ему даже в страшном сне. Пятеро или шестеро молодцов со ржанием вскочили из-за столиков и бодро двинулись к нему через зал. Дверь туалета слетела с петель и оттуда, стискивая друг друга животами, с отборным матом вывалились два братца – оба в ситцевых семейных трусах до колен.

Лека опередила их всех. Она схватила блондина за руку с кастетом и, пока тот с тупым мычанием пытался освободить ее, въехала ему лбом в нос. Не очень сильно. Так, чтоб не убить. Пусть живет.

Блондин упал, выпал из поля зрения. Лека тремя прыжками оказалась рядом с ошалелым итальянцем, схватила его за рукав и потащила к выходу. Кажется, она кричала что-то – по-русски, переводу не подлежащее. А может, это матерились братья Черникины, которых Демид вколачивал обратно в туалет, как костыли в шпалы. «Porco madonna!!!» – орал оживший Феттучино, когда бил в морду швейцару – ни в чем не виноватому, а может быть, как всегда, виноватому во всем. В такси остро воняющий потом Феттучино перестал выражаться, застегнул ширинку, достал платок и приложил его к глазу.

– Черт возьми, – сказал он. – Давно не попадал в такие заварушки. Да, потерял я форму. Потерял. И давно.

Лека молчала. Что она могла сказать?

– Как Коробов? – Феттучино морщился от боли. – Мы оставили его одного. Очень плохо. Там целая банда. Нужно вызвать полицию.

– Не нужно. – Лека смотрела в окно. – Он сам разберется. Это же Демид.

* * *

– Ну как он? – Демид был спокоен, как удав. Ну конечно, чего ему беспокоиться?

– В порядке. Он ничего оказался, этот Феттучино. В молодости, наверное, всякого повидал. Тобой восхищался. Спрашивал, не хочешь ли ты пойти к нему в телохранители?

– А о моем... О проекте?

– Ничего. Ни слова.

– Понятно, – сказал Демид. – Это понятно.

– Дик!!! – заорала Лека. – Зато мне ничего не понятно! Что произошло?! Как ты мог допустить, что эти два урода, два жирных индюка, добрались до Феттучино? ЗАЧЕМ ты это сделал?

– Да, я сделал это. Я задержался. Секунд на десять. – Глаза Демида, обычно затуманенные серой дымкой, вдруг обрели кинжальную ясность. – В конце концов, я тоже человек. Я имею право на слабости. Я – не машина. Мне стало обидно. Обидно, что этот чванливый Чарли Феттучино, толстый вонючий чмошник, думает обо мне, о тебе, обо всех нас как о полном дерьме и ничтожестве. Он понятия не имеет, что за сокровище я ему предлагаю. Он и мысли не допускает о том, что русские могут изобрести что-то путное. Я для него – прощелыга, халтурщик, хотя и пытающийся придумать что-нибудь, не смахивающее на полную бредятину, чтобы выцыганить у него денежки. А знаешь, что он думает о тебе?..

– Плевать мне на это, – устало сказала Лека. – Опять ты за свои сказки, Демид. «Он думает... Она подумала...» Человек не может читать чужие мысли. И ты не можешь их читать. Вся эта телепатия – чушь собачья. Просто тебе хочется считать, что он так думает! Ты сам придумал его мысли и на основе своего кретинского самомнения совершил суд и вынес приговор: «Денег не даст, а раз так, пускай все собаки рвут его на части!» Ты невыносим, Демид. И никогда не видать тебе денег как своих ушей! Ты распугиваешь клиентов, как болотная кикимора! Сам жри своих эмбрионов!

Слезы предательски пролились по щекам горячими дорожками, и Лека опустила голову. Ей не было жалко Феттучино. Не было жалко денег. Ей было страшно за Демида. Ее родного, любимого Демку. Что-то странное творилось с ним. Он менялся. Он стал (хуже?) нет, жестче. В стертых архивах ее памяти зашевелились воспоминания. Когда-то такое уже случалось с ним.

До болезни? Нет. Ничего не помню. И не хочу вспоминать. Я просто устала.

– Телепатия существует, – сказал Демид.

– Да? (осел упрямый) Тогда угадай, о чем я сейчас думаю! (раз два три четыре пять вышел зайчик погулять) Ну, давай угадывай! (ни черта у тебя не получится)

– Сейчас не могу. – Демид виновато почесал в затылке. – Это иногда само собой получается. Помимо моей воли.

– Все. – Лека хлопнула ладонью по столу. – Вопрос закрыт. Еще раз услышу об этом – вызываю псих-бригаду.

Глава 2

Сергей встал на колени и заглянул в дыру. В пролом, обрамленный серыми заплесневелыми кирпичами. Метра на два еще можно было различить стены штольни, уходящей вниз под углом, пол, заваленный ржавой арматурой и позеленевшими ноздреватыми обломками бетона. Дальше дневной свет не проникал. Дальше начинался густой затхлый сумрак.

Все было как обычно. Бояться было нечего. Сколько таких тоннелей он уже облазил с фонариком в руках! Все они были построены людьми. Обычными людьми – не монстрами, не фиолетовыми инопланетянами, не уродливыми циклопами. Построены для обычных нужд – водоотводы, погреба, канализационные шахты, бомбоубежища, склады, подземные переходы и прочее, И были забыты, заброшены за ненадобностью – иногда метры, иногда километры, иногда десятки километров запутанных подземных трахей города, выдыхающих миазмы гнилости и забвения.

Бояться было нечего.

Но все же он боялся. Боялся всегда. Давил в себе этот ненавистный детский страх, но нелегко справляться со страхом, когда тебе всего тринадцать лет. Он покрывался липким потом каждый раз – в ту самую секунду, когда серый дневной свет истаивал до призрачного морока, а фонарик выхватывал из обрушенных углов колеблющиеся остовы подземных духов.

Не было никаких подземных духов. Их просто не существовало в природе. Была лишь игра теней, превращающая сплетенные клубки проводов в извивающиеся щупальца, космы паутины – в развевающиеся саваны, осколки битых бутылок – в сверкающие глаза голодных хищников. И звуки – привычные, но каждый раз пугающие. Капли, уныло плюхающиеся с потолка. Недовольное бормотание ржавой воды в трубах. И шелестящий топоток крыс, горбатых голохвостых крыс, деловито перебегающих дорогу.

Все было как обычно.

Нет не так.

Обычный запах пустоты – полумертвой, полуживой.

Нет, запах живой, слишком живой. Слишком горячий.

– Здесь кто-то есть, – сказал Сергей и обернулся.

– Естестно! – Шурик сидел на пеньке и жевал бутерброд. Он всегда жевал, бутерброды, перед любым спуском, в какую вонючую дыру ни предстояло бы запихнуть ему свое тощее тело. Сергей завидовал его спокойствию – по его мнению, запах, исходящий из шахты, мог убить аппетит на всю неделю. – Естестно, Серега, там кто-то живет. Да ты и сам знаешь кто. Крыски. Маленькие облезлые крыски с острыми зубками. Они ждут не дождутся, пока я не влезу в их квартирку, в их засранный бетонный дворец и не убью парочку-троечку-пяточек. Потом они сообразят, какой крысокиллер пожаловал к ним в гости, и разбегутся, обгадившись от страха. Ха-ха!

Шурик блеснул очками и снова вцепился в свой хлеб с ветчиной. Сергей отвернулся. Не мог он видеть эту ветчину. От нее пахло точно так же, как из скотомогильника, на который они сдуру напоролись месяц назад. «Издержки метода», – заявил тогда Шурик. Ну да, конечно, он всегда знал все лучше всех – Шурик Соколов, юный гений по кличке Сок, бесстрашный супердиггер, разведчик подземного мира и кладокопатель.

Гробокопатель.

– Мы ведь с тобой кто? – Шурик перестал чавкать и ковырял в зубах спичкой. – Мы лучшие диггеры города! Рыжий и его два соплеглота – разве они диггеры? Разве они команда? Салаги они – вот кто! Им только по сортирам шарить! А мы с тобой – профессионалы. Холодный расчет и твердое сердце – вот что приведет нас к успеху! Ты знаешь, что такое теория вероятности, Серый? Это гениальная штука! Ее придумал Эйнштейн. Он сказал: «Если Сок и Серый будут обшаривать каждую вонючую дыру в этом вонючем городе, они когда-нибудь наткнутся на что-нибудь путное! На что-нибудь, стоящее большие бабки!» Это научная теория, Серый, и никуда от нее не денешься. В этих подземельях спрятана целая куча всяких драгоценных побрякушек, можешь мне поверить! Они скучают по нам, они ждут, когда мы придем и возьмем их. Или ты предпочитаешь торчать на бензоколонке и протирать стекла жирным владельцам импортных тачек? Нет, мне по душе только вольная романтическая жизнь диггера!

«Диггер... Братец Кролик, вот кто ты. Плотоядный кролик. Круглые очки и уши в трубочку. И длинные передние зубы, в которых застряли ошметки ветчины».

Они уже натыкались на что-то путное. Они проползли через канализационную трубу, по уши перемазавшись в мерзостной жиже. Кролик знал, куда они идут. У него была карта подземных коммуникаций, которую он спер у своего дяди – инженера. Конечно знал. Но он ни о чем не предупредил Серегу. Он проломил старую кирпичную кладку и влез во Дворец Наслаждений. И глупый Серега влез за ним.

Глупый. Потому что Дворец Наслаждений, Дворец Стиморола, Пепси и Гиннесса оказался обычным складом. Трухлявой коробкой, доверху набитой ящиками с жевательной резинкой, лимонадом, презервативами, сигаретами и пивом. Тогда они устроили настоящий пир. Серега в первый раз попробовал вина, затянулся сигарой, оказавшейся удушающей, как дымовая бомба. Он кашлял, и смеялся, и стрелял пробками от шампанского в своего гениального друга-диггера Кролика Сока.

Глупый. Потому что склад был снабжен сигнализацией. Плохонькой сигнализацией для дураков. Для таких дураков, как Серега с Кроликом Соком. И когда в пьяном танце Сок наступил на какой-то провод, все завыло. Заорали стены, заверещал потолок, залаяли собаки, ворвавшиеся в дверь. Серега не помнил, как успел он протиснуться в лаз вслед за тощими ногами Кролика. Не помнил, как извивались они в гнилом пространстве бетонной трубы – столь зловонной, что собаки потеряли их след. Как обдирал себе локти, и колени, и затылок и как вывалился на траву – весь в чужом дерьме и своей блевотине.

Он помнил только пачку денег, намертво зажатую в руке Шурика. Сокровище. Единственную добычу, унесенную из Дворца Наслаждений.

Этой мятой пачки сторублевок хватило как раз на бутылку «спрайта» и бутерброд с колбасой. Хотя Сереге не хотелось уже ни того ни другого.

«Романтика... По колено в дерьме. Хорошо, хоть менты нас тогда не догнали. Я думаю, их бы просто стошнило».

– Слушай, Сок, а чего мы сюда-то лезем? Город-то вон где... А здесь – окраина. Здесь небось какое-нибудь овощехранилище было.

– Не-а. – Шурик достал из кармана мятую карту и уставился на нее поверх очков. – Вот. Смотри. Здесь был секретный объект номер четырнадцать. За городом, естестно. В сорок втором в него попала бомба. Шарах – и вдребезги! А в одна тысяча девятьсот сорок шестом его снесли. Не стали восстанавливать, понимаешь? Только вот эти развалины и остались.

– А чего там было, на этом объекте?

– Секрет! – Кролик Сок улыбнулся и стал еще больше похож на кролика. – А нам с тобой без разницы, что там делали. Оружие какое-нибудь, наверное. Главное, что остался этот вот бункер. Класс?

«Радиация. Вот, наверное, что там живет. Не хочу я туда».

– Я туда не полезу. – Сергей встал и отряхнул пыль с коленей. – Мне это место не нравится. И вообще...

– Дурень! – Кролик Сок вскочил и замахал руками. – Дурень ты, вот кто! Это самое классное место! Знаешь, сколько времени я вычислял его?! Там, наверное, аппаратура! А в ней золота, серебра, платины на контактах – завались! Лопатой греби.

– Там что-то не так. Там кто-то есть. Может быть...

– Что? Знаю я, кого ты имеешь в виду! Король Крыс! Идиот! Это все диггерские сказки! Фольклор, понимаешь! Туфта! Нет никакого Короля Крыс! Есть только король ссунов! И это – ты! Предатель ты! И трус жалкий! Диггер тоже мне, мать твою! Трус! Вот оно, сокровище, бери руками! Нет, он упирается еще! Тьфу!

Кролик отпихнул Серегу утлым плечом и, скрючившись буквой «зю», пополз в дыру. Сергей попробовал схватить его за руку, но Сок зашипел, как гремучая змея.

– Ну и черт с тобой!

Сергей решительно пошел прочь, но, прошагав десять метров, остановился и уселся на траву. Негоже все-таки бросать друзей.

* * *

Кто-то дотронулся до плеча Сергея, и он вскочил с испуганным воплем. Это ж надо – заснул прямо здесь, на пригорке. Снилась ему всякая гадость.

Король крыс.

– Дрыхнешь? – Это был Шурик. Грязный как свин. И довольный донельзя. Живой и невредимый Кролик Сок, сияющий, как новогодняя елка. – Смотри, раззява! – Кролик разжал руку, и Сергей увидел на его ладони какие-то коричневые закорючки. Похожие на большие рыболовные крючки.

– Что это?

– Это сережки! – Кролик вытянул тощие ручонки в стороны и затанцевал. – Это золотые сережки! Знаешь, сколько там такого добра! Куча! Ты понял, да?! Я бы мог сказать тебе, что там ни черта нет! А я... Ты же мне друг, Серый! Мне не жалко! Там полно! Мы с тобой все, что хочешь, купим. Я себе четыре «Сеги-Меги» куплю! На каждую руку и ногу! И дельтаплан! И акваланг...

Кролик прыгал, и взбрыкивал коленками, и визжал, и показывал небу неприличные жесты.

«Он слегка сбрендил. От радости?»

Сергей протянул руку и взял с травы сережку, брошенную его товарищем. Это действительно была золотая сережка, только она была покрыта какой-то бурой клейкой гадостью,

– Пойдем! – Кролик схватил его за руку и потащил к дыре.

* * *

Первые десять метров не представляли собой ничего особенного. Тоннель как тоннель. Вот только запах... Он кружил голову и едва давал вздохнуть. Сладкий запах разложения, к которому примешивалось что-то животное. Не крысиное, нет. Скорее собачье. Псиное.

– Ну? – Кролик подпрыгивал от нетерпения. – Давай, Серый, выбирай, куда дальше. Я-то знаю! Знаю! А ты сам! Догадайся! Ну?!

Сергей осмотрелся. Прямо перед ним была большая, в полный рост, дверь. Массивная овальная дверь, с круглым колесом-штурвалом, завинчивающим вход намертво. На ржавом металле были нарисованы два полустершихся знака. Первый был желтым кругом с тремя черными треугольниками внутри и буковкой «R». Сергей не знал, что это означает. Зато второй знак был ему хорошо знаком. Это был череп со скрещенными костями.

Он подошел к колесу и попытался повернуть его. Бесполезно. Ворот заржавел намертво.

«Не сюда. Понятно, что слабосильный Кролик не ходил сюда. Он слишком дохлый, чтобы повернуть эту хреновину».

– Вот! – заверещал сзади Сок, не в силах терпеть, пока тупой его товарищ разберется с дверью. – Ты чё, зенки потерял? Вот она, дыра-то!

Он сделал заячий прыжок в сторону и полез в дыру справа. Там, в стене, бетон был проломлен, словно его разворотило взрывом. Треугольное отверстие ощерилось зубами ржавой арматуры. А между ржавыми зубами застряли обрывки пестрой ткани.

Сюда Король Крыс затаскивал свою добычу. Он тащил сюда детей, и головы их стукались об этот бетон, болтаясь на перекушенных шеях и одежда их цеплялась за прутья.

– Кролик! Надо сматываться отсюда!

Кролик ненавидел, когда его называли кроликом. Но сейчас он даже не обратил на это внимания. Он уже сидел там, копошился в куче какого-то хлама. Маленький сумасшедший кролик.

Сергея потянуло к дыре. Он не хотел туда идти. Он знал, что больше всего на свете ему хочется убежать из этого чертова склепа и больше никогда не спускаться под землю. Но что-то оттуда позвало его, и ноги его сделали шаг к пролому помимо его воли. Он едва успел схватиться за острые края дыры, чтобы не нырнуть внутрь. Руки еще слушались его. Они держали его, они боролись с предавшим его телом и не пускали его туда.

Потому что он знал, что там он уже перестанет быть самим собой. Он сойдет с ума, как Сок. Он превратится в кого-нибудь другого (кролика?) просто в еду. Еду для Короля Крыс.

Он открыл глаза и увидел перстень. Их было много здесь – перстней и колец, тускло сияющих гранями драгоценных камней в свете фонарика. Перстень был надет на палец. А палец лежал на груде таких же пальцев, аккуратно отрубленных (откушенных?) и лежавших вместе с ушами, из которых Кролик с радостным визгом вынимал сережки, с запястьями, на которых еще были браслеты и нет, дальше видеть не могу.

Сергей понял, в чем были перепачканы сережки, которые Кролик вытащил на поверхность. Это была кровь.

Король Крыс был здесь. Мальчик не мог видеть его, но он услышал. Уловил его зов – беззвучный, но непреодолимый. Волна чужой зловонной воли захлестнула его и потащила внутрь, как на канате,

– Нет! – Сергей не был слабаком. Он не собирался так, без борьбы, сложить лапки и залезть в пасть этому уроду, кем бы он ни был. – Нет!!! Слышишь, ты, крыса вонючая, отцепись! Отпусти меня, сволочь!

Еще рывок. Сергей удержался. Нога его поднялась, собираясь перелезть через край, но он упер ее коленом в бетон – резко, с размаху, так что прут пропорол брючину и впился в кожу. Красное пятно поплыло, пропитывая джинсовую ткань. Боль обожгла его раскаленным стержнем до самого паха.

Боль отрезвила его. Он напряг мышцы изо всех сил и отжался от пролома, почти уже всосавшего его в себя. Он задел головой за трубу, так что в ушах зазвенело. Но эта новая боль доставила ему радость – она добавила новую частицу к его освобождению.

Куча тряпья, едва различимая в темноте за Кроликом, зашевелилась. Тряпки медленно падали и падали, потому что обитатель склепа поднимался на ноги. Наконец он выпрямился в полный рост, встал на все свои уродливые конечности. И облизнулся.

Сергей завизжал. Он никогда не мог представить, что наяву может существовать такое. Король Крыс. Он выглядел как...

– А-а-а!!! – Сергей рванулся, оторвался, отлепился от бетона. Король Крыс был занят. Он разрывал на части Кролика. Он расчленял его с мастерством лучшего мясника. Кролик лишь тонко взвизгивал, когда кинжальные зубы впивались и рвали его плоть. Руки его еще тянулись к заветным побрякушкам, но они уже не принадлежали хозяину.

А обезумевший мальчишка Сергей полз к выходу, оставляя свою кровь на острых камнях.

Король Крыс отпустил его. Потому что он хотел встретиться с другим.

Глава 3

– Демид Петрович, к вам пришли!

– А, что еще? – Дема оторвал прищуренный глаз от микроскопа. Не любил он, когда его отвлекали.

– Мужчина пришел к вам, говорю. Очень солидный такой. На военного похож.

Мария Митрофановна, кандидат биологических наук, старший преподаватель, развела руками, показывая, каким, по ее мнению, должен быть солидный мужчина, да еще похожий на военного. Судя по размаху рук, в мужчине было росту метра два с лишком, а объемом он превосходил бегемота. Учитывая предпенсионный возраст Марии Митрофановны, интерес ее к мужчинам еще оставался немалым.

Мужчина оказался совершенно не таким. Крепкого сложения, в самом деле. Но среднего роста. И очень средней внешности. Если не считать глаз.

Глаза были умными. Не въедливыми, царапающими всезнанием, не умудренно-усталыми, а просто спокойными и умными. Такие глаза могли принадлежать человеку, которого Демид относил к редко встречающейся категории «не мудак».

И костюм. Очень хороший костюм. Сам Дема не носил пиджаков, но он вполне мог оценить это произведение искусства из серой тонкой шерсти: безусловно, ручной работы, что-то неоклассическое, скорее всего голландское – сшитое с безукоризненным изяществом и придающее своему хозяину вид аристократа.

Или секретного агента.

– Коробов, Демид Петрович? – Мужчина привстал, и даже слегка наклонил голову, и даже слегка улыбнулся. Словом, сама учтивость. Но вот манера начинать с фамилии...

– Он самый. Чем обязан, товарищ подполковник?

– Майор. – Мужчина усмехнулся. – Всего лишь майор. Запаса.

– Вот про запас – вы зря. – Умел быть Дема назойливым, даже противным. – Вы, товарищ майор, еще при исполнении. А подполковника вы еще получите, и даже полковника. А может быть, и выше пойдете. Если коллеги не сожрут.

– Не в том русле у нас с вами разговор пошел, Демид Петрович. – Мужчина посерьезнел. – Демонстрируете мне свои блестящие психологические способности? Я осведомлен о них достаточно. Как и о многих других ваших талантах, многие из которых с трудом укладываются в рамки российского закона.

– А я вот про вас ничего не знаю, – сказал Демид. – И потому не буду разговаривать с вами, пока вы не представитесь. Потому что меня распирает от любопытства.

– Пожалуйста. – Мужчина полез во внутренний карман и извлек оттуда – красную книжечку? табельный пистолет «ПМ»? – просто визитную карточку, на которой значилось: «Антонов Валерий Федорович. Эксперт».

– И это все? – Дема хмыкнул. – Эксперт. С таким же успехом можно было бы написать: «Человек». Эксперт по каким вопросам? И при каком учреждении? Том самом, которое обладает особыми полномочиями, но притворяется, что его вообще не существует в природе?

– Что-то типа этого. – Мужчина деликатно вынул визитку из пальцев Демида и спрятал в карман.

– Я думаю, при дальнейшем знакомстве вы разберетесь, какого именно рода информацию мы надеемся от вас получить.

«Феттучино, Это козе понятно. Нажаловался, паскуда, что по чайнику ему настучали. Будут теперь разборки – как посмели, почему не уберегли, репутация страны... Бодяга».

– Я не виноват, – сказал Дема. – Между прочим, это ваш недосмотр – полный ресторан натуральных нацистов, а вам хоть бы хны. К тому же этот Феттучино лично ко мне никаких претензий не предъявлял. Чего шум-то поднимать?

– Феттучино? – Брови собеседника слегка приподнялись. – А, вы о господине Феттучино?! Нет, не беспокойтесь. Он, как ни странно, не желает заводить уголовное дело. Как и Франц Немрава, Дэвид Вэйкер и Клаус Бейль, которым вы причинили немало неприятностей. Завидная терпимость с их стороны, не правда ли? А что касается этой шайки «патриотов»... Что ж, ваше возмущение вполне оправданно. Хотите, выдам вам один секрет? – Антонов понизил голос: – Раньше иностранцев никто не бил. Никто и никогда. Это было табу. Можно было продавать фальшивые иконы французам, плевать на ботинки неграм, даже красть чемоданы у финна. Но вот чтобы бить морду американскому миллионеру в сортире – такого еще не было!

– Нравы нынче такие, – сказал Демид. – Привыкли люди ко всему. Что для них итальянский бизнесмен? Тот же черный. Не лучше армянина.

– Нехорошо. – Антонов покачал головой. – Некрасиво. Очень некрасиво. Что о нас за границей подумают?

– А то же, что и всегда. «Раздолбай и варвары эти русские». Вы бы лучше порядок навели, чем о престиже нации сожалеть.

– Взяли их. Взяли, кого следует. На них уже по нескольку дел висит. Наглецы-недомерки. Гонор у них державный! А дела самые обычные. Уголовные. Нанесение легких и средних, а также тяжелых телесных повреждений. Два изнасилования. Финансовые махинации. Хранение оружия. Не по нашей это части.

– Так-так... – Дема забарабанил пальцами по столу. – Не по вашей части... Что же тогда по вашей? Что там еще такое за мной числится?

– Я обращаюсь к вам как эксперт к эксперту. Специалисту по направленным мутациям. Профессиональная консультация – вот единственное, что нам сейчас требуется от вас, Демид Петрович!

– Что ж вы сразу не сказали?! – Дема возмутился. – Меня напугали до колик, всю кафедру на уши поставили. У нас тетки любопытные до ужаса. Изведут ведь меня: зачем, мол, Джеймс Бонд этот появлялся? Вызвали бы меня повесткой – глядишь, и пришел бы к вам.

– Сотрудницам скажете, что дядя двоюродный из Вязников приезжал. Денег на опохмелку просить. Сами разберетесь. А мне, Демид Петрович, желательно взглянуть на вашу лабораторию. В условиях, так сказать, непосредственного производства.

– А зачем? – Дема положил подбородок на руки и посмотрел на Антонова снизу вверх – ласковым взглядом отпетого сноба. – Вы же там все равно ничего не поймете, Валерий Федорович. Там ведь не инженерное образование нужно, а биологическое.

– Образование есть образование, – сказал эксперт. – Либо оно есть, либо его нет. У меня оно есть, смею вас заверить.

– Москва? Оксфорд? Высшая Академия?

– Все, что угодно. – Антонов встал. – Пойдемте, Демид. Хватит время тянуть.

* * *

– Вот. – Демид взял в руки два проводка и дотронулся до лягушечьей лапки с содранной кожей. Лапка дернулась. – Вот так. Это называется безусловный рефлекс.

– Ну и что вы этим хотите сказать?

– Как «что»? – Дема заставил бедную лапку подскочить еще раз. – Демонстрирую вам наше оборудование. Вы же хотели посмотреть.

– Не морочьте мне голову! Эти ваши лапки – развлечение для первокурсников. Где же ваша хваленая линия по выращиванию мутированной говядины?

– Ага. Заинтересовались... – Демид упер руки в боки. – Я-то уж решил, что в нашем отечестве никому мясо не нужно. Зажрались. К кому ни приду, все нос воротят. Может быть, ваша организация выделит мне смету на изготовление первой линии? Прибыль пополам.

– Где чертежи? – Ровный голос Антонова не выражал никакой заинтересованности.

– Здесь. – Дема постучал по лбу. – Но в течение двух месяцев гарантирую всю документацию. Успех стопроцентный.

– Ага... Стало быть, еще и мошенничество. Попытка выманить деньги под несуществующие научные разработки.

– Есть, – сказал Демид. – Конечно, все есть. И линия, хоть и небольшая. И установка для облучения. И клоны мутантов. И образцы продукции. Но все в надежном месте. И все приостановлено. Потому что нутрии, которых я вывел, вырастали до размеров свиньи за месяц. Мясо у них было обалденное. Но я столько сожрать не могу. А для торговли нужно официальное разрешение. Мне это не по карману. Могу подарить вам пробирку с замороженным эмбрионом кролика. Повесите его на шею вместо кулона. Он принесет вам счастье. Большое счастье, смею заверить.

– Шуточки... – Антонов заложил руки за спину и зашагал по лаборатории. – Да, на бюджетные средства, конечно, не развернешься. В ваших условиях только лягушек током пытать... – Он повернулся к Демиду и уперся в него своим растворяющим взглядом. – Демид, а вы на собаках никогда не экспериментировали? Не облучали их? Не выводили собак-мутантов?

– Нет. Какой смысл? Кто их есть-то будет? В Китае, правда, едят собак. Но наш человек к такому мясу непривычен.

– Недавно мы поймали одну зверушку, – задумчиво произнес Антонов. – Интересная зверушка... Вам было бы любопытно на нее посмотреть.

– С каких это пор ваша организация занялась отловом собак? Диссиденты кончились?

– С тех пор, – Антонов положил свой кейс на колени и щелкнул замком, – с тех самых пор, как собачки стали кушать людей и вести себя при этом как существа, наделенные определенной долей... э-э, скажем так, интеллекта. Хоть и извращенного интеллекта. Как вам нравится эта фотография, уважаемый коллега?

То, что Демид увидел на снимке, напоминало Освенцим. Только в маленьких масштабах. В едва освещенном захламленном помещении лежала куча всяких безделушек – колец, часов, браслетов и ожерелий. Правда, тот, кто сложил туда все эти драгоценности, не потрудился их снять с пальцев и шей. Он сложил их вместе с пальцами и шеями.

– Ужасно. – Демид вернул карточку Антонову. – Совершенно мне это не понравилось. Не нравятся мне такие штуки. Это что, маньяк-убийца?

– Да нет. Это животное-убийца. С извращенной страстью к коллекционированию материальных ценностей, напрочь перепачканных в крови.

– Всякое бывает, – сказал Демид. – Сороки, например, тоже таскают фамильное серебро. Да и некоторые млекопитающие тоже этим грешат. Хотя про собак я такого не слышал.

– Это не собака. И не сорока. Это вообще черт знает что!!! – Впервые голос Антонова сорвался на визгливую ноту. – Это монстр. Чудовище из сказки!

– Он там, у вас? В клетке?

– В лаборатории. В холодильнике. В него всадили столько пуль, что хватило бы медведю. Но вы знаете, Демид, я не испытываю желания подходить к нему. – Антонов наклонился к Демиду и понизил голос: – Даже мертвый он выглядит так, как будто собирается вцепиться вам в глотку. Он похож на дьявола, этот Король Крыс. И уж определенно не похож ни на одно животное, которое мне приходилось видеть.

– Король Крыс?

– Так называл его мальчишка, который привел нас к его логову. Парень был слегка не в себе, и это неудивительно, если учесть, что этот ублюдок сожрал на ею глазах его приятеля. Парнишка утверждал, что он разговаривал с Королем Крыс и Король Крыс отпустил его.

– Отпустил? Странно... – произнес Демид. – Зачем же этот Король Крыс отпустил его? Отпустил свидетеля, хотя мог бы догадаться, что будет рассекречен, найден и убит. Это как-то недальновидно с его стороны!

– Опять ваши шуточки дурацкие!.. – Эксперт посмотрел на Дему как на идиота. – Когда мы убиваем бешеную собаку, мы вовсе не интересуемся, были ли у нее галлюцинации, приходила ли к ней во сне покойная мама-сука и какая фаза маниакально-депрессивного психоза у нее была по понедельникам. Просто она взбесилась, а потому подлежит уничтожению. Пиф-паф, и лапы кверху!

– Вы уже убили его. – Демиду стало скучно. – Если вас не интересуют его вероятные параинтеллектуальные способности, то что вам от меня нужно?

– Это мутант. Может быть, он и обладал определенными зачатками разума – попробуй разберись теперь. Это не причина, чтобы изучать его в нашей организации. Дело в другом. Развалины, в которых он обитал, некогда были подземным этажом некоего секретного объекта. Чем этот объект занимался, уточнять не буду. Одно скажу: радиация в этом бункере – счетчик зашкаливает!

– Весело! – Дема покачал головой. – В нашем городе – атомный бункер, заброшенный и бесконтрольный. Собачки превращаются в нем в чудовищ и начинают коллекционировать драгоценности...

– Это мутация. Это как раз по вашей части. И вам еще с таким сталкиваться не приходилось. – Эксперт Антонов захлопнул свой «дипломат» и встал. – Я не принуждаю вас сотрудничать с нами. Я даже не прошу вас. Потому что знаю, что вы прибежите сами. Прибежите галопом как миленький, сгорая от любопытства. А потому вот вам номер телефона. Завтра позвоните до десяти – и вы увидите все своими глазами.

– Не надо завтра. – Дема путался в пуговицах, сдирая с себя рабочий халат. – Завтра может быть поздно. Я хочу увидеть это сейчас.

Глава 4

Лаборатория оказалась моргом. Мясницкой для разделки трупов. Оказывается, и в этом учреждении был свой морг. Оснащенный самым лучшим оборудованием – таким, что Демиду и не снилось. И называлось все это «лаборатория криминалистической экспертизы».

– Здорово! – сказал Демид. Хотел бы он получить такую лабораторию в свои лапы. Выкинуть отсюда всех покойников, выветрить запах формалина и мертвого мяса. Засучить рукава, и за работу...

«А, надоело все... Какая работа, к чертовой матери? Кому она нужна, моя работа? Когда я в последний раз отдыхал по-хорошему? Лет семь назад. В Карелию ездил на байдарках».

А Паланга? А Венеция? А Турция? Это не в счет?

«Какая еще Венеция? – Демид спешно запихивал непрошеный внутренний голос обратно, в затхлый погреб души. – Не было никакой Венеции. Энцефалит был, да! Болезнь была. Потеря памяти. А все остальное – не в счет. Обычные галлюцинации».

Было, все это было, найди свой загранпаспорт, там все записано.

– Иди в жопу, – сказал Дема своему осточертевшему второму «Я». Не хотел он ничего помнить. И вспоминать не собирался.

– Что вы сказали? – Майор Антонов обернулся.

– Да так, ничего. Ну, где ваш секретный монстр? Есть там еще что исследовать? Или все в ошметки превратили?

– Кое-что осталось. – Эксперт экипировался тщательно. Он повесил на себя фартук из толстой черной резины, спускавшийся от шеи до колен. Перчатки походили на водолазные – поднимались выше локтя и стягивали кожу тугой резинкой. Бахилы, толстые очки, респиратор...

– К подводному погружению готовимся?

– Наденьте это тоже. От радиации. Мы, конечно, провели дезактивацию, но фонит там еще достаточно.

– Ай-ай! Не нравится мне это! У меня, между прочим, еще детей нет. Нарожаю потом каких-нибудь уродцев.

– Ничего не будет. – Антонов натянул серую носатую маску и стал похож на свинью, а в голосе его появилась синтетическая гнусавость. – Защита по высшему классу – хоть в реактор лезь! Мы здесь тоже, между прочим, не последние идиоты. Раньше времени помирать не собираемся. Надбавку за вредность гарантирую. Тяпните потом стаканчик кагора. Только хорошего, не бодяжного. Нуклиды отлично выводит. Мы в Чернобыле только им спасались.

– Кагор – за ваш счет. – Дема влез в фартук, который весил килограммов двенадцать. – Ого, тут сплошной свинец!

– А вы думали... Не переживайте, Демид. Это не облучение. Ерунда. Вы на пляже больше получите. Через озоновую дырку.

Майор Антонов подошел к толстой бронированной двери и начал тыкать толстым резиновым пальцем в кнопки кодового замка. Дверь бесшумно поползла в сторону. За ней оказалось еще одно помещение, отделенное от основного толстыми тонированными стеклами. Свет в той комнате загорелся, и стало видно все как на ладони. Стены помещения были армированы никелированной решеткой и выложены плиткой с мрачно-фиолетовым металлическим оттенком.

Пучки толстых разноцветных кабелей висели на пластмассовых дугах. Шесть видеокамер вытянули свои любопытные хоботы и просматривали каждый сантиметр комнаты. Ультразвуковой сканер, два компьютера, четыре белых шкафа, истыканные шкалами и рядами кнопок. Компьютерный полиграф – детектор лжи под названием Р-004. И всякая другая всячина. У Демы аж зарябило в глазах от этого изобилия. И от зависти.

А в середине стоял стол. Сияющее хромированное чудо. Идеальное место для вскрытия трупов. Снабженное кучей примочек и прибамбасов, с фирменной надписью на идеально белом боку. Словно только что сошедшее со страниц проспекта известной немецкой фирмы.

– Здесь что, членов ЦК вскрывают? – спросил Дема, с трудом переводя дыхание.

– Нет больше никакого ЦК, – буркнул майор. – Последнего десять лет назад вскрыли. И не у нас, а в Москве. В ЦКБ. Там все есть, в Кремлевской больнице. Даже ритуальный зал. Похоронят по высшему разряду – из покойника конфетку сделают.

– А это все зачем? – Демид обвел комнату рукой.

– Так, на случай инопланетного вторжения... – Дема не мог видеть лица Антонова, но тот, конечно, ухмылялся под маской. – Любопытны вы, Демид Петрович, без меры. Хотите знать все – становитесь штатным работником нашего учреждения. С получением соответствующей формы допуска.

– Спасибо, пока не хочется.

– Тогда за дело.

Антонов шагнул в помещение, и красная лампочка мигнула над его головой.

* * *

Объект, подлежащий изучению, был облачен в черный пластиковый пакет и застегнут на «молнию». Объект был внушителен по размерам – не меньше кавказской овчарки. Антонов снял его с горизонтальной выдвижной полки шкафа-холодильника, с отвращением шваркнул на стол. Хотя по инструкции, вероятно, следовало бы обращаться с этим деликатно и бережно.

– Вот, – сказал он, – какой мерзостью заниматься приходится.

– А что, по-вашему, человеческие трупы приятнее? Или вы привыкли к ним?

– Я ко всему привык, – прогнусавил эксперт. – Полюбуйтесь-ка на его физиономию. Крокодил по сравнению с ним – беззубый червяк!

Он взялся за замок и решительно вжикнул «молнией», располовинив пакет сверху донизу.

И монстры с визгом набросились на Демида со всех сторон.

Белые бестии, мелькающие в темноте, как молнии. Живые зубастые молнии. Слишком быстрые, чтобы рассмотреть как следует строение их узких жилистых тел. Меч взметнулся в воздух – сам, едва не вырвав руку Демида из плеча. Он тонко вибрировал, он пел свою песню воина, истосковавшегося по крови. Он отсекал головы тварей на лету, он вонзался в их зловонные глотки, он погружался по рукоять в их животы и вспарывал их, выпуская фонтаны дымящейся крови. Он стосковался по крови, этот живой меч, он наслаждался ею, он пил ее. Демид чувствовал, как сила уходит из него, но что он мог сделать? Рукоять Шанцина прикипела к его ладони. Он был в плену – и выбирать приходилось между пленом и смертью...

– Стоять!!! – Антонов едва успел схватить за руки Демида и оттащить от стола. – Ты что, озверел? Что с тобой?

Демид тупо хрипел и вырывался из захвата майора. Он был сильнее майора в десятки раз, он мог бы убить его одним ударом. Но он даже не знал, что его держат. Он рвался туда, к столу, он тянулся скрюченными пальцами к тому месиву, что недавно еще было Королем Крыс.

Майор изловчился, перехватил Демида поперек живота и свободной рукой содрал с него маску. А потом вцепился в волосы Демида и хрястнул его затылком об стену.

Мутные глаза Демида потемнели, и тело его обмякло.

– Ну, Демид Петрович, вы даете!

Резиновое рыло эксперта Антонова задрожало в глазах Демида и постепенно приобрело достаточную отчетливость. Дема помотал головой. Чувствовал он себя преотвратно.

– Ч-черт... – Дема провел рукой по затылку, и на пальцах его осталась кровь. – Я что, головой ударился?

– Это я вас, – объяснило рыло. – Извините, что так пришлось. Тут аппаратура всякая, сами понимаете. Материальные ценности. А вы – парень здоровенный...

– Понимаю. – Дема поднялся на ноги. Ничего. Даже не шатало его.

«Что это было?»

Ты помнишь.

– Что это было?

– С вами? Это вас лучше спросить. Аффект – вот как это называется. Кратковременная сильная эмоция с полной потерей самоконтроля. Я думал, вы сожрать хотите эту падаль! Извините. Часто такое с вами бывает?

– Нет. В первый раз.

Было, конечно было.

– Помните хоть что-нибудь?

– Ничего. Как в яму провалился.

Помнишь все ты, помнишь, схватка на поляне, неплохо повеселились тогда.

«Deja vue – вот как это называется. Дежа! Вю!»

– Извините, – сказал Демид. – У меня черепушка не совсем в порядке.

– Знаю, знаю. Полтора года назад – огнестрельное ранение головы. Неделя в реанимации. Семь месяцев назад – энцефалит неясного генеза. Ретроградная амнезия. Полное выпадение памяти. Две недели в реанимации, шесть недель в реабилитационном отделении. Судно, костыли, темные очки, головные боли. Вы меня, конечно, не помните. А ведь я в больницу к вам тогда приходил. Интересовался.

– Чем?

– Многое неясно в вашей истории. Вас непосредственно ни в чем не обвиняли, но как-то уж очень много вас было, Демид Петрович Коробов. Везде вы умудрялись оставить свои следы. А особенно – в делах о создании тоталитарной религиозной секты Армия Добра и убийстве уголовного авторитета Кротова. Но вы как-то удачно умудрились все забыть. Все начисто. В качестве свидетеля вы оказались абсолютно непригодны. Как и ваша... м-м... знакомая. Елена. Обидно. Теперь прошло некоторое время. Позвольте поинтересоваться, вы так ничего и не вспомнили?

«Надеюсь, что нет. А если и вспомню, то постараюсь забыть. Я не хочу помнить ничего этого. Ничего».

– Нет. – Дема улыбнулся. – Не помню я никакой Армии Добра. То есть я, конечно, читал о ней. Весьма занятно. Но вот чтобы лично сталкиваться самому? Такого не припомню.

– Ладно. – Эксперт махнул рукой. – День уже, считайте, пропал. Я вспотел в этом резиновом футляре, хоть выжимай. Раздеваемся, и на сегодня хватит. Без медицинского освидетельствования я вас больше в эту комнату не пущу.

– Нет уж! – Демид решительно направился к столу. – Вы не переживайте за меня, Валерий Федорович. Я – в полном порядке! Давайте все-таки займемся нашей зверушкой.

– Ну, как знаете... – Майор, конечно, нарушал все инструкции. Но его грызло нетерпение. Его распирало любопытство. Он хотел разобраться – что же все-таки лежит в этом черном пакете. Он вел себя неправильно, этот эксперт неизвестно по каким вопросам. И этим нравился Демиду. Не любил Дема людей, свято соблюдающих все установленные правила.

«Рискуешь, майор Антонов. Привел сюда, в секретную лабораторию, подозрительного типа с криминальным прошлым и неконтролируемым поведением. Тебе нужно было бы прихватить с собой парочку молодцов в форме, чтобы они подпирали стенку и мрачно зыркали, не собираюсь ли я учудить чего-нибудь недозволенного. Нужно было бы взять с меня подписку о неразглашении, о невыезде и отказе от всяческих претензий. А лучше – запереть меня на недельку где-нибудь здесь, по соседству с выпотрошенными людьми. Обеспечить специальной литературой, аппаратурой и кагором для успешной работы. Но ты не сделал этого, майор. И я поступил бы точно так же».

Дема натянул респиратор и направился к столу. Морда, которая торчала из разинутой пасти черного пластика, выглядела весьма недружелюбно. Пуля попала Королю Крыс прямо в лоб и разворотила череп. Но все остальное сохранилось довольно неплохо. Круглые безволосые ушки – в прошлом, наверное, розовые, а теперь покрытые пятнистой трупной синевой. Маленькие глаза желтого цвета с вертикальными зрачками. И челюсти – огромные квадратные челюсти, зубы из которых торчали во все стороны.

– Невероятно! – Демид полез пятерней в затылок, забыв, что на нем – толстенная перчатка. – Быть такого не может!

– Чего именно?

– Зубов таких быть не может! Вы уверены, что это – не мистификация? Может быть, это чучело украли из киностудии?

– Почему это? – Майор обиделся. – Чем это вас его зубы не устраивают? Его это зубки. На всех, извиняюсь, останках его жертв следы именно такие. Это уже отработано. Экспертиза. Методика не нами придумана.

– Вы знаете, что такое зубы? – Дема повернулся к собеседнику. – Это – визитная карточка любого вида животных. Любого отряда, класса и так далее. Можно пришить к телу орангутанга хвост муравьеда, крылья орла, голову негра из племени хуту и выдавать все это за летающего мутанта-вампира из нью-йоркской подземки. Но зубы подделать нельзя. Они расскажут о себе все.

– И что же говорят вам эти зубы?

– Они говорят: «Дема, открой глаза, чихни и проснись. И больше не пей водки на ночь». Потому что таких зубов в природе существовать не может.

– Гражданин Коробов! – Терпение майора, похоже, лопнуло. – Вы хоть понимаете, что все, что вы сейчас тут говорите, записывается?! На видеопленку! Потому что является официальным документом! Актом экспертизы!!! Я вас пригласил как известного, высококвалифицированного специалиста. Я рекомендовал вас, я бегал по начальству и пробивал вашу кандидатуру. Я за вас ручался! А вы тут несете всякую чушь! Какое мне дело, водку вы на ночь пьете или кефир? Какое мне дело до того, могут существовать такие зубы или нет? Они есть, и ваше дело – вскрыть это животное! Шуточки оставьте на завтра.

– Какие уж там шуточки. – Демид повернулся к камере – он хотел, чтобы все это осталось в записи. Хотя какой в том прок? Все это будет похоронено в архивах. Засунуто в чертовы ящики, завалено тоннами пыльной канцелярской макулатуры. «Как бы украсть это чудо природы? Этого Короля Крыс? Он ведь не нужен вам. Он нужен мне! Кто-то сделал его. А значит, и я могу сделать кого-то. Я хочу научиться этому!»

Демид был очень серьезен. Он вовсе не собирался шутить.

– Объект, изучаемый нами, представляет собой труп животного. Животное принадлежит к классу млекопитающих – это несомненно. Шерстяной покров, рудиментарные молочные железы. Четыре конечности. Без особых трудностей можно определить, что животное принадлежит к отряду хищных, семейству собачьих. Более того, я уверен, что экспертиза строения костного скелета подтвердит принадлежность изучаемого объекта к роду Canis.

«Это совершенно не похоже на собаку. Тот, кто делал ее, хорошо потрудился над ней. Не бывает у собак такой жесткой, короткой розовой шерсти – как у поросенка. Не бывает такой прочной шкуры. Не бывает таких шпор на ногах – торчащих из середины лап зазубренных кинжалов. Не бывает таких сухих, скрученных веревками мышц и сухожилий – явно в избыточном комплекте. И все же можно сделать все это. Сделать из собаки, используя тот материал, что дает нам природа. Никакая мутация сама по себе не способна создать такого монстра-убийцу из собаки. Но кто-то мог сделать это. Кропотливо переделать каждый его орган. Единственное, что он никогда не смог бы сделать, – это такие зубы».

– Единственное, что не может принадлежать ни собаке, ни хищному, ни даже млекопитающему, – это зубы, – сказал Демид.

– Эксперт Коробов утверждает, что имеется несоответствие зубной формулы изучаемого объекта типичной зубной формуле млекопитающего. – Майор Антонов отодвинул Дему плечом и сам влез в поле зрения видеокамеры. Хороши они были! Красовались, как актеры, перед воображаемым зрителем. Соревновались, кто изобразит более эрудированного, более серьезного и ответственного специалиста. Хотя вряд ли было суждено этой записи выйти на свет Божий. Во всяком случае, Демид не хотел бы этого. Все это имело отношение только к нему. К Демиду Коробову. Хотя он еще не знал почему.

– Да, пожалуй, именно так, коллега. Несоответствие – так именно мы и назовем это явление.

«Если бы у тебя, коллега Антонов, на заднице выросли мохнатые уши, это тоже было бы несоответствием. Очень хорошее словечко. Но ты не назвал бы несоответствием. Ты назвал бы это просто свинством».

– В таком случае возникает три вопроса. – Майор соизволил повернуть свое рыло к рылу Демида, – Вопрос первый: может ли быть данный экземпляр животного мутировавшей собакой?

– Да.

– Второй: может ли возникнуть подобная множественная мутация?

– Такая мутация слишком сложна и комплексна, чтобы считаться спонтанной, то есть возникшей самопроизвольно. Кроме того, спонтанные мутации, затрагивающие целый ряд систем жизнеобеспечения организма, обычно возникают в виде стандартных сочетаний. Сочетаний, давно описанных под названием генетических синдромов. То, что мы видим здесь, нельзя подогнать ни под один полисиндром. Здесь слишком много всего (а кроме того, здесь слишком умно все продумано. Это не уродец. Это само совершенство) а кроме того, животные, несущие множественные врожденные мутации, как правило, нежизнеспособны. Природа исправляет свои ошибки – уничтожает их в первые дни жизни.

– Если эта мутация не спонтанна, то при каких условиях она может возникнуть?

– Это может быть инициированная мутация. Например, если яйцеклетка матери этого Короля... простите, этого существа подверглась жесткой бомбардировке радиоактивными частицами, то...

Демид говорил и говорил. Он жестикулировал, он тыкал черным резиновым перстом в морду Короля Крыс. Он размахивал в воздухе руками, объясняя, как разматывается нить ДНК. Он щелкал пальцами, изображая, как гены меняются друг с другом местами и поворачиваются вокруг собственной оси. Он был очень убедителен.

И при этом он не верил. Он ни на минуту не верил в то, что говорил. Потому что все это было бессмыслицей, нелепым нагромождением ученых слов, не имеющих отношения к тому, что лежало на столе. Так же можно было часами описывать шаровую молнию, объясняя ее устройство присутствием злого духа, враждебных инопланетян и дьявольским наваждением. А молния все равно оставалась бы сгустком плазмы – вполне материальным и подчиняющимся законам физики. Здесь же все было наоборот – Демид пытался материально объяснить то, что к нашему миру не принадлежало.

«Что за чушь? Почему ты решил, что это – оттуда? Нет никаких злых духов! Никто и никогда не представил явные доказательства существования чего-то нереального... ты сам видел духов вспомни»

«Заткнись! Вспомни лучше, как европейские ученые впервые увидели чучело утконоса. Как рассматривали тушку выдры, к которой какой-то неумеха пришил клюв утки, лапы гуся, хвост бобра да еще и дурацкую сумку на животе. Как они ржали над тем, кто пытался всучить им эту туфту за два доллара двадцать пять центов, уверяя, что ТАКОЕ существует на самом деле. А сейчас любой школьник знает, что такое утконос!»

Утконосы не ели людей, они не коллекционировали драгоценности и не раскладывали их кокетливо в своей пещере, и у них не было таких зубов – как у демонов из ада, что на картинах Босха.

– И последний вопрос, коллега. – Майор Антонов был доволен. Очень доволен. Он все же был материалистом, – этот эксперт-собаковод. – Что-то вы упоминали о зубах? Если уж допустить чрезвычайность генетического набора у данного экземпляра, можно ли допустить появление-таковой зубной формулы, которая напоминала бы скорее зубную формулу, скажем... пресмыкающегося?

Никогда! Собака с зубами тиранозавра – такое бывает только в кино или...

– Все может быть, – сказал Демид. – В истории науки случалось и не такое.

Ему сразу стало легче. В самом деле, чего он прицепился к этим дурацким зубам? Зубы как зубы. В два ряда, длиной сантиметров по семь. Желтые и кривые. И острые, как иглы.

– Приступим к вскрытию. – Демид взял скальпель с никелированного подноса и выставил его перед собой как кинжал. Нацелился в самое сердце Короля Крыс. Зверя. Еще одного животного из сотен животных, что вскрыл он за свою жизнь.

«Сейчас я располосую этого чертова монстра на тысячи кусочков. Нарежу его, как шашлык. Превращу его в ничто – в груду мертвых обрезков, в образцы ткани для лабораторных анализов. И забуду навсегда».

Не трогай его он опасен он не простит тебе этого.

Демид воткнул скальпель в розовое морщинистое горло и рассек кожу одним разрезом – до самого паха. Еще одно движение – и зловонный газ с хлопком вышел из-под прорвавшейся брюшины. Демид взял кусачки и начал с хрустом переламывать ребра. Его не волновало, что чувствует эксперт Антонов, топчущийся где-то сзади. Это была обычная работа Демида. Он делал ее и не задумывался ни о чем.

Все было вполне обычно. Внутри не было ничего такого, что не могло принадлежать собаке. Легкие, сердце, печень. Кишечник. Почки. Демид извлекал органы из начинающего разлагаться нутра Короля Крыс, показывал их камере, говорил то, что полагается говорить в таких случаях, и кидал их в подносы.

– Куда это? – Демид держал в руке перстень, измазанный коричневой слизью. Он только что извлек его из желудка. Еле удерживал склизкий перстень резиновыми пальцами-сосисками. – Это, наверное, мат-ценность? Отмоете, оприходуете.

– Сюда. – Антонов протянул что-то вроде зеленой пепельницы. Перстень звякнул о дно. Пепельница заняла свое место на полке. – Демид Петрович, вы скоро?

– Да, пожалуй, все. – Дема кинул скальпель в таз. Делать, в самом деле, пока было нечего. Король Крыс был добросовестно разложен на мелкие составляющие элементы. – Теперь нужно провести гистологическое исследование тканей. Самое тщательное. Есть у вас подходящие специалисты?

– Будьте уверены. – Антонов облегченно вздохнул. Сегодня был не самый приятный день его жизни. И кажется, он подходил к концу. – Все сделаем. О результатах известим. В течение недели.

– Обязательно! И проверьте соотношение красных и белых фибрилл в мышечной ткани. И химический анализ дентина сделайте. И идентификацию зубной эмали...

зубки зубки зубки не дают тебе покоя

Дема сунул тошнотворно грязные руки в раковину, но кран лишь презрительно фыркнул и обслуживать чужака отказался.

– Демид Петрович, вам не сюда. Нам теперь полную дезактивацию и дезинфекцию полагается.

– И дезинсекцию. И полный стакан кагора.

– И икорки красной? Спирту вот могу предложить.

– Нет уж! Сами пейте свой спирт!

* * *

Майор провел Демида, отмытого, обеззараженного и благоухающего хлоркой, чередой бесконечных одинаковых коридоров и наконец-то вытащил к выходу. Охранник в ранге прапорщика забрал у Демы разовый пропуск и даже отдал честь.

Они вышли на улицу вдвоем – эксперт Коробов и эксперт Антонов. Майор вскрыл новую пачку «Винстона», извлек сигарету и начал разминать ее. Сухой табак затрещал под пальцами.

– Армейская привычка? – Дема ухмыльнулся. – Это ведь не «Беломор». Так и сломать сигаретку можно, товарищ майор.

– Знаете, в чем сходство между женщиной и сигаретой? И ту и другую перед употреблением нужно хорошенько помять. – Антонов с удовольствием затянулся. И осклабился. Зубы у него были желтые. Прокуренные.

Человек в безукоризненном костюме, с плечами профессионального борца, с умными глазами, желтыми зубами и армейским юмором. Эксперт Антонов. Майор (запаса?).

«Не думаю, что я понял тебя, майор. Слишком мало в тебе такого, что могло бы мне понравиться. Но что-то в тебе есть. Любопытство? Или прищур карих глаз, слишком теплых для такого ледяного лица?»

– Спасибо, что позвали меня, – сказал Демид. – Было интересно, в самом деле. Хотя пока мало что прояснилось. И вряд ли что прояснится.

– Почему это?

– Этот Король Крыс – не ваш. Отдайте его мне. После того, как наиграетесь. Он мне нужен.

– Что, припекло? – Антонов посмотрел искоса – словно в душу залез. – Показали конфетку и отняли? Выдернули из-под самого носа. Зачем он вам, Демид? Хотите продать его журналистам? Или докторскую написать? А может быть, слепить второго такого же Короля Крыс? Конечно, для еды он не годится, но кое для чего очень даже пригоден... Это плохая игрушка, Демид Петрович. Очень опасная игрушка. А наша задача – следить за тем, чтобы опасные игрушки не попадали в руки тех, кто не умеет в них играть.

– Как знаете... – Демид повернулся и поплелся к своей машине.

Глава 5

ИЗ ЗАПИСЕЙ ДОКТОРА ПАНКРАТОВА

Интересный случай: пациентка Елена Прохорова, 23 года. Жалобы: раздражительность, часто повторяющиеся неприятные сновидения. Ей снится, что она маленькая девочка, трагически погибшая в детстве. Болезненно переживает момент собственной «смерти». Повторяемость сновидений: 1—2 раза в месяц, в последнее время чаще. Периодическая депрессия: считает, что жизнь ее идет по неправильному пути, что она должна найти какое-то свое «истинное» место в жизни, соответствующее ее «предназначению свыше». Утверждает, что в памяти имеется большой провал, касающийся последних двух лет. Считает, что выпадение памяти индуцировано «кем-то извне», так как носит избирательный характер: пациентка помнит основные события, произошедшие за эти два года и касающиеся обыденных деталей. Но, по ее утверждению, в течение этого же времени с ней происходил ряд событий, «выходящих за рамки реальности». Что именно она имеет в виду, уточнить не удается, так как попытка обращения именно к этой, якобы «блокированной», информации приводит к припадкам, сопровождающимся sincope [Обморок (фр.).].

Восемь месяцев назад перенесла тяжелый энцефалит неясного генеза (инфекционно-аллергический?). Выпадения в памяти начались именно после перенесенного заболевания. В то же время, по косвенным данным, можно судить, что в упомянутые два года в жизни пациентки действительно имел место событийный ряд, связанный с вовлечением в криминальную сферу. Возможно, она была свидетелем убийств, насилия или сама стала жертвой насильственных действий. Кроме того, из газет за этот период я выяснил, что она и ее муж (сожитель) Демид Коробов имели несомненное отношение к деятельности религиозно-фашистской секты Армия Добра (непонятно, в каком качестве). Так как сама Елена об Армии Добра ничего не помнит, резонно предположить, что, возможно, имело место суггестивное (зомбирующее) действие со стороны руководителей клана.

Пациентка уверена, что тревожное состояние, в котором она пребывает, связано именно с тем, что она не может вспомнить «нечто», и, если она восполнит пробелы в своей памяти, душевное ее равновесие нормализуется.

Диагноз: неврозоподобное состояние с депрессивно-тревожными расстройствами, ретроградной амнезией вследствие острого энцефалита неуточненного генеза.

Добавлю свои собственные предположения: вероятна блокировка информации отрицательными пережитыми эмоциями, с механизмом запредельного торможения.

Прогноз излечения: благоприятный.

* * *

– Я думаю, можно вылечить вас, Елена (милая ты моя девочка). Ну, пожалуй, даже не вылечить, потому что больным человеком я вас не считаю (лгун). Я просто помогу вам найти себя, решить свои проблемы.

– Не замучила я вас своими рассуждениями? Вы же все-таки специалист, врач. А я все вам подсказываю, как можно меня вылечить. Лезу в ваш диагностический процесс, а сама в этом ничего не соображаю.

– Да нет, почему же? – Доктор вежливо улыбнулся. – В ваших рассуждениях есть немалый логический смысл. Все то ужасное, что вы перенесли, вы забыли. Мозг ваш заблокировал эту отвратительную для вас информацию – он бережет вас. Он не хочет, чтобы вы снова и снова ворошили ту грязь, в которую вам поневоле пришлось окунуться. Как только вы пытаетесь сунуться туда, вспомнить что-то из запрещенной вами же области, вы получаете наказание. Боль, страх, потеря сознания. Ничего особенного в этом нет. Такие случаи описаны медициной в великом множестве.

– Так, может быть, не стоит ворошить всю эту дрянь? – Лека растерянно теребила бумажки на столе, изрисованные треугольниками и квадратами, разноцветными бабочками и столбиками цифр – психологическими тестами. – Демид мне говорит: «Не вздумай вспомнить». Это плохо кончится для тебя!» Он же тоже забыл. Забыл все это. И вспоминать не хочет.

«Господи, как достал меня этот Демид! – подумал доктор и улыбнулся еще вежливее. – Мало того что Демид – сам псих законченный, да еще лезет куда не следует. Окончательно ведь загубит девчонку!»

Доктор Панкратов в обыденной жизни свято следовал принципам, которые исповедовал своим пациентам, а потому был человеком уравновешенным, рассудительным и даже не лишенным, как он считал, внутренней гармонии. Но при одной мысли о Демиде Коробове все внутри его заливала мутная, не поддающаяся контролю волна раздражения. Не терпел Юрий Васильевич, когда дилетанты-шизофреники лезли к нему со своими советами. И терпеть не собирался.

– Знаете, что я вам скажу, Лена? Память – хитрая штука. Страшные воспоминания можно загнать глубоко в подполье, но убить – нельзя. Они все равно оживут. Подавленные эмоции – как бомба замедленного действия. Враг скрытый всегда хуже врага явного. Он стучится – оттуда, из глубин сознания. Он рвется наружу. Это то самое, что Зигмунд Фрейд называл «ОНО». Оно пытается прорваться снизу в ваше «Я», оно истязает вас жуткими снами, оно заставляет вас впадать в депрессию и пугает каждым шорохом за стеной. Но поверьте мне – стоит извлечь это пресловутое «ОНО» на свет Божий, и оно окажется вовсе не таким уж страшным. Знаете, чего больше всего на свете хочет это «ОНО»? Оно жаждет удовольствий! Да, именно удовольствий. Оно очень веселое и разнузданное, это «ОНО»! Ему хочется первобытных, диких удовольствий, против которых протестует современная человеческая мораль. Ваше сознание поставило блок: «Да, со мной было такое. Но я – все же человек, человек двадцатого века. Меня с детства учили, что такого делать нельзя. И я не буду больше делать такого, я забуду о нем». Но «ОНО» помнит об этом, оно снова хочет получить то, чем владело когда-то. Оно бунтует. Что ждет вас, если мы разрешим «ЕМУ» вспомнить? Боль, страх, воспоминания об ужасах, которые вам пришлось пережить. Но все это уже позади, Лена. Сейчас ваша жизнь вполне благополучна. Так стоит ли отравлять ее прежними скрытыми страхами? Лучше добраться до них, препарировать, научиться бороться с ними и развеять по ветру.

Доктор довольно откинулся на спинку стула. Давно он не говорил так хорошо и убедительно. Сейчас он нравился самому себе. Но самое главное, ему нравилась эта девчонка. Очень нравилась. Это, конечно, мешало в работе. Он читал про западных горе-психотерапевтов, которые валили своих клиенток на стол и, убаюкивая слюнявыми сказками про подавленное либидо и очистительный вулкан спермы, лечили их дедовским способом «туда-сюда-обратно». Панкратов сам видел такого молодца, когда учился в Италии. Огромный и обаятельный доктор Д. Маленькие круглые очечки на мясистом носу. Расчетливая похоть в глазах. Безукоризненный пиджак от Армани, не сходящийся на животе. Вечные круги от пота под мышками. Неудовлетворенные бабенки, распрощавшиеся со своей третьей молодостью, валили к нему толпой. Он процветал не один год, раз пять оказывался под судом – и каждый раз счастливо выныривал, похудев от волнений килограммов на пять. Единственное, что могло испортить его карьеру, – это обвисший от чрезмерного производства член.

Бр-р-р. Панкратова аж передернуло. Никогда он не позволял себе хоть сколько-нибудь близких отношений с пациентками. И свадебный портрет его с женой стоял тут же, в кабинете. И доктор Панкратов улыбался с этого портрета, как бы уверяя: «Вы имеете дело с человеком кристальной честности и гарантированы от каких бы то ни было посягательств на свою честь. А потому не бойтесь выложить все самое сокровенное».

«А все же хотелось бы... Может быть, когда-нибудь потом. Когда она уже не будет моей пациенткой. И я пересилю свои комплексы, я прочитаю умную книгу, что надо делать в таких случаях. Я загипнотизирую самого себя – я внушу себе, что я действительно такой сильный, умный и сексуальный, каковым я, собственно, и выгляжу. Я позвоню ей и приглашу ее. Прямо в постель. Шикарную постель с изысканным вином и фруктами, омарами и музыкой Стравинского. Где-нибудь на Сейшелах. И мы будем разговаривать языком любви, а не этим замшелым языком книжных оплетков. Но это будет потом. А сейчас я должен вылечить ее. И не забивать себе голову ничем лишним».

– А вы справитесь с этим «ОНО»? – полюбопытствовала Лека тонким голосочком. – Если оно действительно такое сильное?

– МЫ справимся! – Внутренние страсти ни в малейшей степени не проявились на правильном лице доктора. – То, что предстоит НАМ, – это элементарная психотехника, терапевтические приемы, не мной придуманные. Приемы, отработанные десятками лет и миллионами людей, успешно научившихся справляться с самими собой. МЫ ВДВОЕМ с вами сделаем это.

* * *

Света в подъезде, как всегда, не было. Хотя он не помешал бы сейчас, в полпервого ночи, на узкой площадке съежившейся от преждевременной старости и неуюта хрущевки. Лека вслепую нашаривала ключ в сумочке и вспоминала первый разговор с доктором Панкратовым. Очень обнадеживающий разговор. Месяц прошел с тех пор. Три раза в неделю занятия с Юрием Васильевичем. Мягкий его голос. «Расслабление – все ваши тревоги уходят – сейчас вы вспомните источник ваших страхов – но вы будете смотреть на него как бы со стороны»... Хоть бы хрен! Никакого результата. Страхи остались страхами, раздражение – раздражением, а гадкий сон, все один и тот же, так вообще уже снился каждую ночь. Доктор Панкратов Ю.В. был очень хорошим доктором. Наверное, это Лека была какой-нибудь неправильной. С ней всегда были заморочки.

Вонища на площадке стояла, прямо-таки скажем, выдающаяся. В три раза крепче обычной, кошачье-помойной. Лека ступала осторожно, боясь угодить ногой в какую-нибудь свежеразлагающуюся собаку, но все же поскользнулась в невидимой лужице слизи (будем надеяться, что это была слизь!).

Отдельный дом – вот чего ей хотелось! И даже самая шикарная семикомнатная квартира с лестницей, двумя сортирами и жемчужной джакузи не прельстила бы ее сейчас больше, чем аккуратный домик в лесу. ЕЕ домик. Город надоел ей до тошноты. Это было странно, потому что, кроме города, она нигде не бывала со времен своего дошкольного детства. Наверное, это было самообманом. Лека всегда отвратительно переносила деревню, а леса боялась параноически. Просто ТЕПЕРЬ ей не было места нигде.

Чертова железная дверь громыхнула на весь дом, как Лека ни старалась отворить ее потише. В квартире тишина. Демид, конечно, уже дрыхнет. Лека шагнула через порог и едва не покатилась кубарем. Какая-то зловредная штуковина подвернулась ей под ногу на лестничной площадке. Лека чертыхнулась, включила свет в прихожей… В тусклой луже светового пятна блеснуло что-то, выставив золотой бочок из бетонной щербины пола. Лека наклонилась и подняла перстень.

Перстень-печатка. Средних размеров. Демиду в самый раз. Почему-то Лека сразу решила, что это – Демидова штучка, хотя он и не был подвержен новорусской привычке увешивать свои пальцы «гайками». К тому же на плоской части печатки был выгравирован треугольный вензель, напоминающий букву «Д». Странный узорчик, прямо скажем. Какие-то лапы, как у насекомого. В общем, вполне в духе Демы рисунок. Шизовый.

Девушка сунула находку в карман и заперла дверь. Пусть это даже чужое. Завтра разберемся. Не на лестнице же оставлять?

Одна комната – тесновато. Хотя Демид сейчас занимал места немного. Как всегда, съежился на диване, едва не влез в щель между диваном и стенкой. Стенку всю протер до дыр. Это было очень хорошо – такой экономный способ размещения, потому что Леке места всегда не хватало. Она занимала своими руками, ногами и прочими полагающимися красивой девушке частями тела весь двуспальный диван да еще и бедного Дему норовила лягнуть во сне. Норовистая такая лошадка.

Первым делом – душ. Лека отправилась в ванную, зажигая везде свет и размещая по пути части своего туалета. Наверное, в этом было что-то от звериного инстинкта – так она метила свою территорию. Хорошо, если Демид вставал и уходил утром раньше ее.

Тогда она знала, где искать свои трусики, лифчики, колготки. Аккуратист Дема с меланхоличным ворчанием собирал все это безобразие и запихивал в корзину для грязного белья. Иногда, впрочем, терпение его лопалось, и она находила свое белье кучкой под кроватью, в унитазе или даже под окном – на ветках рябины. Вот если ей приходилось подниматься в несусветную рань – тогда начиналась трагедия. «Дем, ты не видел, где мое платье?» – орала она с кухни, перекрывая гудение газовой колонки. Ежели спящий Демид и отвечал что-то на это, то только такое, что в приличных книжках (а наша книжка, безусловно, относится к произведениям приличным и в чем-то даже высокоморальным) цитировать не полагается. Посылал ее, короче, на три буквы. Лека, естественно, приходила от такой наглости в необузданную ярость. Ну конечно, это он, со своим ненормальным аккуратизмом, встал ночью, взял ее бережно повешенное на унитазный бачок платье, замечательное, переливающееся синим и зеленым итальянское платье, такое обтягивающее, что все мальчики начинают облизываться, как коты, хотя ей и нет до них никакого дела, он схватил ее любимое платье и спрятал в каком-нибудь долбаном месте, чтобы она, опаздывая, искала его, обливаясь слезами, и страдала, страдала, страдала. На этом месте меццо-сопрано Леки достигало такого крещендо, что Дема открывал один глаз, хрипло говорил: «Посмотри, дура, на чем стоишь» – и снова засыпал. Лека смотрела под ноги. Платье обычно оказывалось там, на полу, – немножко пыльное, с пятном на боку, но вполне годное к применению после пары стирок.

Лека наскоро сполоснулась под душем и нырнула к Демиду под одеяло. Демид сонно замычал и попытался полностью забраться в щель за диваном. Пахло от него почему-то хлоркой – с головы до ног.

– Фу, противный. – Лека сморщила носик. – Даже приставать не хочется.

– Ага, – сказал Демид, не просыпаясь, и повернулся лицом к стене.

– Нет, ну, Дем, ну подожди! – Она затормошила Демида. – Дема. Демочка. – Она прильнула к нему вся вся вся всем своим таким гладким горячим телом. – Демочка, милый, я хочу... Слышишь?

– Ага, – сказал Демид, не открывая глаз и не поворачиваясь.

– Дем, ну не спи! – Лека стукнула кулачком по его плечу.

– Ага, – сказал негодяй, совершенно и не собираясь просыпаться.

Можно было, конечно, разбудить его ведром ледяной воды, но все мысли о здоровом сексе в этом случае пришлось бы оставить на пару дней. А мысли девушки уже путались – наверное, уже и в самом деле было поздновато.

– В самом деле, чего я дергаюсь? – сказала она себе. – Я такая симпампулька, у меня есть все, что хочешь. Жизнь моя – просто конфетка. А главное – у меня есть Демид. Ведь есть же люди, у которых нет Демида. Как они живут, просто не представляю... А у меня он есть. Поэтому я счастлива.

Она прижалась к Демиду, закинула на него ногу, положила руку ему на живот и сразу заснула.

* * *

Маленькая девочка идет по лесу. Маленькая девочка по имени Ленусик. Маленькая, но уже очень самостоятельная. Она уже сама гуляет по лесу. И совсем не боится заблудиться. Хотя... Если папа узнает, что она сама, без спросу пошла в лес, он будет громко кричать. А может быть, даже шлепнет ее по попе. И мама будет кричать. А может быть, даже плакать. А потом уж шлепать по попе...

Девочка вздыхает. Об этом лучше не думать. Она ведь пошла в лесочек совсем-совсем на немножко. Она только посмотрит на Белую Девушку и вернется.

Белая Девушка с черными-черными волосами. Она там живет. На полянке. Совсем голенькая. И очень красивая. Она так улыбается... Никто ее не видел. Смешно, правда? Мама смотрела прямо на Белую Девушку и не видела ее. И бабуся тоже. Тоже не видела. Только Ленусик увидела ее. И Девушка ей улыбнулась. А потом убежала. Спряталась за березкой. Наверное, она там живет и не хотела, чтобы кто-то нашел ее домик. А Ленусик хочет побывать в ее домике. Она придет к ней в гости, и они будут играть в дочки-матери.

И Ленусик, миленькая симпатичненькая девочка четырех лет, идет одна по лесу, поет песенку и собирает ромашки. Она сделала бы венок, но еще не знает, как это сделать. Белая Девушка научит ее. Ленусик не боится никого. – Она боится только Шмеля. Вредный Шмель живет в клевере. Если он обжалит, будет очень-очень больно.

Шмель никогда не обжаливал Ленусика. Ее обжаливала пчела. Ужасно! А Шмель – такой большой и гудит так громко. Наверное, обжаливает очень-очень больно.

Так думает девочка, и идет, и собирает белые ромашки, и фиолетовые колокольчики, и голубые-голубые цветочки, которые она не знает как называются. И день такой хороший, и солнышко такое ласковое, и травка такая мягкая и зеленая. Все очень-очень хорошо.

И вот уже та самая полянка. Большая-пребольшая, и вокруг нее прохладные березки. А на полянке – землянички. Они прячутся, но найти их совсем просто. Ленусик знает, как это сделать'. Она встает на четвереньки и видит красные землянички. Они сладкие и прячутся под листиками.

А вот Белой Девушки нет. И девочка не знает, совсем не знает, как найти ее. Она зовет ее, она бегает по полянке и заглядывает за каждую березку. Но там никого нет – ни Девушки, ни ее домика.

Но она тут, эта Девушка. Ленусик знает это. Она живет прямо здесь, в каждой березке, во всех березках сразу. Она видит Ленусика, но почему-то не хочет выходить и поиграть с ней. Ей почему-то очень грустно, этой Белой Девушке. Наверное, ей просто поиграть не с кем.

– Выходи, выходи, выходи! – поет девочка, поднимает руки и кружится. И кружится ее голубое платьице, и кружится наверху голубое небо, и белые облачка высоко-высоко кружатся вместе с ней. И голова кружится. И девочка падает на траву и хохочет и брыкает ногами. – Выходи, выходи, выходи! Я знаю, что ты здесь!

«Ты здес-сь...» – шелестят березки и качают темными ветвями.

Девочка поворачивает голову и видит росточек. Он вылезает прямо из травы, прямо рядом с ней. Он растет очень быстро, и девочка даже знает, что он не должен ТАК БЫСТРО расти. Но он растет и разворачивает листочки, потому что хочет поговорить с ней. Это она тоже знает.

Это маленькая березка. Росточек совсем не похож на березку, но Ленусик знает, что это березка. Это Белая Девушка послала его, чтобы поговорить с ней.

Она раскрывает ладошку и дотрагивается до листочка – темно-зеленого, глянцевого и с зазубринками на краях. И листочек прилипает к ладошке.

А потом голова снова начинает кружиться. И Ленусик вдруг выпархивает из себя, как легкое облачко. Сначала она видит полянку, и девочку на полянке (платьице все помялось и травою замаралось – мама будет ругать), и росточек – совсем большой, уже выше девочки. Уже деревце, а не росточек. А потом веточки у этого деревца складываются, как коричневая корзинка, и Ленусик-облачко летит прямо в эту корзинку. Как мячик. Ей очень смешно.

Это Белая Девушка придумала такую игру. Она зовет Ленусика в гости.

И девочка оказывается в деревце. В этой березке. И оказывается, это так хорошо – быть деревцем. И слышно все как-то по-другому. Раньше лес просто шумел, а теперь вдруг заговорил. Все могут разговаривать: и березки, и елочки, и всякие другие деревья. И водичка в ручье тоже может разговаривать. И даже большой камень в чащобе что-то бурчит – по-своему, по-каменьему. Только они не спешат разговаривать, березки. Они – не как люди, которые всегда говорят, и говорят, и даже кричат, и всегда чем-то недовольны. А березки больше молчат или все как бы напевают что-то. Каждая сама по себе, а вместе получается очень красиво. А потом вдруг одна березка скажет словечко – и все отзовутся, каждая скажет свое. Как ветерок по лесу дунул.

Если бы люди знали, как березки красиво поют и разговаривают, они никогда больше не стали бы рубить их.

И так здорово стоять и тянуть веточки-руки к солнышку. А солнечный свет, оказывается, такой вкусный! Не надо его цеплять ложкой, размазывать по противной тарелке, жевать, проглатывать. Он вкусный сам по себе. Вкуснее даже мороженого. И водичка вкусная – там, в земле. Ленусик никогда не пила такой вкусной водички.

Березок много. А Белая Девушка – всего одна. Но это все равно, потому что она может в каждой березке быть. Она за всеми деревцами смотрит – чтобы зайцы-попрыгайцы много коры не погрызли, чтобы дятел-стукотун много дырок не набил. А как придут весной люди, нарежут ножиками на нежной коре-коже ран, чтобы березью кровь пить, ходит Белая Девушка между деревцами и плачет вместе с ними прозрачными слезами. Не все березки тогда удается спасти. Глупые люди и злые. Ведь можно просто воду пить – она куда вкуснее, чем кровь. Глупые.

Только Белая Девушка очень грустная сегодня.

«Уходи, – говорит она. – Уходи, человечья девочка. Ты хорошая девочка. Но сегодня плохой ветер. Плохой туман был утром. Что-то случится сегодня плохое. Уходи, человечек, от беды подальше...»

* * *

Будильник верещит, как кошка, которой наступили на хвост. Сон разлетается тревожными обрывками. Но это все же лучше, чем досмотреть до конца.

Глава 6

День сегодня выдался мерзопакостный. На работе все валилось из рук – не стоило и затевать. Все дела сорвались. Впрочем, сорвались из-за него, Демида. Никуда он не поехал. Даже не удосужился никому позвонить, что не появится. Просто послал всех подальше.

– Я устал, – сказал Демид.

Враки. С чего это он устал? Целый день бил баклуши. Ничего не делал. Сидел как идиот и ждал, пока позвонит этот тип в пиджаке. Майор Антонов.

Антонов, само собой, не позвонил. В самом деле, на кой ляд ему сдался какой-то там Дема Коробов? Сделал дело – гуляй смело. Собачку разрезали, Коробов больше не требовался.

Чего ты завелся? Нужен тебе этот Король Крыс? Мало дряни ты видел за свою жизнь?

Мало. Такой выдающейся дряни, как ЭТА, я еще не видел. У меня просто слюнки текут.

От любопытства?

От зависти.

Демид вскочил и зашагал по квартире.

Все. Все. Пора кончать с этой депрессухой. Надо заняться чем-то. Хватит валяться. В квартире бардак просто жуткий. Словно Мамай прошелся. Мамай по имени Лека. Сегодня самое время аккуратно собрать все барахло, что она накидала за неделю. Аккуратно запихнуть в пакет и выкинуть в форточку. Пускай потом ищет, если бомжи не растащат.

Демид сморщил нос. Нет, определенно в комнате что-то было не так. С лестничной клетки тащит? Там с ночи стоял такой аромат, будто некий полуразложившийся покойник ночевал на полу, подложив для мягкости под голову собственную оторванную ногу. Нет, в квартире было что-то другое. Это даже не пахло. Просто это было ЧУЖИМ, шпионски проникшим извне в цитадель Демида. В его дом. В его крепость.

Снова пошел, распинывая ногами Лекины вещички. Свинарник. Утром встала сама не своя. Снова ей этот сон приснился. Наверное, опять к своему психотерапевту побежит. Рассказывать, как спала, с кем спала, что чувствовала при этом.

Это была не его душа. Душа Леки. Но он чувствовал тревожные признаки вторжения – будто пытались залезть в его собственные мысли. То, что Лека забыла и хотела вспомнить, было тем же, что забыл он. Забыл и не хотел вспоминать.

Он вспомнил утренний разговор. Ему показалось, что он сумел ее в чем-то убедить. Показалось? Если этот новоявленный гений Панкратов попытается применить гипноз, девчонке конец. Что делать? Пойти набить ему морду? Нет. Таким ПРАВИЛЬНЫМ, как Панкратов, физиономию бить нельзя. Он сразу пойдет в милицию. А у Демида и так репутация никудышная. На честном слове держится. Непонятно, как этот Антонов, эксперт хренов, допустил его до вскрытия?

Антонов... Залез, стервец, в самую душу. Все же было так хорошо. Ну да, разборки там всякие с этими идиотами иностранцами, которые выгоды своей не понимают. Ерунда все это. Дема все равно нашел бы покупателя для своего мясного ноу-хау. Товар есть товар. Главное в жизни – душевное равновесие. А вот оно-то как раз и рухнуло к чертям собачьим. И все из-за этого Антонова. И его Короля Крыс.

Король Крыс был ОТТУДА. Из Деминого забытого прошлого. Разумеется, это было только догадкой. До большего Дема подниматься не хотел. Если его недавнее прошлое было таким, тем более не стоило о нем вспоминать.

Держаться подальше. Держаться подальше.

Если прошлое само не найдет тебя.

Ну вот, чертов голосок опять завякал. Бог с ним, с навязчивым alter ego [Второе «Я» (лат.).]. Досадный диссонанс сознания, не более того. Если бы он был сильнее, он бы свел Демида с ума. Но Демид сам кого хочешь с ума сведет.

И снова, как всякий раз, когда включался внутренний голос, Демид почувствовал щелчок там, в подсознании, в подкорке, в гиппокампе, в хренокампе, как там он называется, и все вокруг поплыло, качнулось и встало на место, на совсем другое место, и, хотя он стоял на полу, а пол стоял на бетонных балках перекрытия, а балки стояли на опорах, а опоры лежали на фундаменте, а фундамент лежал на земной коре, а кора лежала на раскаленной магме планеты Земля, а Земля, само собой, лежала на трех китах, он уже знал, что стоит совсем в другом месте, которое почему-то притворялось тем же самым местом, в котором никто не находил ничего обычного. Но только время в этом, другом месте вело себя неправильно – оно не просто текло, оно извивалось, оно закручивалось вокруг Демида липкими лентами, норовя приклеить его, как муху, и заставить бить крылышками, и задыхаться, и сохнуть на жаре, превращаясь в бесполезную хитиновую оболочку. И он опять стоял, и боялся пошевелить ногами и руками, чтобы не приклеиться к этому липкому времени, и старался не дышать, но все равно дышал, потому что не мог перестать, и дышал, и стучал сердцем, и сопел дырками носа, и потел, и выдыхал, само собой, углекислый газ. Организм его функционировал как машина. А сознание его совершало судорожные скачки между коробкой черепа и коробкой телевизора, и коробкой квартиры, и коробкой передач старого «фиата» с переломленным хребтом на стоянке соседней улицы, и коробкой пивного ларька на углу, и картонной коробкой страны, валяющейся на окраинной свалке цивилизации. Покоробленный Коробов стоял и глядел в окно, и видел ползучую маресь, которая называлась сумерками, пыльное удушье, которое называлось погодой, двуногих насекомых, которые назывались людьми и ползли по разрезанным вдоль трубам, называющимся улицами. А еще он видел, а может, просто слышал глазами маленькие шарики, снующие туда-сюда по проводам, кашель чужих голосов в черных ловушках телефонных трубок, стрекотание обоев, сползающих по стене, жалобы деревьев, стоящих по щиколотку в соли, и подошвы его жгло, словно и сам он пил корнями не воду, а мутную солено-бензиновую рапу, и мрачные птицы садились на его сучья и сидели, нахохлившись, и ждали смерти – может, своей, а может, и чужой.

Он был всем – не был только собой. Он сделал шаг и поднял вместе с ногой прилипший к ноге земной шар. И стоял так, не в силах опустить ногу, боясь раздавить все, что нечаянно выросло на этой земле за последний день: бородавки гор, лужицы океанов, патагонскую пампу, жирафов и холерных вибрионов, и, конечно, трехпалых ленивцев, и, само собой, биосферу, техносферу и компьютерную сеть Интернет. А ехидный внутренний голос сидел, как наездник, на falx cerebri1 [«Серп мозга» (лат.) – анатомический термин.] и молчал, но Демид, разумеется, знал, что за ним наблюдают и смотрят с усмешкой – что-то теперь он будет делать, чтобы не раздавить своих любимых унау-ленивцев. А Демид – что же он? Опустил ногу обратно, как будто ничего и не случилось. И Земля вернулась на место, даже стала как-то поустойчивей, постабильней, что ли. А Демид терпел – он знал, что еще немного, и сумерки загустеют, и вот уже облезлая лепешка луны шлепнулась на небо, и дырявая завеса ночного купола засветилась звездными прорехами, и воздух стал темнее и кислороднее, а значит, тысячелетие часа уже кончилось и Дема мог вернуться домой – в свое тело, в свое время и в свое «Я».

* * *

– Ф-ф-ф... – Демид растер рукой грудь. – Кажется, отпустило.

Внутренний голос – он, конечно, не уйдет, будет подавать свои ехидные реплики, но это не в счет. Внутренний голос – это он же, Демид, тот, старый Демид, который знает намного больше, только теперешний Демид все равно сильнее, потому что у него есть свой собственный голос, а также туловище, верхние и нижние конечности, аппендикс, член, слюнные железы – все то, чего нет у ТОГО. И, сколько ни насылай на него туманный морок, он все равно останется сильнее и не изменит своего мнения и не захочет вернуться ТУДА, как бы его ни звали, какими бы соблазнами ни искушали.

Уф-ф. Чем заняться-то? Демид ткнул пальцем в глупую кнопку компьютера, и тот послушно выплюнул белые буковки на черный экран. Поиграться, что ли? Компьютер высунул свой белый язык в ожидании подачки. Дема положил на него диск с игрой, и компьютер жадно проглотил его. Во что там Лека сражается? Очередная трехмерная бродилка-стрелялка. Последняя версия. Свежеворованная пиратами. Невиданный рывок в технологии компьютерных игр. Сейчас рванем. Разберемся.

Колонки закашляли разрывами выстрелов. Дема оседлал стул и понесся по ужасным мрачно-грязно-зеленым лабиринтам. Враги рычали справа, слева, сверху, снизу, выпрыгивали из болот с ядовитой водой, сваливались с балконов, с ревом вылетали из-за угла, стреляли, плевались лучами, метали гранаты и ошметки крови. Дема жал на гашетку, разнося в клочья одного урода за другим, нажимал на тайные панели и шел-шел-шел по трупам черт знает куда.

Не стоило ему заниматься этим. Потому что враги вдруг исчезли и знакомая морда появилась на экране.

«Привет, Дема, – сказал Король Крыс. – Ты получил мой подарочек?»

Дема нажал на левый «Ctrl» и метнул в Короля Крыс ракету. Король Крыс игнорировал вспышку, разбившуюся о его нос. «Слабовато, – сказал он. – Смелого пуля боится. Теперь моя очередь заниматься вивисекцией. – Он высунул через экран лапу и воткнул коготь Демиду в грудь. – Иди сюда, Защитник, – сказал он и потянул Демида к себе. – Я проголодался. Я так проголодался...»

Звонок в дверь вывел Демида из параноического транса. Он мотнул головой и очухался. Компьютер завис, показывая пеструю цифирную дребедень. Никакого Короля Крыс не было. Не существовало. Все, что от него осталось, покоилось в лаборатории Конторы, разложенное по пакетикам и нарезанное на гистологические срезы.

В дверь звонили. Обычно по звонку Дема сразу определял, кто стоит там, снаружи, стоит и пританцовывает от нетерпения, как Лека, или пьяно-наклонно упирается лбом в кнопку, как Григорий Лукьяныч, соседский ценитель вин, или осторожно-деликатно-мышино трогает звоночек, как старушка Клавдия Степановна, супруга Лукьяныча. Этот звонок был незнакомым, всхлипывающим, словно палец срывался с кнопки и не мог снова попасть на нее.

– Кто там? – В дверном глазке, конечно, ни черта не было видно. – Кто там, я говорю?

Бормотание, раздавшееся в ответ, четкой классификации не подлежало. Судя по трудноразличимому «...Дема... бля...», говорящий субъект был знаком с русским языком, но в данный момент испытывал затруднения в его употреблении. Что еще было в голосе? Страх. Дикий страх. Кто-то был готов визжать от страха там, за дверью, но пока издавал только невнятное хрюканье.

«Открыть? Чего мне бояться? Я же боец. Потренируюсь лишний раз. Для пользы дела».

Потренировался уже однажды, крепко тебе тогда Лось в морду въехал.

«Сам ты лось. Заткнись, или я тебя заткну аминазином».

Дема щелкнул замком, и тот, кто стоя лежал на двери с той стороны, свалился в его объятия.

– Дем-ма... бляхх... Ты, елки... хоть хрена понима-еш-шь?.. Нет, бляхх... Ну как же так?

Майор Антонов. Собственной персоной. Пьяный в драбадан.

– Так-так. – Дема прислонил майора к стене, и тот, как ни странно, стоял, хотя по всем законам физики не мог стоять под таким пизанским углом, должен был упасть на пол и растечься алкогольной кляксой.

– По должностным обязанностям пожаловали, товарищ эксперт? Или кагорчик обещанный принесли? И употребили по дорожке?

– Ик! – Громко, четко, по-армейскому ответил Антонов. После чего придал своему телу наклонное вперед положение и, непостижимым образом сохраняя равновесие, хотя ноги норовили пойти каждая в свою сторону, решительным марш-броском пересек комнату и рухнул на диван. Нижняя его половина все же не рассчитала силы и осталась коленями на полу и слабо шебуршилась, пытаясь залезть на Эверест дивана, зато грудь, руки и черепная коробка расположились на подушке согласно уставу и уже спали. Дрыхли мертвецки пьяным сном.

Демид, добрая душа, подошел к своему гостю и одним движением забросил его ноги на диван. Пожалел майора. Пускай спит. Все равно от него пока толку никакого. No funciona bien. [Не работает как следует (исп.).]

Ага, вот это уже кое-что поинтереснее. На лестничной клетке валялся здоровенный кейс. «Дипломат» Антонова. Демид запер дверь, поставил «дипломат» на стол и сел напротив, положив ногу на ногу.

Хорошая штучка. Модная. Черный резинопластик, синие благородные обводы. Золотой овал фирмы на боку. Замочки плоские, почти не видные. С кодами.

Подобные чемоданчики свидетельствовали о хорошем вкусе, о наличии денег, надежной репутации и деловом образе жизни у хозяина. Они продавались в любом магазине (не то что в прежние благословенные времена, когда школьник Дема мастерил себе «дипломат» из фанеры и обтягивал его дверным дерматином и шурупами привинчивал идиотские задвижки от ящика, ворованного на армейском складе). Они имели навороченные замки, три степени защиты и теоретически не поддавались вскрытию.

Этот кейс был очень похож на своих магазинных собратьев. Только он плевал на теорию и не поддавался вскрытию практически. Такие чемоданы делали на конверсионном заводе в Серпухове. Спецзаказ. Видел Дема такие штучки. И знал, кому они выдавались.

Да-да, высокоморальный читатель, ты не ошибся. В данный момент Демид собирался сделать именно это – вскрыть чужой «дипломат» без зазрения совести. И переступить через закон заставляло его единственное, но очень веское чувство – любопытство. Дема был дьявольски любопытен в отношении всего, что касалось его собственной персоны. А этот «дипломат» имел к нему самое прямое отношение.

Демид наклонился над исследуемым объектом и внимательно изучил его внешнее строение. Результаты исследования его не обрадовали. Замки не имели ни единого отверстия – только едва заметные щелки квадратных обводов, в которые не удалось бы засунуть и лезвие. Дема постучал ногтем по замкам и пришел к выводу, что сделаны они не из дохлого трескучего силумина, а из стали. Может быть, даже легированной.

Попробовать разрубить чемодан топором? Изомнется, как консервная банка, но не прорвется. Такой материал. Что будет с содержимым чемодана в таком случае, лучше не думать. Труха.

Выход был. Кислота. Конечно, не вульгарная азотная. И даже не концентрированная серная. А специальная, название которой мы оглашать не будем в целях невыдачи стратегических секретов (хотя, если вы имеете компьютер, и телефон, и небольшое количество североамериканских долларов, и пару дней свободного от отдыха времени, вы можете залезть в Интернет и извлечь оттуда не то что формулу вышеупомянутого вещества, но даже способ производства небольшой вакуумной бомбы карманного формата). И конечно, Дема отправился в туалет и выудил из шкафчика флакончик из-под лака для ногтей, в котором содержалась та самая гадость. После чего он поставил «дипломат» на пол (не стол же портить) и аккуратно, стеклянной палочкой нанес по три капли жидкости на каждый замок.

Вонючий зеленый сероводородный дымок тонкой струйкой поднялся в воздух. Дема приставил отвертку к щелке замка и быстро ударил по ней молотком.

Отвертка с хрустом вошла вглубь на три сантиметра, после чего Демид выворотил замок в заранее подставленную стеклянную банку. Для вскрытия замка номер два пришлось взять вторую отвертку, потому что первая уже была разъедена до пластмассовой ручки. А после того, как Дема варварски выломал все, что ему мешало, и открыл черную крышку, он взял шепотку соды и тщательно посыпал все, даже самые малейшие зеленые пятнышки в чемодане и на полу. Он вовсе не желал, чтобы дьявольское вещество продолжало свое разрушительное действие, и не собирался через некоторое время наблюдать интимную жизнь соседей снизу через дырки в полу.

Первое, что бросалось в глаза, – «дипломат» согласно ожиданиям содержал бутылки. Аж четыре штуки. Правда, две из них – те, что предпочел бы сам Демид, были пустыми. Две бутылки из-под хорошей водки с труднопереводимым названием «НЗШВ» были пустыми, а значит, содержимое их в настоящий момент плескалось в желудке, двенадцатиперстной кишке, а также голове, руках и ногах и прочих частях тела майора Антонова. Что, конечно, было дозой изрядной, но, учитывая физические кондиции майора, не смертельной.

Две же прочие бутылки были полны, но содержали, увы, не водку и даже не обещанный кагор. Это была туркменская мадера «Сэхра», по 8 тысяч 0,5 л, разлитая, к счастью, не в Туркмении, а неподалеку, в поселке имени товарища Чкалова. Короче говоря, вино хорошее. Для алкоголиков. И для тех, кто никогда не слышал таких слов, как «Rioja blanca» и «Semillon Shardonnay» от «Hardys».

Дема принес два стакана, нарезал рыбки, плеснул в один стакан на три пальца деревянного напитка. Другой стакан оставил пустым. Хотел накрыть его ржаной корочкой, но усмехнулся и передумал. Нехорошая шутка.

Вино упало внутрь Демида и сразу же поползло по кровеносной системе, начиная свое вредоносное успокоительное действие. Внутренний голосок недовольно заерзал в ушах.

Раньше ты не пил – сообщил он. – ТОГДА ты не пил.

Демид оставил его без ответа. Он налил еще полстакана и молодцевато тяпнул, давясь от отвращения. Alter ego всхлипнул и умолк, отравленный напрочь.

Демид продолжил исследование «дипломата». Видеокассета без опознавательных знаков. Порнушка какая-нибудь? Оставим на потом. Папка с документами. Досье на Коробова Д.П.? Демид неторопливо шуршал бумагами, выкладывая их на стол. Номер «Красной звезды», где всенародно известному военному чину на первой странице были пририсованы рога и бородка и написано: «Козел ...учий». Товарный чек на «линейки деревянные, в количестве 30 штук». Бумага с гербом России, из которой следовало, что Антонов В.Ф., майор медицинской службы запаса, кандидат медицинских наук, в настоящее время исполняет гражданские обязанности заведующего лабораторией гистологической и трассеологической идентификации (для непосвященного человека достаточно туманно и вполне в духе нынешнего модного огражданивания тех, кому раньше непременно полагались погоны). Разрешение на ношение оружия.

Ничего особо интересного. Ну конечно! Кто же будет таскать досье на тебя в чемодане? По крайней мере, понятно, откуда у эксперта Антонова специфические познания о строении тела млекопитающих и зубной формуле. Бывший военврач. Почти коллега.

Ага. Вот еще пакетик какой-то. Демид выудил оттуда две фотографии и остолбенел. Фотографии были сделаны «полароидом» энное количество лет назад где-нибудь на прибалтийском пляже. Дема не помнил их, потому что фотографии были ОТТУДА. Из того времени, которое он забыл. Если бы внутренний голос не был капитально загашен алкоголем, он бы вставил ехидную фразу. Что-нибудь типа «вот она порнушка-то веселое было времечко». Но он пьяно дрых в пыльном подвале подсознания и признаков жизни не подавал.

На поблекших снимках были изображены Демид и Лека. Загорелый и мускулистый Демид сидел в шезлонге, облаченный в полосатые плавочки, и читал книжку. Дема с трудом узнал самого себя. Волосы у него были длинные и неестественно белые – выжженные перекисью водорода. Зато Леку не узнать было невозможно. Она стояла в полный рост и загорала, закрыв на солнце глаза и заложив руки за голову. Совершенно голая. Во всех знакомых подробностях – мягкие впадинки подмышек, соблазнительно поднятые грудки, идеальный живот с ямочкой пупка, узкий, аккуратно подбритый темный треугольничек, плавные линии едва расставленных ног. Блаженная полуулыбка, устремленная к солнцу и к небу. Демид аж подпрыгнул. Какое право имеет какой-то тип таскать в чемодане фотографии ЕГО девушки?! Совершенно голой ЕГО девушки, пусть даже неизвестно когда и кем сделанные. На заднем плане фотографии толпились другие представители обнаженной массовки – пляж явно был нудистским. Но это не имело значения. ЕГО Леку нельзя было таскать без трусов в чужом чемодане, и, может быть, демонстрировать коллегам, и щелкать похотливо языком, и обсуждать ее грудки и попку и говорить: «Эх, блин, меня там не было...» Демид положил фотографии в пакет и кинул в ящик своего стола. На самое дно. Конфисковал.

Честно говоря, он здорово завелся, увидев такую Леку. Он так уже привык к своей девочке Леке, все было так обычно и так удобно с ней и не так уж ново, и уже не перехватывало дыхание и совсем не кружилась голова, а просто три раза в неделю он любил ее, он исследовал ее влажную ложбинку и входил в нее и делал то, что он так хорошо умел делать, пока все не кончалось и можно было спать. Ему захотелось Леку прямо сейчас. Если бы она неожиданно пришла домой... Демид оглянулся на майора. Майор не помешал бы. Можно было бы расположиться рядом с ним или даже прямо на нем: он все равно не проснулся бы от раскачивания и вскриков – он был не живее египетской мумии, этот майор. Лека согласилась бы. Она любила пикантные ситуации. Она любила делать это в подъезде, в машине на обочине, в плацкартном вагоне, в лодке на лодочной станции... Она была немножко сумасшедшей, Лека. Немножко сумасшедшей, в отличие от полностью свихнутого (хотя и спокойного внешне) Демида.

Еще одна фотография. Качественная, неполароидная. Черно-белая. Физиономия какого-то пожилого монголоида. Китайца, судя по иероглифам, которые шли узорчатым столбиком сверху вниз. Демид не знал китайского. Не знал сейчас, потому что догадывался, что раньше он знал этот язык. Догадывался по изобилию книг на китайском языке, которые и поныне стояли на полках в его библиотеке. Но теперешний Дема не хотел знать китайского. Теперь он учил испанский. Ему нравился испанский, это было его pasatiempo favorito [Любимое времяпрепровождение (исп.)]. Он хотел читать Маркеса в подлиннике.

Так или иначе, по всем признакам это был его, Демин, китаец, а потому фотография его также отправилась в ящик стола.

Основательно разграбив кейс Антонова, Дема пришел к трем выводам. Первое: ничего интересного (кроме мадеры) он там не нашел. Второе: майор совал нос в его жизнь и раньше и знал что-то о Демидовой прежней жизни. Третье: приняв во внимание два первых вывода и учитывая экстраординарное поведение майора, несвойственное секретным агентам, стоило заняться самим гостем и попросить объяснить его некоторые неясности.

А потому Демид подошел к майору, нежно, по-сыновьему, схватил за шею и придал ему сидячее, более или менее устойчивое положение. Признаков сознательной деятельности майор по-прежнему не подавал. Демид наклонил его вперед и, придерживая одной рукой за лоб, другою содрал пиджак. Тот самый шикарный пиджак, почти не помявшийся, правда, в паре мест заляпанный блевотиной. Под пиджаком, естественно, обнаружилась кобура, привязанная под мышкой классическими наспинными ремнями. В кобуре находился заряженный на полную катушку табельный пистолет «Макаров» (просто «ПМ», не какой-нибудь модный в определенных кругах «стечкин»). Дема освободил эксперта от утомительных военных причиндалов и бросил их на кресло.

Развязал галстук («Давно снять надо было. Удавится еще, чего доброго, во сне, пришьют мне потом мокруху»). И на этом остановился. Расхотелось Демиду раздевать майора догола и тащить потом волоком по квартире, и плюхать в холодную ванну, и держать за голову, чтобы не захлебнулся, и бить по щекам, чтоб очухался. Да и какое удовольствие – проснуться в чужой ледяной ванне, с дикого бодуна, голым, униженным, со сморщенной мошонкой, и выяснять, что ты тут делаешь, и что ты успел натворить, и что от тебя нужно... О каком душевном разговоре может идти в таком случае речь? А Дема желал разговора подробного. Может быть, не дружеского, не панибратского, возможно, даже с применением некоторых мер психологического воздействия, но все же не насильственно-гестаповского.

На минуту Демиду стало жалко майора Антонова. Бедняга не знал, с кем связался. К какому монстру собственноручно сунулся в берлогу, да еще и в пьяном виде.

«Жалко? А кто тебя жалеет? Жалеют, конечно. Жалеют – но только те люди, которые ничего для тебя сделать не могут. Милые, добрые, совершенно не приспособленные к волчьим законам волчьего времени».

Майор к таковым милым не принадлежал. И Демид решился. Собственно говоря, почему решился? Он давно уже решил. И выбора у майора не оставалось. Есть такая хитрая штука. Протрезвляет человека в два счета.

Правда, то, что человек при этом протрезвлении чувствует, лучше не описывать. Это, так сказать, издержки метода. Лучше оставить это за кадром в целях гуманности и видимости человеколюбии автора.

Словом, плохо себя этот человек чувствует. Все у него болит. Все, что может, болит, и даже то, что не может болеть, все равно болит. Например, волосы и ногти.

Вот к такому действу был приговорен майор Антонов, и Демид приступил немедленно. Он закатал рукав рубашки Антонова. Мощное предплечье поросло густыми черными волосами, а с внутренней стороны его Демид обнаружил татуировку – горы, орел и надпись: «Кандагар – 1982». В самой середине татуировки был круглый рубец. С обратной стороны предплечья тоже был шрам – только рваный и раза в три побольше. Из чего Демид сделал вывод, что Антонов (тогда, естественно, еще не в ранге майора) служил в Афганистане и имел, как минимум, одно пулевое ранение.

После этого Демид закрепил резиновый жгут на руке майора и, когда синие вены вздулись, вкатил майору ни много ни мало двадцать кубиков зеленой жидкости, которую совершенно официально заказывал ребятам с химфака для повышения мутагенности у лабораторных крыс.

Отвратительная гадость... Бр-р-р... Дему аж передернуло. Для твоего же блага, майор. Для твоего.

А потом сел в кресло и задумчиво уставился на своего гостя.

* * *

И все же не все рассчитал Демид. Расслабился. Был уверен, что майор минут двадцать будет корчиться от боли, и выть в голос, и просить анальгинчику, или промедольчику, или хоть чего, черт возьми, чтобы снять эту дикую ломку и не сдохнуть на месте. А майор – вот он, уже вскочил как пружина, физиономия перекошена до немыслимой конфигурации, глаза навыкате, кровью налиты, как у быка. И пистолет майоров – вот он уже в майоровой ручище и смотрит куда полагается. Прямо в лоб Демиду. Крепок мужик оказался. Зря все-таки ругают нашу армию. Зря.

Неадекватная реакция. Вот как это называется.

Неожиданно Демид осознал, что майор может выстрелить. Кто знает, что творится сейчас в его бедной башке, всхлестнутой выворачивающей мозги наизнанку дозой крысиного мутагена? Выстрелит. Будет потом жалеть о содеянном, срок поймает. Взял убил такого хорошего человека ни за что ни про что.

– Опусти пушку, Антонов, – сказал Демид. Майор нажал на спуск.

Демид невольно втянул голову в плечи. Зажмурился невольно. Зубы сжал. Ужасно, когда в тебя стреляют. Даже вхолостую. Не ожидал он такого от Эксперта В Хорошем Пиджаке.

– Слышь, майор, положи пушку. – Демид говорил медленно, слово за словом. – Ты сейчас немного не в себе. Сядь, успокойся. Пистолет я твой обезопасил, само собой. Обойма у меня в кармане...

Антонов взревел, бросился, как разъяренный медведь, полоснуть лапищей по морде. Демид даже вскочить не успел. Отправил майора в полный нокаут ногой. Въехал ему в спешке в солнечное сплетение – неблагородно, но что ж поделаешь? Не было времени на изящные танцы. С ракетой не шутят. Ее сбивают на лету.

Пресс у майора был – что твоя доска. Железный был человек. Другому хватило бы такого удара, чтобы две недели кишки свои нянчить. Антонов же самостоятельно заполз на диван, скрючился там и затих. Уставился на Демида красными глазами.

– Хреново? – поинтересовался Дема.

– Ты что делаешь, паскуда? – Первые слова, выдавленные майором, не отличались свежестью интонации, но уже внушали надежду на выздоровление. – Ты что, сучонок, творишь? Ты табельное оружие... Ты знаешь, что за это полагается?..

– А ты, майор, мать твою, чем думаешь? Задницей, как всегда? – Дема едва сдерживался, чтобы не вскочить и не продолжить экзекуцию. – Да ты Бога должен благодарить, что я «макар» твой разоружил! Сдурел? Я, конечно, не ангел, но пулю в лоб еще не заслужил. И статью за меня ты бы получил с полной выкладкой. Здесь тебе не Афган – пацанов отстреливать.

– Ты Афган не трожь. – Майор выплюнул сгусток крови на пол и вытер рот рукавом. – Сам-то ты, шкура такая, дома отсиживался, когда сынки под пули ложились. Я ведь знаю, как тебя призывали. Бронь тебе выписали, супермену-убийце, по всем правилам. Кротов хлопотал. Сам Крот, ядрить его в душу. Для себя берег.

– Я не супермен. И не убийца, типун тебе на язык. И с Кротом я работать не стал, и даже не потому, что воров не любил и не люблю. Просто я сам по себе, понимаешь? По мне, что в Афгане людей убивать, что по заказу Крота, все един грех. Грех!

– Ты Афган с ворьем не равняй. – Антонов глянул не то что добрее, да не так уже зверино. – Может, кто там и в штабе отсиживался, а у нас, на передовой, в жарище раскаленной, индивидуалисты-гуманисты долго не выживали. Если бы теперь, в бардаке нашем российском, те законы ввести, порядку бы намного больше было.

– Порядок, говоришь? – Демид горько усмехнулся. – Это тот порядок, когда без «плана» визжать от страха хотелось? Когда мальчишки твои раненые по три дня на жаре валялись, потому что пробиться к ним не могли? И когда привозили их к тебе в палатку, то ты смотрел на их гангрену, на их черные распухшие ноги и ночью плакал и материл в бога душу мать всех, кто отправил их подыхать за огрызки бессмысленной идеи? Ты не был гуманистом, когда писал рапорт с просьбой послать тебя, сосунка-лейтенанта медслужбы, прикрытого со всех сторон папашей-генералом, в самое пекло? Ты думал о порядке, когда отпиливал руку сержанту Григоряну, при свечке, с дозой трофейного опиума вместо наркоза? Ампутировал тупым скальпелем и ножовкой, протертой спиртом, потому что знал – нельзя не ампутировать, иначе помрет твой друг Рафик Григорян, бабник и гитарист. О таком порядке ты говоришь?

Антонов покачал головой.

– Вот, значит, как? – сказал он. – Мысли мои читаешь, значит, как с листа? Выходит, что ты на самом деле телепат? Не врет твое досье? Слушай, как это бывает – мысли чужие слышать?

– Черт его знает как. Это от меня не зависит. Иногда прошибает вот так, как сейчас. Ты вспомнил Афган – и я вместе с тобой вспомнил. Твой Афган. Не нравится мне это – мысли читать, да что поделаешь? Таким уж уродом я на свет родился.

Антонов, охнув от боли, приподнялся и боком, как краб, держась за бок, поплелся по комнате. При виде изувеченного «дипломата» крякнул – уже скорее горестно, чем злобно. Не было, наверное, уже сил злиться на Демида.

– Что ж ты делаешь-то, идиот? Хочешь, чтоб меня с работы выперли? Кейс весь раздрочил. Знаешь, сколько он стоит? Я его, между прочим, по описи получил. – Майор со второй попытки опустился на колени перед ворохом бумаг и начал бессмысленно запихивать их обратно в «дипломат»

– По описи и сдашь. Объяснительную напишешь: как надрался до поросячьего визга, завалился к главному подозреваемому, кейс свой проворонил, оружие применил. Я готов нести ответственность. Протокольчик подпишу. Напишу: мадерки, мол, захотелось. Не мог удержаться на почве хронического алкоголизма. Годик скостят за чистосердечное раскаяние. Мне. И тебе – парочку.

– Налей... – Антонов протянул руку к бутылке. Дема метнулся к столу и перехватил бутылку, спрятал ее за спину.

– Да ты что! Мало выпил сегодня? Сдохнешь!

– Налей, прошу! – Майор устало опустился на диван. – Ты ж ни хрена не знаешь, что случилось!

Демид собрался возразить, но глянул в глаза майора и понял. Молча плеснул в стаканы, сел рядом.

– Ну, за что пьем-то? За знакомство или рог salud [За здоровье (исп.).]? Хотя какое уж там здоровье?

Майор Антонов выпил свою порцию молча. Вытер губы ладонью. Приподнялся, разлил остатки мадеры. Показал глазами: пей, мол.

Выпили.

– А сейчас, – сказал Антонов, – я тебе сильно настроение испорчу. И я тут ни при чем. И Контора наша чертова тоже совершенно ни при чем. И вообще, если бы я знал, КТО тут при чем, я бы к тебе не пришел. Сам бы во всем разобрался, а потом бы Нобелевскую отхватил. Только мне это не по зубам, чувствую.

Майор взял со стола видеокассету, небрежно отброшенную Демой, подошел к видеомагнитофону, пихнул кассету в дыру.

– Включай, – сказал он. – Заводи кино, остряк. Комедия. Такую ты еще не видел. И пакетик приготовь. Как в самолете, если поблевать потянет.

Сердце Демида неприятно зашебуршилось. Он не знал, решительно не знал, что такое он мог там увидеть – связанное с ним, с Демидом, и могущее заставить надраться до свинского состояния такого непрошибаемого быка, как Антонов. Может быть, что-то забытое?

– Я не хочу, – сказал он. – Это может нарушить равновесие.

– Жми, жми на кнопочку! – Майор прикуривал, и пальцы его тряслись. – Равновесие, бля! Нету больше никакого равновесия. Амба! Рухнуло все к чертовой матери! Не прячь башку в песок, парень! Знаешь, как у нас, медиков, говорят? Если ты не схватишь рак, то рак схватит тебя. Хватай, парнишка! Твоя неделя.

Дема щелкнул пультом. Майор смотрел молча. Он уже не боялся ответственности за разглашение служебной тайны. Что-то там случилось такое, заставившее встать его выше ответственности.

Или разделить ответственность с Демидом.

На экране появилась лаборатория. Та самая лаборатория, в которой вчера Демид так красиво и профессионально орудовал скальпелем, разрезая непонятного мутанта с непонятными зубами. Названного почему-то Королем Крыс.

Камера, которая снимала эту пленку, смотрела прямо на останки Короля Крыс. На холодильник с прозрачной дверью, на полках которого стояли сосуды и подносы с органами Короля Крыс, дожидающимися дальнейшего исследования. И стекло это было очень чистым, и было видно все как на ладони – почки, кишки, глазные яблоки и вся прочая мертвая дрянь, оставшаяся от дряни живой.

Минут пять ничего не происходило. Майор молча курил. Демид молча смотрел. Он не задавал вопросов, хотя ему хотелось вскочить и заорать ЗАЧЕМ ТЫ СКОТИНА ПРИНЕС В МОЙ ДОМ ЭТО?!! Он молчал и смотрел. Он уже догадывался.

Первым ожило сердце Короля Крыс. Оно слегка встрепенулось, как бы в недоумении, но потом вспомнило о своем предназначении: сжалось – расслабилось – снова сжалось и вот уже начало биться ровными толчками, выплевывая из трубки аорты струйки формалина.

Почки присоединились позже. Поползли по дну стеклянной посудины, как тупые моллюски, не находя выхода. Кишечник вздрогнул от холода и поднял внимательную луковичку прямой кишки, как кобра, с любопытством озираясь вокруг. Этот-то явно знал, что делать. Он заскользил через край сосуда, переваливая одно за другим змеиные кольца через край, пополз, оставляя блестящие полосы слизи.

Пополз к мозгу. Мозг лежал неподвижно. Лежал неподвижно, хотя все органы уже ожили и двигались к нему – кто-то медленно барахтался, не в силах преодолеть стенок своей темницы, кто-то спешил с неумолимым упорством, расталкивая всех на своем пути.

«Господи, почему мы не сожгли все это напалмом?» Демид сидел бледный и мокрый. Его тошнило. Тошнило не от отвращения, а от страха. Никогда ему не было так страшно.

Мозг Короля Крыс, наполовину уничтоженный выстрелом, вздрогнул. Это нельзя было назвать движением куда-то. Он просто вздрогнул и слегка увеличился в размерах. А потом еще раз. Мозг никуда не, собирался ползти. Все остальные и так ползли к нему. Он просто вздрагивал, как серый студень, раз за разом, каждый раз увеличивая свой объем. Он регенерировался. И когда кишечник, опередив всех в безумной гонке, плюхнулся в поднос к мозгу и присосался к нему (с чавкающим звуком?), поцеловал его, своего любимого гуру, и обвил его своими дрожащими кольцами, и остальные органы, одинаково серо-блестящие, собрались в единую шевелящуюся кучу тело ожило.

Оно лежало на нижней полке, занимая всю ее, выпотрошенное тело без внутренних органов, с разверстой, оскалившейся желтыми сломанными ребрами грудной клеткой, пустой брюшной полостью, отрезанными гениталиями, распиленной головой. Вполне хорошее и целое тело – со шкурой, мышцами, костями и хрящами, с передними и задними лапами и жуткими когтями, способными разорвать лошадь.

Задняя конечность зашарила в воздухе – она искала что-то, причиняющее ей раздражение, но не могла вспомнить, что именно. Она сгибалась в суставах, металась во всех направлениях, пока не уткнулась в бок. И тогда она успокоилась, и (с удовлетворенным рычанием?) начала чесать бок. Король Крыс чесался, как обыкновенная собака.

Дальше все происходило очень быстро. Куча внутренних органов перевалилась со своей полки и плюхнулась на туловище монстра. Органы деловито поползли к местам, предназначенным им природой. Грудная клетка захлопнулась, огромный разрез живота стал срастаться с немыслимой скоростью – словно живая застежка-«молния» решила, что довольно ей пребывать в распахнутом состоянии. Через две минуты Король Крыс был цел-целехонек.

Он повернулся на бок. Он слегка сгорбил свою спину – ему было тесно там, на нижней полке холодильника.

И стекло разлетелось вдребезги. Демид едва удержался, чтобы не закрыть лицо рукой от осколков.

Стекло холодильника лопнуло с оглушительным звуком – до сих пор все происходило беззвучно. Король Крыс стоял на полу и довольно облизывался. Он был очень доволен – этот Король Крыс.

А потом он поднялся на задние лапы, придвинулся к самой камере, и ухмыляющаяся клыкастая его физиономия заняла весь экран.

– Привет, Дема, – сказал Король Крыс. – Ты получил мой подарочек? Ты должен его получить, Защитник, Ты получишь от меня еще много подарочков, прежде чем получить последний. Самый последний.

Король Крыс опустился на четыре конечности и помочился на ножку стола. А потом лениво затрусил по полу и исчез из поля зрения камеры.

«Рак схватил меня, – подумал Демид. – Схватил за самые яйца».

Он закрыл рукой лицо. Он не хотел никого видеть. Не хотел видеть экран, не хотел видеть эксперта Антонова, втянувшего его в это дело.

Хотя Антонов был тут ни при чем. Он был просто пешкой в этой игре. Игре, королем в которой был Король Крыс. А кем был Демид? Он был Иксом – большим НЕИЗВЕСТНЫМ. Неизвестным прежде всего для самого себя. Он совершенно не знал своей роли. Он не знал ничего.

Рак схватил его. А рак, как известно, болезнь смертельная.

«Интересно, может ли хирург оперировать сам себя? Без наркоза, по-живому?..»

– Как это случилось? – хрипло спросил Демид.

– Утром прихожу я на работу, – уныло сказал Антонов, – а там, бляха-муха, полный кавардак. Стекло разбито, в холодильнике пусто. Ну, понятное дело, мне и в голову прийти не могло, что ЭТОТ сам оттуда вылез. Разве ж нормальному такое в башку придет? На тебя, понятно, в первую очередь согрешил. Думаю, побывал этот Коробов чертов, маньяк-генетик, в моей лаборатории и выкрал своего чертова Короля Крыс. Ты ж смотрел на него как на конфетку! Слава Богу, не бросился я сразу начальству докладывать. Чувствую, что-то тут не так. Не мог ты просто так, без шума, в наше учреждение пролезть! Охрана у нас – по высшему классу. Либо тебя пристрелили бы, либо ты должен был пяток трупов на своем пути оставить. Но все тихо, никакой тревоги. Смотрю камера одна работает.

– Так это не ты ее включил?

– Нет, конечно. – Антонов посмотрел на Демида как на слабоумного. – Мы что, миллионеры, пустые помещения по ночам на пленку снимать?

– Может, забыл выключить?

– Нет, исключено. – Антонов помахал ладонью. – У меня вся аппаратура – полный автомат. Мне ее по заказу в Свердловске собирали. Я ее знаю как свои пять пальцев... Знаешь что? – Он приблизился к Демиду, задевая носом Демино ухо. – Это ОН ее включил. Специально, не знаю уж как. Специально включил, чтобы себя во всей красе показать. Как он регенерироваться будет.

– А он там трупов не оставил? В Конторе вашей?

– Нет! Исчез, как в воду канул. Никаких следов, даже дверь заперта.

– А может, он там в это время и сидел? – Волосы Демида аж зашевелились от такого предположения. – Где-нибудь в лаборатории под столом?

– Нет. – Антонов глядел совершенно уверенно. – Я опасность чую. Смерть, знаешь ли, столько раз со мной под ручку ходила, что научила себя распознавать – тут она или нет.

– Значит, никто вообще об этом не знает?

– Об этом, – Антонов ткнул пальцем в кассету, – не знает ни одна живая душа, кроме нас с тобой. Как посмотрел я эту пленку – так мне хреново стало, как вообще живому человеку быть не может. Ладно, когда война. Людей убивают, кишки их на руку живыми наматывают. Но все это хоть объяснить можно. А ЭТО нельзя объяснить никак... Никак, хоть ты тресни! Я думал, хоть ты что-то знаешь.

– Не знаю... – Демид потер лоб. Боль в его голове разгоралась все сильнее. – Может быть, раньше мог бы... Но теперь, с этими провалами в памяти, я просто инвалид...

– Жаль. – Антонов почему-то поверил. – Я на тебя рассчитывал. Ну куда, скажи, со всей этой научной фантастикой идти? К генералу? К психиатру? Я на дверь табличку повесил: «Дезинфекция. Не открывать. Опасно для жизни». И в магазин отправился. Что было после второй бутылки, я еще помню. Хотя и смутно. А дальше?.. Видать, ноги сами к тебе привели.

– Об этом не должен знать никто, – твердо сказал Демид. – Это только мое дело.

– Ну ты скажешь... – Антонов горестно усмехнулся. – У нас так не бывает. В нашем учреждении порядок, знаешь ли. Дело заведено, мутант наличествовал, извольте предъявить следственный материал. А он-то... Тю-тю. Ожил, с позволения сказать, и сделал ноги. Да еще и наговорил кучу гадостей.

– Ты сделаешь нового Короля Крыс, – сказал Демид.

– Да ты сдурел, парень! – отшатнулся Антонов.

– Ты изготовишь подделку. И очень быстро. Не думаю, что это будет так уж трудно. Собак много по улицам бегает.

– Это что мне, самому собаку отстреливать?

– Отстрелишь, – холодно сказал Демид. – Людей же отстреливал. Больше проблемы с его зубами будет. Говорил же я тебе – ненормальные у него зубы!

– А я что, говорил, что они нормальные? – огрызнулся Антонов. – Ты лучше предложи что-нибудь путное.

– Есть идея. – Демид поднялся с места. – Пошли к Алику.

* * *

Далеко к Алику идти не пришлось. Он жил по соседству – через дорогу от Демида. Дема и майор Антонов поднялись на последний этаж (лифт работал, хотя и жутко вонял мочой). Демид нажал на звонок.

– Кто такой Алик? – хмуро поинтересовался Антонов.

– Алик – мой друг.

– Что, на троих соображать будем?

– Альберт – зубной техник, – пояснил Демид. – Мастер непревзойденный. Он зубы не то что для собаки – для курицы сделает, от настоящих не отличишь.

– А что, у курицы зубы есть? – Антонов выглядел озадаченно.

– Есть. Только маленькие. – Дема хмыкнул. Майор начал терять чувство юмора. Наверное, в самом деле устал.

За железной дверью вдалеке раздавался сонный женский голос. Непрестанно бухала собака – простуженным басом.

– Большая собачка у него?

– Большая, – сказал Демид. – Туркменский волкодав. Побольше нашего Короля Крыс будет. Только прыть у него уже не та. Старый он. Руку не откусит, разве только соплями измажет.

– Амир, заткнись, кому сказал! – Дверь приоткрылась, и появился невероятно заспанный молодой человек небольшого роста. Человек был гол по пояс, и недостаток волос на его голове с успехом компенсировался мужественной растительностью на жилистом теле. Одной рукой Алик поддерживал сваливающиеся штаны. Другой удерживал за ошейник здоровенную псину – по виду смесь дога и овчарки.

– Estas cansado, amigo mio? – участливо спросил Демид. – Tienes un aspecto como mierda. [Устал, друг мой? Выглядишь как дерьмо (исп.).]

– Отвянь со своим испанским, Дем... – Алик реагировал весьма вяло. – Случилось чего?

– Дело есть. Необычайной важности. – Дема протиснулся в дверь. Амир бросился к нему с дружескими объятиями, но Демид брезгливо отпихнул его огромную слюнявую башку. – Слушай, Алик? Чего он у тебя облезлый такой?

– Сам ты облезлый! – Алик глянул на Амира с плохо скрываемой гордостью. – Амир, сожри его! Я разрешаю.

Правая бровь пса поползла вверх, левая – вниз. При этом он очень напоминал Элтона Джона во время исполнения «Yellow brick road». Агрессии в его старом умном взгляде не читалось.

– Альберт, шутки в сторону. – Демид посерьезнел. – Поговорить нужно. Это Валера. – Он кивнул на Антонова. Антонов выглядел так, словно боролся с желанием немедленно расстрелять из своего пистолета Демида, Алика, а заодно и Амира. Напряженно он выглядел.

– Очень приятно. – Альберт мило осклабился, и сразу стало видно, какой он симпатичный человек – добрый и голубоглазый. – Извините, что в таком виде... Галстук не успел надеть... В три часа ночи... Может, мы на кухню пройдем?

Алик потрепал Амира по голове, и тот устало поплелся вдаль по коридору, стуча копытами по линолеуму. Кухня оказалась уютной – небогато, но со вкусом отделанной. Алик оседлал табуретку и закурил.

– Чего?

– Слушай, зубы надо срочно сделать. Полный комплект. Металлопластмасса.

– Сейчас?!! – Алик вытаращил глаза.

– Ага. Сейчас. До утра – полный комплект.

– Значит, так. – Алик ткнул бычком в пепельницу. – Я тебе сейчас, Дем, все зубы выбью за такие шутки. А потом полный комплект поставлю. Вон, из дверной ручки вырежу, если тебе пластмасса нужна.

– Алик! – Демид сохранял спокойствие. – Зубы ты начнешь делать сейчас. И сделаешь до утра. Ну, до девяти тебе время дам. И не для меня. Звериные зубы надо сделать. Я же помню – ты делал для своей собаки. Тебе ее на выставку надо было вести, а одного зуба не хватало. – Он обернулся к Антонову. – Между прочим, первое место тогда его псина заняла.

– Что же это у вас за собака такая – совсем без зубов? – Алик уже ни черта не понимал. – Там что, выставка собачьих инвалидов? Не, Дем, ты рехнулся. Не буду я делать. Ты прикинь: полный набор зубов – это дня три надо. И cлепки хоть какие. Раньше надо было приходить.

– Слепков нет. И зубы не собачьи. Я же сказал – звериные. Я тебе сейчас нарисую примерно – какие. – Демид полез за ручкой и начал рисовать на бумажке жуткие кинжалы Короля Крыс. – Вот, все разной длины, премоляры с острой кромкой, примерно как у рыси...

– По-моему, ему нужен психиатр... – Алик переводил взгляд с Демида на Антонова. – Вы чего сегодня пили, Валер? БФ-6, что ли? Белая горячка, вот как это называется. Я, к примеру, с этим делом завязал. Здоровье замучило.

– Зубы сделать надо. – Голос Антонова прозвучал глухо, но стало понятно – ни малейших возможностей для саботажа у Алика нет. – Ты их сделаешь, братишка. Ты же любишь своего друга Демида? Сколько раз ты ему по пьянке клялся, что сделаешь для него что угодно. Ночью к тебе приди – сделаешь все, что ни попросит. Вот он и пришел. Неужели ты думаешь, что мы по пустяку стали бы по ночам шарахаться? Ты посмотри на эти зубки – это что, по-твоему, рядовой случай? Ты их сделаешь. И мы тебе даже не заплатим. Потому что ты не пластмаски точишь – ты человека от тюряги спасаешь.

– Понял. – Алик как-то резко проснулся. – Значит, так, Валера. Сгоняй в киоск. Он во дворе, всю ночь работает. Там Люська обычно дрыхнет, продавщица. Стучи погромче.

– Водки?

– Сказал же тебе – завязал я! – Алик обиделся. – Кофе купишь. Большую банку. Мне всю ночь не спать. И три пачки сигарет. «Магна». Или... Ладно, хоть что-то с вас содрать. «LM». Блок.

Антонова как ветром сдуло.

– Может, хоть что-то объяснишь? – Алик почесал в затылке. – Это как-то связано с ТОЙ твоей историей?

– Мне бы кто-нибудь хоть что-то объяснил... – Дема ткнул пальцем в рисунок. – Только работай быстро. Халтурь как можешь. Я знаю, ты не умеешь плохо делать. Но на этот раз постарайся побыстрее. Как ты это сделаешь – не важно. Это зубки на один раз. Главное, чтобы они выглядели естественно. Колор пожелтее выбери. И парочку клыков обломай. По-моему, там так было.

* * *

В полдевятого две огромные зубастые челюсти были готовы. Антонов аккуратно завернул их в газету, кинул в «дипломат», из-за отсутствия замков перетянутый клейкой лентой, и отправился на работу. Алик, с жуткой головной болью, принял таблетку баралгина, потом две рюмки коньяку, потом горячую ванну, но заснул только в пять вечера. Спал он беспокойно. Ему снилось непонятное существо с жуткими, острыми, окровавленными зубами. Зубами, которые он сделал собственными руками.

Глава 7

Конечно, Лека снова сидела на приеме у своего психотерапевта. Дурной сон снова повторился – и не давал ей покоя. Но еще больше беспокоил ее Демид. Сегодня утром снова устроил разборку – его неприязнь к доктору Панкратову принимала уже характер бреда ревности. Опять был раздраженный утренний разговор – как утренняя разминка перед боем. Все эти разговоры были одинаковыми – Лека могла бы уже написать стандартный сценарий их перепалки с Демидом. Примерно такой:

Демид. Слушай, ты опять пойдешь к этому своему... Панкратову? Лека. Да. А что? Демид. Ничего. Ничего хорошего. Дурь все это.

Лека (повышенным тоном). Что – дурь?!

Демид (с чувством и расстановкой). Дурь – то – что – ты – хочешь – ЭТО – вспомнить.

Лека. Не лезь не в свое дело.

Демид. Это мое дело.

Лека. Дем, да не будь же ты дитем малым, в конце концов! Тебе что, нравится, что я полной неврастеничкой стала? Что сосредоточиться ни на чем не могу? Что по дому ничего не делаю? Я хочу вылечиться! Это все, чего я хочу! Оставайся ненормальным, если хочешь. А я так больше не могу!

Демид. Ты решила, что, если ты восполнишь провалы в своей дырявой памяти, ты сразу станешь веселой и работящей? Будешь пылесосить ковер, класть свои шмотки на место в шкаф, жарить котлеты, гладить галстуки и писать диссертацию? И при этом являться образцом умиротворенного оптимиста? Ха-ха!

Лека. Да!!! Доктор сказал, что я стану нормальной. Я тебе сейчас все объясню, Дем. Понимаешь, подавленные воспоминания могут быть причиной невроза. Лучше вспомнить это, чем таскать в подсознании. В человеке есть такое «ОНО», и оно может вести себя как враг...

Демид. Знаю. Фрейд. Зигмунд Соломоныч. Или Иваныч?.. Читал. Читал я про все это «ОНО», «Я» и «Сверх-Я». А знаешь, был еще такой поэт хороший. Его звали Мэтью Арнольд. Он психотерапевтом не был, но тоже был мужичок не дурак. Он сказал: «Мы забываем потому, что ДОЛЖНЫ это сделать. А не потому, что хотим забыть».

Лека. Поконкретнее, пожалуйста.

Демид. Память – это не только искусство помнить. В еще большей мере это искусство забывать. Я уж не говорю обо всякой мелкой ненужной дребедени, которую ты забываешь каждый час, каждую минуту и тем самым освобождаешь свою память от бесполезного для тебя хлама. Это само собой. Но бывают такие ситуации – когда ЗАБЫТЬ что-то, произошедшее с тобой, – единственный способ выжить. Спасти свое.,«Я» от полного разрушения.

Лека. ??? (Упрямое молчание.)

Демид. У нас с тобой как раз такой случай. Мы не должны с тобой ничего вспоминать.

Лека. Но это же делает меня психопаткой! ЭТО лезет из меня! ЭТО требует, чтобы его вспомнили! Какой ценой я могу сохранять свой пробел в памяти?

Демид. Любой ценой. Я не знаю, что у меня там, в подкорке, сидит. Во всяком случае, у меня ОНО ведет себя не менее агрессивно, чем у тебя. Тебе ОНО сны дурные показывает. А со мной так вообще запросто разговаривает – хочу я того или нет. Знаешь, мерзкий такой голосочек в ушах. Причем мой же голосочек. МОЙ!!! Вспомни, мол, Дема, и тебе будет очень хорошо. Но я не хочу ничего вспоминать! Ты что, думаешь, у нас с тобой вправду энцефалит был? Черта с два! Не бывает такого энцефалита на пустом месте! Это наши с тобой бедные организмы работали – мы валялись без сознания, а мозги трудились день и ночь, перемалывая опасные воспоминания. Они такую работу сделали – а ты хочешь пустить ее насмарку. Очень хорошую работу – блок понадежнее любого секретного сейфа. Неспроста вы со своим доктором уже месяц ни черта сделать не можете. Единственное, что мне не нравится, то, что ты нашла очень хорошего доктора. Видел я твоего Панкратова. Он психотерапевт от Бога – все остальные с ним и близко не стоят! Какой-нибудь старичок невропатолог, который лечит своих неврастеничек бормотанием с магнитофона «Тембр», давно бы махнул на тебя рукой. А этот – упорный. Он может и сломать твою блокировку. А тогда начнется самое страшное! Не трогай ЭТО, Лека, умоляю! Копание в твоих личных воспоминаниях – это так, детские игры. Панкратов знает штучки посильнее! И скоро он захочет их применить.

Лека. И что же такое применит ко мне мой гениальный доктор? Электрический стул со встроенным вибратором? Или прыжки с самолета без парашюта?

Демид. Гипноз. Вот как все это называется одним словом. Гипноз. Какую бы разновидность гипноза он тебе ни предлагал – отказывайся. Ты не должна в его присутствии терять контроля над собой! Ни в коем случае. Иначе ЭТО убьет тебя. Не во сне, а на самом деле.

Лека. Мне очень страшно! (Хлопает дверью.)

* * *

– Лена...

Голос доктора вернул Леку к реальности. Доктор Панкратов. Юрий Васильевич. Юра, как она давно называла его про себя. Красивый, улыбчивый парень – с умным, добрым, деликатным взглядом. Всегда в модерновом пиджаке с засученными рукавами, безукоризненной рубашке и идеально подобранным галстуком. Всегда причесанный. И невероятно умный. Лека знала только одного человека, который был умнее доктора Панкратова. Это был Демид. Но быть умнее Демида было просто невозможно.

– Лена, я освободился. Пойдемте?

– Ага...

– Лена... Слушай, Лена, ты не хочешь выпить? «Он назвал меня на «ты»... В первый раз».

«У меня получилось. Я назвал ее на «ты». О Господи, что я делаю? Я просто теряю голову. Но я должен это сделать. Ради ее же блага».

– Да, Юрий... Юрий Васильевич. Выпить... Можно немножко...

Два растерянных человека. Две красивые куклы в руках судьбы.

* * *

ИЗ ЗАПИСЕЙ ДОКТОРА ПАНКРАТОВА

«...Невероятно сложный случай. Состояние пациентки ухудшается. Я не уверен, что это уже дело психиатрии, но традиционная психопрактика не воздействует на нее абсолютно. Гипноз? Да, безусловно. Гипноз. Я не сторонник этого метода, но в данном случае показания для гипнотерапии стопроцентные. В чем проблема? В том, что этот ее Демид (черт бы его побрал!) намертво вдолбил бедной девчонке, что гипноз ей абсолютно противопоказан! К множественным комплексам, которые сидят в подсознании бедной девочки, он добавляет новые табу, даже не подозревая, какое разрушительное воздействие они оказывают на ее психику. Конечно, ведь он считает себя новоявленным сверхчеловеком! Что, впрочем, вполне характерно для параноиков с бредом сверхценной идеи.

Я знаю, что делать. И я сделаю это. Сделаю!!! Надеюсь, эти записи не попадут в чужие руки. Потому что в руках следователя они могут стать неопровержимой уликой.

Разумеется, я сделаю все, чтобы этот дневник был спрятан надежнейшим образом. И все же, господин Следователь, ежели, паче чаяния, вы держите эти страницы в своих руках, прошу Вас понять одно: все, что я сделал, продиктовано только одним – благом моей пациентки. Поверьте моему опыту – опыту психотерапевта.

Сыворотка правды».

* * *

Нормального бара у доктора Панкратова не было. Нормального бара с непременной водкой «Smirnoff», джином «Beefeater», а также мартини – белым и красным, армянским бренди и французским коньяком, скотч-виски, дюжиной «Vino bianco» и «Vino tinto» всяческих сортов и годов разлива, и ликера «Cuarenta у tres», и, разумеется, текилы в сплющенной бутылке. Бутылочек было несколько сотен – и все маленькие. На два глотка. Таких бутылочек, которые выдаются бесплатно в самолетах любой аэрокомпании мира (кроме родного «Аэрофлота», который, как известно, потчует своих пассажиров только «Монастырской избой» на разлив). Ну что такое маленькая бутылочка для пьющего человека? Какой-нибудь приличный алкоголик, какой-нибудь Джефф Бич, нефтяник из Уэльса, осушил бы всю коллекцию Юрия Васильевича за два часа.

Но доктор Панкратов не пил. Он коллекционировал эти маленькие бутылки. И Лека не догадывалась, какую Сокровищницу открывал сейчас перед ней добрый доктор.

– Лена... – Панкратов замялся. – Что ты предпочитаешь?

«Боже, до чего же я официален! Неужели я так и не смогу скинуть с себя эту деревянную маску?»

– Ух ты! – Лека своей непосредственностью могла растопить любую ледяную стену. – Сколько их тут! Это вы что, все в самолетах собрали?

– Нет, ну почему же? – Панкратов тут же почувствовал себя скрягой, в каждом рейсе набивающим свою авоську маленькими дармовыми бутылочками. – Конечно, я и сам много летал... Я тебе расскажу как-нибудь о других странах... Но в основном здесь – подарки. Знаешь, среди моих пациентов много богатых, уважаемых людей. Им приятно привезти мне из далекой страны какую-нибудь бутылочку, которой у меня еще нет. Разве ты не любишь получать подарки?

– Люблю. – Лека шарила глазами по полкам. – Вот это, может быть? Или это? Ой, я совсем не разбираюсь в этих напитках. Мы ведь с Демидом не пьем почти. Ну, он, бывает, заквасит маленько. А я... У вас джин-тоник есть? – вспомнила она наконец хоть что-то знакомое. – Только сладкий такой джин... Не помню, как он называется.

– Он называется «Larios», – произнес Панкратов. – Я сейчас сделаю тебе... У меня в холодильнике есть тоник хороший. Я сейчас...

Он торопливо схватил бутылочку с «Ларьосом» и ретировался на кухню. Лека осталась одна.

«Доктор немного мандражирует, – сказала себе Лека. – Он называет меня на «ты». Он хочет угостить меня выпивкой. Что это – маленькое начало большого съема? Или простое проявление дружелюбия?»

Ей хотелось верить во второе.

Лека была неглупой девочкой. Она была очень умной девочкой, несмотря на то, что мастерски умела изображать из себя полную дуру. Но на этот раз она обсчиталась по всем статьям.

Потому что прав оказался Демид.

* * *

Доктор Панкратов колдовал на кухне. Он налил в высокий фужер положенное количество джина, добавил положенное количество тоника, бросил два кубика льда. А потом достал из холодильника коричневый флакончик, сорвал с него жестяную крышку и точно отмерил в стакан два миллилитра прозрачной, почти безвкусной жидкости.

Снотворного.

Панкратов очень волновался.

* * *

– Вот, пожалуйста. – Панкратов протянул Леке фужер. – Тебе понравится. Ты садись. Вот сюда, в кресло. Пить стоя неудобно.

«Не хватало еще только, чтобы она свалилась и расквасила себе затылок».

– Спасибо. – Лека примостилась на краешке кресла и скрестила длинные свои ноги. – М-м, и вправду вкусно. А позвольте поинтересоваться, Юрий Васильевич, к чему все это? Джин в стаканчике, некоторая, я бы сказала, интимность обстановки... Это что, новая метода? Новый психологический подход?

– Да, именно так. – Доктор еле сдерживал себя от желания нетерпеливо зашагать по комнате, сцепив руки за спиной. – Я хочу, чтобы ты расслабилась, Лена. Ты очень напряжена. А нам с тобой предстоит очень важный разговор.

– О чем?

– О тебе. И о Демиде. О ваших с ним взаимоотношениях.

– Опять?!

– Не опять. Мы с тобой еще и не говорили на эту тему. Откровенно. Мелкие наши стычки с Демидом не в счет. Сегодня я попытаюсь бесстрастно, без малейшей тени эмоций проанализировать вашу ситуацию. Только факты. Только спокойный психологический анализ. Ты согласна?

– Зачем? – На лице Леки отразилось легкое недоумение.

– Потому что то, что Демид делает с тобой, тормозит твое продвижение. Продвижение по пути к душевному здоровью...

– Нет, так нечестно! – Лека вспыхнула и осушила одним глотком полстакана. – Нечестно по отношению к Демиду. Я знаю, что психотерапевт должен проводить такие беседы только в присутствии обоих партнеров. Надо позвать Демида... Ничего он со мной такого не делает. Он любит меня...

Лека почувствовала легкое головокружение. Черт, надо ложиться спать пораньше. Впрочем, какой тут сон? Одни кошмары.

– Зависимость, вот как это называется, – сказал Панкратов. – Психологическая зависимость. Даже сейчас ты не в состоянии принять собственное решение и обойтись без Демида. Ты не хочешь взваливать на себя ни малейшей ответственности. В том числе за саму себя. Ты привыкла, что все решает Демид. В принципе это могло бы быть нормальным. Но только не для тебя.

– Почему? – Леке уже начало надоедать это. – Я женщина. Мне приятно, что у меня такой мужчина – сильный и умный, что он заботится обо мне.

– Твой тип личности – совершенно иной. Ты сама – прирожденный лидер. И то, что ты полностью подчиняешься Демиду, идешь у него на поводу, нарушает природное равновесие твоего внутреннего ядра. Твоей, с позволения сказать, глубинной сущности. И это приводит в жуткий беспорядок твое сознание. Внутренний протест – вот основная причина бурь, которые бушуют в твоей душе.

– Как все просто, оказывается! – Лека прищурила глаз. – Убрать из моей жизни Демида, и все придет в порядок. Убрать человека, которого я люблю больше всего на свете, и жизнь моя станет счастливой! Извините, но это звучит как полнейшая бессмыслица. Если не сказать...

– Если не сказать точнее – злой умысел? Нет, Лена, не упрощай ситуацию. И не подозревай меня в дурных намерениях. Я нейтрален. Единственное мое желание – помочь тебе. А заодно и Демиду. Потому что, если вы перемените свои отношения, вы оба будете жить счастливее. Хочешь, я открою тебе маленький секрет? В любой психотерапии клиент никогда не прав. Он не способен сказать истину, потому что не знает собственную природу.

– То есть вы что хотите сказать? Что я сама знаю себя хуже, чем вы меня?

– Да, именно так. То, что ты знаешь о себе, – это только из области твоего сознательного. Но то, что угнетает тебя, что отравляет твою жизнь, относится к бессознательному. Это то, что ты не можешь познать сама. Это та часть твоего «Я», которая в психологии называется комплексами. Для тебя они невидимы, и контролировать ты их не можешь. Зато они прекрасно видят твое «Я» и контролируют его, как хотят.

– Ага. Комплексы. Внутренние мои враги. И как же их уничтожить?

– Их нельзя уничтожить. Их можно только понять и подчинить своему сознательному началу. Изначально по своей природе человек здоров. А появление комплексов всегда говорит о том, что имеет место какое-то мощное постороннее воздействие. Вредное для тебя, негативное. Твоя сущность отвергает это воздействие и оказывается выведенной из равновесия.

– Ага. – Лека помотала головой. Ее все-таки определенно клонило в сон. – Извините... Не выспалась сегодня. А вот сны мои дурные... Они-то как связаны с этими вашими... моими комплексами?

Тебе снится, что ты – маленькая девочка. Что ты убегаешь от родителей в лес. Ищешь там «Белую Девушку» – друга, способного дать тебе свободу. Такой-то сон как раз и свидетельствует напрямую о болезненной твоей зависимости от какого-то человека (я думаю, ты понимаешь от какого) и стремлении твоем вырваться из-под этой опеки. Вырваться и восстановить равновесие и гармонию своего «Я». Своей души...

– Белая Девушка, – пробормотала Лека тонким, детским голосочком. – Я не хочу уходить. Я хочу остаться березкой...

Панкратов вскочил, как пружина. Пока он читал свою бесконечную лекцию, Лека заснула. Она полулежала в кресле с закрытыми глазами. Черты лица се сгладились, превратившись в безжизненно спокойную маску. Рука свесилась с кресла, а фужер лежал на ковре, и остатки джина расползлись темным мокрым пятном.

Лекарство начало свое действие.

* * *

ИЗ ЗАПИСЕЙ ДОКТОРА ПАНКРАТОВА

«...Перед кем я оправдываюсь? Неужели в самом деле перед воображаемым следователем? Да нет, конечно. В сущности, в действиях моих нет ничего, что могло бы нанести вред моей пациентке, а потому нет и никакого криминала. Оправдываюсь я только перед своей профессиональной совестью. Потому что собираюсь погрузить свою пациентку в состояние наркотического транса без ее ведома.

Уверен ли я, что гипноз ей необходим? Да, безусловно. Ее подавленные воспоминания блокированы удивительно стойко. И без гипноза, без этой психофизиологической мобилизации, не представляется возможным добраться до истинных амнезированных травмирующих переживаний прошлого, послуживших причиной ее болезненного состояния.

Планируемое лечение: ввести пациентку в" особое суггестивное состояние психики (ОССП). Выявить причину расстройств и далее в процессе гипнотизации произвести вытеснение аффектов, с изменением болезненной доминанты.

Говоря обычными словами: в состоянии гипноза человек может вспомнить то, что в состоянии бодрствования не вспомнит никогда. Когда я получу нужную информацию – узнаю, что такого ужасного случилось с моей бедной девочкой в прошлом, то смогу внушить ей правильную установку на преодоление последствий этой душевной травмы.

В сущности, ничего необычного в этой процедуре нет. Рутинная процедура для рядового психотерапевта. Вероятнее всего, что после сеанса гипноза пациентка даже не будет помнить, что этот сеанс, собственно, был проведен. Но последствия для ее выздоровления могут быть очень значительными! Должен наступить настоящий перелом в ее психокоррекции! Я верю в это!

Проблема в том, что я НЕ МОГУ погрузить ее в гипнотический сеанс. ОБЫЧНЫЙ гипнотический сеанс.

Причины? Первая причина: Демид намертво внушил ей, что гипноз опасен для ее жизни. Об этом я уже упоминал. Но есть и вторая причина, куда более серьезная. Елена абсолютно негипнабельна! Проще говоря, она невосприимчива к обычному гипнозу.

Чтобы проверить способность пациента к впадению в транс (гипнабельность), вовсе не обязательно пытаться погрузить его в состояние сна. Есть специальные тесты, позволяющие выяснить восприимчивость к гипнозу даже без ведома пациента. Приемы Констамма, Рожнова, Астахова, Баудоина. Харьковская шкала-опросник. Я провел все эти тесты. Все они дали отрицательный результат! Увы! Не знаю, с чем это связано, но я никогда еще не видел человека, настолько невосприимчивого к гипнозу, как Елена Прохорова.

Но в запасе у меня еще остается мощное средство. Внушение в состоянии наркотического сна. Это может снять одновременно и первую, и вторую проблемы. Я незаметно дам своей пациентке снотворное, а когда она заснет, введу ей внутривенно амитал натрия. Я уверен, что такая «сыворотка правды» заставит заговорить все ее скрытые комплексы. Кроме того, в ходе гипнотического сеанса я внушу ей, что, когда она проснется, то все забудет. Таким образом, в выигрыше окажутся все – и доктор, и пациент. Я совершенно уверен в успехе задуманного!»

* * *

Доктор Панкратов был великолепным специалистом. Но на этот раз он ошибался. А кто же был прав? Ну разумеется, Демид. Демид не знал. Он просто чувствовал.

* * *

Доктор Панкратов наклонился над спящей Лекой и взял ее за руку. Пульс был ровным.

«Так. Снотворное обладает кратковременным действием. Через десять минут она может проснуться. Но я не дам ей сделать это».

Он взял девушку на руки и перенес ее на кровать. Поправил подушку под головой. И залюбовался. Девушка была так красива... Он даже наклонился в неосознанном порыве – поцеловать ее. И не сделал этого.

«Нет, не могу. Не могу пользоваться ее беззащитностью. – Сейчас я врач – и никто больше. Я вылечу ее. Вылечу! И вот тогда... Может быть...»

У доктора были свои комплексы. Он был очень честным человеком. Болезненно честным. Что, однако, не помешало ему сделать инъекцию амитала в вену своей пациентки.

Сначала кожа Леки, как и полагается, порозовела. Она глубоко вздохнула. Она пошевелилась, попыталась приподняться на локтях. Веки ее дрогнули.

– Лена, ты слышишь меня?

– Да... – Еле слышный звук слетел с губ. – Кто ты?

– Я – твой друг. Я – тот, кто должен помочь тебе. Сейчас ты должна вспомнить. Вспомнить, что с тобой случилось. Вернуться в свой сон. Скажи мне, что с тобой происходит. Говори!

– Тучи... – Лицо девушки исказилось от страха. – Пришли черные тучи. Белая Девушка, не прогоняй меня! Дома меня накажут!

«Отлично. Все идет как надо! – Доктор Панкратов показал самому себе большой палец. – Получается!»

И чуть не вскрикнул от страха. Потому что существо, которое резко приподнялось и село на кровати, глядя на него светлыми, почти бесцветными глазами с вертикальными зрачками, очень мало походило на его пациентку Елену Прохорову. Существо с бледной, почти прозрачной кожей и волосами черными, как смола.

* * *

Только Белая Девушка очень грустная сегодня.

«Уходи, – говорит она. – Уходи, человечья девочка. Ты хорошая девочка. Но сегодня плохой ветер. Плохой туман был утром. Что-то случится сегодня плохое. Уходи, человечек, от беды подальше...»

Ленусик не хочет уходить. Она хочет остаться здесь. Остаться березкой. Но Белая Девушка сердится.

«Уходи, уже пора, – говорит она. – Ты вернешься потом. Сегодня плохой день. День бурого ветра».

Девочка упрямится, но Белая Девушка не хочет ее слушать и выталкивает девочку из березки.

И девочка снова становится девочкой. Ей очень грустно. Она знает, что уже никогда ей не будет так хорошо.

И погода начинает портиться. Пока она была березкой, белые облачка испугались и убежали. Они испугались больших черных туч, которые закрыли все небо. И солнышка больше не видно, и вообще ничего не видно. И дождь – как польет! Холодный и мокрый дождь с градом – прямо с ног сбивает! Девочка бежит по тропинке – но это уже не тропинка, а грязный ручей, в котором она потеряла свои сандалики. Девочка громко плачет – ей холодно и страшно в лесу, и твердые льдинки града больно бьют по лицу и по рукам. Не закрыться ей от этого страха. И дорожка потерялась. Куда бежит – не знает.

Никогда девочке не было так страшно. Совсем она чужая в этом лесу. И добрые березки ее больше не слышат. А слышат ее какие-то страшные, совсем непонятные страшилы, и хохочут над ней, и протягивают к ней свои мохнатые лапы.

И девочка бежит все быстрее и не замечает большого елового корня, змеей вытянувшегося на тропинке. Она спотыкается об этот корень, падает и ударяется лбом о дерево.

Но ей совсем не больно. Потому что она сразу умирает.

* * *

Оглушительно хлопнуло окно. Доктор и не заметил, как началась гроза. Ливень забарабанил по подоконнику, лужей потек по полу. Но доктор стоял как вкопанный, не в силах оторвать глаз от своей гостьи.

Густой аромат березовых листьев заполнил комнату. Существо, сидевшее на кровати, медленно поворачивало голову. Странные огромные глаза его не моргали.

Девушка. Очень красивая девушка – вот кем было это существо. Девушка не человечьего рода.

* * *

Девочка умирает. Совсем умирает. И душа ее больше не вернется в ее тело.

Но только тельце ее не остается пустым. Та, что бежала за ней, и пыталась догнать, и пыталась спасти от смерти, впархивает в ее тело. Белая Девушка. Это она, фея берез. Она впархивает в тело девочки, и сердце девочки снова начинает стучать. Только зря ты сделала, Белая Девушка. Потому что это вредно для тебя, Дух Березы. Не для тебя человечье тело, не для тебя... Ты сразу забываешь, что некогда была Белой Девушкой. Теперь ты никто. Потерянный лесной Дух в живом теле человечьего детеныша.

* * *

– Лена! Ты слышишь меня?!! – Голос вернулся к доктору Панкратову. – Ты спишь! Ты засыпаешь все глубже и глубже!!! Ложись на кровать. Ты будешь спать легко и спокойно, ты будешь спать целый час, а когда проснешься, забудешь все, что с тобой сейчас случилось. Ты проснешься здоровой, в хорошем настроении...

«...Подавить осложнения при гипнотизации обычно легко удается резким повелительным приказом спать глубже...»

Девушка медленно поднялась над кроватью. Именно поднялась – повисла в воздухе. Сердце доктора дало перебой и едва не остановилось, когда он увидел ее улыбку. Тонкие, почти белые губы раздвинулись и обнажили ряд безупречно ровных, мелких зубов.

Все они были треугольными – словно подточены напильником.

– Елена! Немедленно ложись на кровать!!! – Голос Панкратова сорвался на писклявый визг. – Я прика-зыыываю т-тебе!

Он рванулся к ней. Он схватил ее за руку, собираясь «мягко, но настойчиво» вернуть ее в горизонтальное положение. Собираясь вернуть нормальный порядок нормальных вещей. Но существо едва повело плечом, оказавшимся твердым, как дерево, и доктор полетел через всю комнату, распластался в углу как лягушка.

«Бежать, – мелькнуло в его голове. – Убежать к чертовой матери. В конце концов, я психолог, а не экзорсист».

Теперь доктор Панкратов верил в потусторонние силы. Он увидел их собственными глазами.

* * *

Маленькую девочку находят в лесу на следующее утро. Она живая. Она спит на тропинке под большой березой, и на лбу у нее большая ссадина.

Все люди вокруг улыбаются. А папа плачет. И мама плачет и поднимает на руки свою девочку. Девочка открывает глаза. Только она совсем не узнает свою маму.

– Леночка! – кричит мама. – Ленусик! Доченька моя, милая! Куда же ты убежала, глупенькая?

– Лекаэ, – говорит девочка. И мама не узнает ее голос.

– Кто ты? – прошептал доктор.

– Лекаэ, – сказало существо. Оно закрыло глаза и медленно опустилось на кровать. Плавно, как березовый лист, сорванный ветром, падает на землю.

Доктор Панкратов поднялся, хватаясь за стену, и побрел к окну. Гроза стихала. Его знобило. Он чувствовал себя так, словно состарился за эти полчаса на несколько жизней.

На кровати лежала девушка. На кровати крепко спала девушка по имени Лена Прохорова. Это снова была она. Только доктор Панкратов больше не хотел убежать с ней на Сейшелы. Он боялся ее.

Он вылечился от своей любви. И это было единственным положительным результатом сегодняшнего дня.

Глава 8

Демид вернулся домой с работы около пяти вечера. Но в подъезд попасть не смог. Подъезд перекрывала новенькая, еще не крашеная железная дверь. С кодовым замком.

– Это еще что такое? – Демид обратился к бабулькам, несущим неусыпную стражу на скамейке.

Голова его гудела после бессонной ночи. Конечно, он мог бы запереться где-нибудь в лаборантской и поспать пару часиков на кушетке. Но он не сделал этого. Он боялся остаться наедине со своими мыслями. Он боялся, что проснется его внутренний голос и начнет объяснять все произошедшее. Демид не хотел знать ничего. А потому он весь день работал до изнеможения, бегал по всем этажам, пил кофе чашку за чашкой. Сейчас он просто валился с ног. И очень надеялся, что заснет сразу, как только доберется до дивана.

Errare humanum est. [Человеку свойственно заблуждаться (лат.).]

– Дак это ж дверь поставили новую, с замком кнопчатым, – пояснила самая услужливая старушка, Клавдия Степановна, соседка Демида по лестничной клетке. Остальные дружно кивнули, подтверждая этот безусловно выдающийся факт.

– Ага... Понятно... – Дема почесал в затылке. – А зачем?

– Дак зачем? Чтоб не мотались всякие! – Клавдия Степановна даже привстала со скамейки от волнения. – Ведь это ж что ж творится, господи светы? Вот не иначе как в позапрошный вечер, значит, выглядываю я, это, в глазок. Выйти, значит, хотела на улицу, свежим воздухом подышать. Ну и в глазок, понятно, выглядываю – вдруг там какой-нито бандит приблудился. Так что ты думаешь, Демид, на полу собака лежит! Агромадная, каких и на свете-то не быват! Ну как же тут выйти-то?!

Она посмотрела на своих товарок, и те снова утвердительно кивнули, как будто смотрели в тот же глазок одновременно с Клавдией Степановной.

– Собака, говорите? – Демид заинтересовался. – А какая собака-то, не рассмотрели? Порода какая?

– Дак разве ж я в породах этих разбираюся? Говорю тебе, агромадная! – Клавдия Степановна входила в азарт. – Оно конечно, плохо через энтий глазок-то видно. Но только я вот что скажу – собака была необычная. – Старушка подняла вверх указательный палец. – Шкура хоть и короткая, и грязная, только видно, что цвет у нее какой-то необнакновенный. Розовый, что у поросенка. А уж рожа-то, рожа была у этой животной как у черта!

– Вы думаете? – Демид все еще отказывался верить своим ушам.

– Христом Богом клянусь! – Бабуля поправила толстые очки, за отсутствием одной из дужек приделанные к голове бельевой резинкой. – Я, оно конечно, подробностей не помню. Только как глянул на меня этот черт, прямо скрозь глазок-то, как кипятком меня окатило! Отпрянула я, насилу чуть не упала. Аж сердце затрепыхало. Я пошла корвалол пить, а потом думаю: «Дай-кось позвоню в милицию». А ведь телефона-то у меня и нету! Опять же к тебе, Дема, надо идтить. А как тут выйдешь-то? Хошь плачь! Выглянула я обратно, а ничего и не видно. Глазок-то с той стороны вроде как кровью замазан! Как я тогда инфаркту не хватила, просто не знаю!

Клавдия Степановна плюхнулась обратно на скамейку, слегка придавив остальных старушек, и схватилась за сердце.

– А это, значит, утресь спускаюсь я, значит, за хлебом, – вступила в разговор Дуся – сморщенная бабулька без отчества, но в валенках с галошами. – А на площадке-то вашей. Господь ты мой, такая вонишша стоит, словно, прости Господи, помер кто. Я к Клаве и торкнулась. А Клава-то мне, вишь ты, и не открыват! Кричит истошным криком из-за двери: «Изыди, Сатана окаянная, в ад! А не то милицию вызову!» Ладно, хоть муж ейный, Лукьяныч, с работы возвращался. Он ведь сторожем работает. У его ключ был, он дверь-то и открыл. Так Клавка-то там стоит со швабером! Обороняться собралась! Вот испужалась-то как!

– Ясно. – Настроение Демида, и без того паскудное, превратилось в маленькую кучку навоза. А ему-то чем обороняться? Швабером?

– А опосля этого мы собралися, значит, – Клавдия Степановна снова воспряла духом, – и пошли к председательше. У нее ведь дверь-то давно запасена стоит в подвале. В прошлую зиму еще денежки собирали, помнишь? И говорим: «Ставь, значится, дверь-то, или мы к мэру жаловаться пойдем. Спасу никакого нет. И так народ довели, пенсию не плотют, а тут еще собаки розовые по площадкам валяются! В старые времена такого не было!» Ну, тут как раз сварщик Сережка трезвый приключился. Вот и поставили...

– Код какой? – мрачно поинтересовался Демид.

На лестничной площадке воняло уже меньше, но крепкий мертвецкий запах еще не выветрился.

Позапрошлый вечер. Король Крыс побывал здесь, как только сбежал из лаборатории.

«Дема, ты получил мой подарочек?»

* * *

Лека спала на диване. Вид у нее был измученный.

«Явилась. Где шлялась прошлой ночью, черт знает? Впрочем, это и к лучшему. Слава Богу, она не присутствовала при наших разборках с Антоновым».

Демид пошел на кухню. Пошарил в холодильнике, нашел пачку пельменей. Налил воды, поставил кастрюлю на огонь. Включил телевизор.

«Криминальная хроника нашего города, – сказала симпатичная девушка-ведущая. – Сегодня угнано пять машин, из них одна уже найдена. Семь автодорожных происшествий, четыре из них – в нетрезвом виде. Совершено двенадцать краж, из них три раскрыты по горячим следам. Студент сельхозакадемии пытался влезть в форточку, и был взят с поличным...»

Демид ковырял спичкой в зубах.

«...Найден труп женщины тридцати пяти-сорока лет. На теле – большое количество укусов и рваных ран. Можно было бы предположить, что женщина погибла в результате нападения одичавших собак, но родственники погибшей утверждают, что пропало также значительное количество золотых украшений. Кроме того, эксперты-криминалисты утверждают, что характер нанесенных повреждений не соответствует картине, типичной для укусов собак...»

«Надо было сжечь этого Короля Крыс. А если бы не получилось, взорвать вместе со всей лабораторией. Хотя кто знает, помогло бы это?..»

Демид встал и побрел в комнату. Есть пельмени ему расхотелось.

* * *

– Лека... – затормошил он свою подружку за плечо. – Лека, хватит спать.

– А? Что?.. – Лека испуганно взметнулась в постели. – А, это ты, Дем...

– Ты где была прошлой ночью? Почему домой не вернулась? Позвонить не могла?

– Я это... – Лека и сама плохо соображала, где она провела эту ночь. Кажется, в больнице. Вчера утром она пошла к своему доктору. Доктору Панкратову. И там вырубилась. Доктор сказал – «синкопальное состояние». Обморок с выпадением сознания. Интересно, куда оно выпадает? Доктор сказал, что сам не мог привести ее в чувство и поэтому привез ее в больницу. Она проснулась следующим утром в больничной палате, с иглой от капельницы в вене. И удрала оттуда. Категорически отказалась оставаться. Хотя чувствовала себя отвратительно.

– Что ты «это»? Ты можешь придумать хоть что-то путное, если не хочешь говорить правду?

– Ага. – Лека послушно кивнула. – Я у подружки ночевала.

– У подружки... – Взгляд Демида был нечеловечески усталым. – Ладно, пойдет в качестве рабочей версии. Ну что, начудил все-таки твой гениальный доктор?

– Нет. Он тут ни при чем! – Не хватало только, чтобы Демид начал разборки с Панкратовым. Доктор выкрутится, а вот Демид... – Дем, – Лека погладила Демида по руке, – ты не переживай. Я больше не пойду к этому... К Панкратову.

– Я не из-за него переживаю. Мне сейчас не до твоего доктора. Ты скажи мне лучше – позапрошлой ночью ты поздно вернулась, я уже спал. Ты ничего такого не видела на лестничной площадке?

– Вонь там стояла... Грязь, все какой-то слизью перемазано. И ничего не видно – кто-то снова лампочку разбил. Да, вот еще что! Кольцо ты свое на площадке уронил. Я его в коробку положила.

– Какое еще кольцо! – Дема взвился. – Ты что, не знаешь, что у меня никаких колец нет?!

– Ну, перстень такой. Печатка золотая. Там буква «Д» нарисована! Я решила, что это твоя вещичка.

– Ты с ума сошла! Таскать в мой дом всякую дрянь! Ну, спасибо! Это же «подарочек» от...

Дема резко тормознул.

– От кого? – Лека пристально глянула в глаза Демида.

– Да так... Ни от кого....

– Что-то случилось, – сказала Лека в утвердительной интонации. – И ты от меня это скрываешь.

– Потом, потом... – Демид сорвался с места и направился к полке. Вороха бумаг полетели на пол. – Черт возьми, где ЭТО?! Где твоя гребаная шкатулка?!

– Не кипятись. – Лека натягивала джинсы. – Я и сама не помню. Где-то лежит. Вот она, кстати! – Она вытащила из-под стола палехскую лакированную коробочку и открыла ее. Поднесла руку к перстню'.

– Не трогай!!! – Дема заверещал так, что бедная Лека едва не выронила шкатулку. – Дай сюда!

– Нет, что случилось-то?

Демид молча отобрал коробку у Леки и уставился на перстень. Это был тот самый перстень, который Демид извлек из желудка Короля Крыс при вскрытии. И теперь Король Крыс вернул перстень Демиду. В качестве подарочка.

Дема стоял и молча таращился на золотую печатку в коробочке. Конечно, это не буква «Д». Это стилизованное изображение паука. И еще какой-то орнамент, ни на что не похожий. Он не был знаком Демиду, но вызывал какие-то странные, полузабытые и не слишком приятные ассоциации. Возможно, ТОГДА Демиду приходилось видеть нечто подобное.

Симпатичное колечко.

Внутренний голос проснулся.

«Что это такое?» – Впервые Демид снизошел до вопроса к своему alter ego, обратился к нему за советом.

Это всего лишь артефакт, золотой артефакт.

«Что такое артефакт?»

Вспомни. ТОГДА у тебя было много артефактов, только серебряных, артефакт – это механическая магия.

«Он опасен для меня?»

Сейчас нет. Но может стать очень опасным, очень, он золотой, никогда не надевай золото, оно опасно для тебя.

«Что мне делать с ним?»

Можешь избавиться от него, хотя это бесполезно, это ТВОЙ подарочек, и когда наступит время он снова найдет тебя, сам найдет тебя, когда наступит плохое время.

«Так он может принести мне какую-нибудь пользу? Или это бомба замедленного действия?»

Это решит fatum. [Судьба (лат.).]

«Что? Ты что, не можешь сказать что-нибудь определенное, если уж я начал с тобой разговаривать?!»

Молчание. Внутренний голос заткнулся.

– Скотина, – сказал Демид. – Никакого от тебя толку, кроме бессвязного бормотания.

Лека молча обиделась. Она приняла эти слова на свой счет.

* * *

Сумерки. Демид разровнял ногой землю на месте, где он только что зарыл перстень. На пустыре недалеко от дома. Можно, конечно, было закопать его где-нибудь подальше. Утопить в реке. Бросить в жерло сказочной горы под названием Ородруин. Только какой в том смысл? Кольцо и так вернется к Демиду – хочет он того или нет.

Fatum.

Кто-то тронул Демида за плечо.

– Привет. – Валерий Федорович Антонов собственной персоной. Выглядит так, как будто его два часа сапогами пинали.

– А, это ты... – Демид вяло пожал майору руку. – Как дела?

– Хреново. – Антонов удрученно покачал головой. – Пролет, полный пролет. Мы с тобой в полном дерьме, коллега.

– При чем тут я? – Дема усмехнулся. – Меня с работы не выгонят. Это тебе не повезло, майор. Что случилось-то?

– Все сделал, как договорились. Собаку пристрелил подходящих размеров. Даже шкура, более или менее похожая – ну, где шерсть длинная, подровнял ножницами. Нарезал эту животину несчастную, как шницель, – хрен поймешь, обычная собака это или мутант. Череп ей снес, зубные протезы твои вставил. Все бланки нарисовал – идентификация дентина и зубной эмали, гистология тканей. Все соответствует собачьей ткани – собака и есть собака, только мутант. Все был шито-крыто. Да никто особенно и не интересовался, что я там такого особенного найду. У нас в учреждении более важных дел хватает.

– Как же ты прокололся-то? И так быстро?

– Стукнул кто-то. – Майор прислонился к дереву и зашарил по карманам в поисках сигарет. – Сердцем чую, донес кто-то на меня. Какое-то заинтересованное лицо. Не пойму только, в чем заинтересованное? Такой тарарам поднялся... Рассказывать даже сил нет. Имели меня во все щели четыре часа кряду. Послушать начальство – так теперь важнее этого гребаного мутанта во всем отечестве нету. Труба... Не знаю, как и выкручиваться.

– Ну, покажи им кассету, в конце концов... Может, поверят? – Демид замялся. – Не хочется мне, чтобы имя мое на Божий свет в этой истории выплывало, сам понимаешь... Но если для тебя нужно – Бог с ним. Показывай.

– Кассета! – Антонов хрипло хохотнул. – Нет больше никакой записи! Чистая пленка! Стерто все к чертовой матери, как будто и не было ничего. Может, нам с тобой и вправду все примерещилось?

– Стерто?! Кто стер?

– Не знаю. Не знаю. – Антонов устало потер виски. – Ничего я уже больше не знаю. Я думаю только о том, как бы со службы не вылететь. Теперь бывшему военному на работу устроиться – сам знаешь каково... Есть у меня, конечно, одно прикрытие. Есть кому за меня заступиться. Сам понимаешь, все мы не без связей... Тяжелая артиллерия, так сказать. В конце концов, ничего убийственного я не совершил. Идиот я, конечно, что подделывать этого урода начал. Ну, украли этого мутанта и украли. Не я же его украл! На кой черт мне эти сорок килограммов собачьего трупа? А теперь я под подозрением...

– Извини, что так тебя подставил. – Демид положил руку на плечо майора. – Это же моя идея насчет подделки была. Извини, Валерий...

– Ладно... – Антонов ухмыльнулся. – Я тоже хорош был. Слава Богу, хоть тебя вчера не подстрелил. Ты не бойся – я тебя в это дело не втяну. Твое участие все настолько запутает, что, пожалуй, даже на оргпреступность потянет. Сам разберусь.

– Шанс?

– Процентов девяносто, что выпутаюсь. Они меня еще не знают... Сосунки! Пороху не нюхали!

– Ну, успехов тебе тогда. – Демид протянул руку.

– Бывай. Может, и не увидимся больше. Хороший ты парень, Дема, но сердце чует – держаться мне от тебя нужно подальше. Слишком много нечисти вокруг тебя крутится. А я такого не люблю. Я, знаешь ли, привык, чтобы все понятно было.

– Я тоже люблю, когда все понятно, – сказал Демид. – Но как-то не получается. Fatum.

Глава 9

Прошла неделя. А потом еще одна. Две недели прошло с тех пор, как жуткое существо по имени Король Крыс сбежало из лаборатории. Две недели Демид жил в постоянном ожидании. В каждом шорохе за спиной чудилось ему царапанье убийственных когтей, в каждом детском крике с улицы слышался предсмертный визг очередной жертвы, и каждый звонок в дверь заставлял вздрагивать – казалось, открой он сейчас, и на пороге появится знакомая оскаленная морда.

«Привет, Защитничек. Ты ждал меня?..»

Но ничего не происходило. Даже стало как-то спокойнее. Наступила летняя жара, и разморенные зноем горожане лениво передвигались по улицам, вяло реагируя на происходящее вокруг. Демин «жигуль» в очередной раз забарахлил, и Дема бросил его на стоянке – самому неохота было чинить, а на сервис денег не было. Лека перестала ходить к своему психотерапевту – и ничего страшного не произошло. Стала больше сидеть дома, даже обед иногда готовила. Дурной сон ей больше не снился. Друзья все поразъехались – кто на дачу, кто на юг. Звали Демида в поход на байдарках, но он лениво отнекивался – Занят, мол. Подходящие иностранцы на горизонте не маячили – все больше туристы, старички и дамочки в жеваных шортах слезали с теплоходов и любопытными стайками шлялись по улицам. Какое им дело было до Деминой мясной линии? Даже внутренний голос Демида не подавал признаков жизни – может быть, ушел в летний отпуск, а может, решил, что и так слишком много наболтал во время последнего откровенного разговора.

Все было мирно, обычно и обыденно. Если не считать нескольких странных убийств в городе. Но мало ли всяких гадостей происходит в городе, где живет полтора миллиона человек? Всегда найдется придурок, который пырнет ножом какую-нибудь дамочку в темном переулке и позаимствует у нее золотые сережки вместе с ушами. Или негодяй, который натравит собаку на спящего бомжа – да так, что целыми останутся только ботинки. Или наркоман, который намалюет чужой кровью на стене изображение паука.

В городе было душно.

Демид ждал. Ему хотелось верить, что все плохое уже прошло, но он знал, что САМОЕ плохое еще и не начиналось. Он ждал, а что еще ему оставалось делать?

* * *

– Товарищ Коробов здесь проживает?

– Да, – сказал Демид.

– Коробов Демид Петрович? Это вы будете?

– Я. Буду.

– Распишитесь в получении повестки.

Молодой румяный парнишка в милицейской форме протянул листочек, и Демид дисциплинированно изобразил загогулину в графе против своей фамилии.

Когда его в последний раз вызывали к следователю? Лет пять назад. Тогда Дема был помоложе и еще не так заботился о своей репутации. Он светился во всякого рода авантюрах – и если не в качестве обвиняемого, то в качестве свидетеля всегда можно было его привлечь. Впрочем, как всегда, без особых последствий. Демид умел заметать следы.

«Что такого на этот раз?»

Пару-тройку незаконных делишек можно было навесить на Демида и сейчас. Текущих делишек. Но на вызов к следователю они никак не тянули. Разве что на разборки с налоговой полицией. А вернее всего, на пару пузырей коньяку нужному человеку. Не более того.

– А по какому поводу меня... Вы не в курсе?

Мент с удивлением поглядел на Коробова. Вместо испуга на физиономии товарища Коробова светилось здоровое любопытство. Демид выглядел подозрительно, доброжелательно и даже добропорядочно. Он смотрел на милиционера с такой милой улыбкой, что милиционеру захотелось немедленно нацепить на Демида наручники, а может быть, и угостить дубинкой по спине.

– Завтра объяснят. В одиннадцать ноль-ноль – к следователю Фоминых. За неявку – сами понимаете...

Служивый козырнул и удалился. Демид стоял и задумчиво смотрел ему вслед.

* * *

В десять пятьдесят девять Демид бодрым шагом вошел в городское управление внутренних дел. Однако обнаружилась определенная неувязка. К кабинету, номер которого был указан в повестке Демида, выстроилась небольшая очередь. Трое человек не самого благопристойного вида подпирали шершавую тусклую стену, лет десять назад крашенную желтой краской. Еще двое сидели на корточках. Ни стульев, ни скамеек в коридоре почему-то не полагалось.

Дема прошествовал мимо них без задержки и решительно взялся за ручку двери кабинета.

– Э-э, браток... – Кто-то схватил его за руку. – Ты что-то резвый, однако. Тут очередь...

– Гражданин! – Демид глянул со всей строгостью. – Что вы себе позволяете?! Какой я вам браток? Руку уберите, пожалуйста! Я при исполнении, понимаете, а вы тут рукою!..

– А, пардон... – Парень слегка усох при слове «гражданин» – но сдаваться не собирался. – А при какой должности, так сказать, состоите? Потому что я здесь уже два часа порог обиваю. Попасть внутря не могу. Развели бюрократию... Да еще вы без очереди. Откуда я знаю?..

– Разберемся, – отрезал Демид. – Я – гимнокалициум [Латинское название рода кактуса]. На общественных началах. Так что сейчас разберемся. Разрешите...

Он вошел внутрь и захлопнул за собой дверь. Отрезал себе путь к отступлению.

Впрочем, в кабинете была только одна женщина. Стройная и даже симпатичная женщина лет сорока в белой блузочке и синей форменной юбке. Она, как и полагалось всякой машинистке, бодро лупила по клавишам электрической печатной машинки и одновременно курила сигарету.

– Куда рветесь? – Она посмотрела на Демида, словно на таракана. – Я же русским языком сказала – вызову! Ждать в коридоре! Всех вызову согласно повестке.

– В таком случае, – Дема сделал еще шаг вперед, – меня должны были вызвать уже четыре минуты назад. Потому что сейчас – одиннадцать часов четыре минуты. Не подумайте, что я скандалист и формалист. Просто я ценю свое время. Никакого криминала на мне не висит. И если я немедленно не увижу следователя Фоминых, то сам больше сюда не приду. Если вы хотите предъявить мне обвинение или привлечь в качестве свидетеля...

– Подождите, подождите... – Женщина что-то искала в бумагах, аккуратно пришпиленных друг к дружке скрепками. – Вы что, Коробов Демид Петрович?

– Он самый.

– Садитесь. – Женщина показала на стул напротив.

– А следователь?..

– Следователь – это я. Фоминых Ольга Игоревна. Присаживайтесь.

– На сколько лет присяду-то, начальник? – проворчал Дема, скрипя стулом.

– Демид Петрович, ну зачем же вы так? Ну зачем вы криминальную терминологию применяете?.. Вы же не из этих... – Она кивнула на дверь. – Вы интеллигентный человек, ученый. И никакого обвинения мы вам выдвигать не собираемся. А, наоборот, хотели бы проконсультироваться с вами по некоторым узкоспециальным вопросам. Привлечь, так сказать, в качестве помощника на добровольных началах...

– В качестве ЭКСПЕРТА, что ли? – Демид ожидал чего угодно, но только не этого. История повторялась. В виде трагедии? Да нет, это уже походило на фарс. – А что, если я не соглашусь?

– Можете не согласиться. – Фоминых деловито придвинула к Демиду папку. – Но все же посмотрите сперва. Там, внутри, кое-какие документы. Не очень-то приятно, я понимаю...

В папке были фотографии. Только фотографии. Расчлененные тела, оторванные уши, пальцы. Кольца, серьги. И на каждой фотографии стояла дата. Все снимки были сделаны в течение последних двух недель.

– Ну, что скажете?

– Ужасно. – Дема захлопнул папку. – Совершенно мне это не понравилось. Не нравятся мне такие штуки. Это что, маньяк-убийца?

– Демид Петрович! – Фоминых укоризненно покачала головой. – Я все же считала, что имею дело со взрослым, ответственным человеком. Люди гибнут один за другим, а вы из себя непонимающего строите! Натворили дел, понимаете, а нам теперь расхлебывать!

– Каких дел? – пробормотал Демид. – Я никого не убивал.

– Да я не про вас! – Следователь махнула рукой. – Я про коллег наших, из одного учреждения. Сами знаете какого. Упустили ведь, упустили зверюгу, раз... Раздолбай, извиняюсь. Взялись не за свое дело. Говорили же мы им: «Наше это дело. Уголовное». Нет, уперлись: секретный объект, мол, радиация, и все такое! Увезли зверюгу с собой, хотя брать его в логове НАМ пришлось. Нет, понимаете, вечно вся черная работа на нас ложится, а они – на готовенькое. Аристократы! Засекретили все к чертовой матери! Вот и проворонили! Олухи, одно слово. Нюх потеряли! – Фоминых доверительно наклонилась к Демиду через стол. – Заняться им сейчас нечем! Вот и хватаются за все, что попало. Хотят показать, что еще чего-то стоят! А дело-то и впрямь наше. И не думаю, что особо сложное. Слава Богу, сейчас не времена дурной перестройки, когда все развалили. Если надо, и людей найдем, и средства. Нет, вы подумайте, по две-три жертвы в день. Это просто война какая-то!

Карты были раскрыты. Только Демид не знал, с какой ходить – с туза или шестерки. С короля? А почему бы и нет?

– Король... Король Крыс? Это он убивает людей?

– Король Крыс?! – Фоминых глядела на Демида с недоумением. – Вы что имеете в виду?

– Ну, мутант этот. Собака. Мы его Королем Крыс называли.

– Интересно... А почему Король Крыс? Он же не крыса. Он – собака.

– Вы думаете?

– Я вообще ничего не думаю. – Фоминых категорично захлопнула папку. Она говорила так, как говорят люди, обо всем на свете имеющие собственное мнение. Мнение чужое интересует таких людей только по особому приказу начальства. – Это ваше дело разобраться, что оно собой представляет, это животное.

– А почему вы думаете, что я буду разбираться?

– Потому что это – ваша вина. Ваша и этого... майора Антонова. Вместо того чтобы своевременно произвести вскрытие, вы проявили халатность. Вы даже не смогли определить, что он еще жив, и дали, таким образом, сбежать ему на свободу. И вот результат! – Она хлопнула рукой по фотографиям.

– Но ведь мы... – Демид собрался было рассказать, что зверя разрезали по всем правилам, что он не мог ожить после этого по всем законам природы, но все равно ожил, слепился из кусочков в единое целое, что он ожил и даже заговорил человеческим голосом, что это вообще не зверь, и нельзя к нему подходить с обычными мерками, и, собственно, он даже не знает, что в этом случае можно сделать, и что майор Антонов ни в чем не виноват – кто может быть виноват, что налетела буря, случилось землетрясение или извержение вулкана?.. Он поглядел в глаза следователя Фоминых и осекся. ЭТОЙ бесполезно было говорить что-либо о сверхъестественных силах. Она верила только в то, что могла увидеть своими глазами.

– Что вы сказали? – переспросила следователь.

– Видеозаписей никаких не осталось?

– Никаких, – сказала Фоминых. – Антонов пытался заявить, что вскрытие все-таки делалось, но все это выглядело как лепет младенца. Вы просто не удосужились сделать вскрытие в первый день. И в первую же ночь ваш... э-э... Король Крыс спокойно сбежал. А Антонов, представляете себе, вместо того чтобы честно заявить об исчезновении опаснейшего животного, пытался изготовить подделку. Уму непостижимо!

Фоминых полезла в ящик и достала оттуда пластмассовый зуб, изготовленный Аликом.

– Вот, полюбуйтесь! Дешевка! Интересно, кого он хотел одурачить этой фальсификацией?

– Что с Антоновым? – Демид старался скрыть предательскую сиплость в голосе.

– Ничего. Даже дела на него не завели. Нашлись у него могущественные покровители. Друзья, видите ли, боевые. Просто уволили его с работы. По несоответствию.

– По-моему, он хороший специалист...

– А по-моему, он не совсем психически здоров. Вначале мычал что-то неопределенное, а потом, когда дело в хороший раскрут пошло и почувствовал ваш Антонов, что терять ему нечего, вдруг начал такое пороть... Ну что твой блаженный у паперти. Что, мол, пес этот – разумный, и что он вообще – нечистая сила, и что мы с ним не справимся. Ну, это понять можно. Воевал когда-то Антонов. Контужен был два раза. Комиссован подчистую. И в Конторе должность выполнял гражданскую. Номинально. Я бы его и близко к такой работе не подпустила.

– А вы как думаете? Неужели вам кажется нормальной эта псина с ее живучестью, жаждой крови и страстью к золотым побрякушкам?

– Э-э, бросьте вы! – Следователь махнула рукой. – Знаете, сколько всякой нечистой силы я за свою жизнь видела! Не было такой нечистой силы, чтобы мы с ней не справились. И знаете, кто каждый раз стоял за всеми этими чудесами?

– Кто?

– Человек! Какой-нибудь опытный махинатор, который, прикрываясь стремлением толпы к необычному, совершал свои грязные делишки! Чаще финансовые. Но иногда, как сейчас, и извращенные убийства. Нет существа страшнее, грязнее и извращеннее, чем человек! Да, действия этого пса кажутся на удивление разумными. Но уверяю вас, ни одной собаке не придет в голову собирать золотые драгоценности. Зато это может прийти в голову хозяину этой собаки! Он может взять жуткую, никому не известную породу, придать своей собачке мистический вид для пущего эффекта и натаскать ее на убийство людей. И пока люди будут креститься и вызывать священников, чтобы попрыскать место святой водой, этот человек может жить спокойно. Но когда беремся за дело мы, нам плевать, извините, на все эти сказки. Собаку мы найдем и уничтожим так, что ее не оживит и сам дьявол. А потом доберемся и до ее хозяина...

Демиду на миг показалось, что и в самом деле не было ничего необычного. Может быть, это и к лучшему? Пусть только отловят этого чертова Короля Крыс. Отловят, расстреляют и сожгут его труп. И Демид будет спать спокойно, и забудет о том, что его непонятное прошлое пыталось дотянуться до него своей когтистой лапой. И ему не будет дела до того, кем был Король Крыс на самом деле.

– Чем я могу вам помочь? – спросил он.

– Вот, – Фоминых выложила на стол подробную карту города, – посмотрите, красными кружочками отмечены места, где были совершены убийства с интересующими нас особенностями.

– Ну и что? – Демид пожал плечами. – Не вижу здесь никакой определенной закономерности. Натыканы кружочки как попало.

– Это для вас нет закономерности. А для нас есть. Мы уже проверили три места, где может находиться логово этого, с позволения сказать, Короля Крыс. А точнее, преступника или преступной группы, которая за всем этим спектаклем кроется. И теперь мы почти уверены, что знаем, где он скрывается. Кроме того, есть определенные знаки, которые помогают определить их местонахождение.

– Какие знаки? – Демид насторожился. – Пауки?

– Сами увидите. Мистика всякая. Говорю вам, все это очень похоже на спектакль. Хотя и настораживает такая показуха. Такие страшные убийства – по логике вещей, преступник должен бы сидеть тише воды ниже травы. А тут: пожалуйста, вот он я, убийца! Приходите, берите меня!

– И как вы это объясняете?

– Если это серийный убийца, маньяк, то это вполне объяснимо. Такие типы часто психически невменяемы, для них внешний эффект важнее безопасности. Они заметки о себе, бывает, расклеивают дома по стенам – и никаких доказательств виновности уже не надо. Но мне кажется, здесь что-то другое. Эти рисунки... Это уже больше похоже на сатанинский культ с жертвоприношениями. А культ, сами понимаете, один человек не осуществляет. Здесь уже, как минимум, группа...

Демид озадаченно посмотрел на следователя. На Фоминых Ольгу Игоревну. Много людей видел он в своей жизни. Большинство из них без труда поддавалось классификации, укладывалось в тот или иной психологический тип. Даже майор Антонов, со всем своим контуженым прошлым, со знаниями ученого и жаргоном военного, не представлял ничего особенного. Демид мог без труда просчитать все его поступки, предсказать грядущие действия и при желании переиграть по всем статьям. Следователь Фоминых не укладывалась ни в какие статьи.

Демиду уже приходилось сталкиваться с женщинами в милиции. Он вспомнил капитана Белоножкину, по кличке Бешеный Заяц, вспомнил, как она смолила «Астрой», орала на него визгливым голосом и била кулаком по столу, вспомнил, как потом извинялась, ссылалась на то, что так загружена, и не знала, что он от Сергея Ивановича, а дома все так запущено, и дети болеют, и дела никому нет, что у нее проблемы с мужем, и Демид Петрович так любезен, что достал церебролизин, два инсульта у отца... Вспомнил практикантку из оперотдела Лизу, с которой был послан в гаражный кооператив для уточнения данных – сам писал заявление, сам и расследуй, – черноволосую девчонку в черных колготках и черной мини-юбке, как они бродили между кирпичными коробками и смеялись, как к ним пристали трое молодцов, и они пытались бежать, но молодцы догнали – попробуй убеги на каблуках, и Дема, вздохнув, принял бой, и молодцы извивались друг на друге, держась за ушибленные мужские достоинства, а потом пришлось зайти домой умыться, и практикантка Лиза благодарно поцеловала его, да так и не смогла оторваться, и черная юбка поползла вверх, а черные колготки были спущены, а может, даже и порваны в порыве страсти... Лиза потом звонила ему, но Демид сказал, что дело его закрыто…

Следователь Фоминых не думала о семье. Демид вообще не мог понять, о чем она думала. Неужели о работе? Она была грубовата. Она была умна и энергична. Она была довольно красива – правильное лицо с тонкими бровями и высоким лбом, чистые русые волосы, скрепленные заколкой в изящную прическу, серые большие глаза с длинными ресницами. Но глаза ее были задернуты шторкой, не допускающей чужеродного вмешательства. Красота ее была холодной, как камень.

Следователь Фоминых внешне была самым обычным следователем-женщиной. И в поведении ее не было ничего, что выходило бы за рамки обычной женщины-следователя. Конечно, она не очень-то любила людей, но кто их нынче любит? Разве что какой-нибудь закоренелый интеллигент, много читающий старые книги и редко ездящий в городском транспорте. Или баптистка, еще недавно бывшая преподавателем сопромата, а теперь вдруг приобщившаяся к Богу.

Внешне Фоминых была вполне обычной. Но что творится у нее внутри, Демид понять не мог.

«Я разберусь с тобой, красавица. Я хочу знать, что ты представляешь собой на самом деле. И чего ты боишься. Человек должен чего-нибудь бояться. Если он ничего не боится, это уже не человек. Это автомат с газированной водой».

– Когда вы будете брать этого... Эту преступную шайку?

– Сегодня.

– Я бы хотел присутствовать...

– Я бы тоже этого хотела. – Холодная полуулыбка, скрывающая удовлетворение. – В восемнадцать ноль-ноль у этого здания. Выезжает оперативная бригада. Желаете прийти?

– Да. Обязательно. – Демид уставился на Фоминых своим немигающим взглядом, заставлявшим большинство людей отводить глаза. – Да, Ольга Игоревна, у меня еще один вопрос есть. Последний.

– Да?

– Вы замужем?

– Нет. – Покраснела слегка, но глаза не опустила. – Что, Демид Петрович, уже планы какие-то строите?

– Строю. Расставляю на вас сети, Ольга Игоревна. Хочу пригласить вас. Ну разумеется, когда разберемся окончательно с этим Королем Крыс.

– Куда? – Глаза Фоминых округлились. – Куда вы можете меня пригласить?

– На танцы! Вы давно танцевали в последний раз... Оля?

– Не помню. – Следователь Фоминых вскочила, едва не уронив стул. – Демид... Демид Петрович... Извините. Мне пора идти!

– Вы умеете танцевать самбу? Я вас научу. Говорят, у меня хорошо получается. Вот, смотрите, начинаем с третьего такта. Нога идет сюда...

Следователь Фоминых рухнула на стул и захохотала. Она хохотала до слез и никак не могла остановиться.

Демид тихонько, почти на цыпочках, покинул кабинет. Он был весьма озадачен.

Глава 10

Карх был голоден. Он проснулся, и привычное чувство неуемного, всепоглощающего голода заполнило все его естество. Он спал слишком долго. Два года спал он после того, как убили его Хозяина. Убили Хозяина и всех других кархов. Тогда его тоже убили – но Хозяин отличил его своей благодатью – и он ожил, единственный. Он спал как мертвый – кархи не видят снов. И через три луны после того, как он проснулся, его снова убили. Жалкие людишки! Дикая боль разорвала тогда его тело с разрывами пуль. Дикий страх разорвал на части его душу. Проклятье! Карх не может бояться! Карх не должен бояться! Страх – не его удел. Страх – удел людей. Глупых слабых двуногих сурков с вкусным жирным мясом, считающих себя разумными. Люди рождаются и живут в страхе. Люди умирают в страхе. И если они перестают бояться, то нужно снова заставить их делать это. Он знает, как сделать это. Он был создан для этого. Создан Хозяином для страха, и боли, и крови.

Карх потянулся и провел когтями по стене, оставив глубокие борозды в старой штукатурке. Он хотел есть! Что вкусного можно было сожрать в этом захламленном логове? Здесь были только крысы. Крысы были маленькими, тощими и вонючими – разве можно было сравнить их с ТЕМ мясом? Тем мясом, что ходило рядом по улицам, ездило в дымных машинах, размножалось в каменных коробках и увешивало себя побрякушками из любимого золота. Тем мясом, что считало себя венцом природы. И все равно было только Мясом.

Мясо может разозлиться на карха. Оно может загнать его в ловушку. Оно может расстрелять его из ружей. Но оно не может убить его. Оно не может сожрать его. А потому карх сам сожрет это мясо. Он будет жрать это мясо, пока не насытится.

Когда он насытится?

Никогда. Потому что карх голодный. Потому что карх никогда не умрет.

Убить карха может только Бессмертный. Но и карх может убить Бессмертного. И он сделает это первым. Потому что Бессмертный все забыл. Он разучился читать мысли и видеть завтра. Он слаб, этот бессмертный человечек.

И все же карх боится его. Почему? Скоро Бессмертный придет к нему в гости. И на ужин будет мясо Бессмертного. Бывшего Бессмертного. Карх знает это. Он не разучился читать завтра. Почему же ему страшно?

Крыса пискнула, перебегая дорогу под самым носом карха. Молниеносное движение – и она очутилась в пасти Короля Крыс. Забилась, еще живая и даже невредимая, пытаясь вырваться из ловушки зубов.

Карх медленно смыкал челюсти. Крыса заверещала, когда клыки-иглы проткнули ее вздувшийся от напряжения животик и кровь брызнула тонкой струйкой. Она размахивала в воздухе лапками, пытаясь зацепиться за что-нибудь, но вокруг был только частокол кривых клыков. Она, наверное, еще надеялась на что-то и молилась своему крысиному Богу об избавлении. Или о легкой смерти. Но крысиного Бога не существует. Есть только Король Крыс. Так прозвали его людишки. И он не дарует легкой смерти.

Карх разжал пасть, и крыса шлепнулась на пол. Она попыталась вскочить на ноги, она скребла лапками по полу, но хребет ее был сломан, и кишки волочились за ней, выпав из живота. Карх помочился на крысу и побрел восвояси, оставив умирать. Она его больше не интересовала.

* * *

Демид готовился к встрече. Король Крыс ждал его. Он, конечно, имел в запасе немало сюрпризов для Демида. И он знал о Демиде много такого, чего не знал сам Демид. Не знал или не помнил. Но Демид и не собирался узнавать ничего нового о себе. Он даже не собирался разговаривать с Королем Крыс. Он собирался убить его.

Что взять с собой? Дема вспомнил цепкий взгляд Фоминых. Обшмонает, стерва. Непременно обшмонает. Холодное оружие лучше не брать. А холодное оружие, как известно, – это не только финка с выскакивающим лезвием. Это и боло, и сай, и любимые Демидом нунчаки. А при желании, и кухонный ножик можно выставить как самое страшное оружие. И такое желание вполне могло появиться у кого-нибудь. Демид не слишком доверял своим новым товарищам в борьбе с Королем Крыс.

Потому Дема решил взять Штуковину. Она называлась так потому, что названия у нее не было. Дема сам сделал ее. Идею слизал из одного импортного журнала. Усовершенствовал в соответствии со своими запросами и техническими возможностями. И ни разу еще не применял в деле. Не было необходимости. С обычным человеком Дема мог справиться безо всякого оружия. Как холодного, так и горячего. Да и не приставал к нему никто по доброй воле. Кто пристанет к такому человеку? Физиономия вся в шрамах, а глаза как у параноика. Кто к нему пристанет? Разве что только какой-нибудь монстр.

Штуковина выглядела очень мирно. Точнее, выглядела она как обычный зонтик. Кому какое дело, что человек тащит с собой в летнюю жару и сушь черный складной зонтик? Мало ли чудаков на свете?

А еще Демид надел нарукавники. Они представляли собой трубки из легкого, но очень прочного металла. Дема надел их на предплечья, а сверху закрыл рукавами штормовки. Если ты имеешь дело с обычной собакой, то можно сунуть ей в пасть ватный рукав. Но для зубок Короля Крыс ватный рукав не подходил. Дема не был уверен, что даже металл защитит его в должной мере. Но это было все же лучше, чем ничего.

Он приготовил пару сюрпризов для Короля Крыс. Он экипировался достаточно хорошо, чтобы справиться даже со сворой волков. И все же он не был уверен ни в чем. Что, как всегда, было к лучшему. Не стоит слишком задумываться о своем будущем. Оно само найдет тебя, если ему заблагорассудится.

Fatum. Fatum.

Демид взял карту. Не такую подробную, как в милицейском учреждении. Обычную туристическую карту, которую купил сегодня в киоске. Но и такой было достаточно. Он взял ручку и нарисовал на карте кружочки. У него была достаточно хорошая память, чтобы с первого раза запомнить места, где Король Крыс разложил остатки своих пиршеств. Дема нарисовал кружочки и соединил их линиями.

Получилось стилизованное изображение паука. Большое треугольное брюхо. Восемь коротких лап. Не хватало только головы.

– Вот здесь. – Демид ткнул ручкой в то место, где должна была находиться голова паука. – Здесь ты ждешь меня, собачка.

И он нарисовал на этом месте жирный крест.

* * *

В восемнадцать ноль-ноль Демид прибыл к зданию УВД. К его удивлению, здесь не было ни скопления милицейских машин, ни зондеркоманды в пятнистом камуфляже и с автоматами наперевес. Только Ольга Игоревна Фоминых прохаживалась по тротуару в джинсах и кожаной куртке. Ждала его.

– Привет, – сказал Демид. – Ты чего одна? А где ОМОН, СОБР и прочая братия? Нас двоих маловато будет. Попроси хоть пару гранатометов. Под мою ответственность.

– Демид Петрович! – Фоминых кольнула холодным взглядом. – С каких это пор мы с вами на «ты»?

– С этой самой минуты. – Демид положил руку ей на кожаное плечо, и она стерпела. – С этой минуты, солнышко ты мое ясное. И если ты еще хоть раз назовешь меня Демидом Петровичем, больше меня не увидишь. Мы теперь с тобой боевые товарищи. Из одного котелка должны перловку хлебать, в одном мешке спать, под одним кустом по нужде сидеть. На смертное дело идем, друг ты мой! Какое же доверие может быть к однополчанину, если он тебя на «вы» кличет?

– Хохмач ты, Демид. – Ольга усмехнулась. – Предупреждали меня, что шуточки из тебя, как из дырявого мешка, валятся. Ладно, будем на «ты». Только вот насчет общего спального мешка ты рановато загнул. Заслуг маловато перед отечеством. Да и подружка твоя, Лека, наверное, не очень-то обрадуется, если узнает, что ты глазки на стороне строишь.

– Не вздумай стукнуть. – Демид изобразил равнодушную физиономию. – Ты же первая и пострадаешь. Я-то как-нибудь отобьюсь. Мне не привыкать.

– Бабник, – бросила Фоминых.

– Первый танец за мной, – отпарировал Дема. – Кстати, в самом деле, где толпа-то? Ты что, нашего песика голыми руками брать собралась?

– Песик попозже. Операцию перенесли на три часа. В девять здесь будет полная команда.

– А пока?

– Дельце у меня одно есть. Не хочешь компанию составить?

– С каких это пор женщины сами на дела ходят? Я думал, что твое дело – в кабинете сидеть да подозреваемых допрашивать.

– Много будешь знать, скоро состаришься. Ты на машине сегодня?

– Нет. – Дема виновато пожал плечами. – Сломалась моя машинешка.

– Тогда на автобусе. Поехали.

– Нет, в самом деле? – Дема не унимался в своем любопытстве. – Чего ты сама в такое захолустье поперлась? У вас мужики есть, они пускай этим и занимаются. Чего приличной девушке в этих трущобах делать?

Они проехали на автобусе минут двадцать и теперь шли по окраине города. Рабочий район. Деревянные двухэтажки тридцатых годов вперемежку с ржавыми гаражами и полузаброшенными котельными.

– Ты к наркотикам как относишься? – Ольга ловко пробиралась между бетонными блоками, сваленными прямо на дороге неожиданной кучей.

– Не употребляю. И другим не советую. Много хороших людей они испортили...

– Хорошие люди такими делами не занимаются. – Ольга остановилась. – Дело у меня одно висит. Дело ясное, как Божий день. Торговля наркотиками. Не какая-нибудь там анашка дешевая и даже не мак-сырец. Кокаин, черт его дери. Самый настоящий кокаин. И в таких количествах... Где-то здесь должен быть склад. Я знаю где.

– Так, – сказал Демид. – Мне это не нравится. Ни хрена себе! Склад кокаина! Фантазия у тебя разгулялась не в меру. Ты что думаешь они там свой порошок на солнышке сушат, чтоб моль не поела? Ты приходишь: «Лапки кверху, товарищи преступники! Сдать наркотик по накладной!» И все писают в штаники и бегут сдаваться во внутренние органы. Если склад – так там жлобы должны быть со стволами. Охранять этот склад. Продырявят тебя, милая моя Жеглова, как алюминиевый дуршлаг.

– Склад – это пара пакетов. В общей сложности граммов на четыреста. Если повезет – граммов на восемьсот. Не думай, что там кокаин в мешках из-под цемента штабелями сложен.

– Ну и что? Пусть даже там два грамма будет. Я не думаю, что ты сама должна их конфисковать! Надо было поставить в известность руководство, если уж ты что-то сама разнюхала. Послать команду.

– Знают уж все... – Фоминых устало махнула рукой. – И команду посылали. И брали всех этих сволочей, и допрашивали. И снова отпускали. Знаешь, какие теперь законы? То, за что в советское время к стенке ставили, теперь и на административное нарушение не тянет. Чтоб теперь за наркотики привлечь, надо или при факте сбыта с поличным взять, или склад найти. Попробуй возьми их, если они всех наших оперативников в лицо знают...

– А тебя не знают?

– Здесь – нет.

– Чушь собачья! – Дема скрестил руки на груди, встал как вкопанный. – Нечего тебе туда лезть одной, с какой точки это дело ни рассматривай. Зароют тебя и креста не поставят.

– Я не одна, – сказана Ольга.

– Не одна?! – Демида наконец-то проняло. – Ты что, хочешь сказать, что специально потащила меня сюда в качестве огневого взвода?! Что воспользовалась служебным положением и вместо отделения тренированных бойцов приперла сюда меня, инвалида несчастного, чтобы я прикрывал твою задницу от пуль?! Ты с ума сошла!

– Я знаю, чего ты стоишь, – произнесла она тихо, но уверенно.

– Чего бы я ни стоил... Ты под статью меня подвести хочешь? Я – лицо не должностное! Я не имею права...

– В качестве понятого сойдешь.

Повернулась и пошла дальше. И когда ее фигурка уже скрылась за плитами, Демид сплюнул под ноги и рванул следом. Догнал, рывком развернул к себе лицом:

– Ты окунуть меня хочешь, да?!

– Я взять их хочу, понимаешь? Они же детей наркоманами делают, понимаешь? И единственный шанс это сделать – это ты. Я же не могу официально нанять тебя как профессионального бойца. А ты можешь это сделать. Можешь. Ну, что ты хочешь? Денег? Моей любви?

Побледнела, глаза полузакрыты. Еле шепчет. Страх. Да, вот он, конечно, тот страх. Обнять, успокоить, поцеловать...

Демид едва сдерживал желание залепить ей пощечину. Опять его подставили. Опять кинули, как разменную монету, на столешницу чужих страстей и интересов. Вечно талант его тела не давал покоя жадным глазам; уголовники, правоохранники – все они были для него чужими. Они шантажировали его – кто-то деньгами, кто-то страхом за жизнь любимых людей. А теперь и чувством долга. Они использовали его.

И еще один крючок. Острый и крепкий. Фоминых была нужна Демиду, чтобы разделаться с Королем Крыс. И Демид крепко сидел на этом крючке. Он не мог позволить, чтобы эту чертову бабу застрелили сейчас. Пока не пойман Король Крыс.

– Сволочи вы все, – сказал он. – Ну что мне сделать такое, чтоб вы от меня отвязались? Руки себе отрубить?

Улыбнулась благодарно. Руки положила на его плечи. Губами потянулась к его лицу. Красивая, чертовка.

– Пойдем. – Демид резко отстранился. – Пока не передумал.

* * *

Дом был окружен забором – древним и основательно подгнившим штакетником. Сам дом просматривался неплохо, да только не на что там было смотреть. Черный домик-уродец среди сада-огорода, заросшего терновником, одичавшими вишнями и таким густым бурьяном, словно его специально селекционировали для создания вида полной заброшенности. Будыли-лопухи, лебеда и крапива в рост человеческий. Единственным, что напоминало о человеческой цивилизации, были два ржавых провода, которые тянулись к избушке от покосившегося столба и свисали почти до земли.

Производственное совещание происходило в кустах бузины рядом с забором. Говорили вполголоса:

– Ты уверена, что там кто-нибудь обитает?

– Обитает. Еще как обитает.

– Что, наркотики там продают?

– Там – нет. Говорю же тебе, склад там. Но люди там есть. Сейчас там три человека должны быть.

– Слабовато для охраны.

– Охрана – она здесь. По огороду бегает. Собака здоровенная. Породу не знаю, но очень страшная зверюга.

– Чего ж она не лает? Неужели нас не чувствует?

– Она никогда не лает. Она молча кидается. Надрессирована она так.

– Что, на себе испробовала? – Дема усмехнулся.

– Нет. Ребята рассказывали, которых мы сюда посылали. Одному чуть ногу не оторвала.

– Везет нам на собачек. Кстати, – Дема внимательно посмотрел на Ольгу, – ты не относишься к любителям-собачникам? Или к охранникам природы?

– А почему ты спрашиваешь?

– Ну, если я псину эту покалечу слегка, с кулаками на меня не набросишься?

– Это ни к чему! – Губы поджала, напряглась. Похоже, и в самом деле любительница собак. Менты они все такие. Собака им дороже, чем человек. – Я все предусмотрела. Вот. Аэрозоль специальный. «Скорпион». Два пшика – и собака полчаса в нокауте.

И в карман лезет. Достает какой-то несчастный баллончик. Демиду в руку сует.

Собаку ты убей, убей сразу, если сумеешь. Не сумеешь – она убьет тебя, очень плохое животное.

Внутренний голос ожил. Очень серьезно ожил. Не с ехидцей, как всегда. Не с шизовой подковырочкой. Обеспокоенность появилась во внутреннем голосе. Тревога, пожалуй, даже. За жизнь Демида. Ну и за свою жизнь, конечно.

И все, как обычно, поплыло перед глазами. Но Демид справился. Не впервой. Сжал баллончик в руке, ноги покрепче расставил. Головой встряхнул, улыбнулся криво, но обаятельно.

– Как скажешь, начальница. Два пшика, говоришь? И кружка пива...

– Ага! – заулыбалась счастливо, как будто собачка эта за забором не наркоманская, а личный ее выкормыш. – Нельзя собак убивать!

А Демид – что он? Он уже и не Демидом в эту минуту был. Накатило на него, как обычно. Кем он был? Электричеством в кишках проводов. Червем в навозной жиже. Колючей веткой крыжовника. Он раздвоился. Он растроился, расчетверился, рассотнился. Но не расстроился. Он даже сильнее стал. Попробуй справься с таким, кто тела своего не чувствует. Ему и боль нипочем. Ему бы сдержаться, чтоб не броситься и не вырвать черную избушку с корнями из Вселенной. Чтоб не растоптать города на своем носорожьем бегу, не проткнуть небо своим козерожьим рогом.

– Ты что? – Ольга испуганно отшатнулась. – Демид, ты в порядке? У тебя глаза... Слушай, они почти черными стали... Ты себя нормально чувствуешь?

– Нет... Нет... – еле выдавил из себя, стараясь не свалить забор ураганом шепота. – Подожди... Это – как малярия... Это сейчас пройдет...

Глаза закрыл. Да, проходит. Малярия души – непростая штука. Проходит. Но совет – он дан. Значит, не просто так страдаю. Спасибо, друг.

– Демид!..

Но он уже открыл глаза. Обычные серые свои глаза. Обычным стал снова. А может, как всегда, притворился. Кто его знает? Он и сам-то себя не знал.

– Пойдем. Все в порядке.

Ольга не спешила. Понятно. Пшики ему делать. Огневой взвод с баллончиком импортной настойки из перца. Супероружие против суперсобаки.

Пшик.

Демид перемахнул через забор, почти не коснувшись его. Приземлился в лопухи. Боевая стойка – нос по ветру, уши торчком, хвост пером. Победит тот, кто будет больше собакой. Демид будет собакой. Он станет такой сукой, каких белый свет не видывал.

Он видел, слышал, обонял, осязал все. Но зверя, который бросился на него, он не услышал и не увидел. Он просто выкинул руку – как вратарь. Он выбросил руку и поймал на эту руку, как на удочку, пасть зверя.

Зверь вцепился в его запястье тисками челюстей. Он молчал – люди научили его убивать молча. Он рванул руку Демида, едва не вырвав ее из плеча, он уперся в землю лапами, он кинул Демида на землю и оказался на нем.

Пшик – вот как это называется.

Демид вывернул руку – больно, до хруста в суставах. Он ударил зверя коленом. Такие собаки не чувствуют боли, но ребра собаки сломались, и мышцы ее на секунду расслабились. Демид согнул шею собаки и металлическим предплечьем свободной руки нанес ей страшный удар по носу.

Собачий череп треснул. Зверь хлюпнул кровью. Удивленно – ему еще не приходилось умирать. Он разжал челюсти, взметнулся массивной тушей, он попытался взреветь, позвать на помощь людей, что так безжалостно отправили его на погибель, но было поздно. Демид вцепился псу в глотку и превратил ее в кровавый комок.

Зверь убивал молча. И умереть он тоже должен был молча. Чтобы не разбудить раньше времени тех зверей, что ждали в избушке.

Ждали?

А пес уже умер. Обмяк огромным телом. Лежал, вытянув лапы. Огромная башка, огромные челюсти в висящих складках кожи. Бугры каменных мышц под короткой серой шерстью. Демиду еще не приходилось иметь дело с такими страшными собаками. Мастино – вот как называется такая зверюга.

Только Король Крыс. Да, тот был пострашнее. Но Король Крыс не был собакой. Он был КЕМ-ТО.

И Демид совершенно не представлял себе, как убить его.

* * *

– Ты что наделал? – Свистящий шепот за спиной. Демид обернулся. Ольга. Демид уже и забыл о ее существовании. – Ты убил его!

– Убил. – Демид все так же стоял на коленях. Рукав разорван в клочья. Руки в крови. Собачьей крови. – Зато он не убил меня. Ты разочарована?

Отвернулась. Слезы в глазах. Вот те раз! Демид жив, а она плачет.

– Это твой пес?

Молчит.

– Это твой пес, я спрашиваю?!

– Нет.

– Тогда кончай носом хлюпать. Я тебя сюда не тащил!

Беда с этими собаколюбами. Выручили-таки его нарукавники. Как сердцем чувствовал, что нужно их надеть. Перекусил бы без них славный песик руку Демида, как спичку. А там, внутри, чем будут его угощать? Пули руками ловить?

– У тебя пушка есть?

– Что?

– Слушай, кончай сопли развозить. – Встряхнул Ольгу за плечи так, что зубы клацнули. – Я могу и передумать, хватит с меня одного собачьего трупа. Но ты знаешь, почему-то передумывать я не хочу. Мне нужно... Мне нужно вспомнить, как это делается. Доставай свой пистолет.

– Демид...

– Быстро!

Полезла за пазуху, достала «Макаров».

– Снимай с предохранителя!

Щелкнула рычажком. Ну героиня! Ostia puta. [Испанское ругательство.]

– Держи его в руке. Трое там, говоришь? Ладно, увидим. За спиной держись. Меня только не пристрели со страху.

– Демид... Ты не убьешь их?

Дура. Чего больше всего на свете боялся Демид – убить кого-нибудь. Убить человека. Убить под давлением обстоятельств, защищая свою жизнь. Как жить тогда дальше, зная, что ты – убийца?

Для этого и существует Искусство. Убить просто. Обезвредить врага, сохранив жизни – и свою и его, – сложно. Но необходимо.

Потому что это – ПРИНЦИП.

– Нет, – сказал Демид. И исчез в зарослях малины.

Демид вошел в дом со двора. Через заднюю дощатую пристройку с расхлябанной, раскрытой настежь дверью. Тихо вошел. И сразу попал в сортир.

Только в России такое бывает. Запах дерьма. Куриное и человечье вперемешку. Большой темный двор – солома, дрова, жерди, подпирающие падающие стены. А в середине двора – человечья фигурка на корточках. Спиной к Демиду. Парень сидел враскорячку и старательно делал большое и важное дело.

Демид мягко стукнул его ладонью по затылку. Человек беззвучно повалился на бок. Так и лежал скрючившись, со спущенными штанами. Не был он похож на крутого охранника. Пацан лет двадцати, открытый рот, закрытые глаза. Подкуренный, конечно. Очухается – так и не поймет, что с ним случилось. В ментовке объяснят.

И все же что-то было не так. Так склад кокаина не охраняют. Кокаин – это ценность. Начеку быть надо!

Двинул дальше. Еще дверь. Опять открытая. Черт возьми! Неужели они так надеются на свою собаку?

В комнату вдвинулся, как засов в ружье. Железный и холодный. Двое. Не обманула чертова бабенка. Один сразу налетел, горячий, черный, с ножом. Ждал? Удар в шею – будем разговаривать только с одним. Один остался. Самый большой. Демид даже обрадовался – хоть этот был похож на серьезного человека. На противника.

Хотя, впрочем, какой он противник? Может быть, тот, с ножиком, был противником? Тот крепкий брюнет, что валялся сейчас в углу в нирване, слишком уж поспешно вырубленный Демидом. А этот – какой он противник? Большой, конечно, человек. На голову выше Демки, на три метра шире. На пять пудов толще. Ну и что? Не был он, конечно, противником. Не бывает противников с такими простыми, голубенькими, насмерть перепуганными глазками.

– Мужик, жить хочешь? – Дема наконец-то перевел дух.

– Д-д-д-д-д-д-да, – сказал мужик. В глазах его застыло выражение смертной тоски. – Д-да, н-н-на-на-чальник, н-н-не с-с-стреляй...

– «Стреляй»? В кого?

Вдруг до Демида дошло, чем был так испуган человек. Бросился на мужика аки тигр, свалился с ним на пол. Не чтобы убить. Чтобы спасти. Выстрел шарахнул сзади, пуля свистнула над головой, проделав и стене черную пробоину. Второй раз Фоминых выстрелить не успела. Демид юлой закрутился ей под ноги, срубил подсечкой, как топором дерево. Подхватить, конечно, не успел. Да и к чему подхватывать? За ошибки нужно отвечать. Полетела Фоминых в угол, легкая, сломанная. Больно ей было, но терпела, железная баба. Только зубами скрипела и за ногу держалась, морщась от боли.

– За что ты его? – Демид уже стоял – пистолет в руке, но опущен. В знак того, что пистолетные игры закончены. – За что ты его, мать твою?

– Ты дурак! – прошипела злобно. – Дурак ты! Ты что делаешь, идиот?! Обезвредить его! Быстро! Он же опасен!

– Кто, этот? – Демид ткнул пистолетом по направлению к мужику, пытавшемуся залезть под кровать. От мужика пахло потом и мочой – нервы не выдержали. – Единственный опасный преступник валяется дохлый в огороде. А эти... Это – не охранники, мать-перемать. Это – фуфло жеваное. Ты пудришь мне мозги, красавица. Я этого не люблю. Я не люблю, когда меня обманывают. Не люблю, когда стреляют мне в спину.

– Мы еще не нашли... – перебирала ногами, пытаясь встать. – Мы еще ничего не искали, а ты уже обвиняешь меня... Надо найти... Все идет хорошо. Мы обезвредили их. Надо найти и уходить. Быстрее.

– Неувязка. – Демид почесал пистолетом в затылке. – Неувязка, моя дорогая. Если мы найдем порошок, уйти мы никуда не сможем. Куда мы понесем этот порошок? Если мы даже донесем его до места, в чем я лично сомневаюсь, то что мы будем делать дальше? Заявим, что накрыли склад? А свидетели? И с этими что будем делать? Свяжем и повезем на такси? Или велосипед угоним?

– Да, да... Мы не уйдем... Мы вызовем кого надо. Ты не беспокойся. Все сделаем, как надо. Приедут, все протоколы составят. Только найти. Скорее.

– Можно подумать, ты сама на этот порошок подсажена, так торопишься, – проворчал Демид. – Ладно. Эй, мужик, как тебя зовут?

– Ва-ва-ваня. – «Преступник» уже что-то соображал, шевелил рудиментами мозгов, понимал, что Демид – не самый страшный в этой компании, что его нужно задобрить, глядишь, и жив останешься. – В-вы, это, не с-стреляйте, пожалуйста. У м-меня деток пять штук. Кто их кормить будет?

– Вот что, Ва-ва-ваня. – Демид сладко улыбнулся, и мужику снова стало не по себе. – Мы сегодня спешим, понимаешь? Дел у нас сегодня еще полно. Поэтому не задерживай нас, отец семейства. Бери руки в ноги и показывай, где порошок.

– Какой порошок? – Глаза мужика стали медленно округляться.

– Как «какой»? Кокаин где?!

– Что?!! – хрипло взвизгнул мужик. – Кокаин?!! – удивленно взвизгнул мужик. – У нас?!! – потрясенно взвизгнул мужик и начал неистово креститься огромной своей лапищей и пополз на коленях к Демиду, а может быть, и обмочился еще раз от страха. – Вот те крест, начальник, святой истинный крест, и Богородицей Девой клянуся, и всеми святыми клянуся... И детями клянуся, и хошь ты чем... Ведь это ж чего, начальник, это ж недоразуменье вышло! Да быть такого не могет! Чтоб мы, да эту отраву, да кокаин?! Да что ж мы, нехристи какие, отраву эту возить?! Да что ж мы, богатые такие, отраву эту покупать? Кокаин, он ведь мильёны стоит! Кокаин, он ведь кому нужен – барчукам! Да ты посмотри на нас, голытьбу сраную! Какой нам кокаин, нам бы на опохмел хватило, и спасибо, Господи...

– Стоять! – Мужик так резво несся на коленях на Демида – того и гляди свалит, бронепоезд. – Что у вас в кладовке сховано?

– Чичас! – Ваня помчался к маленькой дверке в углу. Пополз на коленях. Забыл, поди, что по-другому-то можно ходить. – Чичас, значится. Вот смотри, значится! Ты плохого не подумай, добрый человек! Не на продажу готовили. Боже упаси. Для внутреннего только потребления. Водка нынче, сам знаешь, дорога. А на работу не берут. Безработица ентая, значит, сейчас...

– Так-так. – Демид и не сомневался, что увидит ЭТО. Запах уж больно был знакомый в избушке. Корявый латунный змеевик. Бак из оцинковки. Прищепка на резиновой трубке вместо крана. Самогонный аппарат. Пара бутылей с мутной брагой. – Так-так. Понятно.

– Начальник! – Мужик смотрел с надеждой. – Аппарат забери, если хошь. Хороший, между прочим, не смотри, что неказист. Может, самому пригодится... Только не сажай, начальник! Мочи уж нет в капазухе вшей кормить! Старый стал!

– Расслабься, – коротко бросил Демид. – А ты, – перевел взгляд на Фоминых, – вставай. Пойдем.

– Подожди. Поискать надо...

– Что искать-то? Кокаин в подвале у самогонщиков? У пьянчуг полудохлых?

– Ты что, веришь ему? – взвилась, как дикая кошка. – Он тебе не такого еще наплетет!..

– Заткнись! Надоели мне твои байки! Ты что, хочешь, чтобы я начальникам твоим о твоей самодеятельности рассказал? Идем отсюда, или я за себя не отвечаю...

Поняла. Поплелась за Демидом, прихрамывая на правую ногу. Плюхали по рассохшейся дороге ненавидящей друг друга парочкой. Вот и автобусная остановка.

– Пистолет отдай.

– На, – сунул ей в руку противно теплую железяку. – Собаку из-за тебя убил, тварь божью. За что ты меня так измазала, скажи? Где я тебе дорогу перешел? Вроде и не встречались до этого?

– Демид... Поверь мне, это ошибка. В самом деле, была информация, что там склад... Прости...

«Хрен с ним, со складом. Хрен со всем. Дура она или опасная стерва – мне все равно. Мне нужен Король Крыс. Я убью его и успокоюсь».

– Такси надо ловить, – пробурчал мрачно, стараясь не смотреть на Ольгу. – Нам еще Короля Крыс ловить. Опоздаем...

– Демид... Прости... Не будет сегодня никакой операции. Я обманула тебя. Просто ты нужен был мне, чтобы взять этот склад. Да, обманула. И меня обманули, как видишь. Но может, и к лучшему? Прости, я, конечно, подставила тебя...

Демид посмотрел на Ольгу так, что она съежилась в комок. Молча посмотрел. И пошел прочь.

Что-то сильно беспокоило его. Что-то сидело шершавой занозой в душе. И только когда он пришел домой, и отмылся, и поужинал, и смотрел какую-то муть по телевизору, вспомнил.

«Откуда у этих нищих алкашей такая шикарная собака? Она стоила столько, сколько вся их гнилая избушка с годовым запасом самогона в придачу».

Ответ на этот вопрос знала Ольга Фоминых. Он не сомневался, что она знала. Но он не собирался задавать ей этот вопрос. Дело было закрыто.

Личная папка Фоминых О.И. была захлопнута, и на ней было написано «МУСОР» большими черными буквами. В разведку с ней Демид больше не пойдет.

Глава 11

Демид уехал из города. Уехал, потому что не мог тут больше жить в одном душном потном городе с Королем Крыс. Ходить по улицам и думать, что Король Крыс пялится на тебя из подвала и ухмыляется своей омерзительной пастью.

Демиду полагался отпуск на два месяца. И он взял его. А Лека уехала еще раньше. Уехала в какую-то деревню. Оказывается, маманя ее, аристократка и утонченная дама, происхождение имела самое что ни на есть деревенское. И дом у нее в деревне остался, и куча деревенских родственников. Лека туда и засобиралась.

– Дем, – сказала она однажды, – я уеду в деревню. Отдохну.

– Ты? В деревню?! – Демид был поражен, но поражен довольно приятно. – Одобряю, солнышко мое. Но все же это quite unexpected. [Большая неожиданность (англ.).] Ты – и деревня. Плохо сопоставимо.

– Меня тянет туда. – Лека смотрела задумчиво. – Здесь, в городе, все как-то не так. Все, за что я ни берусь, разваливается. Да и не хочется мне ни за что браться. Все это – не мое! Я просто чувствую это, понимаешь? Мое место – там.

– Где – там? Что ты там будешь делать? Коров доить? Или библиотекаршей сельской станешь?

– В лес я хочу, – призналась Лека. – Знаешь, я здесь даже по парку не могу спокойно ходить. Увижу березу – и подойду к ней, и глажу, и кажется мне, что я с ней разговариваю. А вчера... Птичка села мне на руку и не боялась. Забавная такая птичка, с оранжевой грудкой. Как такая называется?

– Королевская индейка, – сказал Демид.

– Дурак ты, Дема. Она сидела у меня на руке и что-то щебетала. Она что-то сказать мне хотела. И тогда я решила уехать.

– Уезжай, – сказал Демид. – И я тоже уеду. Доделаю кой-какие дела и приеду к тебе. Ты меня будешь ждать? Или я тебе уже буду совсем не нужен там, с твоими березами?

– Я тебя люблю. – Лека обняла Демида и почему-то заплакала.

Она знала, что прежняя жизнь ее кончается.

А в деревне ей стало легче. Нельзя сказать, что она занималась чем-то определенным. Грядки не полола, помидоры-огурцы не поливала, несмотря на призывы тетки своей Дарьи Михайловны. Один раз только, подавленная громогласной мощью тети Даши, согласилась опрыскать колорадских жуков какой-то ядовитой гадостью. И то на половине работы бросила – жалко ей было смотреть, как оранжевые личинки корчатся и дохнут под каплями едкой росы. Тетя Даша вздохнула тяжело, покрутила пальцем в виске: «Преаделенно девчонка не в себе, вредителей жалет! – И отвязалась. – Пусть Ленка отдохнет. Ведь ты понимашь, Матвевна, в городе они там все ненормальными cделалися! Говорят, что Ленка-то наша, Господи Боже, даже наркотики потребляла. Так что пусть себе балду гоняет. По крайней мере, вреда от нее нету. Глядишь, оклемается».

И Авдотья Матвеевна, бабушка Леки, старая-престарая, но все еще деятельная в своем ежедневном деревенском труде, кивала и все шептала что-то. Видать, молилась Богу за свою непутевую городскую внучку, которую и видела-то до этого два раза в жизни.

Лека мало бывала в доме. Целый день бродила она по лесу, по березовой роще, огромной, светлой и древней, что издавна считалась у марийцев священной. Редко видели Леку в деревне, а чаще вздрагивали от неожиданности, случайно встретив ее на поляне или меж березовых белых стволов, – появлялась девушка безмолвная, как призрак, блаженно-улыбчивая, легкая и почти незаметная, отстраненная от людского мира, как лесной дух. «Колдунья, никак... В речке голышом купается», – шептались бабки на завалинках в долгие летние сумерки. «Дриада», – мечтательно бормотал, отходя ко сну, Степан Елкин, единственный местный интеллигент, закончивший некогда истфак, но в последние два года на почве славянофильско-богоискательских сдвигов переместившийся обратно на историческую родину и пытавшийся вести фермерское хозяйство. «Господи Боже, прости рабу грешную Елену, – молилась бабка Авдотья, без особой надежды на результат, но скорее по привычке, – наставь рабу свою на путь истиннай и отведи от Сатаны...»

Степа и был первым, кто открыл необычный дар Лены Прохоровой и заставил смотреть на нее не как на блаженную городскую чудачку, а как на человека, заслуживающего уважения.

Шарахнуло у него лошадь молнией. Не повезло животине – привязал ее недотепа хозяин к большому дубу, а в грозу отвязать не догадался – сено в спешке закрывал. Рвалась-ржала Ласточка, чувствовала смерть свою близкую, да не успела порвать привязь. Ударила молния в самую верхушку, развалила дуб пополам, взбрыкнула Ласточка копытами в последний раз и повалилась на землю. Убить не убило, да вот ноги задние отнялись напрочь. Бродил вокруг нее удрученный Степа, чесал в соломенном затылке, ругался не по-славянофильски, да сделать уж ничего не мог. Как водится, собрались вокруг односельчане – и сочувствующие, и внутренне злорадствующие, и советом пытались помочь, и даже делом – закопали ноги лошадиные в землю, чтоб «електричество ушло», отваром из крапивы и копытня поили. Да только без толку все это было – становилось животине все хуже. Хоть и не говорила она ничего, а только смотрела затуманенным своим грустным взглядом на хозяина, ясно было – еще немного, и полетит душа ее в лошадиный рай, взмахивая большими пегими крыльями.

Вот на ту-то пору и проходила мимо девушка Лека. А может быть, и не мимо. Да, само собой, шла она вовсе не мимо, а вполне прямо и целенаправленно к подыхающей лошадке под названием Ласточка. Тихо раздвинула людей, подошла к бедной Ласточке, заживо закопанной нижней своей половиной в сыру землю, и погладила Ласточку по голове.

Степа, естественно, оживился. Заулыбался Степан Елкин, несмотря на произошедшее несчастье, блеснул двумя зубами железными, двумя золотыми и даже одним фарфоровым. Потому что не мог спокойно видеть Степан эту городскую девушку – умную, образованную, а главное, очень красивую (хотя по местным эстетическим канонам не дотягивала она до красавицы килограммов двадцать). Очень нравилась ему Лека, и до того он обрадовался, что даже неприлично было перед сельскими жителями наблюдать сияние его веснушчатой худой физиономии.

– Лена, – сказал он. – Как славно, что вы здесь приключились...

Что, конечно, совершенно неуместно и даже глупо выглядело в происходящей ситуации. Но, как известно, катастрофическое поглупение – известнейший признак влюбленности. Так что извиним Степу. Тем более парень он был действительно славный, и даже добрый, что ныне редко встречается.

Но девушка не собиралась разговаривать со Степой о погоде и видах на урожай, равно как и о нравственной философии Флоренского и Соловьева. Она вообще не обращала ни на кого внимания. Она гладила лошадь по голове и шептала ей что-то на ухо. И надо сказать, вид лошади от этого совершенно менялся. Только что она лежала с безучастным видом и, судя по всему, прощалась с лесами, полями и реками родной Отчизны. А тут вдруг вздрогнула ушами, подняла голову, всхрапнула и даже улыбнулась по-лошадиному. А потом напряглась, согнула передние ноги, уперлась копытами и вдруг одним махом выдернула свое полузакопанное тело из рыхлой земли.

Толпа впала в легкое остолбенение. Потом, правда, некоторые стихийно-материалистически настроенные недоброжелатели утверждали, что «електричество все-таки ушло и копытень, обратно, подействовал», но в ту минуту всем было ясно, что произошло чудо.

А что Лека? Может быть, она, проникнувшись своей чудодейственной ролью, воздела руки и воззвала к добру и любви? Или объяснила оторопевшим жителям сельской местности принципы лечения гемипареза задних конечностей? Да нет, ничего подобного. Встала, потрепала лошадь по холке, перепачканной глиной, и пошла себе восвояси.

Посудачили, пошумели жители да скоро и забыли об этом, отвлеченные новым событием – Анатолька Велосипедов, местный электрик и мастер добывания спиртосодержащих жидкостей из всех подходящих для этого сред, напился до чертиков, заснул с папиросой в руке да так и сгорел вместе с домом. Единственным, кто не забыл, был Степа Елкин. И дело было даже не в лошади, которая продолжала исправно трудиться на Степиных пяти гектарах, не выказывая признаков перенесенного недуга. Дело было в том, что Степан высмотрел в произошедшем явление воли Божьей, а следовательно, предвестие снисхождения благодати Господней на Россию, измученную безверием и греховностью.

– Нет, ты пойми, Елена! – пылко говорил он, стоя в резиновых сапогах по щиколотку, в навозе и держа Леку за руку. – Ты решительно недооцениваешь свой талант, свое, с позволения сказать, божественное предназначение и свою роль в поднятии, в возрождении народной нравственности...

– Какую роль? – Лека улыбалась. Степан нравился ей – жилистый светлый парень в брезентовом комбинезоне, романтичный мечтатель, привыкший к ежедневному труду от зари до зари. Ей нравилось разговаривать со Степаном, но еще больше ей хотелось сбежать от него в лес, к своим березам. – Кого тут возрождать-то? Жителей местных? Они закоснели давно в своих привычках, в своих словах, мыслях и пристрастиях. Жизнь их – жизнь живых механизмов. Утро – вечер – дойка – поливка – получка – бутылка – драка – похмелка. Все события, нарушающие привычный ход жизни, происходят только во внешней среде, а внутри каждого из этих человеков имеется только один круг – кружок рельсов, по которому бегает маленький локомотивчик. Он может либо всю жизнь тянуть свои вагоны, каждый день возвращаясь в исходную точку, либо сойти с рельсов. На большее он не способен.

– Что за глупости ты говоришь? – Степан даже покраснел от возмущения. – Они работают с утра до вечера и создают хлеб, который ты ешь. Кто сделает это, если не они – простые русские труженики? Да, они трудятся столько, что у них не остается времени ни на раздумья о нравственном смысле существования, ни на сколько-нибудь изощренное свободное времяпровождение. Но в том нет никакой беды! Ибо то, что ты считаешь для себя идеалом, есть индивидуализм. Европейский индивидуализм, выдуманный европейскими философами и доведенный до крайности современным обществом, где есть только один Бог – развращенное потребление, зависть и кичливая хвальба перед ближними. Ты можешь назвать этих людей тупыми, потому что они не знают, кто такой Кьеркегор и как послать запрос в электронную почту. Но нравственно они чище во сто крат. Моральные ценности остались здесь в основном такими же, как и в русской общине – и сто, и триста лет назад. И монгольское иго перелопатили, и Гитлеру хребет сломали, и большевиков пересидели-переждали. И, дай Бог, американское нашествие с его риглисперминтом тоже пережуют...

– Деревня изменилась, – сказала Лека. – Никогда она больше не будет такой, как в старые патриархальные годы. Хороводы вокруг костров, конечно, будут. И куклу в Масленицу будут сжигать, и блины печь, и христосоваться в Пасху. Да только все это – внешние признаки. Внутренне каждый человек уже не тот. Не будет уже такого духовного единения, о котором ты мечтаешь. Да и не верю я, что было оно когда-нибудь. Только разве что за пьяным столом. Тот, кто выше среднего уровня по своему интеллекту и образованию, всегда будет стремиться вылезти из болота, найти себе подобных. Вспомни разночинцев – как шли они в народ, как пытались сеять разумное-доброе-вечное. А толку?

– Толк был, – упрямо сказал Степан. – Не может не быть толка в движении к добру. Ты ведь тоже бросила все и приехала сюда, в деревню. Если ты так не любишь все это «болото», зачем ты приехала сюда? Я скажу тебе зачем. Ты почувствовала свое предначертание.

Предначертание... Движение к Добру. Когда-то было уже такое... Армия Добра. Что это? Что-то из прошлого. Моего прошлого.

– Я не двигаюсь к добру. – Лицо Леки исказилось от смятения и боли. – Я не двигаюсь к чему-либо такому, что ты можешь понять. Я сама не понимаю, к чему я двигаюсь. Я не знаю, что я здесь делаю.

К своим корням. Движение к своим корням.

– Степан, слушай. – Лека тряхнула головой, сбросила морок туманных мыслей. – Ты знаешь священную рощу? Которая у Черемис-холма, за кладбищем?

– Знаю.

– Почему она священной зовется?

– Это все старые верования черемисов, по-теперешнему – марийцев. Языческие верования, дохристианские еще. Они в этих рощах в праздники собирались. Считали, что там можно общаться с духами деревьев, озер, земли. С лесными созданиями. Только зачем тебе это, Лена? Мы ведь – христиане. Нам языческим идолам не пристало молиться.

– Этнографией интересуюсь, – буркнула Лека. И пошла прочь. Слишком серьезным был этот Степан. Занудным в своей правильности. И он ничем не мог ей помочь.

Она менялась. И менялась как-то уж слишком быстро. Менялась помимо своей воли.

Она никогда не была равнодушна к людям. Чуткое сопереживание, готовность откликнуться на чужую боль всегда жили в ней. И раньше слова Степана всколыхнули бы в ней волну жалости к деревенским обитателям, желание помочь чем-то этим людям. Но теперь она не чувствовала ничего. Почти ничего. Люди становились все более чужими для нее. И все более родными – деревья, звери, птицы.

«Люди наглые, – пришла в голову мысль. Какая-то странная мысль, чужая вроде бы, но все равно своя. – Люди наглые, жадные и сильные. Срок их отмерен, но пока они сильнее всего сущего в этом мире. Они сами разберутся со своими бедами. Бедами-победами. Главное, чтобы они не истребили НАС. Нас осталось так мало».

Кого – НАС? Лека не знала. Пока не знала.

* * *

– Эй, Лена!

Запыхавшийся голос прозвенел сзади. Лека оглянулась.

Девчонка. Смешная девчонка лет пятнадцати. Две рыжие косички, веснушки-пятнушки на носу. Забавная девчонка в коротком, развевающемся на ветру, не скрывающем крепких загорелых ног платьице. Симпатичная девчонка. Местные пацаны, наверное, уже сидят с ней на лавочке вечерком, лузгают семечки. А может, уже и пытались прижать ее к стеночке, затащить на сеновал, стянуть трусики... Губы полные, глаза голубые. Жила бы где-нибудь в большом городе, стала бы моделью. Сейчас мода на таких.

«Хорошая девчонка, – внезапно подумала Лека. – Она – просто человечек. Обычный юный человечек. Но все равно мы с ней подружимся. Я ей нужна. А она нужна мне».

– Как тебя зовут?

– Люба, – сказала девочка. – Любашка Чиканова. – И протянула руку.

– Лека, – сказала Лека. – Зови меня так. Лека.

– Ага. – Люба торопливо кивнула. Смотрела на Леку любопытно и чуть боязливо. – Слушай, Лена... Лека, ты, говорят, силы волшебные знаешь?

– Знаю. – Лека сложила руки на груди, приняла позу горделивую. – Хочешь, на помеле полетаю? Или в черную жабу превращусь?

– Нет... Ты меня лучше научи чему-нибудь.

– Чему?

– Ну, ты же лошадь Степкину тогда вылечила. Вот чего я хочу! Лечить хочу научиться. Как ты – рукой погладила, и все. Лошадей, коров. И людей тоже. Я смогу, Лека. У меня получится. Ты мне только секрет расскажи.

А где он, секрет-то? Лека плохо помнила, как воскресила, выдернула « того света бедную лошаденку. Что-то скрытое в ее памяти поманило, позвало лошадиную душу, и та послушно вернулась на грешную землю. Это была не Лека. Это была та, другая.

– Иди на ветеринара учиться, там тебе все расскажут, – проворчала Лека. – Дар волшебный... Ничего в мире не дается просто так, Любка. Ничего.

* * *

Лека и Любашка подружились. Купаться вместе ходили. Мамаша Любкина, конечно, была не шибко довольна: «Вот, сталбыть, городска-то девка, и сама ничего не делат, и мою дылду с панталыку сбила». Да только что с энтой девкой, Любкой, сделаешь? Лето ведь. Каникулы. Сенокос еще не настал. А значит, гуляй пока, Любка, купайся, пока время есть. Оглянуться не успеешь – пролетит твое девичество беззаботное, и муж появится злой, пьющий, и детки, и коза, и три поросенка, и корова, и два десятка кур. Когда ж купаться-то? Дай Бог, хватит времени от зари до ночки темной всех накормить, да на работу пехом сбегать, да печку растопить, да все дела переделать, да с соседкой через забор полаяться. Если и вспомнишь детство свое голоногое, только как сквозь туман: было – не было?

И подружку свою вспомнишь, Леку. Странную девушку со странным именем. И никому ведь не расскажешь, какая Лека чудесная на самом деле. Потому что засмеют, не поверят. А поверят – испугаются. Потому как люди сказку хоть и любят, да только тогда, когда она сказкой остается. А если она в правду превращается, это уже страшно.

Страшно.

Любке поначалу тоже было страшно. А потом она привыкла. И даже полюбила Леку.

А тут и Демид приехал.

* * *

Любка знала, что есть на свете такой Демид – друг Леки, чуть ли не муж. Хотя она с трудом представляла, какой муж может быть у такого человека, как Лека. Лека ничего про него не рассказывала. «Ничего про Демида рассказать нельзя, – говорила она. – Приедет он – сама увидишь, кто он такой».

И улыбалась загадочно.

И когда Любашка однажды утром подошла к дому Леки и увидела у забора обшарпанный белый «жигуленок», то сразу поняла – Демид приехал.

Ей стало немножко обидно. Кто он такой, этот загадочный Демид? Вдруг он отнимет у Любки ее Леку, будет против их дружбы? Всякие люди бывают.

Она стояла у калитки и думала. И не решалась войти, стеснялась. А как Демид появился, даже не заметила. Просто голос сзади сказал: «Привет, Любка, чего стоишь? Заходи». Она обернулась, а там парень стоит.

Голый почти, в красных спортивных трусах и кедах. Мокрый, хоть выжимай, – бегал, видать. Спортсмен. И улыбается.

И совсем не страшный. Загорелое лицо, правда, все в белых рубцах. Брови одной почти нет. Губа нижняя сшита – до сих пор следы от швов видны. Улыбка кривая, но вполне дружелюбная. Парень как парень. В принципе красивый даже. Вон на мужиков их деревенских в этом возрасте посмотреть – пузы, титьки. Или тощие как кощеи – ребра торчат, того гляди уколешься. А этот – как из кино. Гибкий, сильный. Мускулы так и перекатываются под кожей при каждом движении.

Классный парень. Повезло Леке.

– Тебе тоже когда-нибудь повезет, – сказал Демид. – Тебе повезет, малыш.

А дальше он сделал шаг к Любке и поцеловал ее. Прямо в губы. Рот Любки приоткрылся, она стояла, не в силах оторваться от этого мокрого, такого сильного и горячего тела. Она закрыла глаза и почувствовала, как земля вокруг нее поплыла.

Демид не дал ей упасть – поддержал рукой.

– Зачем ты это сделал?

– Так просто. Чтобы ты меня не боялась. Чтобы своим считала.

– А Лека? Что она скажет?

– Ничего.

Вдруг она поняла – это был не просто поцелуй. Это был подарок. Он подарил ей нечто, названия чему она не знала. С этим поцелуем влилась в нее новая сила, и спокойствие, и даже знание какое-то, о том, как мир устроен. Она ощутила себя немножко другим человеком – не лучше, чем прежде, но, во всяком случае, более приспособленным к жизни.

– Спасибо, Демид, – сказала она.

– De nada [Не за что (исп.).], – ответил он. Ответил на каком-то незнакомом языке, но все было понятно.

Его можно было понимать без слов. Просто чувствовать. Потому что она стала СВОЕЙ.

Глава 12

Степан Елкин встал перед мучительной проблемой, разрешить которую не могли все философы мира, вместе взятые. Он бился над этой проблемой уже третий день, но ни малейшего намека к продвижению вперед пока не наблюдалось.

Трактор стоял как вкопанный. Накрылась коробка передач. Вот ведь незадача! Тракторок хоть и небольшой – мотор да колеса, а вещь в хозяйстве незаменимая. И работал вроде бы исправно, хоть и сделан был в дружественном Китае. Степа, конечно, великим специалистом в механике не был, но до сих пор с ремонтом справлялся без труда – все-таки в деревне вырос. А тут хоть плачь! Не получается ничего, и все тут!

Степа разложил разобранную коробку на брезенте, прямо на траве, и скрючился над ней в четвероногом положении, выставив к небу тощий зад. Конечно, сподручнее было бы работать на верстаке, но, как назло, верстачок был напрочь завален разным железным хламом, и разобрать его меньше чем за день не было никакой возможности. Степан был чумазым как черт – солнце палило нещадно, и он извозил всю физиономию полосами черного масла, стирая едкий пот. Господи помилуй! У него уже в глазах рябило от всех этих шестеренок, валов и муфт. Хоть бы какая-то инструкция по ремонту была! Ни черта! Все давно уж затерялось. Кто знает, каким по счету хозяином этого трактора был Степа?

– Здорово, сосед! Что, коробка полетела?

Степа повернул голову назад, как собака, не вставая с четверенек. Демид. Тоже мне сосед. Понаехали всякие из города. Хорошо им там, жируют в своих совместных предприятиях, доллары гребут. А мы тут, в деревне, работай без продыха, Корми всю эту ораву.

– Полетела.

И снова уткнул полосатую физиономию в железки. Демид вызывал раздражение. А если говорить честно, ревность. Жгучую ревность. Чем Степан хуже его? Почему Лена, такая чудесная и чистая девушка, живет с этим типом – вертким, подозрительным, с обшарпанной криминальной рожей? Говорили, что Демид – научный сотрудник, преподаватель в университете. Но с виду он был больше похож на бандита с большой дороги. Степан не хотел бы встретиться с ним вечером в темном месте.

– Вторая заклинивает? – Демид присел рядом на корточки.

– Ты откуда знаешь? – Степа глянул зло. Лезут тут всякие с советами.

– Вижу. Сколько раз собирал?

– Третий раз уж. Бесполезно...

– Само собой. – Дема сохранял полную серьезность. – Кто ж на земле-то работает? Да еще вниз башкой? Ты так не только трактор, ты и самолет в траве растеряешь.

– Слушай, ты! – Степан вскочил, сжав кулаки. – Катись ты отсюда, а? Не вводи во грех! Дай поработать спокойно!

– «Поработать»... – Демид шарил глазами по траве, даже не удосужился встать с корточек. – Поработать хочется... Чертовски... Ага, вот он! – Он выудил из жесткого пучка пырея маленькую блестящую детальку, держал ее в щепоти, разглядывал. – Он самый. Шарик фиксатора. Маша-растеряша. Ключ на двенадцать дай.

Степан оторопело сунул в руку Демида гаечный ключ. Дема уселся по-турецки на брезент и принялся за дело, насвистывая под нос. Работал он не спеша, но нужные детали словно сами прыгали ему в руки. Через двадцать минут коробка была собрана.

– Готово! – Демид обернулся к Степану и улыбнулся. Физиономия его теперь была такой же пестрой расцветки, как и у Степана. – Хороший тракторок, между прочим. Если насиловать не будешь, лет десять протянет.

– Спасибо. – Степан протянул руку Демиду. – Ты, я смотрю, разбираешься. Надолго приехал?

С задней мыслью, конечно, вопрос. Если уж этот Демид такой специалист в механике, попросить его наладить циркулярку. И шкив у генератора в сарае на ладан дышит. А что, все равно Демид ничего тут не делает, пускай хоть какая польза от него будет. Кстати, и бензопилу перебрать бы не мешало...

– Ты планы-то подожди строить. – Дема насмешливо блестел глазами – словно мысли читал. – Я тебе, конечно, все могу сделать. А чем расплачиваться-то будешь? Сельхозпродукцией?

– Ну как? – Степа не ожидал такого поворота. – В каком смысле – расплачиваться? Мы ж соседи. Да и коллеги, в некотором роде, оба с университета. Просто по-христиански, в конце концов... Неужто не поможешь?

– Ладно, ладно, шучу я. – Дема примирительно помахал рукой. – Только платы все равно потребую. Информации потребую. Знать мне кое-что нужно.

– Об Елене, что ли? – догадался Степан.

– И о ней тоже. Ты водки-то, поди, не пьешь?

– Бог миловал. Не потребляю зелье проклятое.

– Тогда кваску тяпнем. Пойдем в холодок, а то у меня уж мозги от жары расплавились. Поговорить нужно.

Неизвестно, откуда о сем факте прознал Демид, но квасок у Степана действительно был. Отменный квасок, прохладный, забористый, с хренком. По первой кружке хватанули залпом – аж зажмурились, так в нос шибануло. Вторую кружку пили не спеша.

– Квас-квасок, мирское пиво... – произнес с растяжкой Демид. – Ты ведь, Степан Борисыч, человек образованный. Тебе бы людей грамоте учить. Истории, философии. А ты землю пашешь. Где ж тут историческая правда?

– А в том правда-то и состоит! – Степа болезненно дернулся – не первый, видать, Демид пнул в больное место. – И образование мое вовсе не мешает мне труд свой к землице-матушке прикладывать. Ведь сила-то вся от земли идет! И сам Лев Николаич, бывало, за сохой хаживал. А кроме того, нравственность народная... Кто о ней радеть будет, если не мы – волей Божьею просвещенные? Ведь до чего духовность народная запущена, оно и смотреть-то больно!

– Тебе, мил человек, больше пристало бы духовную семинарию закончить, – сказал Дема. – Ведь то удел священника – нравственность от перекосов выправлять, а не удел тракториста.

– А вот это ты зря! Ведь ты вспомни, кто до революции-то за порядком в сельской общине следил? Не поп-батюшка, никак нет. Сам народ обычаи берег, традицией жил, не допускал богохульства и безобразий. Что было хуже осуждения народного? Пожалуй, ничего. Как мирянину в селе показаться, если он вечор был выпивши, куражился и сквернословил? Шел после этого он по околице, глаз не подымая, грех свой ощущал и замаливал. А нынче? С четырнадцати лет уж водку пьют, с пятнадцати лет все девчонки брюхаты. Вот уж поистине – грехи наши тяжкие!

– И что же собираешься ты предпринять в условиях такого всеобщего падения нравов и разврата?

– Только образом жизни своей могу я пример подавать...

Демиду не раз приходилось встречать таких идеалистов, как Степан. Можно, конечно, было и пожалеть их – упертые в свою неосуществимую мечту, они редко преуспевали в жизни, подвергались насмешкам и даже лишениям, и понимание чаще всего находили лишь в узкой среде подобных себе единомышленников. Но Демид в чем-то даже завидовал таким. Цель – вот что у них было! Цель и светлое будущее на горизонте. У Демы не было цели. Не было прошлого – он забыл его. Сам забыл и предпринимал отчаянные попытки, чтобы не вспомнить. Не было будущего – ибо, чтобы пробиться к будущему, нужно было выжить, пробиться сквозь капканы и ловушки настоящего. Дема не шел по жизни – он бежал. Петлял как заяц, увертываясь от пуль, которые свистели со всех сторон. Он, как заяц в ледоход, прыгал со льдины на льдину, пытаясь добраться до твердого берега.

И он надеялся достигнуть берега. Более того, он был уверен, что пройдет время – и он встанет на теплом и сухом месте, отряхнет свою шерстку, пробарабанит лапами на пне свою песню победы и пойдет спокойно делать свои заячьи дела. В этом и был стержень существования Демида – он был дичью, но он надеялся (знал) что сумеет всех переиграть.

Он не хотел крови. Но не стоило играть с ним.

Дема был очень опасным зайцем. Он был смертельно опасной дичью, которая могла разорвать на куски любого охотника. А охота на него уже началась. Пока не было явных признаков сплошной облавы. Он не мог понять еще, кому он так сильно досадил в этой (или прошлой?) жизни, но рога вдали уже трубили, собаки надрывались от лая в предвкушении бега, и охотники драили ружья, рассказывая друг другу байки о том, сколько зайцев они настреляли в прошлом сезоне...

На такого зайца они еще не охотились.

– Ты счастлив, Степан? – спросил Дема. – Ты достиг внутренней душевной гармонии?

– Внутренней? – Похоже, Степан был озадачен самой постановкой вопроса. – Внутри, мне кажется, у меня все в порядке. Но только думается мне, что внутреннее – не столь важно. В том есть определенная гордыня – тешить свое Эго, холить его, приводить его к идеальному образцу, придуманному чужими людьми. Я же не буддист, я православный. Как я могу быть счастлив, если люди вокруг бедны, несчастливы, суетливы и некультурны? Может быть, в том и состоит счастье для меня – видеть, как прорастает хотя бы маленькое семя нравственности, зароненное в иные души моими руками. А в себя уходить... Нет, это не для меня.

– Ну и как, получается?

– Что?

– Семена заранивать?

– Да не очень пока. – Степан развел руками. – Текучка бытовая заедает. Сам понимаешь, то одно по хозяйству, то другое. И поговорить-то порою не с кем. Дойдешь вечером до кровати, бух – и без сознания. – И каждый раз даешь себе слово: завтра открываю кружок, детям буду рассказывать об истории российской. И каждый раз стыдно перед самим собою...

– А у меня все наоборот, – сказал Демид. – Индивидуалист я и эгоист, что уж тут скрывать. И мечтал бы полностью уйти в себя, и заниматься своим Эго, и развивать его, и превращать в образец, да только не получается ни черта. Внешняя жизнь не дает… Только расслабишься, только вздохнешь спокойно, тут же налетает ураган чужих человеческих страстей, хватает мое бедное, изжеванное и потасканное Эго за шкирку и кидает его в самый водоворот. А там – только успевай поворачиваться. Какая уж там гармония...

Минут пять сидели молча. Каждый думал о своем.

– Ты чего хотел узнать-то? – проснулся первым Степан.

– Как Лека здесь жила? Что делала?

– Что я за ней, шпионил, что ли? У самой нее и спроси.

– Мне сторонний взгляд нужен. Тем более такой, как у тебя. Неравнодушный.

– С чего это ты решил, что неравнодушный?

– А то я не вижу! Сохнешь по девчонке-то. Только напрасно, я тебе скажу. Она нравственность поднимать не будет. Она – крепкий орешек, вещь в себе. Расколоть ее – все зубы обломать.

– А тебе по зубам?

– Сам суди...

– Все равно это – грех, – торопливо сказал Степа. – В грехе вы живете, не расписаны, не венчаны. А как дети пойдут? Так и быть им незаконными? Грех.

– Ты меня, Степа, грехами не кори. – Демид зло усмехнулся. – На мне, голубь ты мой, столько грехов висит, что тебе и за две полных жизни не заработать. Да только, знаешь, рассчитываю я, что все мои грешки спишутся, ибо совершал я их не столько из любви к блудодеянию, а из необходимости. Жить-то всем хочется. А бывало, и другие жизни спасал, хотя, может быть, и не стоило бы кое-кого спасать. У нас с Богом свои счеты. Что-то вроде лицензии на умеренное непотребство. А буде мне нашкодить лишку, угодить на сковородку в Ад – значит, такова моя судьба. У каждого человека свой Ад, и свой Рай, и своя мера грехов. Бог, он, конечно, один для всех, да только кто его видел? Каждый видит его по-своему. И говорить, что ТВОЙ Бог самый лучший, – не в том ли и есть гордыня?

– Это не мой Бог. – Вид у Степана был испуганным, и все же упрямым. – Это НАШ Бог. Христианский Бог. И придумывать мне нечего. Все написано в Евангелии. И жизнь Бога нашего, и смерть его, и воскрешение. И заповеди Его. Соблюдай их – что может быть проще?

– Знаешь, что такое Евангелие? Это книга. А точнее, двадцать книг, из которых четыре были признаны истинными, а остальные ложными. Кем выбраны? Греками, которые в жизни никогда не видели ни Христа, ни его учеников. Ты можешь дать гарантию, что они не ошиблись?

Опять в воздухе повисла тишина. Степан сидел мрачный, нахмуренный. Лучше бы этот Демид оказался бандитом-рэкетиром, чем таким духовным террористом, вооруженным знанием и логикой.

– Циркулярке твоей осталось жить полчаса, дальше обмотка окончательно сгорит, – мрачно, пророчески изрек Демид. – Так что будь разговорчив, Степа, иначе я для тебя пальцем не шевельну. Я люблю людей душевных, откровенных, ласковых.

– В кюсото она пропадает.

– Что?

– Кюсото. Это по-марийски так Священная Роща называется. Твоя Елена, по-моему, там днюет и ночует.

– Роща березовая?

– Ага.

– Так. Понятно. – Демид задумчиво насупился. – А что такое Священная Роща? Там что, и до сих пор какие-то обряды отправляются?

– Сейчас нет. Сейчас мари здесь не осталось. Поселок их затоплению подлежал, когда плотину построили. Он ближе к Волге стоял. Вот их и переселили в плановом порядке. Двадцать лет назад уж. Пошумели немного марийцы, да приутихли. Куда им деваться-то при советской власти? И народ они нынче тихий, дисциплинированный. Не то что при Иване Грозном, когда мари горные да луговые (их тогда черемисами называли) на весь волжский край шороху наводили. Они ведь тогда оказались промеж Казанским ханством и русскими землями. Татарам, правда, ясак-дань платили, но все равно жили своими порядками, языческими. Ни христианства, ни мусульманства не признавали. В Священные Рощи свои собирались, жертвы приносили – баранов резали, да жарили, да ели всем сообществом. Молились богу своему – Куго-Юмо, чтобы даровал им хороший урожай, да хорошую охоту в лесах, да много рыбы в реках. Ленточками деревья украшали. Пели, плясали. Красивые, конечно, обряды были. Да только языческие...

– А мистического ничего такого в этих рощах не было? Духи какие-нибудь лесные? Лешие, водяные.

– Не знаю. – Степан покачал головой. – Не знаю. Про это лучше кого-нибудь из старых марийцев no-расспрашивать. Да только никого из стариков черемисов нынче тут не осталось. Все марийцы, кто живет здесь и поныне, – православные. Да и роща эта, говорят, священной перестала быть. Лет около двадцати назад что-то там случилось с ней такое. Говорят, хозяйка берез оттуда ушла, после того как мари переселились. А ведь кюсото – дело очень деликатное. Там не то что деревья рубить – листочка без разрешения сорвать нельзя. В истории местной случай был курьезный. Во времена царя Василия Ивановича, отца, стало быть, Ивана Грозного, был послан князь-воевода Дмитрий Вельский Казани татарской грозить. Остановилась рать его в крае горных черемисов, да только воевать Казань не спешила. Приказал Вельский срубить себе баньку-мыленку – без пара да без утехи какая же жизнь для боярина? А за вениками березовыми послал ратников в лес. Да только никто из них не вернулся. Вот те пропасть! Снова посылает – и снова пропадают вой его, как в омуте. Три раза посылал, да так и не понял старый боярин, что ратники его веники в Священной Роще ломают! А для черемисов это – преступление страшное! Всех, кто ветки ломал, черемисы и побили. Пока старый брюзга Вельский париться пытался, и татары подоспели – налетели всей оравой. Отбиться, конечно, от них отбились – рать у боярина большая была, да только до Казани в тот раз так и не дошли.

– Вот, значит, как, – задумчиво пробормотал Демид. – Кюсото. Куго-Юмо. Хозяйка берез... Интересно получается.

А больше он ничего не сказал. Потому что принялся за починку циркулярки. И провозились они со Степой до самого вечера.

* * *

А вечером Демид сходил в баню. Один сходил, потому что Лека пошла с Любкой, и неудобно было как-то идти втроем, да еще в первый же день знакомства. Да и Любка была еще девчонка, стеснялась, само собой. А потому Дема не обижался, хотя и не любил он париться один, а сидел дома, красный, разомлевший, и пил чай с мятой и ел оладьи с вареньем. Жизнью Дема наслаждался.

И тут, само собой, случилось приключение. Потому что судьба у Демида была такая сердитая, что не давала ему сидеть спокойно, хотя бы пару часиков. Она постоянно придумывала какие-то новые каверзы, и не было в этом смысле в мире изобретательнее и вреднее существа, чем Демина судьба.

Ор со стороны баньки донесся такой, что Дема подпрыгнул и едва не уронил чашку, едва ноги себе не ошпарил. Голосили в два голоса, и Дема, человек быстрый, естественно, не стал задумываться, а немедля ломанул к бане.

Девчонки стояли на улице, в крапиве-малине. Голые, в чем мать родила. Визжать уже перестали. Любка пыталась прикрыться руками, хотя рук ей явно не хватало, чтобы прикрыть все, что полагалось спрятать от чужого взгляда. Лека же ничего не прикрывала – Бог не наградил ее особой стеснительностью. Да и стесняться, собственно говоря, было нечего. Красивая она была – как на картинке. Есть, как говорится, на что посмотреть.

– Чего верещим? – поинтересовался Демид. – Почему без трусов по улице бродим?

– Т-там к-кто-то есть, – сказала Любка, заикаясь от страха.

– Кто?

– М-мохнатый такой...

– Может быть, мочалка? Или кошка?

– Н-нет. – Любка переминалась с ноги на ногу в позе кустодиевской Венеры. – Это Банник!

– Какой такой банник?

– Ну, Банник такой! Он навроде д-домового, только в бане живет.

– И чем же он страшен?

– А он щиплется! Вот, смотри! – Любашка повернулась спиной.

Дема наклонился и разглядел на ее аккуратной розовой попке свежий синячок. Пожалуй, и он не отказался бы на минутку стать Банником, чтобы получить право ущипнуть Любку за попку в присутствии Леки.

– Больше нигде не щипал? – строго спросил Демид, в тайной надежде рассмотреть еще какое-нибудь потаенное ущипнутое место.

– Нет! – Любка снова прикрылась и зарделась.

– Лека, тебя тоже щипал? – Дема продолжал допрос, не торопясь уйти.

– Нет, ее не щипал, – встряла Любашка. – Он только девушек щиплет. Ну, которые еще не... сам понимаешь.

Снова покраснела. Оно понятно.

– Ладно, посмотрю я на вашего Банника, – благородно сказал Демид. – А вы хоть в предбанник зайдите. А то уж полдеревни, наверное, на прелести ваши пялится.

* * *

Лампочке в бане, наверное, было лет сто. Она еле тлела, а закопченные до черной матовости стены и потолок поглощали тусклый свет почти без остатка. И тем не менее Демид увидел. Увидел Это. Это и не пыталось особо спрятаться от людского взгляда. Сидело себе под лавочкой и таращилось на Демида огромными круглыми, как фонарики, желтыми глазами. Это было похоже на котенка. Да нет, пожалуй. На лемура-долгопята это было похоже. Есть такой зверек. Головенка большая, круглая, почти человеческая. Глазищи как у привидения. Ручонки-ножонки тоненькие. Только обитает эта зверушка на Мадагаскаре, вот незадача. Совершенно нечего делать ей в русской бане. И девчонок за ягодицы щипать.

– Ах ты Чебурашка! – Дема встал на колени на мокрый пол, боязливо потянулся рукой под лавку – вдруг тяпнет? – Кто ж мне это такую зверушку экзотическую подкинул? А ну-ка, иди сюда, малыш...

Существо сердито зашипело и вжалось в угол. И едва пальцы Демида дотронулись до его шерсти – удивительно жесткой для такого нежного на вид создания, почти колючей, как зверек исчез. Не убежал, не юркнул в нору. Просто растворился в воздухе. Минуту его размытая тень еще колебалась в призрачном мерцании лампы, а потом и она пропала.

Странный звук услышал Демид при этом. Словно слово, сказанное голосом призрака. Тихое слово в темноте.

ФАММ.

– Кто это был?

Любопытство, оказывается, пересилило испуг, и девчонки дышали за спиной, наклонились, пытались что-то рассмотреть.

– Банник, – сказал Демид, – маленький глазастый Банник.

– Его зовут Фамм, – неожиданно произнесла Лека. – Он назвал свое имя. И это – добрый признак.

Глава 13

Демид снова уехал в город. Пробыл в деревне совсем недолго.

Не сиделось ему спокойно на месте. Лека ясно видела, что точит его изнутри тревога, разъедает душу, не дает спокойно есть, спать, ходить, дышать. Да только не делился он с Лекой своими проблемами. И на все вопросы: «Ну скажи, в чем дело?! Вдруг с тобой что случится?» – ответствовал неизменно: «Завещание в ящике стола». Шутник тоже нашелся.

Не любила Лека таких шуток. Слишком мало они походили на шутки,

Что такое случилось там, в городе? Что-то назревало страшное. Это грозило Демиду, и Леке, и всем. Может быть, ее место было сейчас рядом с Демидом? Но она не могла заставить себя сейчас уехать отсюда. Одна только мысль о том, что она уедет отсюда, повергала ее в трепет.

Дома... Была ли она здесь дома? Пока еще нет. Но она была совсем рядом от дома. Ей хотелось вернуться домой, но она еще не знала точно, что это значит.

А может быть, уже осознавала, но еще боялась поверить в это.

Так всегда бывает, когда человек неизлечимо заболевает. Когда доктор, уныло перебирая бумажки на столе и отводя взгляд, сухо сообщает, что «у вас, э-э-э, определенное заболевание». – «Что, доктор, это серьезно?!» – И холодный пот ужаса. «Ну, как вам сказать? Достаточно серьезно, к сожалению. Операцию делать уже поздно. Но при определенном курсе терапии некоторое время вы даже не будете замечать отклонений в своем здоровье. Да». И вы идете домой, неся в кармане листочек, на котором непонятными, зашифрованными латинскими закорючками написана та разновидность смерти, которая посетит вас в ближайшее (или в отдаленное) время. И вы забываете об этом – на день, на час, на минуту. И вдруг вспоминаете, и вздрагиваете, и понимаете, что никогда уже не будете таким, как прежде. И горькие морщинки прорезают лоб, и уголки рта опускаются в вечном горестном выражении, укоризне всему живому, что так легко переживет вас – без малейших усилий. Это сводит с ума.

Лека не знала названия своей болезни. Но ее нельзя было вылечить. И единственное, что оставалось ей делать, – это жить здесь. Ходить в березовую рощу – прижиматься к гладким белым стволам. Или просто лежать на земле. И чувствовать, как мысли уходят из головы. Никаких мыслей – только смешанное, и сладкое, и жуткое чувство оцепенения. И что-то внутри стучится и просится на свободу. А может, это просто сердце? Но откуда тогда эта истома – такая, что нельзя пошевелить и рукой? Откуда эта уверенность, что ты уже умерла и каким-то образом украла, продлила срок, отмеренный тебе судьбой?

Единственный человек, который мог ей помочь, был Демид. Но он уехал. Да и что сейчас мог сделать Демид? Она не послушалась его. Она переступила через табу, которое он наложил на нее. И она была наказана. Она не знала, что такое сделал с ней доктор Панкратов. Но он разбудил нечто темное, что дремало в ней всю жизнь.

Это не было еще осознанным. Но ЭТО уже командовало ею, беззвучно, бессловесно подталкивало ее к поступкам, которые нельзя было назвать обычными для человека.

А может быть, так было всегда? Только теперь тайное стало явным?

Может быть.

* * *

Банник сам нашел Леку. Ну да, конечно, он сам пришел к ней – не выползают просто так древние создания к людям. Сторонятся они людей, боятся их. Если уж показались они на свет Божий – значит, большая нужда заставила.

Он окликнул ее, когда она шла по лесу. Окликнул – это сильно сказано. Ни звука не было – только странный внутренний толчок, и она уже знала, что ее ждут. Он хочет с ней поговорить.

– Фамм.

Два больших светящихся глаза в темном дупле. Осторожные, немигающие, тусклые фонарики.

– Фамм, это ты? – тихо позвала Лека.

– Фамм, Фамм. Я.

Не голос, не звук. Тихий шорох в голове. Телепатия. Лека не верила в нее. Сейчас не верила. Она забыла, что когда-то была телепаткой и читать мысли для нее было так же естественно, как читать объявления, расклеенные на заборах. Но она не удивилась. Все это было знакомо. Все это когда-то уже было.

– Фамм, ты хочешь что-то сказать мне? Да.

– Да. Фамм. Тебе сказать.

– Кто ты такой, Фамм?

– Ты знаешь. Ты вспомнишь. Сейчас не важно. Ты вернулась. Лекаэ. Вернулась домой. Хорошо. Но уже поздно. Карх. Карх проснулся.

– Карх? Кто такой Карх?

– Карх. Плохо. Гоор-Гот сделал кархов. Кимвер убил Гоор-Гота. Кимвер убил кархов. Всех. Но один карх стал снова живым. Этот карх – бессмертный.

– Подожди, подожди! – В голове у Леки все уже смешалось в кашу. – Горгота – это кто такой?

– Дух. Большой Дух. Из черного колодца. Не важно. Он умер.

– А этот, как его там... Карх?

– Карх – тоже дух. У него тело зверя. Страшный зверь. Жестокий. Он не может умереть.

– А третий кто? Который всех убил? Кимвер.

– Он бессмертный.

– Тьфу ты черт! Послушать, у тебя все бессмертные. Духи часто бывают бессмертны. Люди – очень редко.

– Кимвер – только один бессмертный человек сейчас. Других нет.

– Ну а я-то какое отношение ко всему этому имею?

– Предупредить кимвера. Спасти его. Карх хочет убить его. Он может убить кимвера. Это нельзя. Кимвер должен жить. Иначе все сдвинется.

– Что сдвинется?

– Мир. Сдвинется раньше времени. Мир все равно сдвинется. Люди глухи. Они не слышат движения. Но придет Слепое Пятно – и их пора закончится. Мир сдвинется все равно. Но пока рано. Кимвер должен жить.

– А почему тебе самому не предупредить этого самого Кимвера?

– Лесные твари боятся говорить с кимверами. Кимверы убили много лесных тварей, когда становились людьми. Ты скажи кимверу.

– Где же мне его найти?

– Кимвер – твой друг.

– Друг?!!

– Да. Кимвер был там. В бане. Он хотел меня потрогать. Я боялся.

– Кимвер – это Демид?!!

– Да.

* * *

– Эй, ты! Король Крыс! Вылезай! Я знаю, что ты здесь!

Слова Демида эхом отразились от старых кирпичных стен и смешались с жирным чавканьем капель, падающих с потолка. Демид стоял, широко расставив ноги, на земляном полу, заваленном обглоданными костями, рваными тряпками, высохшими бурыми ошметками мяса. Демид старался не думать о том, чье это было мясо.

Он пришел сюда сам. Он пришел в это мрачное подземелье, отмеченное на карте головой паука, сырой затхлый подвал, где нечем было дышать от вони разлагающихся трупов. Огромный подвал, подземные кишки заброшенной фабрики. Здесь можно было бы ездить на БТР. Только у Демида не было БТР. У него не было ничего, кроме самого себя – Демида. Да и ни к чему ему было все лишнее. Не хотел он больше связываться ни с Конторой, ни с МВД, ни со следователем Фоминых, Это было ЕГО дело. Король Крыс мешал лично ему. Лично к Демиду предъявлял Король Крыс какие-то счеты. А Демид был сейчас не в том положении, чтобы надменно проигнорировать убийственные выпады в свою сторону… Он был слишком слаб, чтобы беспечно играть с Королем Крыс. Он был слишком слаб и растерян, чтобы позволить Королю Крыс остаться в живых.

Он был слаб, и потому особенно опасен. Так бывает опасен подраненный хищник.

– Иди сюда, – сказал он. – Или я подожгу этот склеп. Огня ты боишься, я знаю. Шакалы всегда боятся огня. Иди сюда.

На стенах бурой, запекшейся кровью были намалеваны пауки. Пауки с треугольными телами.

* * *

– Поздно, – сказала Лека. – Он уже там. Он уже в логове этого карха.

Пелена словно спала с ее глаз. Она увидела Демида в мрачном подвале – бледного, сосредоточенного. Увидела всего на секунду, но этого было достаточно. В руках Демид сжимал черный зонтик. Лека знала, что это был за зонтик.

– Он пришел к карху, – сказала она.

* * *

Тень в углу беззвучно отделилась от стены и сделала шаг в сторону.

– Кимвер. Защитник, – сказала она. – Пришел. Сам. Ты принес мой подарок?

– Нет. – Демид едва согнул ноги и переложил Штуковину в правую руку. – Я выкинул твой подарок на хрен. Он мне не понравился. Я не люблю золото. Особенно порченое золото.

– Плохо. – Король Крыс побежал расслабленной, вихляющейся походкой вдоль стены. – Я рассчитывал еще раз увидеть его. На твоей руке. Он дал бы тебе силу. Мы были бы равны. А теперь ты слаб, кимвер. Расправиться с тобой будет не труднее, чем с любым другим Мясом. А это неинтересно.

– Я не кимвер, – сказал Демид. – Я – Демид.

– Ты – кимвер. Ты всегда был кимвером, Кимвер – это твой дух. Твоя душа. Только она слишком прочная, твоя душа. Она прочнее, чем твое человеческое тело. Она прочнее, чем прочие человеческие душонки. Ни рай, ни ад кимверам недоступны. И когда очередное тело их дохнет от старости, душа кимвера вынуждена мотаться в бесплотном, безмозглом состоянии, пока ей не будет дозволено родиться вновь на земле. Ты – гнусный кимвер, Демид. Дух Неприкаянный. Один из двух сотен кимверов, существовавших в Цветном Мире. Но теперь ты остался один. Последний. Остальные кимверы больше не вернутся в человеческие тела. Их срок истек.

– Ну и плевать, – сказал Демид. – Кимвер я, или какой-нибудь там Шмиттельгаузен, или просто Рабинович, какое это имеет значение? Я не хочу знать о себе ничего такого, что выходит за рамки обыденного. Я знаю, что у меня есть куча необычных способностей. Но я показал им большой кукиш, Король Крыс. Я наложил на них табу, Король Крыс. Я выкинул их из своего сознания. Забыл. И тебе не советовал бы про них напоминать.

– Хе-хе... – Король Крыс все также трусил кругами вдоль стен, и Демид едва успевал поворачиваться, чтобы оставаться к нему лицом. – Ты все упрощаешь, Защитник. Ты хочешь выйти из игры. Это совсем несложно, Защитник. Я выведу тебя из игры. Ты мне больше не нужен. Ты мне мешаешь.

* * *

– Плохо. Плохо. Плохо. – Шепот Фамма в голове стал хриплым, испуганным. – Кимвер не должен идти сейчас. Кимвер должен прятаться. Он забыл все. Он больной кимвер. Карх убьет его.

– Значит, Демид – не человек?

– Ужас, ужас, ужас в сердце. Демид умрет? Как помочь ему?

– Человек. Кимвер – это особый человек. С особой душой. Кимвер не знает, что он – кимвер. Ум не знает. Но душа знает. Она не дает такому человеку жить спокойно.

– А я – тоже кимвер? Я ведь тоже необычная.

– Нет. Ты – не кимвер. Ты – наша.

– Кто – наша?

Но Банник уже исчез. Исчез, оставив насмерть перепуганную девушку в одиночестве.

* * *

Все так и делается. Очень трудно свалить столб, врытый в землю. Его нужно расшатать. Король Крыс расшатал его вполне достаточно. У Демида уже в глазах рябило от мелькания кирпичных стен, от мелькания облезлого грязного собачьего тела, его мутило от омерзительной вони – он был очень чувствителен к запахам.

Он больше не мог крутиться так. Он встал на месте и закрыл глаза. Шорох немедленно прекратился. Король Крыс крался теперь осторожно, бесшумно, и Демид не знал, где он находится. Наверное, он был очень доволен собой, Король Крыс. Он не спешил нападать. Он растягивал удовольствие. Человек и в самом деле оказался слаб.

* * *

«Чем помочь Демиду?» Лека напрягла всю свою волю, пытаясь нащупать хоть какую-то мысленную ниточку, ведущую к Демиду. Она вытянула руки в стороны, коснувшись ими двух тонких, темных еще березок. Она подняла лицо к небу. Небо было безмятежно голубым, и по нему плыли белые облачка. Как тогда, в детстве. Как во сне.

* * *

Демид медленно, не открывая глаз, стянул со Штуковины черный матерчатый футляр. Теперь Штуковина больше не походила на зонтик.

Он плавным, кошачьим движением опустился в стойку всадника и замер, вытянув руки перед собой. В правой руке его был тонкий цилиндр из серебристого металла, длиной около полуметра. Демид был спокоен. Циркуляция пневмы – единственное, что занимало его сейчас. Король Крыс существовал где-то там, во внешнем мире, в виде досадного артефакта. Артефакта сильного, опасного, но слишком уверенного в себе, чтобы быть победителем.

И когда зверь бросился на Демида сзади, Демид уже был готов. Он перестал думать. Он не был автоматом. Он просто вручил судьбу свою Космосу и был готов к танцу.

Потому что только танец является искусством. Все остальное – труд. Труд необходим, без него не достичь совершенства, но, когда ты танцуешь, не должно быть видно, какого труда тебе это стоило.

Конечно, зверь напал сзади. У него не было определенного плана. Мы не продумываем план битвы, когда вцепляемся зубами в бифштекс на тарелке. Мы просто едим его. Демид не был для Короля Крыс соперником. Он был просто куском Мяса.

Любой человек был для Короля Крыс просто куском мяса. Потому что Король Крыс был идеальной машиной для убийства. И человек мог оказать ему сопротивление не больше, чем бифштекс на тарелке.

Но Демид и не сопротивлялся. Он танцевал. Он скользнул вниз в сторону и сделал свое первое па. Сегодня он танцевал для Короля Крыс.

Зверь пролетел над ним. Он врезался бы в стену, но Демид затормозил его полет. Трубка в его руке со щелчком удлинилась вдвое, и на конце ее вырос крючок. Острый коготь. Он впился в грудную клетку зверя, в толстую шкуру. Зверь, пойманный на крючок, перевернулся в воздухе, перекувырнулся через голову и грянулся спиной оземь. Крюк оставил в теле его длинную рану и вырвался на свободу, неся на жале своем клок окровавленной шерсти.

Машина для убийства молниеносно перевернулась, с рычанием вскочила на ноги, оскалила ножи-зубы. И с испуганным воем шарахнулась в сторону.

Демид открыл глаза.

Машина дала сбой. Машина не должна пугаться. Но Король Крыс испугался до смерти, он едва не обмочился от страха, увидев глаза Демида.

Глаза Бодисатвы, сошедшего с неба. Глаза ни жестокие, ни добрые, ни теплые, ни холодные. Глаза пустые, постепенно наполняющиеся сознанием.

Демид открыл глаза и шагнул из Инь в Ян. Из тьмы в свет. И Король Крыс прочел в этих глазах смерть. Только кимвер мог убить его. И только карх мог убить Бессмертного. Последнего Земного Бессмертного. Для этого он и был создан.

Карх ошибся. Бессмертный не был обычным человеком – обыкновенным ходячим куском мяса. Хотя это мало меняло дело. У Бессмертного не было панциря, длинных когтей, страшных зубов. У него не было крыльев, чтобы улететь, и копыт, чтобы раздробить карху голову. И пускай душа его была душой кимвера, тело его было простым человеческим тельцем.

Стоит Королю Крыс добраться до этого тщедушного тельца, и он превратит его в груду кровавых ошметков в считанный миг. И когда Слепое Пятно начнет свое медленное путешествие, некому в этом мире будет осмыслить, что происходит, и попытаться продлить срок человеков. Апокалипсис неизбежен, и никто не в силах предотвратить его, будь он даже трижды кимвером.

Карх прыгнул на Демида – выстрелил своим телом, как стальная пружина. Демид снова скользнул в сторону, но зверь в воздухе изменил направление и вцепился в поднятую руку человека.

Челюсти его заработали как ножи.

* * *

Лека дико закричала, пошатнулась, упала на землю. Левое предплечье ее пронзила боль – словно сотни острых лезвий. Она каталась по земле, теряя сознание. Кровавая пелена встала перед ее глазами.

Она нашла путь в сознание Демида.

* * *

Металлический нарукавник и вправду оказался слаб против зубов Короля Крыс. Они проткнули титановый сплав, как жесть. Они с хрустом смяли металлическую трубку. Но Демид не чувствовал боли. Боль должна была быть – невыносимая, нечеловеческая. Но боль словно кто-то высосал, вытянул, взял на себя.

Эта секундная передышка спасла Демида. Он притянул башку Короля Крыс, повисшую на его левом предплечье, к себе. Он приставил серебряную трубку к голове зверя, воткнув ее прямо в морщинистое, розовое, почти обезьянье ухо, и нажал кнопку.

Трубка вздрогнула, словно живое существо. Тугая, мощнейшая пружина сработала внутри ее. Если бы Штуковине не мешала башка монстра, она выросла бы на два метра за долю секунды, выпростала бы свое узкое тело, как змея в броске. Но череп Короля Крыс был сработан из прочной кости. Штуковина не смогла пробить его насквозь. Она только проделала дыру в ушном отверстии и воткнулась своим острым когтем в мозг.

Удар был такой силы, что башка Короля Крыс мотнулась с хрустом – сломались его шейные позвонки. Зверь разжал зубы и прыгнул в сторону. Демид вцепился в Штуковину мертвой хваткой, удержал ее, выдернул из башки карха. Король Крыс попытался снова прыгнуть на Демида, но промахнулся на полметра и тяжело шлепнулся на бок. Размозженный мозг его уже не мог управлять телом. Кровь из уха текла вишневой струей.

Демид тяжело дышал, пот заливал его лицо. Левая рука отнялась до самого плеча, вместо кожи висели кровавые лохмотья, кисть была выгнута под таким неестественным углом, что можно было только гадать – сколько там костей сломано.

Он завалил Короля Крыс. Но Король Крыс был все еще сильнее Демида.

Успеть. Должен успеть, его мозг регенерируется быстро, слишком быстро.

«Что мне с ним делать?»

Ты знаешь, вспомни как убивают вурдалаков.

Карх поднялся на ноги. Он медленно шел к Демиду, клацая челюстями. Лысая башка его моталась на сломанной шее, из пасти текла розовая слюна.

Демид сделал шаг назад, запнулся и упал на спину. Левая нога еле слушалась его – ватная, неживая.

ИДИ СЮДА! – Импульс чужой воли пронзил мозг ледяной иглой. – ИДИ СЮДА, МЯСО! Демид не успел и моргнуть, а тело его уже послушно дернулось на зов – вперед, к Королю Крыс. Оно рвалось к Королю Крыс, оно жаждало скорее попробовать упоительную режущую сладость этих зубов, оно мечтало поскорее быть пережеванным, переваренным Королем Крыс и стать составными молекулами его тела.

Тело предало Демида. Оно явно хотело быть съеденным Королем Крыс. Демид дернулся так, что суставы едва не вылетели, и все же остался лежать на месте. Парализованная левая половина тела не пустила вперед слишком резвую правую... СЮДА. СЮДА.

Еще рывок. Странно вело себя сегодня его тело. Правая половина подчинялась Королю Крыс. А левая отнялась, обесчувствела, заснула. Или подчинялась кому-то еще?

«Эй, ты! Кем бы ты ни был, отпусти меня! Пусть мне будет больно! Своей помощью ты убиваешь меня!»

Демид посылал сигналы, как передатчик. Голова его лопалась от бесплодных усилий. «Отпусти отпусти отпусти!!!»

Зверь молча смотрел на него, свесив голову. Он ждал. Ждал, когда Мясо само придет к нему. Так было всегда.

СЮДА. ТЫ ПОЗНАЕШЬ БЛАЖЕНСТВО.

Демид почувствовал – еще минута, и тело его разорвется пополам.

Лека открыла глаза. Боль по-прежнему терзала руку, текла раскаленным огнем по всей левой половине тела – так, что и вздохнуть было нельзя.

– Потерпи, Демид... Я помогу тебе...

Кровь текла из прикушенной губы и красными каплями падала на траву. Лека ползла куда-то, извивалась на земле от боли и не могла встать. Демид – там – умирал, и она не знала, как помочь ему.

Не делай этого. Отпусти его.

Голос в голове. Хриплый шепоток. Фамм? Лека медленно покосилась в сторону, повернулась всем туловищем, потому что шею повернуть не могла. Не Фамм. Какой-то другой Лесной. Тощее деревянное существо, похожее и на корягу, и на богомола. Извитое в причудливом зигзаге тело, покрытое растрескавшейся корой. Узкое коричневое лицо, близко посаженные, почти сросшиеся глаза цвета старой травы.

Отпусти. Ты убиваешь его.

– Я не могу... – прохрипела Лека. Боль впилась в нее, всосалась в душу ее, как огромная пиявка. Боль уютно чувствовала себя в ее теле.

Отдай ему его боль. Или он умрет.

– Не могу!..

Деревянная палка-конечность поднялась над головой Леки и с размаху въехала ей в лоб.

Боль вылетела из Леки вместе с сознанием.

* * *

Боль влетела в Демида – заполонила все его существо, перекрутила судорогами веревки сухожилий, злобными крючьями разорвала кожу и мышцы, раскаленным железным прутом вкрутилась в мозг. Лавина боли кровавой волной неслась на Демида, захлестывая его легкие. Она утопила Демида с головой, он захлебнулся собственной слюной и медленно, еще дергая руками и ногами, пошел ко дну.

Он уже умирал когда-то. Умирал в своей жизни. Знакомое чувство. Пуля, разносящая на части черепную коробку. Шар раскаленной плазмы, сжигающий спину. Падение с высоты и ослепляющий таран асфальта.

Он уже умирал. Когда это было? Сколько раз? Сколько раз в этой жизни и сколько раз в предыдущих? Сейчас, на грани между бытием и бездной, он вдруг осознал: смерть для него так же привычна, как жизнь.

Не уходи еще рано.

«Не все ли равно? Я вернусь снова. Вернусь в другом воплощении. Может быть, оно будет менее мучительным?»

Не вернешься кимвер это было последнее из воплощений твой срок отмерен.

«И что же дальше?»

Не знаю никто не знает я думаю что ничего.

«Ничего?»

Ничего.

«Ну уж нет!»

Демид уперся ногами в дно, вязкое дно, покрытое илом тысячелетних воспоминаний, оттолкнулся и пошел к поверхности.

Он выскочил, как поплавок, на поверхность жизни, выскочил на метр над уровнем моря, заорал от боли от воздуха, ворвавшегося в него первым обдирающим вдохом, как в легкие новорожденного. Он родился снова – младенец в лохмотьях кровавых ран, скрежете сломанных костей, умудренный пожилой новорожденный, не захотевший снова умирать. Он родился самим собой – с именем, Именем, искромсанным, искусанным прошлым, укусами и искусами настоящего. Родился, чтобы жить самим собой.

Человеком. Как всегда.

Король Крыс уже прыгнул. Набросился на Демида, истекшего кровью, потерявшего сознание. Набросился, чтобы высосать из него остатки жизни и стать сильнее. Чтобы утвердить себя в этом мире, занять то место, которого был достоин.

И снова промахнулся. На этот раз не по своей вине. Демид неожиданно ожил. Перекатился в долю секунды на полу. Оперся здоровой рукой и обеими ногами ударил Короля Крыс в бок. Это был хороший удар. Король Крыс врезался в стену и шмякнулся на пол всей своей тяжелой тушей.

Демид встал. Левая рука у него не двигалась – он даже не мог пошевелить пальцами. Но правая была поднята, и в ней был серебряный хлыст. Это Штуковина выросла на свою полную, четырехметровую длину.

– Меня убивали много раз, – хрипло сказал он. – Но только тогда, когда я сам хотел умереть. Сейчас я не собираюсь умирать. Я передумал.

Хлыст просвистел в полумраке серебристым зигзагом и щелкнул над головой оборотня. Король Крыс даже не почувствовал боли. Он только увидел вдруг, как ухо его покатилось по земле.

– Идиот! – Карх взвизгнул, как прибитая дворняга. – Меня нельзя убить. Я восстанавливаюсь. Мой мозг уже в порядке! Ты так не можешь, человечек!

– По-моему, мозги-то тебе и нужно вправить. – Демид не спеша приближался, похлопывая кнутовищем по бедру. – Я знаю, как тебя убить. Я вспомнил, как убивают вурдалаков. Но вначале я займусь дрессировкой. По-моему, ты плохо воспитан. Мне даже неприятно убивать такую некультурную нежить.

– Мясо, вот ты кто, – выкрикнул Король Крыс. – Ко мне, Мясо! Ты хочешь, чтобы тебя съели! Чтобы тебя...

Оборотень захлебнулся визгом. Серебряный кнут подсек его ноги, и он покатился по земле.

– Я же сказал – веди себя прилично! Особенно когда разговариваешь со старшими.

– Чего... Чего ты хочешь?

– Убить тебя, – сказал Демид, – Я тебя убью. Ты не нужен.

– Подожди! – Оборотень заюлил хвостом, медленно пополз в сторону. – Разве ты не хочешь получить ответ на пару вопросов, человек? Если я умру, кто тебе ответит?

– Вопросов? Каких вопросов?

– Ты хочешь, хочешь знать! Ты поэтому и пришел сюда. Любопытство привело тебя сюда, вот что!

– Ничего я не хочу знать.

– Хочешь! Хочешь знать, кто меня создал. И как создал. Ты ведь и сам не прочь создать парочку таких, как я, а, кимвер? И у тебя может получиться. Это совсем просто, кимвер. Я скажу тебе, да!

Демид вытянул вперед Штуковину. Он двигался с трудом. Он ничего не говорил – все слова были уже сказаны. Он даже не думал ни о чем. Он просто поднял с пола хлыст и нажал на кнопку. На конце Штуковины появилась петля из тонкой серебряной проволоки. Штуковина превратилась в удавку.

Король Крыс взвыл от ужаса, притерся к стене, поджав хвост. Юркнул ободранной тенью, пытаясь проскочить мимо Бессмертного. Но Демид сделал молниеносное движение – и петля мягко, бесплотно села на шею карха. Карх уперся лапами в пол, резко мотнул башкой, собираясь порвать проволоку. Не тут-то было! Холодное кусачее серебро, столь отвратительное всем обитателям Тьмы, впилось ему в глотку.

Кровавая пелена застилала его глаза. Обида жгучей болью впилась в его сердце. Где его слуги? Почему они упустили кимвера, оставили бедного карха сражаться в одиночестве? Они все предали его. Предали! Бросили на растерзание убийце-кимверу. Клялись, что кимвер слаб, что он добровольно отказался от своих знаний и силы, что убить его – ничего не стоит. Предатели!

Мерзкие людишки!

Серебро разрезало глотку вурдалака. Он свалился на пол и в последний раз дернул лапами. Черный язык вывалился набок из открытой пасти.

Король Крыс сдох.

Демид стоял и тупо озирался вокруг. Башка волколака была почти отрезана. Волколак сдох. Но этого было мало. Потому что волколак мог ожить, если не выполнить последнего обряда.

Дерево. Вот что ему было нужно. Деревянный кол. Лучше осиновый.

Дерева здесь было в избытке. Даже вытесывать не было надобности. Колья стояли прислоненные в углу, словно приготовленные чьей-то заботливой рукой.

Демид, хромая, поплелся к ним. Он старался не думать, что будет с ним после. Он держался на ногах последним усилием воли. С такими ранами... Дай Бог выбраться из этого каземата...

– Стоять! – Четкий голос за спиной. Знакомый голос. Демид даже не обернулся. – Стоять! Руки вверх!

Демид медленно поднял правую руку и положил ее на затылок.

– Я сказала: руки вверх! Обе руки!

– Не могу. – Голос Демида был тусклым и усталым. – У меня нет левой руки. Одни лохмотья.

– Отставить разговоры! Поднимайте левую руку! Или буду стрелять.

– Стреляй.

Может и выстрелить. Должна выстрелить. Она уже стреляла в него. Конечно, в него, в Демида, а не в этого тюфяка Ваню-самогонщика. Она хотела убить его.

Молчание за, спиной. Сопение. Осторожно обошла Демида, держась на почтительном расстоянии. Встала перед ним. Ноги расставила. Нацелила пистолет на Демида. Тот самый пистолет.

Ага. Значит, она не одна. Не может просто так шлепнуть его на месте. Свидетели мешают. Двое за спиной, как минимум.

– Ольга. Я убил его. Короля Крыс. Почти убил. Не мешай мне. Мне надо доделать... Кол ему в сердце.

– Какого Короля Крыс?! – Голос Фоминых повысился почти до визга. – Вы мне мозги не пудрите!

– Вот ЭТО. – Демид показал глазами на труп бестии. – Король Крыс. Это даже не мутант. Это волколак. Обычный волколак. И если я не воткну ему сейчас кол в сердце, он оживет снова.

– Во дает! – сзади загоготали. – Ну байки травит! Правду сказали, что крыша у него едет!

– Ничего у него не едет! – Фоминых свирепо свела брови на красивом своем ледяном лице. – Он вам еще не такое наплетет! Все эти сказки – для отвода глаз. Гражданин Коробов, вы арестованы.

– За что?

– Отморозок ты гребаный! – Человек в гражданской одежде появился сбоку, воткнул Демиду в бок ствол пистолета. – Как людей собаками до смерти травить, так это мы можем, а как отвечать, так за что? Руки сюда! – Защелкнул сзади наручники. – Ольга Игоревна! У него тут рука одна и вправду – того... Кости торчат.

– Доедет. Он живучий. – Фоминых, кажется, впервые перевела дыхание. Сама не верила в свою удачу. Демид Коробов – вот он, в наручниках. – Оружие ищите.

– Есть тут. Кнут какой-то железный. Он им собаку задушил.

– Давайте сюда. – Фоминых с интересом вертела в руках Штуковину. Нечаянно нажала на кнопку и подпрыгнула от испуга, когда Штуковина со щелчком сложилась и превратилась в серебристую трубку с острым как бритва когтем на конце.

– Ого! – Оперативник восхищенно покачал головой. – Крутая хреновина! Холодное оружие.

– Холодное. – Фоминых осторожно опускала трубку в целлофановый пакет. – Оружие высшего класса. Профессиональное. У нас, кстати, есть пара дел, когда людей убивали чем-то подобным. Стоит покопаться. А, гражданин подозреваемый?

– Пошли. – Парень подтолкнул Демида в спину. Аккуратно подтолкнул, почти нежно. Жалел, видать, все-таки. – Ольга Игоревна, а собаку куда? В мешок?

– Оставьте ее, – сказала Фоминых. – Зачем нам эта падаль? Она бешеная, наверное, была, раз на хозяина набросилась.

Будь Демид здоров, он бы вырвался, вырубил бы всех троих – не насмерть, временно, лишь бы довести дело до конца. Добить Короля Крыс. Пусть его потом судят. Но что он мог сделать сейчас – едва живой?

Его снова переиграли. Потому что он был одиночкой.

Глава 14

– Это что за заведение?

– ИВС.

– Что?!

– Изолятор временного содержания.

– КПЗ, что ли?

– Ага. – Оперативник, который вел Демида по мрачному темно-зеленому коридору, равнодушно кивнул. – Типа этого.

– Вы не имеете права!

– Имеем. На десять суток. А дальше предъявят обвинение и переведут в другое заведение. Уже надолго.

– У меня рука сломана! Мне врач нужен!

– Туда и идем. Направо.

Демид с охранником повернули в ответвление коридора и оказались перед дверью, на которой был намалеван красный крест.

* * *

– Так-так... – Врач, тусклый человечек с испитым лицом и носом в фиолетовых прожилках, осматривал руку Демида без особого интереса. – Рубцы. Деформация лучевой кости. Что, в драке участвовали?

– «Драке»... – Демид усмехнулся. – Тут дело серьезное, коллега. Я уж не знаю, что там от руки осталось? Переломов несколько должно быть. Возможно, даже открытые.

– Какой я вам коллега? – Доктор взъершился. – Ваши коллеги – вон на нарах сидят. И вообще, не надо мне тут диагнозы диктовать! Я тут не первый день сижу! Переломы... Нет тут никаких переломов – кость целая.

– А раны?

– И ран нету. Рубцовая ткань. Рубцам этим, должно быть, не меньше месяца.

– Как – месяца?! Это ж только час назад...

– Вы, сразу видно, новенький. – Врач приподнял стеклышки-очки и посмотрел на Демида, сдвинув седенькие бровки. – Тут у меня профессионалы по симуляции попадаются. Такие, знаете ли, мастырки лепят – по виду хоть сейчас в морг, а сам здоров-здоровехонек. И вот что я вам скажу – вы мне тут старыми вашими болячками в нос не тычьте. Нет у вас ничего страшного.

– Нет, подождите...

– Медицинская помощь не требуется. – Доктор черкнул закорючку на разлинованном листе. – В камеру.

Только теперь Демид начинал понимать, что случилось. Он должен был бы чувствовать страх перед тюрьмой, разочарование – не разделался до конца с волколаком, невыносимую боль в разорванной мерзкой бестией руке. А в нем поселились только пустое отупение и даже легкий кайф – пугающий и неуместный. Теперь он узнал этот кайф. Такое чувство бывает, когда уходит боль. Боль, раздирающая тебя зубами на части. И лоб покрывается испариной, и дыхание становится легче, и голова слегка кружится – ГОСПОДИ КАКОЕ СЧАСТЬЕ ЧТО ЭТОЙ БОЛИ БОЛЬШЕ НЕТ!

– Больше нет, – пробормотал Демид. Он поглядел на свою руку. Его волшебную руку, затянувшую страшные рваные раны аккуратными, даже не уродливыми полосками рубцов, срастившую переломы костей и разрывы сухожилий, пока он шел, скрестив руки в наручниках за спиной. Рука снова была ЕГО, она была послушна, она работала, как хорошо налаженный механизм. И все же это была не его рука. Потому что не могло быть у Демида такой волшебной руки. Самоисцеляющейся руки.

Могло. Потому что, оказывается, он был кимвером.

Он еще не знал, что это такое. Но это давало ему какие-то новые возможности.

И страшную судьбу.

– Веди в камеру, начальник, – сказал Демид.

* * *

Спать. Вот чего больше всего он сейчас хотел. Его не интересовало, как его встретят в камере. Главное, чтобы там было место, чтобы сесть, или встать, или хотя бы прислониться. И заснуть.

Замок лязгнул за его спиной. Он находился в камере – не слишком просторной для шести человек, которые здесь уже обитали. И все же не забитой насмерть – рассказывали, что в такую душегубку могут запихнуть и два десятка людишек. Воздух был кислым, вонючим, прокуренным до синей густоты. Двухэтажные нары с двух сторон. Стол, привинченный к стене под единственным оконцем, зарешеченным до такой степени, что непонятно было, как свет еще умудряется протаскивать свои лучи сквозь эти клеточки.

Все дружно повернули головы к Демиду. Молчание.

– Здорово, – сказал Демид. – Как тут у вас, на курорте?

– Погода сухая, – сказал один, с полным ртом золотых зубов, лет сорока, в костюме «Адидас». Хорошем костюме. – Сухая и жаркая. Обзовись, ежели не затруднит.

– Демид, – сказал Демид.

– По какой идешь?

– Да хрен их знает, эти статьи. Пришиб кого-то, говорят. А по мне, так никого я не трогал. Разберемся.

– Не трогал, говоришь? – Золотозубый ухмыльнулся. – Это ты зря, мил человек. Наши мусора, ведь что они? Самые справедливые, значится, во всем мире. За просто так не сажают.

Все дружно, как по команде, заржали.

– Правильно говоришь, – медленно, важно произнес мужичок с нижних нар, самых близких к окну – мужичок виду самого крестьянского, с татуированными лапами, но причесанный по последней моде. – Я вот, к примеру, по четвертому разу на крытку иду. А по делу, так и на все десять меня надо было бы содить. Да только хрен они меня в этот раз за жопу возьмут. Потому что у них своя правда – ментовская, а у нас – своя, воровская. И наша, понятно, сильнее. Правильно?

– Правильно, Федосеич, – зашумел народец. – У ментов, у них какая правда? Беспредел пошел один...

– Порядки знаешь? – обратился Федосеич к Демиду.

– Слышал...

– Багаж есть?

– Чистый.

– Понятно... По первой идешь. Ничё, привыкнешь. Люди везде живут.

– Душно тут у вас. Окно можно открыть?

Снова дружное ржание.

– А ты шутник, однако. Балагур. Попробуй открой. Только нас предупреди, когда амбразуру ломать будешь. А то и нас за компанию дубинкой приласкают.

– Спать днем можно? – хмуро осведомился Демид.

– Спи. Вон там, на верхней шконке. Лезь, лезь, не боись, пока место есть. А то еще человеков пять впихнут, так и кемарить придется по очереди.

Демид полез на нары, деревянные, жесткие, крашенные все той же гнусно-зеленой краской. Одеяла не полагалось, подушки тоже. Был матрас – из дыр его торчали пучки ржавой от старости ваты, пованивало карболкой, зато клопов не было. Дема свернулся клубочком – осторожно, чтобы не спихнуть соседа, подложил руку под голову и заснул.

* * *

Проснулся Демид от звона ложек. Оказывается, принесли ужин и все население камеры дружно наяривало из тарелок какую-то бурду неопределенного цвета, закусывало ржаным хлебом. Кто-то сидел за столом – видать, те, кто сумел себя повыше поставить, а большинство – прямо на нарах.

– Не, братишки, – рассказывал Федосеич, прожевывая огромный кус сала, наполовину торчащий из его рта, – я вот в позапрошлом году в Зорьках сидел – ну, там, в общем, по сто сорок четвертой шел. И малолетки, значится, нам запрос дают: «Братва, мы кипятку добыли, у вас кубики бульонные есть?» Супу они, значит, захотели. А я им: «Какие надо?» А они: «Какие есть?» Я говорю: «Петушиные есть!» Ну, значится, там петух на этих, на кубиках, нарисован. «Не, петушиные не надо!» А я им: «Бычиные есть!» – «Не, бычиные тоже не надо!» Зашухтовались, значит, малолетки. Без супу остались!

Все, кто сидел за столом, загоготали – с разной степенью энтузиазма, в зависимости от своего положения. Федосеич, видать, был человеком уважаемым – большинство смотрели ему в рот и старательно смеялись над каждой шуткой, какой бы тупой она ни была. Говорил он всегда первый, а остальные поддакивали. Федосеич смотрел на молодых снисходительно, добродушно. Подрастает, мол, молодое поколение. Учиться ему еще и учиться.

– Мужики, что, ужин принесли? – Демид свесил ноги с нар.

– Ты, браток, мужиками нас не обзывай, – наставительно произнес Федосеич. – Мужики на зоне бывают, когда план дают, спину горбят. А здесь у нас мужиков нет. Мы на отдыхе, рубишь?

– Пардон, – сказал Демид. – А как насчет пожрать?

– Это запросто, – влез в разговор парень в майке-тельняшке, здоровенный жлоб, весь круглый. Круглые плечи, круглые бицепсы, круглая голова со свинячьей щетиной светлых волос, пара запасных подбородков на случай непредвиденного голода. – С утрянки вставай пораньше, а не дрыхни, когда жрачку носят.

– Так. Я понимаю, это проверка на вшивость. – Демид спрыгнул на пол. – Кто мою пайку заначил?

– Вон, дедуля. – Парень кивнул на старикашку, забившегося в угол ближе к параше. – Схватил твою тарелку, гнида такая. Иди набарабань ему по едалам.

Демид подошел к деду. Лет этому деду было чуть больше пятидесяти, но похоже, что половину из них он провел на помойке. Бомж бомжем – грязный, оборванный, вонючий. Зажался, башка между коленями, руками темечко прикрыл. Привык, видать, что по башке бьют.

– Эй, ты, чухло, тебя как зовут?

– Пашка... – просипел, не поднимая головы.

– Тебя кто этому научил – мою хавку тырить?

Молчит.

Демид постоял под выжидательное шушуканье за спиной. Хотелось ему пнуть этого вшивого недочеловечка. Знал, что должен пнуть его. Хорошенечко наподдать.

– Еще так сделаешь – убью.

Не пнул. Пошел к параше, помочился. Руки как следует помыл. Физиономию сполоснул, отскреб от засохшей крови. И полез обратно на нары. Голодный. Люди внизу звякали посудой, громко чавкали, кашляли, травили байки о житье-бытье. Демиду смотреть на них не хотелось.

– Эй, браток! Как тебя, Демид кличут? – Голос, кажется, золотозубого. – Тебе что, шамать совсем нечего? Вертухая кликни. Он тебе за бабки что угодно принесет – хоть маму родную.

– Нет у меня бабок. – Дема даже не обернулся. – Обшмонали дочиста. Все забрали.

– Тогда слезай к нам, перекуси маненько.

– Ты чё? – Парень в тельняшке зашептал возмущенно. – На кой он нам? Да с ним за столом-то сидеть... Вон он Пашке-чушку и то не вмазал. Он же фраер натуральный, этот Демид.

– Не бухти, Митя. – Федосеич сидел умиротворенно, пыхтел «Кэмелом». – Ты, Митек, сам Пашку подначил. Нечто он сам бы против такого амбала, как Демид, попер? А хавкой, Митя, надо делиться. Ты что, думаешь, вечно твоя бабенка тебе пироги таскать будет? Время настанет, и ты на подсос сесть можешь. Это здесь хорошо, на киче, родня близко. А на зоне – как упекут тебя куда-нито под Красноярск, так там только общак и греет. Вот у нас в Казани сидел татарин один, по кличке Бобер. Ему баба его таскала передачи чуть не каждый день. Он, значится, богатый фраер был, да и в мусорах у него шурьяк ходил. Протекцию составлял, значит. Так вот, этот бабай как сумку-то свою получит, сразу на шконку к себе, разложит, бляха-муха, своих гусей копченых, колбасу, знаешь, такую копченую татарскую, с руку толщиной, сгущенку-спущенку всякую. Дух такой ароматный по номеру идет, не поверишь, вся пасть в слюне. А голодные все... У меня в Казани никого не было, меня на гастролях повязали. Никому Бобер не давал, паскуда. Ну, понятно, вломить ему могли за шутки такие по первое число. Но не трогали. У него все-таки шурьяк в ментовке работал. Статью еще новую схлопочешь. Так наши что удумали. Взяли таблетки эти, от запора, как они?...

– Пурген, – услужливо подсказал кто-то.

– Ага, он самый. Ну и намешали ему в сметану. Он сметану-то схавал да как пошел дристать!.. Не, ну смех-то! Мы вертухаю стучим: «Эй, начальник, тут у человека зинтерия, дерьмо аж из ушей прет. Бацильный он, значится. Забирай его на хрен, пока все не заболели!» Так его и убрали. Шмон, потом, правда, капитальный устроили. Ну а что они там могут найти? Мы таблетки, которые остались, в парашу кинули.

Демид присоединился к весело ржущей компании. Митя глянул волком, но подвинулся. На газетах разложен хлебушек белый, толстыми шматами резанный, сало, сардины импортные, банка с рыжей квашеной капустой, картошечка домашняя, теплая еще, кура жареная, хоть и дура, но аппетитная до головокружения, ну и, как водится, огурчики-помидорчики-укропчик. Чем вам не ресторан?

– Пашка, стой на шухере, – сказал мужик с золотыми зубами, представившийся просто как Колян. – Сегодня Протасов дежурит, он вертухай вредный, принципиальный. А нам знакомство спрыснуть надо.

– Люди, оставите хоть пять грамм? – заныл грязный Пашка. – Неделю во рту капли водяры не было.

– Тебе – только в дырявый стакан! – Снова громкий гогот. – Тебя, Пашка, завтра и так на улицу выкинут. Кому ты тут, на хрен, нужен? Погрелся, и хватит. А нам еще долго чалиться.

Колян извлек из-под матраса бутылку водки, и вся камера громко сглотнула слюну. Но водкой делились не со всеми. Пили только Колян, Федосеич, Дема и Митяй. Остальные остались не у дел.

Разговорились. Колян, оказывается, блатным не был. Был он простым шоферюгой, да только водка проклятая не давала жить ему спокойно. Любил он сильно выпить, а начав пить, остановиться уже не мог, а на третий-четвертый день запоя начинался у него алкогольный психоз, в народе именуемый «белкой», и становился шофер Коля настоящим зверем. В первый раз сел лет пятнадцать назад – надрался с тестем до чертиков, повздорил с ним на почве «неприязненных отношений», а потом и пальнул ему из обреза в ногу. Тесть охромел, а Коля сел капитально. На зоне впрочем, не бедовал, профессия его была нужна. Вышел – первую жену послал на три буквы, женился снова. Уже и ребенка завел, да снова сорвался. «Зойка, паскуда такая, четвертак у меня сперла. Ведь говорил ей – не трогай деньги, которые в правах шоферских лежат, это святое. А тут пропали! Она: «Я тут ни при чем, мол, Христом Богом клянусь!» А я знал, где она заначку делает. Над крыльцом у меня брус шел, я там спичинкой поковырялся, четвертак-то и выпал. А я выпимши был немного, две «Анапы» только и употребил. Ну и засветил ей между глаз. «Скорую» пришлось вызывать, а то бы померла. Ее в больницу, а меня в КПЗ. Еще по почкам мусора настучали, когда брали. Говорят, для вытрезвления. Я, правда, одному оперу в морду въехал. Ну где ж тут справедливость-то, люди? Нет ни хрена справедливости в Рассее. Виновата-то она, гнида, четвертак у меня заначила. А я, значит, обратно два года получил. Ни за что».

На этот раз Коля нашкодил немного. Разбил витрину в винном магазине. И даже надеялся избежать суда.

– Я это снова в белой горячке был. И акт есть. Это, Дема, самая понтовая штука – психэкспертиза. Вроде бы как владеть собой не мог. А поэтому злого умысла у меня никакого нет. С Клашкой, директоршей магазина, я договорюсь. Стекло ей новое поставлю. Я даже знаю, где его спереть. Поставлю. Пусть выпустят меня отсюда. А Клашке я рожу потом все равно разрисую, суке фараонской. Или пусть ящик водяры мне ставит. Такая вот справедливость.

Федосеич, профессиональный вор, пил мало, а о делах своих распространялся еще меньше. Понял только Дема, что он тоже не собирается долго задерживаться в камере.

– Тянут они долго, – говорил он, солидно растягивая слова. – Двоката, значит, ко мне не пускают. Только они права не имеют. Все равно пустют. А как я двоката свово, значится, увижу – все, кранты. Он у меня мужик башкованный. Через час на воле буду. У меня ведь, братки, не думайте – прихват хороший. У меня дом в Сочах есть. Для старости купил. Я крытку больше подпирать не буду. Хватит. Отсидел свое.

Митя оказался из «бычья». Мелкая сошка из команды какого-то местного авторитета, Митяй занимался тем, что ездил на вишневой «ауди» и собирал деньги с данников.

– Нюх я потерял, – говорил он. – Расслабился. Ведь вспомните, что было, когда эта гребаная Армия Добра стрелки наводить начала? На братву тогда мусора наехали – спасу нет. Сколько народу посажали, Крота с Избачом замочили. А потом вдруг все назад повернуло. Ираклия этого долбаного сами же мусора и сдали. Он слишком много власти себе забрал, это им, понятно, не понравилось. Говорят, ему потом в тюряге кишки расшили. А у нас жизнь началась – малина. Ни стрелок, ни разборок. Все цивильно. Вот я привык не шухериться по мелочи.

– На чем тебя взяли? – спросил Федосеич.

– На наркоте. Двести двадцать восьмая.

– Отпустят, – сказал Колян. – Херня это. Сейчас, за это не сажают.

– Отпустят... – повторил Митяй с фальшивой бодростью в голосе. – Мне б только с одним человеком созвониться, и отпустят.

– А ты, Дема, кто такой? – Федосеич уставился на Демида с ласковой улыбкой. – Не похож ты что-то, Дема, на чистого фраера. И этикет наш знаешь, и базар вести умеешь. Да и маска у тебя располосована что надо – видать, много бил и то по жизни.

– А жизнь у нас такая, – вздохнул Демид. – Не дают, жить хорошему человеку. Того и гляди норовят по роже ножичком полоснуть. А то и в животе покопаться.

– Ты, Демид, Крота-то знал? – спросил Митяй. Глаза у самого сжались в щелки, так и бурят Демида недобро.

– Крота не знал. – Дема ответил, почти не соврал. Знал, знал он Крота, конечно. Немало ему Крот крови попортил. Но теперь он не знает никакого Крота. Если и знал, то забыл. – Кто это – Крот?

– Был такой... Не важно. Никак я не вспомню, Дема, где я тебя видел? Знаком мне твой портрет.

– А я на Филиппа Киркорова похож, – сказал Демид. – Патлы ему только состричь, глаза и волосы перекрасить, по роже катком проехаться да на полметра пониже сделать – вылитый я буду!

Хохотали до колик. Все, кроме Митяя.

* * *

Теперь Демид понял, почему мало кто спит в камере днем. Играют в карты, нарисованные на листочках из блокнота, в нарды с фишками, вылепленными из хлеба, и таблом, начерченным прямо на столе, сидят, лежат, читают, разговаривают, но только не спят. Ночью трудно уснуть. Особенно если ты выспался днем. Особенно если болит все тело, еще не оправившееся от зубов мерзопакостной твари, гложут душу думы о том, что будет с тобой дальше и будет ли что дальше вообще. На верхних нарах душно, жарко, еще жарче, чем внизу, вся горячка раскаленных тел, вся вонь человеческих испарений поднимается сюда, к потолку, и воздух становится таким удушливо-густым, что даже ворочаться в нем больно, обдирает он, этот воздух, царапает кожу колючками старой набивки мокрого от пота матраса. Беспокойно спят обитатели камеры, стонут, храпят, матерятся хрипло сквозь сон. Душно.

Демид старался думать о другом. О том, что любил, о том, кого любил, о том, что казалось из-за этих стен столь нереальным, не имеющим права существовать в мире, испачканном грязью человеческих отбросов. Он мысленно перелистывал страницы любимого им Джойса, вглядывался в странные бесконечные строчки без запятых и точек, мерные, как стук поезда, уходящего к своей гибели. Он вспоминал тренировки и Учителя своего, первым открывшего ему красоту и гармонию Внутренней Школы, и мысленно выполнял комплекс Храма, этот магический плавный танец, соединяющий Небо и Землю и несущий успокоение. Он слушал музыку, но почему-то не любимый свой джаз-рок, не Сантану и даже не «Чикаго», а что-то более простое, гитарное, «Криденс» и «ZZ-Top» и даже что-то еще более древнее и неувядающее – Мали Уотерса и, конечно, Хаулин Вульфа, надрывного Воющего Волка, умирающего в каждой своей песне и продирающегося через смерть к торжествующей любви к жизни. Если бы у Демида была сейчас гитара, он поставил бы ее себе на колени, положил бы руки на талию, провел бы пальцами по теплой ласковой поверхности бедра-деки, ведь la guitarra [Гитара (исп.).] совсем как девушка, спящая девушка, только нужно разбудить ее, уметь настроить ее – так, чтобы не было фальши в голосе. Он тронул бы струны и слепил бы пальцами септиму, простой септаккорд, и блюз ожил бы, выплеснулся щемящей болью и радостной грустью, и бас начал бы восхождение по лесенке нехитрого ритма, нарушить который так трудно, и все же нужно, нужно сделать эту синкопу, чтобы сердце на секунду остановилось в ожидании первого хриплого «I used to be your baby...».

Демид никогда не играл на гитаре. Но он знал, как нужно играть на гитаре. Может быть, поэтому никогда не брал в руки этот инструмент – боялся, что заиграет сразу, и уже не сможет оторваться от этого ностальгического и упругого звука, и все вокруг засмеются и заплачут, и придется уступить местечко для музыки в душе, и так уже забитой донельзя ощущениями и мыслями, захламленной воспоминаниями до самого чердака.

Демид боялся. Он боялся немногого в этом мире. Он боялся только самого себя. Слишком много он умел и слишком быстро схватывал все новое. Может быть, он учился всему этому в предыдущих своих жизнях? А теперь только вспоминал – языки, философию, умение разговаривать с любыми людьми и защищать свою жизнь. Кем он был ТОГДА? Кем он был сейчас – самим собой, Демидом Петровичем Коробовым, или только частицей, эхом пережитых его душой умерших и воскрешенных жизней?

Он хотел быть собой. Он боялся всего того, что возвышало его над людской толпой. Он давил свои необычные способности, он загонял их в самый дальний угол, он бойкотировал их и не давал им ни хлеба, ни воды. И оставался раздвоен – всегда, даже лежа здесь, на тюремной шконке.

Раздвоен.

– Слышь, Митек! Ты уверен, что он спит?

Шепот где-то внизу. Шепот едва слышный. Но для изощренного слуха Демида тишина не помеха. Ему скучно здесь, на верхней полке. Днем все так достали его своими разговорами, а теперь он даже рад слышать человеческую речь.

– Демид-то? Дрыхнет. Вон, посмотри.

Оп-ля! Это уже интересно.

– Слышь, Митек, ты чё, в натуре уверен, что это тот самый?

– Да говорю тебе, что это Динамит! Я его сам, правда, тогда не видел. Когда с ардами разборки были. Но смотрю – по внешности похож. Тут в соседнем номере сидит Монах, он его знает. Ну, я ему маляву черкнул, через вертухая кинул. Описал я там этого Демида, как на картине. А он мне через стенку стучит: «Да, мол, это Динамит и есть. И морда вся располосована, и фамилья совпадает. Коробов».

Оп-ля. И фамилию его уже знают.

Динамит. Была у него такая кличка, когда он участвовал во всяких сомнительных делишках. Но кто такие арды? Демид не помнил. Наверное, это было что-тo из области, которую он старательно забыл.

– Митяй! – Снова шепот. – У тебя чё, претензии есть к этому Динамиту? Я же помню, он на нашей стороне тогда стоял. Против ардов. Он вроде Ираклия замочить собирался.

– Не знаю, – раздраженно отозвался Митяй. – Может, и так. Только из-за Динамита этого ссученного, по-моему, вся эта буча тогда и началась. Помнишь стрелку в Волчьем Логу? У меня тогда братана пришили, Петьку. Есть у меня мысль, что Динамит-то Кроту это место и назначил. А если так, то значит, что сукадла он мусоровская и кранты ему шить надо.

– Да ну ты чё! Да если бы он на мусорню работал, давно бы уже его пришили. Чё у нас, лохи, что ли, одни работают? Человек он хоть не наш, а набушмаченный. Брось ты это, Митяй. Страшный уж он больно, этот Динамит. Ты посмотри, гляделки у него какие пронзительные, аж оторопь берет. Крот, помню, говорил, что он вроде даже как колдун. Не вяжись с ним.

– Плевать мне, колдун он или нет! И на Крота плевать – продырявили его, паскуду такую, даже лучше стало. А вот братишку моего жизни лишили. Всего-то семнадцать ему стукнуло. Этого я не прощу!

– Тише, мать-размать! – Сонный голос со шконки Коляна. – Разорались! Ща встану, по ушам напинаю.

Голоса стихли. Что-то там еще шептали, что-то доказывали друг другу, но Демид ничего уже разобрать не мог.

«Эй, ты! Спишь, что ли?»

Нет.

Внутренний голос отозвался моментально, с услужливой готовностью. Разбаловал его Демид, сам стал обращаться за помощью. Ну да что поделаешь?

«Ты будущее читать умеешь?»

Немного.

«Как это у тебя получается?»

Спроси лучше как это у тебя получается.

«У меня?!»

Я – это ты. Та часть тебя которую ты предпочел отрезать от своей души и признать незаконнорожденной, ты умеешь многое но боишься признать это. У тебя комплекс Демид. Ты готов жизнь прозакладывать ради того чтобы считать себя обычным человеком, ты сделал себя слабым Демид. И это может стоить тебе жизни.

«Разошелся, гляди-ка ты. Ты мне скажи лучше, сегодня ночью мне что-нибудь угрожает? Со стороны этих двух обормотов – Митяя и его дружка?»

Этой ночью тебя не тронут, но дальше...

«Ну и слава Богу! – Демид прервал своего внутреннего собеседника, задвинул заслонку. – Тогда я сплю. А там посмотрим».

Глава 15

Следующий день начался перекличкой и шмоном. После переклички увели Коляна и Федосеича, так они больше и не вернулись. Может быть, и вправду выпустили на волю за отсутствием состава преступления, а может быть, предъявили обвинение и перевели в СИЗО, чтобы оное преступление расследовать. В ИВС люди меняются быстро.

После завтрака в камеру впихнули сразу троих.

– А, Шалан! Здорово! – Митяй уже хлопал по плечу одного из новоприбывших – парня лет двадцати пяти, низкорослого, чернявого и крепкого, с татуировкой на правой руке. – Год ведь не виделись, а? Как там Папа Боря поживает?

– В больнице Папа Боря, – сказал Шалан, близоруко щурясь и дергая при каждом слове головой. – Излияние у него. В мозг. А как на больницу он пошел, сразу разборки пошли. Кутырь на нашу команду наезжает. Беспорядок пошел. У нас пятерых замели. И меня вот, как видишь. Плох Папа Боря. Крыша у него съехала, говорят. Как дальше будем, не знаю.

Они удалились на нижнюю шконку и продолжили разговор там. Говорили тихо. Дема не знал, о чем шел разговор, но судя по деланно-равнодушным скользящим взглядам, которые бросала на него эта парочка, речь шла о нем, о Динамите паскудном.

Демид знал, что в открытую затеять драку эти двое не смогут. Шум будет, вертухаи прибегут, вломят всем дубинками по почкам, а потом кинут в бетонный ящик для перевоспитания. Но чувствовал себя Демид очень неуютно. Плохо он знал здешние порядки. И бежать ему было некуда.

Бежать?..

– Эй! – забарабанил Демид в дверь. – Поговорить надо!

– Чего? – В окошке появилась усатая раскормленная физиономия. – Чего тебе?

– Почему меня к следователю не вызывают? Мне должны обвинение предъявить!

– Ничего тебе не должны! – Охранник смотрел на Демида равнодушно. – Какой день сидишь?

– Второй.

– Еще восемь дней у тебя в запасе. – Охранник повернулся, собираясь уходить.

– Эй! Эй! Подождите! Я хочу немедленно дать показания! Я требую, чтобы меня отвели к моему следователю! И адвокат... адвокат мне нужен.

– Фамилия как?

– Коробов. Демид Петрович.

– Щас.

Охранник зашагал по коридору и скрылся в комнатке по правую сторону. Звонил по телефону минут пять, орал что-то в трубку. Потом вышел, неся в руке лист бумаги и ручку.

– На тебе адвоката. – Сунул Демиду листок. – Пиши все, что влезет. Потом мне отдашь. Я передам куда надо.

И лязгнул замком. Демид ошарашено стоял с дурацким листком и чувствовал, что вся камера глазеет на него с презрением. Скомкал листок, запустил им в парашу.

– Козлы!

– Динамит! – подал голос Митяй. – Ты что-то резвый не по делу стал. Ты, Динамит, без нужды не гавкай, а то закукарекаешь!

Вокруг Митяя сидело уже трое – таких же отморозков. Ухмылялись паскудно. Радовались в предвкушении похабного развлечения. Четверо против одного в тесной камере – куда этот Динамит денется, сучонок фараонов? Изобьют как пить дать.

– Митяй, я что-то не понял. – Демид пренебрежительно усмехнулся. – Ты что, блатного из себя корчишь? А вы, братки, что ему в рот смотрите? Он же сявка, лох лапшовый. Пойдет потом малява, что на шестерку шестерите, что людям скажете?

– От кого пойдет-то, от тебя, что ли? – Митяй сидел, смолил здоровенной самокруткой из газеты. – Да кто тебя слушать-то будет? Ты, едрить в корень, долго не протянешь. Ты только на тюрьму пойдешь, разом под шконкой окажешься, в петушатнике. Если жив останешься.

Теперь только Демид начал понимать, что за новый запах появился в камере. Курили гашиш. Сладковатый дымок этот ни с чем не спутаешь.

«Что они, сдурели, что ли? Среди бела дня траву жабают? Дымище же по всему коридору пойдет. Вертухаи набегут как мухи на мед».

– Митяй, знаешь, кто ты? Ты дурак. Ты ни хрена ни в чем не разобрался, а уже в драку лезешь. Обкурился, что ли? Братишку твоего не я убил. И не закладывал я никогда никого. Не мое все это дело. Ни мусорам, ни блатным не подпевал я никогда. У меня своя песня. Понял?

– Понял... – процедил сквозь зубы Митяй и медленно поднялся на ноги. – Эй, ты, чухло, – обратился он к Пашке. – Ну-ка, иди сюда.

– Чего я? – заныл Пашка. – Митяй, ты это... Я ни при чем.

– Сюда. Стой тут. Рожей, рожей ко мне повернись. Митяй коротко въехал мужичку в солнечное сплетение, тот свалился крючком и заелозил по полу, беззвучно хватая ртом воздух.

– Вот видишь, Динамит, зверь ты такой, что ты с человеком невинным сделал? – Толстые губы Митяя разъехались в счастливой улыбке. – Ага, ты еще и морду ему разбил! – Он пнул Пашку ботинком прямо в лицо – еще и еще раз. – Нет, люди, смотрите, как он его уделал! Кровища так и хлыщет! Нет, ты смотри, как рожу-то он ему раскровянил!

– Кончай! – Демид не выдержал, схватил Митяя за плечо, дернул к себе. Не хотелось ему драться, но не рассчитал силы в гневе. Рукав Митяя с треском оторвался и остался у Демида в руке, а сам Митяй пролетел через всю камеру и врезался спиной в нары, свалив кого-то с верхней шконки.

На секунду зависла в камере жуткая тишина. А потом опомнились, очухались соратники Митяя и бросились на Демида все втроем, с ревом: «Мочи козла паскудного!» Что такое камера? Ящик каменный, где и повернуться-то негде толком. Свои здесь законы драки. Демид был скор, как всегда. Как всегда, не думал он, что делает, – руки думали за него, берегли своего хозяина. Да не уберегли. Плохо слушались его руки после вчерашнего побоища. Один бандит получил уже ладонью в лоб – гуманный удар, не убивает он человека и следов не оставляет, только темно становится в глазах и желание драться пропадает – на неделю, а то и на две, пока не пройдет сотрясение мозга. И второй сам попался, попалась рука его нерасторопная в клешни Демида и тут же завернулась за спину с хрустом, и совершил обладатель этой руки акробатический этюд, подъем-переворот с приземлением на спину – не слишком изящный, ну, так с первого-то раза у кого получается изящно? А вот третий пропал куда-то на мгновение. И тут же нашелся. Получил Дема такой удар сзади, что взорвался весь мир у него в голове. Ладонями по ушам его припечатали, да так, что кровь из ушей потекла. Лопнули перепонки. Хитрый прием, зековский. Но Демид силен был. Не сразу в аут отправился. Оглянуться еще успел, приседая. Увидел своего обидчика. Запомнил.

И тут же получил в нос – пятерней снизу. Открытой пятерней. Удар разорвал его лицо, Демид вознесся к небу и медленно полетел вверх, к потолку, к жирной желтой лампочке. Все равно он остался победителем не вниз направился, под шконку, в петушатник. Место его было наверху – поближе к небу синему свободному, к Космосу, а там и до Бога рукой подать...

Сколько он провалялся так, в отключке? Минуту, может быть. А может, больше. Потому что, когда он открыл глаза, в камере фараонов уже было больше, чем зеков. А скорее всего, двоилось у Демида в глазах, потому что не может влезть в такую маленькую камеру такое несусветное количество народа. Все заключенные лежали на полу мордами в пыли. А вертухаи перешагивали через них, как черные голенастые аисты, и добивали дубинками всех, кто еще шевелился.

– Начальник, подожди! Подожди, начальник. – Голос Митяя. Живой еще, стало быть. – Ты за что всех-то? Сперва этот взбесился, набросился, чумовой, чуть не полкамеры переломал, теперь вы добавляете. Этак и сдохнуть недолго.

– Кто – этот?! – Самый огромный, мордастый, рукастый, ногастый, задастый, дубинистый раздвоенный вертухай встал над Митяем, расставил над ним четыре свои ноги, скрестил четыре руки на груди. – Кто начал?

– Вон. – Митяй со стоном повернулся на бок, ткнул пальцем в Демида. – Этот, Коробов, шизак обдолбанный. Запугал тут всех, на уши поставил. Он же ненормальный, этот Динамит. Это все знают. Так он еще и курит какую-то дурь. Всю камеру уже провонял своей наркотой, дышать нечем. Говорили мы ему: «Кончай траву смолить, крыша съедет!» Ну а он разве кого слушает? Беспредельщик! Пашку бедного затравил. Издевался по-нечеловечески. Мы молчали пока, связываться боялись с таким зверем. Он ведь сколько людей поубивал, этот Динамит! Это все знают. А сегодня, видать, курнул лишку и с катушек съехал. Пашку искровянил до невозможности. А когда мы заступаться начали, на всех кидаться начал. Ты убери его, начальник, по-человечески просим. Ему в дурке место. Он нам всем ночью глотки попишет. Ненормальный он. Маньяк.

– Этот? – Надзиратель наклонился к Демиду, сцапал его за шиворот, приподнял без труда. Болтался Демид в воздухе, с ручками-ножками деревянными, непослушными, как Буратино в лапах Карабаса-Барабаса. – Не, смотри, как глаза у его плывут. Правда, обкуренный. Андрюх, шконку его проверь,

– Есть! – Вертухаи Андрюха вытащил что-то из-под Деминого матраса. Пакетик из газеты. Развернул. В пакетике лежали коричневые катышки, похожие на сухие мышиные какашки. Глаза вертухая поползли на лоб, и он смачно проглотил слюну. – Нет, ты смотри! Это даже не анашка! Это гашиш натуральный! Во зеки живут! А еще жалуются!

– Дай сюда! – Главный вертухаи цапнул пакетик и спрятал в карман. – Всем лежать! Разберемся! А этого, – он разжал пальцы, и Демид безвольным мешком рухнул на пол, – к Вахитову. Он у нас сейчас кайф поймает!

Последнее, что увидел Демид, – торжествующие глаза Митяя.

* * *

Отмолотили Дему изрядно. Постарались ребята-надзиратели на славу. И в бетонном «отстойнике» он настоялся – узком ящике с корявыми, впивающимися в локти стенами, где ни сесть, ни лечь. И упасть невозможно только потому, что плотно зажат ты между такими же, как ты, подонками, которых набито в эту душегубку как сельдей в бочку. Демид уже потерял ощущение реальности. Он отделился духом от своего избитого тела, потому что не было сейчас в этом изувеченном, истерзанном теле ничего, кроме боли и усталости. Не было в этом теле ничего привлекательного. От смерти, конечно, отстояло тело еще очень далеко, но нормальной жизнью это тоже нельзя было назвать.

А потом дверь отворилась, выволокли Дему и сотоварищей его по несчастью на свет небожий, люминесцентный, прогнали по коридору, вышвырнули на улицу и запихнули в «воронок» – «уазик». Утрамбовали в клетку – сколько человек, Демид уж и не знал. Напротив клетки на сиденье вольготно развалились двое конвойных с автоматами. Вздумайся кому-нибудь из них сейчас стрельнуть, и пуля прошила бы сразу двоих, а то и троих. Тесно было в клетке.

Однако скоро «воронок» остановился. Выгрузили почти всех. Дальше повезли только двоих – Демида и мужичка средних лет, с отчаянно трясущимися руками. Мужичок смотрел на свои руки, вытанцовывающие на коленях с привычной тоской непохмелившегося алкоголика.

– Эк трясет, – сказал он. – Скоко ж я пил? Недели три будет. Женьку рубанул. Топором. Жалко Женьку. А может, выживет?! Ему привышно. Не в первый раз. Он сам виноват, Женька. Он у меня 0,7 первача скрал. Это как же прощать-то?

– Куда нас? – Губы Демида спеклись кровавой коркой и едва шевелились.

– В дурдом. Не знаешь, что ли? На еспертизу.

– Не разговаривать! – Конвойный напротив скривился, выплюнул окурок. – Слышь, мужики, водки надо?

– Надоть! – Демин сосед оживился. – Ты это, сынок, возьми чекушку, а то душа умирает. Возьми Христа ради!

– Бабки на стол!

– Нету! Нету денег. Ты в долг, сынок! Я верну, чес-слово...

– Ну, народ нынче наглый пошел... – Конвойный качнул насмешливо головой. – Без денег – водки им подавай! В дурке тебя похмелят. Мало не покажется.

* * *

А в больнице ничего страшного не оказалось. Больница как больница. Неспроста Колян вспоминал псих-экспертизу добрым словом. Волокли, конечно, Дему самым грубым способом – два охранника под руки, да еще и матерились, потому что сам он идти не мог. Или притворялся, что не мог, – кто его поймет, придурка такого? Наконец появился врач – молоденький, года три после института, но с бородкой, в толстенных безобразных очках и даже при галстуке. Вел себя врач степенно, смотрел свысока, говорил медленно и наставительно. И сразу было видно, что прячет он таким образом свою неуверенность и любопытство – что это за птицу к нему привели, и, конечно, некоторый страх – а вдруг этот псих-заключенный набросится?

Психа-заключенного держали за конечности так, что он и пошевелиться не мог. Руки за спинку стула завели, наручниками сковали. Дышали тяжело в уши два бугая – то ли охранники, то ли санитары. Черт поймет. Что-то квадратное. На что уж Демид терпелив, а и то возмутился.

– Ну вы, братки, уж совсем обалдели, – сказал он. – Что вы меня тут скрутили, как Чикатилу какую? У меня, между прочим, рука поломатая, я, можно сказать, инвалид труда. К тому же на людей я кидаюсь только после стакана дихлофоса. Вы меня потише щупайте, мордовороты советские, а то я в ООН жаловаться буду. Это я запросто. У меня там, в ООНе, дядя работает начальником. Бутрос Гали, может, слышали?

Мордовороты почему-то стиснули Дему еще крепче, непонятливые оказались. А доктор потихоньку отодвинулся на два шага назад вместе со стулом.

– За что сидите? – спросил он.

– За дело сижу, – сказал Демид. – Засланец я. Полный засланец. Заслали меня, значится, с Марсу. Чтобы условия готовить для высадки инопланетного десанта. Атмосферу испортить, геополитику выправить в нужную сторону, полярные шапки растопить. Ну и, понятно, народу поубивать побольше. Особенно стариков, детей и членов правительства. Так что я и не человек вовсе, доктор. Хочешь, щупальца покажу? Они у меня вот тута растут, на животе.

– Так-так... – Доктор глядел озадаченно. – Если вы пытаетесь симулировать психически больного, то очень неудачно. Это совсем по-другому должно выглядеть.

– Знаю я, как это должно выглядеть. Я, между прочим, кандидат биологических наук и книг по психиатрии прочитал больше, чем вы видели за всю свою жизнь. И если бы я хотел симулировать сумасшествие, я бы сделал это профессионально и даже виртуозно. Но мне вовсе не хочется ничего симулировать. Я просто наслаждаюсь. Я наслаждаюсь тем, что наконец-то просто сижу на стуле, и ничего не делаю, и никто не бьет меня сапогами по ребрам, и вижу я перед собой не дебильную физиономию, а лицо нормального человека, с признаками интеллекта в глазах.

– Комплименты мне отвешиваете? – Щеки доктора слегка порозовели. – И что же, позвольте спросить, такой добродетельный и ученый человек, как вы, Демид Петрович, делает в тюрьме?

– Жизнь – такая штука, – сказал Дема. – Еще вчера ты бродил по аллеям и читал стихи Тютчева. А сегодня тебя хватают, бьют по почкам и пихают в камеру, забитую неандертальцами. Кто может гарантировать, что завтра такое не случится с вами? У нас – никто. Самое трудное – доказать, что ты не верблюд. Если оправдываешься – значит, виноват. Потому я не хочу оправдываться, господин доктор. На справедливость человеческую у меня нет основания полагаться. Я полагаюсь только на провидение. Fatum.

– Вот тут написано, – доктор глянул сквозь очки на сопроводительную бумагу, – что, находясь в наркотическом опьянении, вы впали в буйное состояние и жестоко избили своих однокамерников...

– Ага. Изобьешь их. Четверо жлобов против одного инвалида. Что я вас, учить буду, доктор? Вам нужно проводить экспертизу – вот и проводите. Анализ у меня возьмите на наличие в крови наркотических веществ. А насчет моей вменяемости – сами решайте. Вам виднее.

– Да, да, да... – Доктор нервно забарабанил пальцами по столу. – Да. Я вам напишу. Вот. Психически здоров. Вменяем. Признаков наркотического опьянения на момент наблюдения не отмечается. Да. Анализ, конечно, сделаем. Демид Петрович, вам, может быть...

«...вам, может быть, помочь как-то можно? Вот что он хочет сказать. Мальчишка. Сосунок. Себе только навредит. Разве можно такое говорить в присутствии ЭТИХ?»

– Все, начальник! – Доктор даже вздрогнул от громкого голоса Демида. – Базар у нас гнилой пошел. Ты, начальник, заключение свое пиши, а мне на шконку пора. Ужин скоро.

Доктор оцепенело смотрел на Демида и молчал. А потом уголки его рта поползли вверх в горькой улыбке.

Понял.

* * *

Это был день визитов. Демид и не надеялся так скоро увидеть ее. В запасе у него было восемь дней. А может быть, и больше – все-таки он был опасным преступником. Однако он предстал перед ее светлыми очами уже в этот день. И для этого пришлось привести его в знакомое здание ГУВД.

– Гражданин Коробов? – холодно бросила старший лейтенант юстиции Фоминых О.И. – Садитесь.

В комнате остались только она и Демид. Это было не слишком благоразумно – оставаться наедине с таким зверем, как Демид. И это было вполне объяснимо – учитывая предыдущие их сомнительные совместные делишки. От чужих ушей подальше. Не боится? Да нет, боится, конечно. Видел это Демид. Боялась она его, но верила в холодный его рассудок – какой смысл было бросаться на нее сейчас и подставлять себя по всем статьям? Она хорошо знала рационализм своего подследственного.

Подождем. Подождем немного. Поплясать на косточках – не такой уж большой кайф. Когда вся работа сделана и от врага осталась только кучка дерьма – какой тут кайф? Есть только усталость и ощущение новой грядущей опасности. Но верить, что ты победишь – когда-нибудь, невероятно как, верить в это, когда шансы твои призрачны, а жизнь висит на волоске – вот в этом и есть удовольствие. Сомнительное удовольствие эстета, раскачивающегося на паутинке между жизнью и смертью.

Это удовольствие стоит многого, ибо это – единственное удовольствие, которое можно позволить себе в такой гиблой ситуации.

Мечты, мечты... Они сродни мастурбации. Раньше писали, что это вредно. А теперь, оказывается, ничего, можно. Даже полезно. Развивает фантазию и сбрасывает напряжение.

– Ольга, – сказал он. – Отпусти меня: Я не добил Короля Крыс. Он оживет снова.

– Гражданин Коробов! – Взгляд метнула, полный ледяного огня. Значит, не так уж и спокойна была. – Перестаньте называть меня на «ты»! И прекратите рассказывать ваши сказки про Короля Крыс!

– Ах так? – Демид был очень серьезен. – Тогда я лишаю ВАС права называться на «ты»! Очень почетного права. Отныне я буду называть вас только на «вы». И это означает, что я никогда не буду относиться к вам с полным доверием. Также вы лишаетесь с этим права на мое покровительство и возможности вступить когда-либо со мной в интимную связь.

Фыркнула презрительно. Поглядела на Демида так, словно вступить с ним в интимную связь – все равно что спариться с каким-нибудь овцебыком. Уже списала его со счетов? Напрасно, Фоминых, ВЫ это сделали.

– Я полагаю, что вы хотите предъявить мне обвинение? Я требую, чтобы вы сделали это! Я также заявляю, что я невиновен, что вы арестовали меня на незаконных основаниях, чтобы скрыть совершенный вами должностной проступок. И требую адвоката. Диктофон здесь есть? Вы записываете это?

Нет. Диктофона нет. Конечно, это удобная штука – диктофон, но иногда лучше без него обойтись. Воспользоваться привычными средствами. – Фоминых постучала ручкой по чистому листу протокола. – Особенно когда подследственный несет всякую бредятину. Особенно когда подследственный ведет себя неадекватно и находится под воздействием наркотиков...

– Что?! Каких наркотиков? Все это подставка! Я же только что был у психиатра. Вменяем. И наркотиков никаких не нашли.

– Вменяем. Это точно. Тем хуже для вас. Потому что наркотик у вас в крови нашли.

– Как – нашли? Быть этого не может!

– Может. Все может быть. Вот смотрите. – Фоминых достала из дела Коробова Д.П. бланк анализа крови. Все там было – ФИО пациента, дата, название препарата, подпись доктора, круглая печать. Не было только результата анализа. Фоминых взяла ручку и поставила посреди листка два аккуратных креста. А потом приписала снизу, едва разборчиво: «Ср. пол». – Вот видите, – сказала она. – Проба средне-положительная. Употребили вы наркотик, гражданин Коробов, употребили. А за проступки свои надо отвечать. У нас в государстве, знаете ли, наказание за преступление неотвратимо. На том правосудие и держится.

Вот вам и благоразумие. Лопнуло спокойствие Демида к чертовой матери. Взревел он как бык, бросился к ненавистной бабе. Бросился бы. Но руки его были прикованы сзади наручниками к трубе батареи отопления. Свалился Демид на пол, рыча в ярости, уперся ногами в стену и дернул руками так, что наручники впились в кожу до крови. «Ах!» – сказала батарея, потому что металлический крюк, на котором она держалась, пошатнулся и вышел на полсантиметра из стены. «Ох!» – сказала она еще раз, потому что Демид, совсем уже потеряв разум, рвался как бешеный и явно собирался выворотить батарею вместе с корнями и уже почти преуспел в этом.

– Дежурка! – заорала Фоминых в трубку. – Двоих сюда, срочно! У меня тут подследственный с ума сходит!

В комнату влетели двое, придавили Демида физиономией к полу, так, что нос его сплющился, огрели дубинкой по плечам.

– Товарищ старший лейтенант, что с ним делать?

– Обратно посадите. И останьтесь здесь. Оба. Вон он резвый какой. Значит, так мы в протоколе и запишем...

– Это тот самый? Который собак разводил?

– Тот самый.

– Вот гнида! – Демид получил палкой по спине еще раз – со всего размаху, с оттягом. Тот, кто его бил, знал свое дело. – Отдайте его мне, Ольга Игоревна! Он мне все расскажет.

– У меня тоже. – Фоминых грозно свела брови. – И прекратите избивать его, Однолетков! В конце концов...

Дему, как пушинку, подняли в воздух, усадили на стул и снова приковали к батарее. Из носа Демида текла кровь и каплями падала ему на колени.

– Обвинение предъявите, – гнусаво сказал он.

– А вы сами ничего не хотите сказать?

– Я много чего хочу сказать. Но все это – про вашу матушку! А поскольку я человек вежливый, я лучше помолчу.

– Ну а раз так, напомню вам несколько фактов из вашей биографии. В течение восьми лет вы работали над явлением направленной мутации в селекции домашних животных. Защитили диссертацию. В течение последнего года начали активно заниматься какими-то полулегальными исследованиями, вовсю расходуя средства из бюджета университета, и без того нищего...

– Неправда! Это спонсорские деньги!

– Никаких официальных спонсоров у ваших исследований не числится. Хотя средства, судя по сложности аппаратуры, должны быть вложены огромные! Далее вы заявляете, что вывели клоны домашних животных с необычайно высокой продуктивностью. Завязываете активные контакты с иностранными предпринимателями, производите на каждого из них настоящую атаку, рекламируя свое изобретение, но, когда дело доходит до непосредственного подписания контракта, каждый раз случается какая-нибудь криминальная история. Я не буду их рассказывать. Вы сами знаете их лучше меня. Скажу только, что НИКТО не видел вашу линию в действии, полностью собранной. И это вполне объяснимо. Маловероятно, чтобы кто-нибудь мог увидеть то, что вообще невозможно создать на современном уровне развития техники. То, что вы описываете как свое изобретение, это просто научная фантастика!

– А вы, оказывается, специалист в области клонирования, Ольга Игоревна?! Не хотите ли подискутировать на эту тему?

– Придете с добровольным признанием – подискутируем. А выводы, я думаю, напрашиваются ясные. Мошенничество. Попытка получения кредита под фальсифицированные научно-производственные исследования. Вещь, которая встречается в наше время довольно часто. И когда я в первый раз читала ваше досье, то так и решила, что все это – банальное мошенничества. Но потом я поняла, что вся эта идиотская возня с несуществующей линией производства мяса, с супербаранами и супернутриями – лишь отвлекающий маневр. Прикрытие для дела, дающего настоящие деньги. И действительно страшного!

– Браво! Какой блестящий анализ! И что же дальше?

– Несколько месяцев назад в нашем городе начали происходить убийства. Странные убийства, доложу я вам! Вначале люди просто пропадали. Два-три человека каждый день. Можно сказать, что такое три человека для нашего города? Пустяк. Но проблема в том, что обычно пропадают люди низшего слоя, пьяницы, бомжи, опустившиеся женщины легкого поведения. Теперь же начали пропадать люди обеспеченные. Весьма обеспеченные, я вам скажу. Есть такие люди, которые и в наше криминальное время не могут отказать себе в удовольствии выйти на улицу, увешавшись золотыми украшениями. Вот они в основном и исчезали.

Фоминых уставилась на Демида так, словно он немедленно должен был выложить, куда пропадали все эти бабенки, обвешанные золотыми цацками. Дема молчал. Он знал, конечно. Но и Фоминых знала это не хуже его. Пока все это было неинтересно.

– А потом в милицию пришел мальчонка. Весь в крови. И рассказал, что его приятеля сожрало сказочное чудовище. Конечно, никакого сказочного чудовища не обнаружилось. Зато обнаружилось кое-что интересное. В заброшенном секретном бункере обитала огромная собака, которая нападала на людей. И там же находилось большое количество золотых украшений. Тех самых, которые принадлежали пропавшим людям. Интересно, правда? Собака – и собирает золотые украшения.

– Интересно, – сказал Демид безо всякого интереса.

– Собаку, конечно, застрелили. Поскольку собака явно была необычной, имела признаки множественных мутаций, ее забрали для вскрытия в лабораторию некоего хорошо вам известного учреждения. И руководитель лаборатории привлек к экспертизе некоего консультанта из университета. Причем привлек очень странно. Без оформления группы допуска, без свидетелей при вскрытии. Он утверждает, что все фиксировалось на видеопленку, но никакой пленки предоставить не может. Было вскрытие или нет, неизвестно. Я думаю, что не было. Потому что то, что оказалось на следующий день в лаборатории, было обычной дворнягой, грубо разделанной на куски и с фальшивыми зубами из пластмассы.

– Понятно...

– Убийства в городе возобновились. Только теперь растерзанные трупы не пропадали. Наоборот, они были как бы выставлены напоказ: «Смотрите, вот он я, страшный Король Крыс, разумное животное, мутант-убийца!» И знаки на стенах появились: пауки какие-то, кровью нарисованные. Все это носило видимость некоего жуткого, сатанинского ритуала. И уж что люди в городе рассказывали, можете себе представить. И все специалисты по магии и всякому спиритуализму закаркали, как вороны: «Это – посланец Ада! Это секта прислужников Тьмы!» Только знаете что, гражданин Коробов, была в этой мистической вакханалии одна черта, прозаическая и реальная. Материалистическая, я бы сказала. Золотые драгоценности продолжали пропадать. Кто бы ни был этот дьявол, золото интересовало его больше, чем сами жертвы.

– А демоны любят золото, – заметил Демид.

– Еще больше любят золото люди! – Ногти Фоминых проскребли по столу так, что казалось, еще мгновение, и она вцепится Демиду в глаза. – Спектакль, конечно, был разыгран блестяще! Только для нас эта колдовская шелуха не имеет значения. Мы-то суть видим! А суть состоит в том, что собаке не нужно золото! Золото нужно человеку! И рисовать на стенах собаки не умеют. Это рука человека!

– Логично, – сказал Демид. – Только при чем тут я?

– А вы и есть тот человек!

– Да вы свихнулись, Ольга Игоревна! – произнес Демид с изумленной усмешкой и тут же получил дубинкой по затылку в воспитательных целях. – Ольга Игоревна, я, знаете ли, гуманист. Так что ваше утверждение звучит нелепо и противоречит здравому смыслу. Зря вы все это затеяли, Ольга Игоревна! Когда меня выпустят, вам будет очень стыдно, что вы пытались обвинить в гнусных, чудовищных преступлениях такого хорошего человека, как я. Я не могу убивать людей, Ольга Игоревна! Это у меня принцип такой.

– Слышали мы о ваших принципах. Может быть, потому вы и натаскали собаку, чтобы она за вас грязную работу делала. Только отвечать все равно вам придется.

– Да почему мне-то, елки-палки! – возопил Демид. – Объясните, черт возьми, я-то каким местом здесь замазан?!

– Собака была мутантом. Совершенно экстраординарным мутантом. Природа такого создать не может. Такого выдающегося выродка может создать только специалист высочайшего класса. И мы знаем только одного такого специалиста. Это вы, Коробов.

– Чушь, – заявил Демид. – Неувязка. Ну, допустим, украл я из лаборатории Конторы собаку. Но ведь она, по вашим же словам, была убита! Вы же не верите в то, что она воскресла?! И как Антонов позволил сделать мне это? Вошел со мной в преступный сговор?

– А никто и не говорит, что ЭТА собака воскресла. – Фоминых удовлетворенно откинулась на спинку кресла, потянулась за сигаретой. Мышь была поймана, настало время насладиться игрой. – Никто не говорит, что у вас ТОЛЬКО ОДНА собака. Кто знает, сколько собак-мутантов вы вырастили? Я думаю, парочка у вас еще есть в запасе. А что касается Антонова? Он – тоже ваша жертва. Он до сих пор уверен, что вы вскрывали сверхъестественное существо и оно ожило и даже просочилось сквозь стены лаборатории. Неспроста вас «заговоренным» называли, Коробов, когда вы еще детскими криминальными делишками баловались. Я не верю в колдунов, экстрасенсов и прочую чертовщину. Но что такое гипноз, я хорошо знаю. Вы обладаете огромной силой внушения, Коробов. Это вообще характерно для талантливых аферистов. Вы очень талантливый аферист, Коробов. Можно сказать, выдающийся. Антонову вы голову заморочили великолепно. Но с нами этот номер не пройдет.

Вот теперь Демид почувствовал себя по-настоящему паршиво. Демид любил логику. Он любил, когда все, окружающее его в мире, было объяснено и разложено по полочкам.

Логика Фоминых была безупречной.

«Может быть, я и вправду совершил все это? Кто меня знает, с моим раздвоением личности и выпадениями сознания? И этот Король Крыс – лишь продукт моей бредовой фантазии?»

Земля шаталась под ногами Демида. Пропасть разверзлась под его ногами и не за что было зацепиться.

Нет, было за что.

– Я бы, пожалуй, и сам поверил в вашу теорию, – произнес Демид. – Она очень убедительна. Но вы, Ольга Игоревна, сами все испортили. Вы совершили поступок, который никак не укладывается в этот логический ряд. Зачем вы пытались меня застрелить?

– Я? Вас? Застрелить?! – Брови Фоминых поднялись домиком. – Что вы за чушь несете?

– Да! Это вы в меня стреляли, а не в Ивана! Там, на хате, когда мы склад кокаина брали! И собака. Мастино породистый – откуда у пьяниц такая собака? Вы плакали, когда я ее застрелил. Это ваша собака была! И она, кстати, тоже предназначалась для того, чтобы убить меня! Она специально натаскана была! Все там было заранее подготовлено, чтоб меня убить!

– Склад кокаина?! – Фоминых хрипло хохотнула. – Нет, вы слышали, ребята, кто у нас здесь? Танго и Кэш! Он склад кокаина брал! Да еще и вместе со мной. Послушайте, Коробов, вы уже психэкспертизу прошли. Вы вменяемы. Так что не морочьте мне голову, не изображайте из себя шизофреника. У вас это плохо получается.

– Ольга Игоревна, – неуверенно произнес один из охранников, – а ведь вашего Цезаря, мастино-неаполитано, и вправду недавно убили?

Демид дернулся, словно его током ударило.

– Убили. – В холодном тоне Фоминых появилась ненависть. – И если я найду того, кто его убил, я ему яйца оторву.

Все. Демид больше не мог это слушать. Это было слишком много для одного раза. Слишком много для его маленькой, сломанной головы.

– Значит, все? – спросил он. – Обвинение мне предъявили?

– Если вы сейчас же напишете добровольное признание, тогда – да. А если нет... Время у нас еще есть. И у вас время есть. Чтобы все хорошенько обдумать.

– Знаю. Восемь дней. Потерплю как-нибудь.

– Гораздо больше. – Фоминых улыбнулась, словно разговаривала с дебильным ребенком, и все вокруг глумливо заулыбались. – Гораздо больше, гражданин Коробов. И сделать это совсем не трудно. Вы лучше дни не считайте, Коробов, а то со счета собьетесь.

– Я ни в чем не виноват. – Демид распрямил плечи, может быть, даже ногу на ногу закинул бы, если бы не боялся получить дубинкой за такое своевольство. – Не виноват. Я, может, и сознался бы, да не в чем. Ничего такого я не совершал.

– Тогда добро пожаловать обратно в ИВС. – Фоминых захлопнула папку. – Только предупреждаю, что теперь он вам курортом не покажется.

* * *

Когда Демида увели, Фоминых взяла трубку черного телефона и набрала номер.

– Ринат? – сказала она. – Это ты? Слушай, говорят, у вас Парикмахер снова гостит? Да? Отлично! Слушай, Коробова сейчас обратно привезут. Да, наркотики у него в крови обнаружили. Ты этого Коробова в камеру к Парикмахеру помести. Да. И сильно за Коробова не заступайся. Не заслужил. Пускай Парикмахер над ним сперва поработает. Я думаю, пары дней достаточно будет.

Глава 16

Снова Демид оказался в ИВС. На этот раз – в другой камере. Это даже радовало его – не хотелось ему еще раз видеть разукрашенные рожи Митяя и его гоп-компании. Хотя, впрочем, какая разница? В новой камере найдутся свои Митяи, а может и кто похуже. На свободу ему хотелось. А главное, он совершенно не видел способа, как на эту свободу вырваться.

Камера эта была совсем другой. Была она чище и богаче. Было здесь несколько одеял на нарах, и даже вентилятор, не так здесь воняло. Чувствовалось, что обитатели этой камеры – рангом повыше. И народу было поменьше – всего четыре человека, все на нижних нарах. Демид был пятым.

– Добрый день, – сказал он. – Дема меня зовут. Демид. По сто пятой иду. И по сто шестьдесят четвертой. Так, по-моему. Обвинение пока не предъявили.

Все четверо валялись на шконках, на появление Демида реагировали довольно безразлично. Судя по запаху перегара, отходили от пьянки. Лишь один мужичонка, лет сорока, с физиономией, помятой настолько, словно попал башкой в картофелечистку, вяло поднял голову.

– Динамит? – промямлил он. – Ты чего там бучу устроил? На братву попер? На отрицаловку косишь? Молод еще характер показывать.

– Нас-то не побьешь? – поинтересовался второй, человек средних лет, с седой благородной прической, неожиданно культурной внешности, в золотых очках, в стерильно белой футболке, черных лаковых туфлях на босу ногу. – Говорят, Демид, ты горячий очень. А мы здесь – народ тихий, ласковый. Мы шума не любим.

– Я – не горячий, – сказал Демид. – Я – чуть живой. Колбасят меня второй день подряд мусора, уж живого места не осталось. Мне бы полежать, отдохнуть – куда мне еще кулаками махать? Пока Федосеич с Коляном в камере были, никакого гнилого базара не было. Они ко мне с уважением. А как с номера сошли, так один бычок и начал стрелки наводить. Только он лажу гонит. Никогда я с мусорами не контачил. У меня от них одни неприятности были. Обознался он.

– Крота ТЫ заложил, – сказал седой. – Есть такая информация. Информацию нужно проверить. А пока живи.

Дема молча полез на верхние нары. Лежал смотрел в потолок. Мысли его одолевали. Может быть, он и в самом деле ТОГДА заложил Крота? Крот, каким помнил его Демид, был редкостной гадиной. Гадиной с претензиями на справедливость. Хотя вряд ли Демид его заложил ментам. Если так, то получается, что это и не Демид ТОГДА был. Потому что Демид, каким бы разным он ни был, определенным принципам своим не изменял.

«Эй, – тихо позвал он. – Ты не спишь?»

Нет.

«Что тогда было? Это я сдал стрелку ментам?»

Нет. У милиции и без тебя осведомителей хватает.

«Ну ладно, если меня зарежут, по крайней мере, буду знать, что пострадал невинно. Место в раю, как мученику, мне обеспечено».

Кимвер не может попасть в рай.

«Тьфу ты!» – Дема отвернулся лицом к стене и попытался заснуть.

Честно говоря, не больно-то и хотелось ему в рай.

* * *

Ужин все не несли. Демид вертелся на нарах, не находил себе места от голода, а трое мужичков степенно кушали внизу, разложив газету на столе, и разговаривали вполголоса. Четвертый жилец камеры так и не просыпался – сопел, свернувшись в калачик. Дему никто и не думал приглашать.

– Приятного аппетита, – сказал он, наконец не выдержав. – А ужин еще не приносили?

– И не принесут, – чавкая набитым ртом, ответил человек с помятой физиономией. – Мы здесь того, голодовку объявили. Отказалися от баланды мусоровской. Теперя нам ужин не положено. Видишь, с голоду пухнем.

– То есть как? – Демид опешил. – А я? Я-то тут при чем? У меня денег на хавку нету. Мне ужин надо. Пойду попрошу... – Он спустил ноги со шконки, собираясь спрыгнуть и пойти к двери.

– Вертухая позовешь – сукой будешь, – бросил Помятый, едва подняв голову. – Ты в хорошей компании, малец. У нас считается западло мусоровские помои хавать.

Демид открыл рот, чтобы спросить, что ему делать, но, посидев минуту в молчании, он вернулся в свое лежачее положение. Что ж поделать... Не принято здесь задавать лишние вопросы. Лежи, выдерживай характер. Смотри вокруг, ушами не хлопай. А то сожрут с тапочками.

Так и заснул незаметно.

* * *

Проснулся – уже утро. Завтрака, естественно, не предвидится. Эти трое уже лопают, посмеиваются, поглядывают в сторону Демида. Они что здесь, только и делают, что едят, сволочи? Четвертый так и лежит на нарах у окна в том же скрюченном положении. Он просыпается, интересно, когда-нибудь? Или дохлый он уже, уморила троица его голодом? Дела...

Демид спрыгнул вниз, сдернул излохмаченную рубашку. Умыться надо как следует. В тюрьме грязных не любят. Пошел к умывальнику. Наклонился над раковиной.

– Эй, ты! – резкий окрик. – Быстро отошел от умывальника!

– Что такое? – Демид повернул голову. Глаза его потемнели.

– Это для людей умывалка. Ты ее своими сучьими лапами не мацай.

Это уже серьезно.

Демид хмыкнул только. Повернул кран, подставил руки под ржавую струйку. На лицо плеснуть не успел. Резко нырнул влево – Помятый уже был сзади. Руки его хлопнули над головой Демида – заглушить хотел. Дудки. Второй раз Демид на эту удочку не попадется. Вывернулся Демид, отпрянул в угол. Помятый стоял перед ним напряженно, соображал, что делать. Впрочем, не боялся Демида. Плохо еще знал его.

– За слова свои отвечаешь? – спросил Демид.

– Отвечаю. – Помятый ухмыльнулся, плюнул под ноги. – Стукач ты.

– Тогда отвечай!

Демид ударил зека в морду, прямо во вдавленную переносицу. Тот взмахнул руками – ждал, конечно, драки, да разве от такого удара уйдешь? Хотя не рассчитал Демид немножко – слабовато врезал. Поосторожничал. По такому чайнику железному, как у Помятого, кувалдой только бить, а не кулаком. Остекленели глаза, у урки, кровь из носа хлынула, но только не свалился он на пол, а, наоборот, кулачищами начал долбить, как отбойный молоток. Привычный был к дракам. Демид вошел в клинч, придержал немного резвого бойца, нырнул ему под руку по-боксерски. И пропустил боковой удар в ухо. Такой удар, что череп захрустел. Ничего, выдержал, чайник у Демида тоже крепкий. Саданул, не глядя, Помятого локтем в ребра. Некогда смотреть было – третий, незнакомый, несся уже как таран. Килов на сто тридцать мужик – борец сумо в тюремном весе. Не любил Демид драться ногами, а тут и подумать не успел – прыгнул вбок, как кузнечик, и в полете, во вращении, въехал толстому в висок. Придал ускорение. Он всегда уходил от ударов – школа у него была такая. Сначала сбоку окажись или сзади, чтобы противник тебя из поля зрения выпустил. Пусть крутится, ищет, главное сделано – свои две секунды ты выиграл. Те две секунды, которые противник твой, по стене размазанный, потом вспоминать будет как два часа.

Приземлился с кувырком. Ничего, работает еще тело. Оглянулся. Вот они, двое в углу. Помятый уже по стеночке мирно сползает, видать, последний удар все-таки грамотным оказался. Толстый, в правильном направлении досланный ногой Демида, приземлился в парашном уголке, едва загородку не снес свиной своей тушей. Дышал Демид тяжело, башка уже раскалывалась – удар все-таки неслабый словил. Цветочки. Все это только цветочки. Вертухаи сейчас набегут. Они тебя накормят.

Тишина. Странно. Никто и не думал бежать, наводить в камере порядок. Двое в ауте. Седой на шконке затаился, рот открыт, глаза сейчас через очки прыгнут. Не видел, что ли, никогда бойцов? Только своих уродов-зеков, которые привыкли ордой наваливаться, как гиены. Тьфу на вас!

Демид подошел к умывальнику, отпихнул ногой привалившегося к трубе Помятого и сполоснул физиономию. Потом вразвалку пошел к Седому.

– Объясняй, – сказал он.

– Сукадла ты мусорская, – процедил сквозь зубы Седой, снял очки и кинул их на подушку. – Чё тут базар вести – говорить с тобой и то в падлу. Ты хоть и зверь, а я тебя все равно опущу. Сам. Когда ты с голодухи ослабнешь, сам прибежишь, блеять будешь, как ягненок, только б сухарь кинули. Знаю я вас, отморозков. Ты уже чушка, Динамит. Я так сказал.

Плохие были слова. Вовсе не был уверен Демид, что удастся ему вылезти на волю. Скорее уверен он был даже в обратном. А если пойдет он дальше, в СИЗО, в тюрьму, «почта» побежит впереди него. И когда придет он в камеру, все про него будет уже известно. И может быть, не будет доказано, что стукач он. А вот то, что слова стерпел такие, не простится. Нельзя прощать слова такие. Это уже путь вниз.

– Встань, – сказал Демид. – Встань, если ты человек! Неудобно мне тебя на нарах бить. Предлагаю тебе два варианта. Первый: ты берешь свои слова обратно и отвязываешься от меня. Крота я не закладывал, это все лажа. Вариант второй: я долблю тебя в месиво. Может, мне за это срок и добавят, но никто уж на зоне претензий не предъявит, если узнает, что я честно тебя искалечил.

– Козел ты, Динамит! – Губы Седого скривились в усмешке. – На зоне тебе не жить. Гонору много.

– Слова обратно берешь свои?!

– Не-а! – Седой мотнул головой.

Демид бросился к нему. Седой проворно, как обезьяна, прыгнул на соседнюю шконку, едва не сбросив на пол спящего четвертого. Демид метнулся за Седым – тот уже вскочил на ноги, подобрался, ощетинился, сверкнул напряженно зубами, сверкнул чем-то остро-опасным в руке. Лезвие. Вот что было в руке Седого. Оружие, опасное для всех. В том числе и для того, кто держит лезвие в руке. Надо быть хорошим мастером, чтобы распороть живот противнику и не распороть себе при этом пальцы. Седой вполне был похож на мастера.

– Знаешь, как меня зовут? – Седой оскалился. – Парикмахер. Да, вот так меня зовут. Когда тебя спросят на том свете, кто тебя побрил, скажи – Парикмахер. Меня там хорошо знают, на том свете. Там много моих клиентов.

Он медленно приближался. Демид медленно отступал назад. И вдруг споткнулся обо что-то сзади. Кто-то сзади схватил его в тиски, прижал руки к туловищу так, что ребра затрещали и вдох застрял в груди.

– Держи его, Слон, – сказал Парикмахер. – Упустишь – уши отрежу, идиот! Вдвоем с одним фраером справиться не могли!

Черт! Черт возьми! Забыл Демид про толстого. Слона-то я и не приметил. Ну ладно. Ноги еще свободны.

Были свободны. Удар сзади по ногам – и Демид как подкошенный рухнул на колени. Грамотный был удар. По точкам. Демид дернулся, попытался вскочить, но ноги не слушались. Да и Слон висел на спине слоновьим туловищем. Не пошевельнуться.

– Сейчас закукарекаешь. – Парикмахер приблизился совсем опасно. – Но сперва я тебе свою метку сделаю. Не могу я без этого.

Он полоснул бритвой наотмашь. Демид только зубы сжал – стерпеть жгучую боль, не закричать. Лезвие рассекло кожу на груди – глубокая ровная полоска, сразу заполнившаяся алой кровью.

Еще два взмаха – и еще три кровавых полосы-отметины, сливающиеся в кривую букву «П». Парикмахер поднес лезвие к самым глазам и близоруко уставился на него. Потом кинул бритву в угол, не глядя, и слизал каплю крови с пальца.

– Порезался-таки из-за этого сучонка, – сказал он. – Бритвы сейчас не те делают. Импортные сплошь, острые слишком. Рука еле терпит. Вот в советское время «Нева» была – это самое то! Одним краем по железке проведешь – и носи хоть за щекой.

И безо всякого предупреждения въехал коленом Демиду в лицо. Голова Демида дернулась, вмялась в мягкий живот Слона. Рот заполнился соленой кровью.

– П-парикмахер... – Во рту оказалось что-то острое. Демид сплюнул красную слюну – осколок зуба. – Ответишь, Парикмахер.

– Рано еще вякать! – Седой расставил ноги, полез пальцами в ширинку. – Щас ты у меня королевой станешь!

Демид зажмурился, сосредоточился. Сейчас он разнесет в клочья эту сволоту. Чего бы это ни стоило. Он убьет их, если придется. Лучше так. Лучше так.

– Эй, ты! Парикмахер! А ну-ка, погодь!

Голос, раздавшийся из угла, был таким скрипучим и пронзительным, что Демид невольно открыл глаза. Четвертый обитатель камеры – тот самый, что, казалось, никогда не проснется, вскочил со своей лежанки и направлялся к Демиду. Демид, уж на что битый-перебитый в последние дни, привыкший ко всему, обомлел, увидев его.

Роста человек этот был среднего, но больше ничего среднего в нем не было. Физиономией он обладал такой, что хоть без грима в фильм ужасов вставляй. Верхняя губа – длинная и узкая, хоботом находила на нижнюю, почти не существующую. Подбородок скошен на обезьяний манер, но украшен кокетливой рэйверской бородкой. Нос когда-то был орлиным, крючковатым, но после бесчисленных переломов потерял определенную форму и расплющенным бананом стек куда-то на сторону. Брови – кустистые, свисающие чуть не до ресниц. Воспаленные желто-зеленые глазки с сумасшедшим любопытством таращились из красных глазниц. Лоб – покатый и плоский. Гребень жестких черных волос клином шел по лбу чуть ли не до переносицы – что-то среднее между прической панка и щетиной растревоженного дикобраза. Уши оттопыренные, почему-то остроконечные, поросшие.пучками седых волос. Был этот человек весь какой-то кривой, несуразный, словно сломали его в детстве, а починить так и не удосужились. Кривые маленькие ножки, кривая шея, кривые узловатые пальцы с длинными ногтями. Правое плечо было выше левого, туловище неестественно длинное. Да и одет этот тип был хоть куда – расстегнутая кожаная безрукавка, проклепанная на манер почитателей heavy metal, узкие джинсы, вытертые до дыр на коленях, ковбойские сапоги с металлическими дужками на носках. Непонятно, что такой человек делал в тюрьме. Место ему было в кунсткамере, на выставке уродов.

– Ну-ка, ну-ка... – Он отпихнул Парикмахера плечом довольно небрежно. – Вот те раз! – вдруг завопил он, ткнув пальцем Демиду в грудь. – А ведь это – братишка мой! Ты братишку моего хотел обидеть, Парикмахер! Плохой ты человек, Парикмахер. В кои-то веки я своего братишку увидел, Парикмахер, а ты сразу его забижать!

– Какого братишку? – Парикмахер, похоже, даже не удивился такому экстравагантному поведению. Стоял поигрывал лезвием, откуда-то снова появившимся в пальцах. – Ты, Кикимора, кончай свои шутки шутить. Я тебя уважаю, не трогаю. А ты в наши дела тоже не лезь. Какой он тебе братишка?

– Брат он мне, – горячо зашептал человек, названный Кикиморой. – Как есть брат! Вот ты сюда посмотри, Парикмахер. Ты когда-нибудь такое видел? Не видел ты такого, Парикмахер!

И опять ткнул грязным своим ногтем – прямо в свежую рану Демида. Дема скосил глаза вниз, насколько позволяла негнущаяся шея, и увидел, что порезы на его груди уже перестали кровоточить. Они слегка шевелились, эти порезы, как розовые черви. Они жили своей собственной жизнью. Они уже превратились в свежие рубцы.

«Феноменальная регенерация – вот как это называется. Заживает на мне все, как в ускоренном кино».

– Братишка! – Кикимора радовался, как ребенок, и Демид не знал, как ему реагировать на вновь объявившегося «родственничка». Честно говоря, ему было противно. – Теперь ты понял, Парикмахер?! Это брат мой. Братик, братик... – Кикимора погладил Демида по голове. – Где ж ты пропадал, милый? Я так скучал без тебя. Тебя как зовут-то, брат?

– Демид.

– И что ж это за брат такой, если ты не знаешь, как его зовут? – Парикмахер уже побагровел от злости, видно было, что он уже готов броситься на Кикимору с бритвой, да что-то его сдерживало. – Уйди, Кикимора! Ты что, стукачей уже за братьев держишь?

– Какой он стукач? Он же брат мой! Мой брат не может быть стукачом! Слон, ну-ка, отпусти его, жирдяй мерзкий. Отпусти Дему, крыса ты турецкая, или я тебе нос откушу!

Слон, там сзади, испуганно завозился. Везло ему сегодня. Один в голову ногами бьет, второй уши обещает отрезать, третий – нос откусить. И похоже, что угрозу Кикиморы он воспринял всерьез. Вспотел сразу Слон, и хватку свою ослабил.

– Слон, козел, держать, я сказал! – Парикмахер сделал молниеносный выпад в сторону Кикиморы, и на груди у того появилась алая ссадина.

Кикимора взвизгнул так, что заложило уши, и бросился на Парикмахера. Демид никогда не видел, чтобы человек дрался так. Кикимора прыгнул на противника и повис на нем – обхватил его ногами, руками вцепился в уши, ударил лбом прямо в переносицу. Парикмахер хлюпнул кровью и начал заваливаться на бок. Он еще падал, этот Парикмахер, а Кикимора уже оттолкнулся от него, взлетел в воздух раскоряченной лягушкой и приземлился на плече Слона. Слон заорал как ошпаренный. Демид вырвался из его рук и покатился по полу. Картина, которую он увидел, была не для слабонервных. Кикимора волок по полу огромного Слона за волосы как пушинку. Так маленький злобный паучок тащит парализованного жирного слепня в укромный уголок, чтобы сожрать. Слон не сопротивлялся. Он только таращил глаза, наполненные смертным ужасом. На шее его зияла рана – казалось, шея была прокушена до самого позвоночника. Кикимора скалился в кошмарной улыбке – зубы его были мелкими, острыми, треугольными, словно обточенными напильником, а по губам текла кровь. Кровь Слона.

– Отпусти его. – Демиду показалось, что еще мгновение, и Слон умрет – сердце разорвется от страха. – Почему ты решил, что я – твой брат?

– А как же? – Кикимора выпустил толстяка и тут же забыл про него. – Вот, смотри!

Он подскочил к Демиду. Царапина на груди Кикиморы, только что сделанная искусным Парикмахером, уже перестала быть царапиной. Она стала рубцом – белым, едва заметным.

– Видишь, да? Заросла! Заросла она!!! – Кикимора плясал вокруг Демида, как папуас. – Значит, ты братишка мой! Это ведь только у НАШИХ такое бывает! А я братишек своих давно не видел! Лет сорок не видел! А может, и пятьдесят – забыл уже, когда в последний раз и в лесу-то был. Все зона да зона. Мы еще поговорим с тобой, братишка. Дай я только с этим разберусь. С Парикмахером.

Седой уже очухался, медленно полз в сторону. Кикимора наклонился за ним, схватил за горло и одним рывком поставил на ноги. Силы в тщедушном теле Кикиморы было немерено.

– Парикмахер, – сказал Кикимора, – кто тебе сказал, что Дема – стукач?

– Горло отпусти, – прохрипел Парикмахер. – Задушишь...

– Кто?!

– Маляву передали... Человек... Он у мусоров работает... Он знает.

– Вахитов? Это он?

– Какой В-вахитов?.. – Парикмахер засипел, задергал ногами, лицо его посинело, а глаза полезли из орбит. – От-пусс-ти... Умираю...

– Ща умрешь. Если не скажешь. Вахитов тебе напел? Кум?

– Да!

– Ах ты, крыса!!! – Кикимора отпустил горло Парикмахера и тут же отправил его в нокаут мощнейшим хуком снизу в челюсть. – Ты понял, брательник, что деется?

– Ничего я не понял. – Демид сидел на полу и растерянно смотрел на происходящее. – Я вижу только, что второй день мне жрать не дают и бьют, как боксерскую грушу. За что – непонятно.

– Объясню тогда. Ты как думаешь, почему вертухаи сюда не бегут, разнимать нас? Мы ж тут на всю крытку шумим, шухер наводим. А очень просто. Думают вертухаи, что тут тебя, братик ты мой Дема, здесь обижают. И не встревают они, ждут они, фараоны позорные, когда обидят тебя окончательно. В чушки произведут. А значит это, что не ты, а этот вот Парикмахер ссучился и под мусоров стелиться начал. Ты что думаешь, в эту камеру случайно попал? Кто-то из ментовских начальников приказ отдал – не давать, мол, жить такому-то Демиду. Вот Парикмахер и выслуживается со своими шестерками. Только знаешь, не на таких он напал. Окоротим мы его, боюсь. Ой окоротим...

Он наклонился над Парикмахером. Тот лежал вроде бы без сознания. Кикимора толкнул его железным носком своего сапога.

– Слышь, ты, – сказал он. – Ты сявка мелкая. Я крытку подпирал, еще когда твой папа в штаны писал. И если я по почте слушок кину, будет тебе очень плохо. Станешь ты короче, фраер. Короче на один член. Но я добрый человек. К тому же у меня праздник сегодня, Парикмахер. Братишку я нашел. Потому я промолчу. Ты понял, как себя надо вести, а, паскуда?

– Понял, – сказал Парикмахер, не открывая глаз.

Глава 17

Однако не успел поговорить Дема со своим новым «братцем». Так и не узнал он, кто это – «наши». Вертухаи набежали. Шум в камере затих, и, видать, решили они, что уже пора идти, наводить видимость порядка. Да только когда вломились они в камеру, то обнаружили, что все обитатели камеры жестоко избиты, и единственный, кто с довольным видом восседает на шконке целый и невредимый, – это вор-рецидивист Шагаров Федор Ананьевич, известный в уголовном мире как Кикимора. А потому Кикимору схватили за шкирку как возмутителя спокойствия и уволокли. На Демида посмотрели внимательно и, видимо, остались довольны увиденным. Дема выглядел таким измочаленным, словно его била рота солдат.

А Парикмахер и в самом деле понял. Оставили Демида в покое. Купленной едой, конечно, с ним не делились, но баланду свою тюремную он стал получать регулярно. Никто с ним не разговаривал, но это было только к лучшему. Не хотелось говорить Демиду ни с кем из этих. Лежал он на своем топчане и смотрел в потолок.

И так прошло четыре дня. А потом Демида снова посадили в «воронок» и повезли к следователю.

* * *

– Ну как вы, не одумались? – спросила следователь Фоминых.

– В каком смысле?

– Признание добровольное еще не решили написать? Наверное, не сладко сидеть в камере, где вас унижают?

– А меня никто не унижает, – заявил Демид. – признаваться мне совершенно не в чем, госпожа следователь. Я невиновен. Чист как стеклышко.

– Напрасно, напрасно вы это. Знаете ли, в тюрьме всякое может случиться. Вы уже притерпелись к побоям со стороны своих однокамерников? Это еще не самое страшное, что с вами будет, если...

– Никто меня не бьет! – Демид зло усмехнулся. – Ваш кум, Вахитов, вас неправильно информирует. Ужился я нормально с Парикмахером. И с кем угодно уживусь, потому что бить меня – очень неблагодарное занятие. Умные люди это начинают быстро понимать. Надоели мне ваши игры, гражданин начальница. Раньше или позже обвинение вам придется предъявить. У меня есть хороший адвокат. Очень хороший, уверяю вас. И денег на его оплату вполне хватит. Есть у меня деньги в заначке, только вы их не ищите, все равно не найдете. Руки у меня чешутся – не только вылезти на свободу, но и разобраться со всей этой ахинеей, которую вы мне шьете. Пока я вижу только одного человека, которому нужно засадить меня в тюрягу. Это вы, следователь Фоминых. Но мне непонятно, зачем вы хотите это сделать и кто стоит за вашей спиной...

– Я предъявлю вам обвинение, – произнесла Фоминых. – И дам вам возможность позвонить адвокату. Но для этого вы должны сделать одно дело.

– Какое?

– Вы покажете мне вашу линию. Вашу линию, да. Линию для производства мутантов.

– Что, это так важно для вас? – Демид вцепился глазами в лицо Фоминых – уловить хоть что-то, признаки заинтересованности в этом ледяном лице. – Зачем вам это? Хотите знать, как создаются животные-мутанты?

– Это не мне нужно. Нужно следствию. – Фоминых постучала по папке с бумагами. – Вы свои приборы прячете Бог весть где, а у нас нет времени возиться с каждым упрямым подследственным, как с наследным принцем, раскапывать, куда он там прячет свои клады. Покажете – будем с вами по-хорошему.

– Покажу. Но только при одном условии.

– Каком?

– Накормите меня по-человечески. И деньги мои верните – те, что в бумажнике лежали. Мне ваша баланда уже поперек глотки стоит.

– Хорошо. Бутерброды с чаем вас устроят?

– Да.

Дема торопливо жевал бутерброды. Жевал бутерброды с ветчиной и сыром, которые следователь Фоминых вытащила из своей сумки, домашние вкусные бутерброды, и запивал их горячим чаем из ее же чайника. Он был благодарен ей. В конце концов, приговоренный к смерти имеет право на последнее желание.

А она приговорила его. Он был в этом уверен. И эта поездка должна была оказаться последней в его жизни.

* * *

Ехали «на показ» все в том же «уазике», только на этот раз Дема был один в клетке. Как птичка. А конвойных было, как всегда, двое, и это вселяло в Демида надежду – если чертова баба решила пристрелить его, то, может быть, не будет это делать при свидетелях.

Ехали к Демиду в деревню. Там, в подвале большого бревенчатого дома, срубленного еще дедом Демида, находилось то, что интересовало Ольгу Игоревну Фоминых.

Приехали. Высадили Демида на лужайке перед домом – в наручниках, с сопровождением конвойных – красота! Любопытный народ высыпал посмотреть. Леха, сосед, крикнул через забор: «Чё случилось-то, Дем?» Дема хотел ответить, пошутить что-нибудь, но как-то не шутилось. Звякнул кандалами за спиной и пошел к дому.

Замок был на месте. Ключи Демиду выдали. Бумажник с деньгами и документами, правда, пока зажали... Дема долго возился с ключом – неудобно было в наручниках. Сопровождающие сопели за спиной. Наконец отомкнул ларчик. Вошли внутрь.

– Вот мои хоромы, – сказал Дема. – Может, чайку?

– Хватит! – Фоминых просто сгорала от нетерпения. – Весь день чаи гоняете, Коробов. Где там ваша аппаратура?

– А мы такие, зеки. Любим, понимаешь, чифирку попить. Нам ведь водочки не положено, начальник. А линия? Покажу сейчас. Сами убедитесь, что никаких собак на ней вырастить невозможно. Ошибочка у вас вышла. Убедитесь вот и отпустите меня с миром, Ольга Игоревна. Вот, сюда пройдемте...

Бормотал что-то успокоительное Демид, приговаривал, время тянул. А сам смотрел цепко на Фоминых, на битюгов ее, решал – сейчас его кончать будут или подождут маленько? Да нет, рано еще. Сперва он линию свою должен показать. Да и народу на улице много. Ошибся он, наверное, сегодня его убивать не будут. Неудобное для этого и время, и место.

А может, потом, по пути назад? Где-нибудь в лесочке?

– Браслетки-то снимите, а? Несподручно в этих железках в подвал лезть. Упаду еще.

Фоминых, как ни странно, молча подошла, ключиком щелкнула, сняла один наручник. Так они и остались болтаться на одной руке. Неудобно, конечно, да все же лучше. Хоть перекреститься можно, в случае неприятностей.

Дема опустился на колени, поднял люк пола. Щелкнул выключателем.

– Ничего себе! – Один из конвойных присвистнул. – Да у тебя тут целая лаборатория!..

Да, конечно, подвалом это можно было назвать с натяжкой. Целый подземный этаж. Они спустились по лестнице – прочной широкой лестнице, даже с перилами, и остановились перед мощной металлической дверью.

Дверь была приоткрыта.

– Ну, что вы встали? – Фоминых раздраженно смотрела на Демида, который стоял с ошарашенным видом. – Пойдемте туда.

– Подождите! – Дема начал приходить в себя, соображать. – Там кто-то был... А может, и сейчас есть. Дверь открыта. А я ее запирал. Я всегда запираю ее.

– Ой, Коробов, кончайте свои фокусы. – В руках У Фоминых откуда-то появилась видеокамера, она уже снимала Демида и все, что его окружало. – Показывайте свою лабораторию. Идет съемка.

– Слышь, браток, – сказал Дема вполголоса одному из ментов. – Она не понимает. Я говорю, лазил кто-то сюда. А тут замок – высшего класса! Чтоб так его открыть, не сломав ничего, – это каким специалистом быть нужно? Ты это, браток, иди первым. Я боюсь. Пистолетик вперед выстави. Вдруг там сидит кто? Выключатель справа.

Парень, похоже, даже обрадовался такому приключению. Красиво, как в кино, пошел по стеночке, пистолет в вытянутой руке, весь, как струна, напряженный. Дема вырубил бы такого супермена одним ударом, прячься он в комнате. Да ладно, пусть поиграется. Сегодня его день.

Люминесцентный синий свет вспыхнул и осветил лабораторию. Дема даже зажмурился. Не от света зажмурился. От ужаса. Никогда не видел он такого в своей лаборатории; в святилище, куда вход посторонним был строго запрещен.

Кто-то похозяйничал здесь. Причем похозяйничал со знанием дела. Инкубационная линия, которая была отключена Демидом много месяцев назад, теперь работала на всю катушку. Только производила она совсем не то, что Демид ожидал увидеть.

Огонечки на пульте ровно горели – красные, синие, желтые. Осциллограф вычерчивал зеленую кривую с наглой самоуверенностью. Голубоватая жидкость пульсировала по прозрачным трубкам – туда-сюда, и черная гофрированная гармошка сдувалась и раздувалась, как живая, – дышала, нагнетала кислород. На стеллаже стояло пять стеклянных резервуаров. Пять больших банок-аквариумов, с наглухо закрытыми черными крышками, к которым было подведено все, что требовалось для выращивания эмбрионов. И эмбрион был в каждой банке. В каждой банке плавал маленький зародыш, длиной с палец, живой, шевелящий крохотными лапками, уже покрытый мокрой шерсткой, еще соединенный пуповиной с подобием плаценты, но уже почти готовый родиться на свет, вдохнуть воздух, пискнуть и стать маленькой, но вполне настоящей собакой.

Все пять эмбрионов были собачьими.

– Так-так, – произнесла Фоминых. – Значит, законсервирована ваша линия? И не может она производить собак-мутантов? Понятно, понятно...

– Господи!!! Да что ж это такое!!! – взвыл Демид отчаянно. – Да кто ж, етить твою мать, подставляет меня так, по всем статьям?! Кто мне кутят сюда понапихал? Черт возьми! У меня и не было никогда собачьих клонов! На кой мне собаки-то, их же не едят! Я ведь выключил здесь все к чертовой матери, даже предохранители унес...

Он бросился к стеллажу, но конвойный перехватил его, заломил руку за спину, притиснул к стене. Фоминых воткнулась глазом в камеру, снимала все подряд. Вид у нее был такой, словно она выиграла в лотерею машину, дачу и поездку на Марс одновременно. Торжествующий вид у нее был.

– Я хочу сделать заявление! – Демид сделал попытку вырваться, но парень заломил руку еще сильнее. – Это все не мое! Все эти щенки в банках – я не знаю, откуда они взялись! Я не знаю, кто тут был в мое отсутствие, но кто-то был. Он взломал мою лабораторию. Каким-то непостижимым мне образом он сумел запустить инкубационную линию и запихнул в инкубаторы эмбрионов собаки. Очевидно, с целью дискредитировать меня. Совершенно очевидно. Эй, товарищ следователь, вы что там снимаете? Вы меня снимайте. Это официальное мое заявление! Я для кого говорю-то?

– Для себя говорите, – бросила Фоминых, не оборачиваясь. – Звук все равно выключен. Так что вы говорите, Коробов. Может, полегче станет.

– Эх, мать!.. – Демид резко присел; вывернулся, перекинул через себя конвойного. – А ну, разойдись! Крысенята чертовы! Развалились у меня тут в банках! Щас я вам устрою кесарево сечение!

Конвойные уже гнались за ним, но он был проворнее, петлял по комнате, бросался из стороны в сторону. Где этот чертов огнетушитель? Тот, кто хозяйничал здесь без него, словно нарочно убрал из комнаты все тяжелое. Ага, вот! Дема схватил увесистый квадратный дисплей-телевизор, поднял его над головой, выдирая провода из гнезд, и с ревом метнул в инкубатор. Банка разлетелась – взорвалась фонтаном, выплеснула все свое содержимое на пол. Двое уже навалились на Демида, связали его узлом, обездвижили, обезножили. Профессионалы, мать их...

Фоминых сидела на корточках, держала на ладошке неродившегося щеночка. Тот еще двигался, дергал мордочкой, но жить ему оставалось не больше минуты. Фоминых медленно повернула голову к Демиду. Он узнал этот взгляд – боль потери и ненависть. Ненависть к нему, Демиду, убийце. Так смотрела она, когда он убил ЕЕ пса мастино. Так смотрела, когда он убил Короля Крыс.

ЕЕ Короля Крыс?

– Ты ответишь за это, сволочь, – сказала она. И заплакала. И эти двое, которые держали Демида, засопели носами, тоже расчувствовались. В самом деле, зрелище трагическое было: маленький, трогательный, беззащитный мертвый щеночек с розовой мордочкой, розовой; начинающей подсыхать шерсткой. Слишком розовой для собаки. Он был мутантом, этот ублюдок-щеночек. И маленькие шпоры у него уже были на ножках, и ушки круглые и морщинистые, совсем не собачьи, и даже зубки торчали из ротика. Не бывает таких зубок у новорожденных кутят. Этот маленький монстрик не был создан для того, чтобы сосать молоко матери. Ему сразу нужно было МЯСО.

Это был еще один карх. Только очень маленький.

Кто-то выращивал кархов здесь, в заброшенной им лаборатории. В последний раз он входил в этот подвал четыре месяца назад. А это значит, что ни один из эмбрионов кархов не должен был успеть дозреть. Демид попал сюда вовремя. Если только ему удастся что-нибудь сделать, чтобы истребить эту заразу.

– Связать, – сказала Фоминых.

Наручники снова щелкнули у Демида за спиной. И ремень обвился вокруг ног – теперь он был скручен по всем правилам. Демид мог только стоять и стараться не дышать, потому что стоило бы ему сделать малейшее движение, и он свалился бы мордой на пол.

– Я тебя убью, – сказала Фоминых. – Сейчас.

Никто не услышал этих слов. Она сказала их беззвучно, бессловесно. Сказала глазами. Но Демид понял. Понял, что она готова переступить. Переступить через жизнь Демида, а может быть, и через жизни двух ни о чем не подозревающих конвойных – ненужных свидетелей. Она уже была готова. Пистолет ее медленно начал подниматься по траектории, которая должна была перерасти в траекторию пули, заканчивающуюся во лбу Демида. Демид не мог даже присесть. Завалился на бок – это было все же лучше, чем хрястнуться носом или затылком. И когда он уже катился по полу, с опозданием на долю секунды шарахнул выстрел. Первый выстрел.

Фоминых уже вела стволом вниз – ловила Демида на мушку и должна была поймать его. Куда он мог деться? Охранники замерли с закрытыми ртами. Вымерли.

Дверь распахнулась, и в комнату влетел какой-то предмет. Закрутилась по полу зеленая железка. Граната. Демид зажмурил глаза.

Хлопок – и всю комнату заволокло белой удушливой вонью. Демид попытался вдохнуть, но воздух кончился. Не было больше воздуха в этой комнате. Демид захрипел и, теряя сознание, почувствовал, что кто-то тащит его за ноги.

* * *

– Очухался?

В нос ему сунули ватку с нашатырным спиртом. Дема закашлялся, и шершавый воздух с болью ободрал его легкие. Человек, который сидел перед ним на коленях, мало напоминал человека. Больше он напоминал свинью.

Знакомое рыло респиратора. Очень знакомое.

– Ты?! – Демид попытался вскочить на ноги, но они пока плохо слушались его. – Откуда?

– Лежи пока. Очухивайся. Сейчас нам бежать придется, и очень быстро.

– Эти... Там, в лаборатории. Погибли?

– Еще чего. Живые. Вытащил я их оттуда. Связал. Пусть полежат, о жизни подумают.

– Тебя не узнали?

– Нет, – сказал Антонов.– Это в мои планы не входит. Я в подполье пока уходить не собираюсь. Тебя вытащу, и – гуляй, Вася.

– Это не ты в моей лаборатории хозяйничал?

– Нет. А что, там кто-то хозяйничал, в твоем храме науки? – Антонов явно заинтересовался.

– Хозяйничал. И очень даже круто. – Демид с кряхтением поднимался. – Туда уже можно входить, в лабораторию?

– Нет! Там еще газа полно.

– Респиратор дай.

– Зачем?!

– Надо. Уничтожить все к чертовой матери.

– Ты что?! Это же труд твоей жизни!

– Что – труд? Ты хоть видел, что там в банках плавает? Щенята там плавают. Я не знаю, чей это труд. Но я бы этого трудящегося... Это кархи, Валерий. Будущие кархи.

– Кархи? – Антонов уже ничего не понимал. – Это что еще такое?

– Одного карха ты видел. Это Король Крыс. Кто-то решил, что одного Короля Крыс мало. Он начал выращивать еще пять. И почти успел вырастить.

– Да... – Антонов почесал в затылке. – Дела... Слушай, Дем, а может, все-таки это ты их вырастил? Уж очень как-то все совпадает. Может быть, на тебя затемнение нашло? Ты ищешь кого-то, а это все же ты? Только ДРУГОЙ ты.

– Ага. Совпадает. Затемнение. – Демид протянул руку. – Маску давай. Времени у нас мало.

Демид разнес все в лаборатории в пух и прах. Махал топором, как Железный Дровосек. Ничего не пожалел. Вряд ли из этих обломков можно было бы что-нибудь восстановить человеку со стороны. Даже специалисту. В конце концов, какая разница, существовал ли этот неведомый Специалист или это было проделкой другого Демида? Оказывается, в лаборатории можно было выращивать кархов, а значит, лаборатория должна быть уничтожена. Стерта в порошок. Демид был очень перепуган.

Ему хватало и одного Короля Крыс.

Трупики неродившихся щенят он сложил в целлофановый пакет, перетянул клейкой лентой и прихватил с собой.

* * *

– Как мы отсюда выберемся? – Антонов ждал его, уже натянул на голову черную маску с прорезями для глаз – чтоб портрет не запомнили. – Сваливать пора.

– Как выберемся? Внаглую. Так же, как и пришли. Не думаю, чтобы какой-нибудь идиот в деревне бросился нас задерживать.

Вылезли из дома. Народу вокруг полно. Впрямую, конечно, интерес не показывают – так, взгляды искоса, нас, мол, ваши дела не касаются. Один только Леха висит на калитке, переживает – то ли на выручку соседу отправиться, то ли за бутылкой сгонять.

– Леха, – сказал Демид. – Все трое в доме там валяются. Связанные. Живые. Ты милицию обязательно вызови. Но только не раньше чем через час. Постарайся протянуть. Сам понимаешь...

– Два часа, – сказал Леха, дыша перегаром. – Гадом буду. Костьми лягу. Драпай, Дема. Кто это с тобой?

– Человек.

– Спасибо тебе, Человек, – сказал Леха с чувством. – Ты это, Человек, береги Дему. Дема знаешь какой мужик... Таких больше нету!

– Знаю, – сказал Человек Антонов.

И они побежали трусцой вдоль дороги к лесу.

Глава 18

Костерок догорал. Демид сидел на корточках, шевелил палочкой золу. Пепел – вот и все, что осталось от пяти несостоявшихся бестий.

– Ни черта не понимаю. – Антонов лежал на траве, курил, пускал дым в голубое небо. – Не очень-то мне хочется влезать в твои дела, и так уже пострадал. С работы выперли. И все-таки интересно мне, с чего вся эта буча началась? Вокруг кого вся эта карусель вертится? Кто тут главный герой? Король Крыс? Или эта стерва, Фоминых?

– Главный герой – я, – сказал Демид. – Я. Меня нужно убить. Любой ценой. Собственно говоря, карх для того и появился, чтобы убить меня. Только он слишком верил в свои силы, этот Король Крыс. Слишком любил поиграть с добычей. Вот и доигрался.

– Ты убил его?

– Убил... Вроде бы убил. А что толку? Сколько раз уж его убивали... Не успел дело до конца довести. Эта гадина, Фоминых, вырвала его труп у меня.

– И что сейчас?

– Не знаю. Может, уже и ожил?

– А Фоминых? Она с какой стати сюда лезет?

– Все с той же. Не получилось у Короля Крыс – так она должна меня добить. У нее не получилось – еще кто-нибудь на Божий свет выплывет. Пока не спишут меня в утиль.

– Она что, не одна?

– Надо думать... Не знаю, что это за организация таинственная, что это за культ такой сатанинский, который пауков на стенах рисует. Только вряд ли Фоминых потянет на единственного исполнителя в этом спектакле. И линию мою не она запустила. Не смогла бы. Да и потрясена она уж очень была, когда увидела щенков этих в банках. Чуть до потолка не подпрыгнула от счастья.

– А эти, двое оперов? Которые с ней были?

– Они ни при чем. Можешь считать, что ты и их жизни спас. Я думаю, она не остановилась бы...

– Сваливай, Дема, – произнес Антонов. – Прячься как следует. Исчезни, и лучше навсегда. Стань другим человеком. Я, конечно, попробую по своим каналам справочки навестит об этой ментовской бабе. Сумеешь раствориться? Это непросто будет. Портрет твой будет теперь на каждом райотделе висеть.

– Попробую. – Демид усмехнулся. – Попробую.

* * *

Где Демид? Что с ним случилось? Лека не знала. Она потеряла связь с ним тогда, когда он сражался с кархом. Кто победил? Жив ли Демид?

Она не знала ничего. Она звонила домой – никто не брал трубку. Она звонила всезнающей соседке – та сообщила, что «не приходит, значит, Дема домой ужо несколько дней, а вот милиция, значит, приезжала, понятых на обыск брала». Она звонила немногочисленным друзьям Демида, и те сказали, что, по слухам, Демида за что-то арестовали, но в милиции упорно отвечают, что такого задержанного у них нет. Она знала, что ей нужно немедленно собираться, и ехать в город, и искать Демида, и звонить адвокату (Какому адвокату? Не было у Демы никогда никакого адвоката), и бить во все колокола. Но она сидела здесь, в деревне. Она боялась ехать.

Она ругала себя. Ругала за предательство. Может быть, Демид там, в городе, отчаянно нуждается в ее помощи? Сто раз собиралась она пойти на автостанцию и взять билет и сесть в автобус. Но что-то внутри ее запрещало ей делать это. «Опасно, – говорило это ЧТО-ТО. – Там опасно, в городе. Тебя там посадят в тюрьму. Тебя там убьют. Ты ничем не сможешь помочь кимверу. Ты только убьешь себя».

Она уже знала, кто такой кимвер. Демид был кимвером. Слово, похожее на «КИЛЛЕР». И она еще не знала, хорошо это или плохо, что Демид оказался кимвером. Она только надеялась, что это поможет ему выжить.

Он и был киллером. Только убивать ему приходилось не людей, а кого-то другого. Нелюдей. Людей он убивать не мог. Не имел права.

Она хотела, чтобы кто-то объяснил ей все это: кто такой Демид, кто такая она, Лека, и кто на них так упорно охотится? Это могли объяснить Лесные. Они много знали, хотя объяснения их были запутанными и невразумительными. Они ДОЛЖНЫ были объяснить. Обязаны. Лека чувствовала, что лесные создания чем-то сродни ей. Они не боялись ее, хотя избегали остальных людей. Более того, в их отношении к себе она чувствовала какой-то жалостливый трепет, такой бывает в отношении к человеку, который когда-то был сильным и богатым, а ныне скатился до полунищенского состояния.

Куда они делись, эти вредные, себе на уме, лесовики? Сейчас, когда ей так нужна помощь, совет, они куда-то пропали. Она даже не чувствовала их присутствия, когда бродила по лесу. Она не ловила, как всегда, их взгляды, замаскированные под дырки в пнях, не слышала их тихих переговоров в шуме листвы, никто не крался у нее за спиной, скрипя сучками-конечностями. Роща словно вымерла. Даже звери и птицы сиротливо примолкли.

Лекаэ... Что значит это имя?

– Лекаэ, – произнесла-выдохнула Лека. Она присела на старый замшелый пень. Холодно было в лесу. Холодно и сыро.

Куст бузины напротив ожил. Он поклонился Леке, махнул ей руками-ветками, тихо шелестяще поздоровался.

Лекаэ. Хорошего солнца тебе, Хаас Лекаэ.

– Привет, – сказала Лека. – Ты кто, куст или еще кто-то?

Это куст. Просто куст. Самого меня ты не видишь. Ты ослабла, Лекаэ. Ты слишком ослабла, когда увидела карха. Ты слабеешь с каждым днем. Человеческое тело трудно носить бесконечно. Ты должна вернуться, Хаас Лекаэ. Снова стать собой.

– Черт возьми! – Лека взорвалась. – Что вы все пугаете меня! Я и так уже запугана – от каждой тени шарахаюсь! Куда я должна вернуться? Что значит имя это – ХААС ЛЕКАЭ? Вы можете объяснить толком? Ну-ка, объясняй быстро, ты, куст задрипанный!

Не горячись. Я для того и послан к тебе, чтобы помочь. Мы приглашаем тебя. Сегодня ночью. Сегодня, когда будет красная луна. Ты должна прийти в Круг. Одна. Без этой одежды. Человечью одежду оставь человекам. Мы дадим тебе новую.

– Какой Круг?

Ты знаешь.

Лека знала это место. Русалочий Круг. Люди туда не ходили. Боялись. И она не ходила. Один раз только видела это странное место издалека. Трудно было его не увидеть. Посреди болота – кочковатого, сизого, уныло хлюпающего пузырями – видна была полянка-возвышение. Как тарелка. Полянка-круг с неожиданно яркой травой, жесткой и невысокой, словно подстриженной газонокосилкой. По периметру Круга росло пять деревьев. Лека не могла рассмотреть издалека, что это были за деревья. Да и не все ли равно? Мало они походили на деревья. Больше походили на людей. Древних древесных гигантов, что стоят здесь с незапамятных времен, с растрескавшейся кожей коры, сцепившись руками-сучьями в круг. Круг, охраняющий тайны, которые никогда не знал человек.

Они видели многое, эти деревья. Они помнили время, когда на этом месте были сочные луга и бродили стада вымерших ныне животных, похожих на теперешних жирафов и антилоп. А потом Создатель вдруг рассердился на Землю, и ледяной ветер задул с севера, выстудил землю, убил теплолюбивых обитателей саванн. Ледники поползли, как тысячекилометровые мертвые слизни, таща с собой гигантские валуны, обдирая безжалостно жесткой подошвой все на своем пути. Они проползли, они ушли, но тепло не вернулось. И вот мрачные пихты качали головами в непроходимом лесу, пытались получить хоть немного тепла от солнца, которое так неохотно показывалось из-за фиолетовых туч. Но жизнь – она ко всему приспосабливается. Появились одетые в рыжие космы добродушные горы-мамонты, овцебыки носились суетливыми стадами, тигры со страшными клыками-кинжалами крались за добычей, и шерстистый носорог —бронированный увалень с красными глазками – прокладывал себе тропу в камыше. А деревья Круга все стояли и смотрели. Они еще юны были – по своим, древесным меркам. Они любовались всякими тварями, они умиротворенно наблюдали, как жизнь бурлит, тянется к теплу, пожирает сама себя, умирает и возрождается снова, никогда не прекращая своего бега.

Он не был одинок, Круг. В разных местах земли стояли ему подобные. Никто не знал, кто поставил их, но где бы ни находился Круг и как бы он ни выглядел – как кольцо состриженной травы в высоком ковыле, или как частокол грубо обтесанных камней, или как воронка медленно вращающейся воды в океане, гасящая волны и никогда не покидающая своего места, все эти Круги были священным местом для Лесных, Полевых, Морских и прочих созданий.

Но потом появились Эти. Они были двуноги и почти разумны. Они в чем-то походили на Лесных, хотя и не были так разнообразны, как Лесные. Они носили одежду из шкур, они разводили костры, ютились в пещерах и шалашах, они охотились и собирали съедобные коренья. Они не мешали Лесным, и Лесные относились к ним как к младшим братьям. Они знали, что Эти со временем станут новыми хозяевами земли, вместо ушедших прежних, которые ушли так давно, что их не помнили даже самые древние Лесные. Так повелел Создатель, и никто не в силах был повернуть вспять новый Прилив. Только Круг стоял, и смотрел, и учился. Он был в стороне от всего, этот Круг. Он не менялся.

Эти звались ЛЮДЬМИ. Вначале они не слишком отличались от прочих созданий природы. Они знали о существовании Лесных духов, они боялись их, они поклонялись духам и просили у них помощи перед охотой. Лесные, конечно, не помогали им, но и не мешали. Люди тогда не были такими слепыми и глухими, как сейчас. Настоящая красота трав и ночные фонарики цветов, песни облаков в небе, шум сока в стволах берез, речь птиц и зверей – все это еще было для них доступным. Люди тогда не ссорились, с миром, что окружал их, и не убивали из злобы.

Но это длилось недолго. Люди оказались совсем не такими безобидными, какими казались вначале. Они и вправду почувствовали себя хозяевами. Только все дальше человек уходил от природы. Не сиделось ему спокойно. Не лежалось, не елось, не дышалось. Человек был дьявольски изобретателен. Постоянно придумывал он что-то новое – топор, колесо, плуг, горшки из глины. И чем больше новых предметов-рабов окружало его, тем меньше зависел он от природы. И тем меньше желал считаться с ней. Люди изменились. Чувства мешали им, и люди обесчувствели. Они даже перестали слышать мысли друг друга! Они придумали речь для того, чтобы общаться друг с другом. Они грубо перекрикивались на своем некрасивом языке. Странно поступил Создатель. Отдал мир во власть созданиям, которые меньше всего этого заслуживали. Все, что теперь интересовало людей, – это еда, хмельная выпивка, тупое спаривание. Деньги. И конечно, жажда крови. Ничто так не возбуждало людей, как убийство. И когда надоедало им убивать все живое, что попадалось под руку, люди начинали убивать друг друга. Это называлось ВОЙНА.

Не было ничего бессмысленнее и страшнее этого слова.

А Лесные? Что же они? Они спрятались. Каждый из них в отдельности был сильнее любого человека, намного сильнее. Но людей было так много. Они плодились с жизнерадостной жадностью, они занимали все больше места на земле. И они были опасны. Они не оставляли на земле места никому, кроме себя. Они жгли леса, и дриады с жалостными криками погибали, не в силах уйти из места, предопределенного им судьбой. Они осушали болота, торфяной дым стелился по низинам и убивал все живое, в том числе волосяников и кикимор. Они меняли направления рек, и водяные зарывались в ил, чтобы переждать напасть, да так и засыпали там навеки. Лесные духи жили долго, почти вечно, да только убить их было не так уж и трудно. Все меньше оставалось их на земле, и природа начала чахнуть без своих пастырей.

Иногда лесные духи выходили из себя и начинали пакостить людям. Да только толку от этого было мало, оборачивалось это всегда во вред Лесным. Случались в истории и такие Лесные, которые, завидуя людям, вселялись в их тела. И тоже ничего хорошего из этого не выходило. И не люди из этого получались, и не нелюди. Конечно, могли такие оборотни многое – такое, о чем обычным людям и не мечталось. Могли они и мысли читать, и других заставлять выполнять свои прихоти, и исцелять, и повелевать неживыми предметами, а порою летать и проходить сквозь стены. Да только не было покоя в душе таких людей. Жили они долго, нечеловечески долго, и мыкались по всему свету, не находя пристанища среди других человеков. Боялись их люди, отвергали и не считали за своих. А порою и сжигали на кострах за черную магию и ведовство.

Лека была таким человеком.

Она еще не знала этого. Догадывалась, конечно. Но пока отказывалась знать.

До вечера, Лека. До полуночи. До красной луны.

* * *

Леке было холодно. Она шла по ночному лесу, по плотоядно чавкающему болоту. Ненадежные волосатые кочки нервно вздрагивали, когда она наступала на их спины. Страшно ли было ей? Да. Она знала, что возвращается домой, но она не чувствовала, что кто-то ждет ее дома. Наоборот, она ощущала чье-то чуждое присутствие. Так бывает, когда человек годы не был дома, жил где-нибудь за границей. Все это время он тосковал по родине, лелеял воспоминания о ней в своей душе. И вот он возвращается, руки его дрожат, когда он возится с ключом и никак не может попасть в замочную скважину. Он говорит себе, что его трясет от радости, но он уже прекрасно знает, что это – не радость, а растерянность и страх. Здесь уже все не так. Здесь все так переменилось за те годы, когда он отсутствовал, жил другой жизнью. Другие люди на улицах, другие взгляды, другой разговор, другие газеты и магазины. И вот, наконец, скрипит и отворяется дверь, и человек видит, что квартира его не пустовала. Кто-то жил здесь. Кто-то заставил пустыми бутылками из-под бормотухи всю кухню. Кто-то нагадил в прихожей. Кто-то разрезал ножом чехлы на его старинных креслах, разбил люстру, нацарапал на портретах его предков похабные слова и рисунки.

Человек медленно опускается на пол и сидит в прихожей, рядом с кучкой дерьма, и держится за сердце, и нашаривает рукой в кармане валидол. Ему плохо, этому человеку. Он вернулся домой.

Лека возвращалась домой. Почему никто ее не встречает? Почему никто не радуется ее возвращению? Почему мотыльки-феи не порхают вокруг нее и не освещают путь маленькими фонариками? Почему она идет одна, голая, замерзшая, под немигающим глазом кровавой луны, нашаривает во тьме ногой опору в склизком болоте и боится зверей? Это нечестно со стороны тех, кто позвал ее. Это просто свинство.

Что-то было не так. Что-то изменилось в сценарии. Лека знала, что так поступить с ней не должны были.

Ей должны были дать одежду.

Что-то там случилось плохое.

* * *

Кругу было плохо. Много бед видел он в своей долгой жизни, но такую – никогда.

Круг не мог защитить себя. Его всегда защищали Лесные духи, но они оказались бессильны перед Этим. Он осквернил святыню. Такова была его роль – осквернять места, священные для других.

Лека вступила на траву Круга – такую жесткую с виду и такую мягкую, добрую, беззащитную на самом деле. Лека растерянно оглянулась – что произошло здесь? Боль, живая боль еще висела в воздухе. Здесь произошло настоящее побоище. Лесные ждали ее. Но не дождались. Кто-то напал на них. Кто-то разорвал их на клочья, разметал по полянке Круга. Лека не знала (не помнила?) как умирают Лесные, как чувствуют они боль. Но зрелище было ужасным. Остатки, ошметки тел, больше похожие на ломаные сучья, из которых сочится желтоватая кровь, на клочки лишайника, истекающие зеленой слизью, вдавленные в землю оторванные головы – безобразные на человеческий взгляд, шишковатые, зубастые, с мертвым застывшим недоумением в зеленых выпученных глазах. Все это медленно таяло, превращалось в призрачный туман и разметывалось ночным ветром. Лесные не оставляют никаких следов после своей смерти. Когда дух их умирает, непрочные тела их, так не похожие на все, что существует на этой земле, исчезают без следа.

Лекаэ... – тихий, едва живой голос в голове. – Поздно. Ты опоздала. Хорошо, что ты опоздала...

Этого Лесного она еще не видела. Наверное, он выжил потому, что трудно убить такого. Он был похож на груду камней. Серых старых камней, покрытых высохшим мхом. Но у него были и руки и ноги. И голова – валун конической формы с провалами глаз и рта и даже с небольшими оттопыренными остроконечными ушами. Он сидел привалившись спиной к дереву. Непонятно было, цел он или развалился на свои составные булыжные части. Он слишком мало напоминал живое существо.

– Как тебя зовут?

Хоуфрос. Люди называют таких, как я, троллями. Я Хоуфрос.

– Как ты?..

Плохо. Он сильно повредил меня. Но не убил. Меня трудно убить. Я сумел прогнать его. Он сломал об меня зубы. Он не смог повредить деревья Круга. Но он вернется.

– Кто – ОН?

Карх. Он был здесь.

– Господи Боже! – Лека едва переводила дыхание от страха. – Что мне делать, тролль? Я могу помочь тебе?

Мне не надо помогать. Я восстановлюсь. Не скоро. Лет через двести я буду таким же, как прежде. Камни растут медленно. А ты помоги кимверу. Ему нужна помощь.

– Что это такое – кимвер? Что это значит?

Кимвер – это один из первых людей. Один из тех, кто первым пришел на эту землю. Их было всего две сотни – и они называли себя кимверами. Люди пошли от них, но люди были уже не такими. Люди стали слабее. Когда обычный человек умирает, душа его навсегда остается там, в том месте, которое вы называете загробным миром. Души кимверов прочны, тела их умирали, но души возвращались на землю в новых воплощениях раз за разом. Но и души кимверов устают. Они все реже рождались в новых телах.

И это говорит о том, что эпоха человеков кончается. Будет новый Прилив. Люди не первые на земле. Те, Прежние, кто был до людей, кончились. Люди кончатся тоже. Их больше не будет, людей. Должны прийти другие. Никто не знает, кто это будет. Но пока еще рано. Люди будут жить, пока жив последний кимвер. Это его последнее явление на землю. И пока длится его земной срок, люди будут существовать. Когда кимвер умрет, время человеков кончится.

– Кто такой карх? Почему он хочет убить Демида?

Карх и те, кто послал его, хотят нарушить равновесие. Они хотят досрочно закончить время человеков. Люди все равно уйдут, но пока еще не время. Кимвер не должен быть убит СЕЙЧАС. Это – против правил.

– А я? Что я собой представляю?

Это ты узнаешь потом. Потом, когда будет убит карх и опасность исчезнет. Если ты узнаешь сейчас, ты захочешь вернуться. Но ты пока не можешь вернуться. Пока ты нужна в племени человеков. Только так ты сможешь помочь кимверу.

– Но я хочу, хочу знать! Я хочу вернуться! Я уже не в силах жить так, разрываться на части!

Лека бросилась к троллю в ярости – снова ее обманули. Почему они не говорят то, что знают? Они издеваются над ней. Они используют ее, как безмозглую рабыню! Она метнулась к этой каменной куче – будь что будет, но она покажет свою силу. У нее должна быть сила...

Земля расступилась у нее под ногами, и она полетела в черный колодец, черную сырую трубу без конца и начала, имя которой – забвение.

ЭТО – СУДЬБА, – последние слова, которые она услышала. – НАЙДИ ЗНАЮЩЕГО.

Глава 19

Телефон зазвонил, и Антонов неохотно взял трубку. Пугался он в последнее время всякого звонка. От каждого звонка ждал неприятностей. И на этот раз он не ошибся.

– Здравствуйте, – сказал Демид там, в трубке. – А Валерьфедорыча, значится, позвать-то можно? Это от братца его сродственничек звонит.

– Чего надо? – Антонов не отличался особой приветливостью.

– Я вот тута проездом, значится, в городе. Просили вам передать веничек можжевеловый. Для баньки. От спины хорошо помогат.

– Где будешь?

– Как всегда.

– Ладно. – Антонов бросил трубку. Мало того что домой звонит, еще цирк устроил, клоун чертов. Можно подумать, что разговор этот не будет понят теми, кто захочет его услышать и понять. Тьфу ты! Не дают человеку покоя.

* * *

Антонов прошлепал мимо Демида – не узнал его. И только когда мужичок плебейского вида, который отирался здесь уже минут пять, хлопнул его по плечу, Антонов прозрел.

– Привет, сродственничек. Ну ты вырядился!

Антонов, на что уж профессионал, сам поразился, насколько этот не был похож на Демида Коробова. Этот тип был одет так, как никогда не оделся бы Коробов, – на нем были синяя махровая кепка, пиджак десятилетней давности неопределенно-помоечного цвета, розовая рубаха с воротником навыпуск и коричневые штаны с пузырями-коленками. Ходил этот человек тоже по-другому – волочил ноги, словно с похмела, сутулился, тащил в руке портфель, в котором, наверное, лежали бутыль самой дешевой бодяги, луковица и полбуханки хлеба, а может быть, и недоеденная кем-то котлета – гуманитарная помощь из столовой. Короче говоря, существо это получеловеческой породы было настолько неприметной частью городского пейзажа, подобно сотням сходных с ним незаметных полулюдишек, что взгляд не останавливался на нем ни на секунду, как бы автоматически протестуя против такого скучного и невыносимо невыразительного зрелища. Он не был нищ настолько непристойно, чтобы вызвать интерес у какого-либо милиционера. Он просто был обычным безработным – неопасным, неинтересным и вообще как бы несуществующим.

– Извини, братишка, – сказал Демид. – Ты это, не выручишь? Трехи не хватает. На пузырь. Я верну завтра, чес-слово. Мне Женька должон. А у его завтра полтинник будет. Он генератор из гаража толкнул. А деньги только завтра принесут...

– Ладно, ладно, ты, Шерлок Холмс, артист доморощенный! – Антонов ткнул Демида пальцем в живот. Неплохо эта парочка смотрелась со стороны – принц и нищий. – Ты как? Где обитаешься? И долго ли надеешься так протянуть? Я же тебе сказал – сваливай! Уезжай из этого города. Здесь тебе делать нечего. Фоминых большой шухер наводит. Всю милицию на уши поставила. Они, между прочим, не любят, когда их братию обижают, газом травят, веревками вяжут. Ты хоть газеты-то читаешь?

– А как же! – Дема достал из сумки местную газету, на первой полосе которой красовался его собственный портрет и надпись: «СБЕЖАЛ ОПАСНЫЙ МАНЬЯК – УБИЙЦА». Дальше в двух абзацах шла та же чушь про линию производства собак-мутантов, которую Дема лично в свое время выслушал от Фоминых. – Это ж надо, на всю страну меня ославила, стерва! Что про меня сейчас на работе думают? А рожа-то, рожа... – Дема ткнул пальцем в газетный снимок. Физиономия там была угрюмой, обшарпанной и явно уголовной.

– Можно подумать, сейчас ты лучше выглядишь.

В самом деле, Демид сейчас смотрелся далеко не мальчиком с журнальной обложки. Он был густо небрит, немыт, приклеил себе клочковатые седые брови, мшисто свисающие на глаза, а в ноздри вставил специальные колечки, превратившие его в безобразно курносого бульдога. Он даже не носил темные очки, но узнать его теперь было невозможно.

– Слушай, Валер, – быстро зашептал Демид, – давай по делу. Я отсюда свалю. Свалю, как только разберусь с моей любимей подружкой. С Оленькой Игоревной. Я, понимаешь ли, любознательный очень. Любопытно мне, за что это меня, ангела такого, убить хотят? И пока я с ней тет на тет не побеседую, покою мне все равно не будет. Ты узнал, где она живет?

– Узнал кое-что, – буркнул Антонов неохотно.

– Мы сходим к ней в гости. Чайку попьем, покалякаем. Может, и расскажет нам что-нибудь интересненькое.

– Кто это – мы?

– Мы с тобой, друг мой любезный Валера. Вдвоем. Вдвоем по бабам шляться всегда сподручнее. Ты на гитаре играешь, я анекдоты травлю. Не так страшно.

– Никуда я не пойду! – Смотрел Антонов затравленно. Боялся он все-таки Демида, боялся. – Сдурел ты, Коробов. Нет, с меня довольно. Ты просто неуемный какой-то! Не хочу я, чтоб шлепнули меня. И в тюрьму на старости лет мне садиться не хочется. В конце концов, пенсия у меня есть. Работу тоже, глядишь, найду, жизнь свою налажу. У меня, Дема, можно сказать, жизнь только начинается. А ты мне ее испортить хочешь.

– Ты ее сам себе испортил. – Демид посмотрел в глаза Антонова, и тот понял все. – Испортил тем, что пожалел меня. Испортил тем, что не стерпел несправедливости, воспротивился злу. Испортил тем, что ты слишком честный человек, Антонов. И никуда тебе не деться, Антонов. Ты уже записан там, в золотой книге Небес. Ты пойдешь.

Антонов уже знал, что пойдет.

* * *

– Вот, это он! Мужик тот самый, с которым Фоминых живет! – шепнул Антонов Демиду.

Они стояли у входа в некогда преуспевавший НИИ. Теперь институт едва дышал и, чтобы оставаться на плаву, сдавал в аренду все помещения, которые только можно было сдать. Здесь было все: стоматологическая частная поликлиника, автомастерская, склад рубероида, магазин, в котором можно было купить любые прокладки – от женских до сантехнических, газетный киоск, цех по сборке компьютеров и офисы, офисы, офисы. А еще здесь был спортивный зал. Зал для культуристов, где поднимали они свои никелированные железки, с вожделением глядя на развешанные по стенам портреты Ли Хейни, Арнольда Шварценеггера, Корины Эверсон и прочих Мистеров Олимпий и Миссов Олимпш. В зале этом тренировался человек, который сожительствовал с Фоминых Ольгой Игоревной, следователем, старшим лейтенантом юстиции.

Больше об этом человеке не было известно ничего. А в данный момент он довольно быстро передвигался в направлении автобусной остановки, и Антонов с Демидом едва успевали за ним. Человек этот был чуть ниже среднего роста, сложения, судя по размеру кожаной куртки, довольно крепкого, прическу имел короткую и энергичную, но, впрочем, ничуть не «бычью». Выглядел он в общем-то весьма приятно. Дема успел даже на секунду увидеть его лицо. Довольно симпатичное лицо, даже юное. Фоминых жила с человеком, который был моложе ее лет на десять.

Демид и Антонов втиснулись за парнем на заднюю площадку автобуса, набитого, как обычно, до полной невозможности. Дема даже оказался прижат к спине и ягодицам преследуемого объекта, отчего объект брезгливо сморщился, заелозил плечами и продвинулся дальше в толпу, состоящую из людей менее отвратных, чем Демид. Через десять минут парень вышел на улицу, и новоявленные филеры выскочили за ним. Народу было довольно много, и они успешно проводили его до самого подъезда, не рискуя быть замеченными.

Дальше произошла заминка. Фоминых жила на четвертом этаже высокого панельного дома. Подниматься вместе с парнем на лифте? Бить его по башке, искать ключи, открывать железную дверь квартиры Фоминых? Слишком шумно для шести часов вечера, когда все возвращаются домой, выносят мусорные ведра и курят на лестничных площадках. Слишком заметно.

– Вот что мы сделаем, – сказал Демид. – Мы вернемся сюда попозже. Часика в два ночи. Мы возьмем их тепленькими. В постельке. Я залезу в форточку и открою тебе дверь. Ты войдешь в дверь как человек, Антонов. Разве это не приятно?

– А сумеешь? – Антонов чесал в затылке, глядя снизу на открытое окно кухни Фоминых. – Высоко все-таки. И уцепиться не за что.

– Сумею, – сказал Демид. – Ну; может, упаду пару раз, сломаю себе пару ребер-рук-ног. Но своего добьюсь.

* * *

Дема скромничал. Что-что, а залезть в открытое окно на четвертом этаже не составляло для него никакого труда. Может быть, в нем и вправду пропадал талант домушника? Он спрыгнул с подоконника беззвучнее, чем кошка. Он прошел в прихожую и открыл замок – стандартный, знакомый до последнего винтика. Он открыл дверь и впустил Антонова.

Слава Богу, у Фоминых не было собаки. Сейчас не было. Раньше здесь жила собака – Дема чувствовал это по запаху. Огромная, очень опасная собака. Но Демид убил эту собаку не так давно. Новую собаку Фоминых завести не успела.

– Ты готов? – шепнул Демид.

– Да.

– Ты запомнил, что теперь тебя зовут Боба? В целях конспирации.

– Да.

– Vamos, amigo. Vamos. [Пойдем, дружище. Пойдем (исп.).]

Прежде чем включить свет, Дема провел рукой по тумбочке у изголовья кровати. Ну да, конечно, там был пистолет. Фоминых, как истый профессионал, не хранила его под подушкой. Очень неудобно лезть рукой под подушку, когда у тебя всего полсекунды времени. Только на этот раз Фоминых нарвалась на еще большего профессионала.

Эти двое спали обнявшись, тихо сопели в темноте. Навозились, должно быть, достаточно, вдоволь назанимались любовью. Все одеяла сбили, всю простыню скомкали. Обнаженные округлости Фоминых высовывались из-под одеяла, соблазнительно блестели при свете луны. Очень даже хорошая попка. Как у девочки. В форме себя держит эта ведьмочка. Жаль, что такой гадиной оказалась. А этот, сожитель Ольгин, спрятался под одеялом с головой. Ну и славно. Чего на них, голых мужиков, смотреть? Ничего интересного.

Фоминых застонала во сне и вдруг широко открыла глаза, уставилась на Демида, наклонившегося над ней.

– Включай, – сказал Демид.

Антонов у двери щелкнул выключателем. Рука Фоминых метнулась к тумбочке, но там уже ничего не было.

– Пушка твоя у меня в кармане, – сообщил Демид. – От греха подальше.

Фоминых застонала болезненно, закрыла глаза руками от яркого света, съежилась. Зато человек, который лежал с ней под одним одеялом, вдруг ожил. Он выпрыгнул, как чертик. Он бросился на Демида. Он был удивительно мощным и красивым, этот человек. Он весь состоял из одних мускулов. Он был голым и бронзово-загорелым. Только он не был мужчиной.

Демид сделал нырок в сторону, не глядя – удар костяшками открытой ладони. Человек влепился в стену, Демид схватил его за руку, вывернул резко, так что человек взвыл нечеловеческим голосом. Демид стоял за спиной человека, держал его руку, обхватил его твердый, без капли жира, живот, прижался к заднице его в интимной тесности.

– Боба, – сказал он, – а ну-ка, посмотри, что там у него между ног?

– Ничего... – Антонов открыл рот. – Слушай, это ведь баба, ей-богу!

– Я так и думал. – Дема пошарил по телу плененной и нашел грудки совсем небольшие по сравнению со вздутыми, накачанными грудными мышцами. – Класс! Всегда мечтал потискать культуристку. Слушай, а у нее и вправду мышцы как у мужика! Хочешь потрогать?

Девчонка рванулась. Мощно рванулась. Она была удивительно сильным созданием, эта девчонка. Обычного мужика она вырубила бы двумя ударами.

– Не дергайся, детка. – Дема сделал легкое усилие, и обнаженное тело девушки натянулось от боли, как струна. – Твоя подружка Оленька не объяснила тебе, кто я такой? Здесь не кино, милая. Я мускулы, конечно, не качаю. Просто я старый убийца. А потому советую тебе, детка, сесть на кровать и быть хорошей девочкой. Или мальчиком, не знаю, кем уж там тебе больше нравится. Во избежание неприятностей.

Он толкнул девчонку, и она полетела на кровать. Не слишком, конечно, нежно было со стороны Демида. Но что поделать? Никак ему не удавалось проявить свой гуманизм и элегантную обходительность с дамами. Условия все время оказывались неподходящими.

– Я так и думал. – Демид вытащил трофейный пистолет из кармана и кинул Антонову. Теперь у того было два пистолета – по одному в каждой руке. Не помешает с двумя такими резвыми дамочками. – Я так и думал, что ты – лесбиянка, Ольга. Я тебе не понравился. Ты даже не захотела со мной танцевать! Признайся, это была твоя ошибка, Ольга? Ты выдала себя. Если уж Я не понравился той женщине, которой захотел понравиться, то это либо полная идиотка, либо лесбиянка. На полную идиотку ты не похожа.

– Что, опять со мной на «ты»? – Фоминых улыбалась неуверенно, тянула одеяло на грудь. – Может, я и право на интимную связь опять получила?

– Получила, – пробурчал Демид. – Сейчас будет тебе интимная связь. Крики вожделения и фонтаны оргазмов. Боба, держи их на мушке. Глаз не спускай.

Бобу-Антонова, затянутого в черную маску, в черных перчатках, бессловесного, дабы не оставить отпечатков своего голоса, уговаривать не было нужно. Он торчал черной статуей у двери, и проскочить мимо него было труднее, чем прорваться между Сциллой и Харибдой.

Дема сейчас выглядел как обычно. Без маскарада. Только чуть злее был, чем обычно.

– Никогда не видел, как спариваются лесбиянки, – сказал он. – Живьем не видел. Только в кино. Ты ведь любишь кино, детка? Как тебя зовут?

– Таня. – Девчонка выглядела насмерть перепуганной. Побледнела даже. Таких монстров, как Демид, ей еще не приходилось встречать.

– Ты меня не бойся, Таня. Я против таких, как ты, ничего не имею. Я вас очень понимаю даже. Я сам старый лесбиян. Люблю женщин – что ж тут скрывать? Вот с мужиком бы я не смог. Противно. Мы сейчас кино будем делать, Танюша. По-моему, для этого какое-то приспособление нужно? Вот, типа этого.

Он поддел ногой огромный розовый резиновый член с тесемочками, лежащий на полу.

– Надевай, Таня. Судя по мужской комплекции, мужиком сегодня тебе быть.

– Да ты что? – завизжала Фоминых. – Ты что делаешь, мразь?! Я тебя...

– Ты уже пыталась меня трахнуть. – Демид резко сдернул одеяло и кинул его в угол. – Теперь твоя очередь подставляться.

– Нет, нет... Я не могу! – Соблазнительная, изумительно красивая в совершенной своей наготе, Ольга сжалась на кровати, поджала ноги. – Демид, я прошу тебя...

– Таня!.. – Демид чуть повысил голос, выразительно глянул на девчонку, и та резво соскочила с кровати, начала привязывать орудие производства к своей обритой наголо писке. – Видишь, Ольга, как девочка твоя тебя любит? Всегда готова. Никаких проблем с эрекцией. Ну, давай, что же ты стесняешься? Мы же свои люди.

Ольга со вздохом легла на спину и раздвинула ноги. И когда Татьяна вошла в нее, Демид в первый раз нажал на кнопку фотоаппарата. Сегодня он был папарацци. Эти снимки дорого стоили.

Интересно, что чувствовал Антонов, там, под черной маской? Дема готов был ручаться, что он вспотел. Он, наверное, многое видел в жизни. Но такое – вряд ли.

– Хватит, хватит. – Демид махнул рукой. – Разошлись! Молодец, Танюша! Пришлю тебе снимок на память. Прямо твоему шефу на работу, если будешь себя плохо вести. Можешь одеваться. А с вами, Ольга Игоревна, нужно еще поговорить.

– А если я ничего не скажу?

– Ты мою рожу на первые страницы газет поместила? – рявкнул Демид. Он начал выходить из себя. – Еще одно выступление с твоей стороны, и твоя п... будет там же! Крупным планом!!! Ты со мной кончай играть! Кончены игры! Быстро в другую комнату! Боба, дай пушку!

Голая, мокрая Фоминых шмыгнула в дверь, и Демид с пистолетом в руке шагнул за ней. Антонов озабоченно нахмурился. Не нравилось ему все это. Мокрухи ему только не хватало. Кто его знает, этого шизофреника Коробова, что стукнет в его раскуроченную башку?

Но все было тихо. Негромкий разговор из-за двери. Видать, Фоминых была все-таки не настолько тупой бабой, чтобы не понимать, что ни малейших шансов вывернуться у нее нет.

Потом раздался некоторый шум. Похоже, что там искали что-то, в соседней комнате. Ящиками хлопали, мебель с места на место передвигали, шуршали бумагами. Тихий возглас – и все затихло.

Дверь открылась, и оттуда вышел Коробов. Не то чтобы очень довольный – скорее слегка ошарашенный. Потрясенный. В руке он держал тоненькую папку из-под бумаг.

– Ну и дела, – сказал он. – Мать-распромать, ну и дела... Боба, увози меня отсюда скорее, пока я весь этот гадюшник не взорвал на хрен. Я, понимаешь, по логике вещей убить должен эту тварь. А я не могу. Потому что она – человек. Ты представляешь, Боба, такая мразь – и человек... Я не могу...

Боба покинул этот дом с радостью. Все прошло как по маслу. Демид даже заявил Антонову, что в его услугах больше ПОКА не нуждается. Но на душе Антонова скребли кошки. История была непонятной. Совершенно непонятной. И Антонов вляпался в нее по уши.

Глава 20

Демид не стал терять времени. Он должен был успеть сегодня, этой ночью.

Фоминых и ее подружка-любовник остались лежать связанными в квартире. Долго они так не пролежат. Утром на работе хватятся Фоминых, позвонят ей домой, а через некоторое время заявятся и к ней в квартиру. Фоминых, конечно, наплетет искусно про нападение, ограбление и прочее. Тем более, что квартира вся разворошена. Про Демида она расскажет вряд ли. Она не расскажет, что это был он, даже если ее будут пытать. Теперь у нее есть веские причины для этого.

Но убить его она захочет еще больше. Поэтому он должен спешить. Этой ночью. Этой ночью он должен успеть увидеть все своими глазами, прежде чем уберется из города.

Увидеть и остаться живым.

Раньше это называлось Тайным Обществом. Были такие в начале нашего века, и в конце прошлого, и сто, и двести, и пятьсот лет назад. Всегда находились люди, живущие вполне благополучно, обладающие и умом, и богатством, и даже властью, которых не устраивала официальная религия и идеология. Они хотели верить во что-то другое. Во что-то таинственное, мистическое и даже страшное. В КОГО-ТО, кто придет к ним, и провозгласит только их избранными, и повергнет существующий порядок, и кровавою рукой даст им еще больше ума, богатства и власти. Кто-то из этих людей действительно верил, кто-то наслаждался игрой, кто-то тешил свои самые низменные страсти.

Но всегда в самом тайном из тайных обществ были люди, которые не нуждались ни в вере, ни в богатстве, ни во власти. Они просто знали, что все это существует на самом деле – загробная жизнь, сатана, ведьмы, духи Тьмы, голодные демоны и живые трупы. Они не были фанатиками. Они были проводниками. Те силы, путь в мир людей которым закрыт был Создателем, находили себе врата в их душах. Эти люди становились послушными исполнителями темной воли. Их не жгли на кострах. На кострах жгли невинных, в которых проводники тыкали пальцем, глася: «Этот – еретик! Этот от Диавола!» И оболганные корчились в пламени, и зло торжествовало, прячась под маской добра.

Так было всегда. Фоминых была таким человеком. Она редко посещала собрания Секты. Ее роль была другая – наказывать отступников. Она защищала карха, охраняя его от людей – слабых поодиночке, но слишком многочисленных и организованных в опасную машину Государства. И теперь ей досталась самая почетная миссия – убить врага номер один. Кимвера.

Она не справилась с этой ролью. Она не убила кимвера. Она не уберегла карха. А теперь она совершила самое страшное преступление – выдала место, где проходят мессы. И Демид шел туда.

Он не был уверен, что его не опознают. Внешне он не был собой. Но внутри он был собой – Демидом Коробовым. Он был кимвером, и если бы в этой теплой компании оказался настоящий паранорм, он мог бы опознать его.

Демид не надеялся. Надежда была бы слишком роскошным подарком судьбы. Он просто шел туда, потому что выбора у него не было.

Вот. Этот дом. Старый двухэтажный дом. Маленькая табличка на двери: «Игорный клуб «Элита». Ну да, конечно. Игорный клуб, куда люди приходят ночью и не вызывают подозрений. Игорный клуб, куда пускают только членов клуба. Элиту. Никто не знает, в какие игры они играют.

Охранник в камуфляже у входа. Интересно, этот из НИХ? Нет, вряд ли. Спокойно посмотрел на удостоверение члена клуба. Не попросил раскрыть даже. Все, как сказала Фоминых. Удостоверение-то ее! Значит, настоящая охрана внутри.

Вошел. Полумрак. Свечи горят. Запах горячего парафина. Интересно, как тут у них с противопожарными мерами? Слабовато, наверное. Если сгорит однажды этот дом в одночасье, никто удивляться не станет. Это хорошо. Это на будущее.

Длинный мрачный коридор. Репродукции Босха на стенах. Или нет, пожалуй, это не Босх. Слишком модерново. Кто-то рисовал а-ля Босх, только пострашнее. Это не Ад. Это наш мир. Современные дома. Машины на улицах. И демоны, демоны, демоны. Страшные создания Тьмы, с зубами-иглами, со ртами, зияющими кровавыми ранами в животах, разрывающие людей когтями, насаживающие их на кол, жгущие их в топках. Всеобщие страх и смерть. Апокалипсис.

Демид уже знал, чему молятся люди здесь.

Он остановился, раскрыл сумку и достал оттуда маску. Треугольную красную маску. Треугольный паук с короткими, безобразными лапами и прорезями для глаз. Никто не увидит лица Демида. И он не увидит ничьего лица. Это табу. Маски все одинаковы. Они снимут маски, когда придет ИХ время. Тогда они получат новые лица. Но это будут уже не лица людей. Это будут лица Новых.

Интересно, все ли они верили в эту лабуду? Кто-то, наверное, верил.

Их будут использовать как солдат. Как батальон смертников. Они проложат дорогу ТЕМ, КТО ПРИДЕТ ПОТОМ. А люди будут убиты. Все. Их время кончится.

Демид вынул из сумки черный плащ и завернулся в него. Плащ был маловат для Демида. Он предназначался для женщины среднего роста. Для Фоминых. Для Волчицы, как она себя называла.

Его остановили у входа. Арка в виде огромной оскаленной пасти. Двое в плащах и масках – такие же безликие, как он.

– Во что играть желаете? – вежливо осведомился один из них. – На рулетке сегодня только красное.

– Черное смешается с красным, – ответил Демид. – Зеро – вот простой выход во тьму сквозь черное, и красное, и прозрачное, и золотое. Игра окупится, главное прыгнуть с двойки на пять, с семи на двадцать, с сорока пяти поставить на шесть и один назад.

Это был пароль. Дема бубнил его всю дорогу – боялся перепутать порядок слов. Отбарабанил без запинки.

– Знак, – бросил второй охранник.

Демид выпростал из-под плаща руку и показал человеку в маске. На правой его руке, на безымянном пальце, было кольцо. Золотой перстень-печатка со стилизованным изображением паука. Такой же перстень, какой подарил ему Король Крыс. Тогда Демид отказался надеть его – почувствовал опасность. Теперь выбора не было. Теперь это был перстень Ольги Фоминых. Он должен был оказаться слишком маленьким для Демида. Пальцы Демида были в полтора раза толще тонких пальчиков Волчицы. Но перстень налез без труда. Он и в самом деле был артефактом – Магическим предметом. Он сам скользнул на руку Демида, словно только и ждал этого. Он устроился на пальце удобно, он присосался к нему, как пиявка. Он не собирался больше покидать это место.

– Проходите.

Демид сделал шаг, раздвинул черную бархатную портьеру и оказался в зале.

Зал был в два этажа высотой. Он был пещерой. Конечно, это была фальшивая пещера. Но декорации были выполнены превосходно. Вода, журчащая под ногами. Капли, непрерывно падающие с сосулек-сталактитов. Холодные, неподвижные, черные каменные своды, давящие своим настороженным присутствием. Это был храм. Только вместо свечей здесь были факелы, вместо икон – муляжи трупов: распятые, с беззвучно кричащими ртами, вместо кафедры – каменный помост. И на помосте стоял человек, вовсе не похожий на человека. Он читал проповедь своим прихожанам, которых здесь было около сорока человек.

Проповедник был одет в кроваво-красный плащ, а поверх него была накинута огромная волчья шкура. Голова проповедника была волчьей. Это была всего лишь маска. Но сделано все было весьма искусно – голова волка открывала рот и вещала человеческим голосом. Выглядело это довольно жутко.

– ...И было их числом две сотни, и сказал Создатель: «Вы – новый Прилив, имя вам кимверы, и дети ваши будут зваться человеки. И будет век человеков, пока живы души кимверов. И каждой душе кимвера буде дано возвращаться в мир человеков и воплощаться в новом теле три тысячи триста тридцать три раза. Когда же число это будет измерено, душа кимвера развеяна будет и не доступны ей будут ни Ад, ни Рай. Когда же истечет срок всех кимверов и душа последнего кимвера развеяна будет, тогда истечет и срок человеков. Покинут они Средний Мир, и путь, далее им предначертанный, не известен никому. На землю придет новый Прилив. И никто не знает, каким он будет. Ибо такова воля Создателя...»

Резкий, лающий голос человека-волка эхом отражался от стен, метался между каменных столбов, и Демид невольно вздрагивал при каждом слове. Стоило ли верить этой мистической чепухе ему, Демиду Коробову, естествоиспытателю, знающему формулу ДНК, имевшему неоспоримые доказательства, что человек состоит в ближайшем родстве с шимпанзе и гориллой?

Стоило. Потому что он и был одним из этих кимверов. И теперешняя его жизнь была последним земным воплощением его души. Права на реинкарнацию он больше не имел.

– ...Никто из кимверов, вновь воплотившихся в новом человеческом теле, не знал, что он кимвер. Никто не считал сроки, прожитые ими на земле. И никто не знал, когда кончится срок человеков. Люди думали, что век их бесконечен и не придется им отвечать за прегрешения их. Убивали они друг друга, и сын на отца, и брат на брата, и бесчестье почиталось за доблесть. Все живое, что попадалось на глаза человекам, истреблено было либо приспособлено к человеку, и тем извращено в сущности своей до неузнаваемости. Ибо глух оказался человек к сущности сущего и почитал лишь себя единственным разумным в мире.

А Создатель смотрел на это без возмущения, и с удовлетворением даже, не препятствуя злодеяниям человеков – любимых своих созданий. И зло воцарилось на земле.

И нашлись создания, воспротивившиеся этому. Имя им было Абаси, и были они духами из Мира Тьмы. Сильны они были, и остановили они человеков, и угасать стал род человеческий, не достигнув еще своего злобного могущества.

Обеспокоен был Создатель, и сошла воля его на одного из Абаси, именем Кииг-Кергши. Дано ему было умение, каким не обладал ни один из братьев его. И злобою, и хитростью, и обманом изгнал Кергши братьев своих обратно в Мир Тьмы и заточил там могущественным заклинанием.

И все же Духи Тьмы, в радении своем о судьбах земных созданий, не сдались. Нашли они выход из Врат Тьмы и являлись в Средний Мир поодиночке, в попытке обуздать Кергши – сторожевого пса Создателя, охраняющего людей. Не имеют Духи Тьмы тел своих и вынуждены занимать тела людей, уподобляясь людям в человеческом телесном безобразии. Кергши же выбирал тела кимверов, и сливался с душой их, и в гнусном этом совокуплении получал союз, с которым не могли справиться сильнейшие даже из великих Духов Тьмы.

Нашелся же один из Абаси, который уподобился Создателю в умении творить живые тела. Звали его Гоор-Гот, и создал он новых тварей. Звали их кархами, и не было в мире сильнее этих тварей. И были они свирепее и прекраснее всего созданного в этом мире.

И вошел в наш город Гоор-Гот, и рек людям, которые хотели услышать: «Грядут несчастья великие для людей, ибо родится скоро человек, суть которого – ПОСЛЕДНИЙ КИМВЕР. И когда умрет он, срок человеков закончен будет. И есть еще время у людей замолить грехи свои».

Мятежный Дух Кергши узнал о приходе Гоор-Гота и пытался убить его, но тщетно. Прошли годы, и сбылось предсказание великого Гоор-Гота. Родился Последний Кимвер, и, когда стал он зрелым мужем, вошел Дух Мятежный Кергши в него и силу обрел невиданную, какой никогда не обладал в земном своем существовании. Убиты тогда были и Гоор-Гот, и все кархи. Но рано ликовал Кергши и праздновал победу. Ибо прав был Гоор-Гот, и кимвер тот был последним. И родился он на земле в три тысячи триста тридцать третий раз. А значит, ничто уже не могло спасти человеков.

И Создатель оставил своей милостью Духа Мятежного Кергши, ибо тот был уже не нужен ему. И слаб стал Кергши – Дух в теле последнего Кимвера. И восстал тогда Последний Кимвер против Кергши, и узнал Имя его, и изгнал из разума своего, заставив сторожить Врата Тьмы в теле каменном, но не человеческом.

И испугался тогда Создатель деяний своих, ибо понял он, что предначертанию его суждено сбыться и подошел срок людей, созданий его излюбленных, к концу. И сказал он: «Так и быть тому, и быть новому Приливу. Но пока жив Последний Кимвер, быть и людям. И быть сему кимверу бессмертным, не умрет он своею смертью, и погибнуть может только от руки бессмертного».

И нарушено было равновесие. Ибо новый Прилив томился в темнице небытия и жаждал явления.

– Скажите, братие, есть ли в том справедливость Создателя?! – Человек-волк поднял руки вверх, рукава его опустились и обнажили кисти его – сильные, огромные, покрытые редкой шерстью, с огромными острыми когтями на пальцах.

– Нет! – стройным, муштрованным хором воскликнула толпа.

– Достоин ли Создатель, творящий зло, того, чтобы ему следовали?!

– Не достоин! – Толпа заколыхалась, как стая растревоженных летучих мышей.

– О, карх!!! – Жрец патетически шлепнулся на колени, воздев вверх свои полузвериные лапы. – О, великий Король Крыс! Ты вернулся, избранный! Ты восстал из праха! Ты стал бессмертным! Ты пришел, чтобы наказать зло! Чтобы убить кимвера! Чтобы освободить новый Прилив!

– ...новый Прилив... – гаркнуло стадо прихожан.

– И те, кто последует за тобой, кто поможет тебе в борьбе, станут Избранными. Они не умрут вместе со всеми людьми, они станут частью нового Прилива. Они преобразятся, они станут Новыми! А люди пускай погибнут, ибо они не достойны царства на земле!

– Пускай погибнут!..

На стене сзади проповедника – на огромном экране – появилась тень исполинского волка, черная, колеблющаяся беззвучным призраком. Все это было лишь дешевым трюком – частью привычного обряда, и те, кто пришел сегодня в Храм, видели это сотню раз. Но зрелище не становилось менее страшным от этого. Огромный вурдалак с горящими угольями-глазами перебирал лапами, медленно разворачивал уродливую башку свою, готовясь к прыжку. Демид невольно втянул голову в плечи.

– О, карх! – застонала толпа. – Приди, великий Король Крыс! Убей Бессмертного! Разорви его, съешь печень его, вынь глаза его, развей душу его! Освободи новый Прилив, карх! Сделай нас Избранными, карх! И мы пойдем за тобой!

Двое в черных плащах появились из провала пещеры сбоку. Они тащили под руки толстую бабенку средних лет, обезумевшую от страха, обычную городскую обывательницу. Она даже не сопротивлялась, она только бессмысленно таращилась на происходящее и беззвучно разевала рот.

Полный золотых зубов.

– Прими, Король Крыс, жертву нашу – дань человеков, – произнес жрец-волк хриплым басом. Он положил когтистую свою лапу на голову бабенке, и та затихла, перестала дергаться. – Укрепи силы свои, великий карх, возьми тело ее, душу ее, злато ее... Недостойны носить человеки сей металл магический, но жадность их не знает границ, и исказили они предназначение солнечного дара – злата, и за то наказаны будут, и пожраны будут Солнцем сияющим и справедливым...

Демида мутило. Он едва сдерживал желание броситься на помост и содрать с этого человека волчью морду, схватить его за горло, кинуть в эту тупую толпу. Злато... Что могли знать эти оболваненные себялюбцы о сути Золота? Да, золото губило род человеческий, и в этом был рок его – нести развращение и разложение всем, кто отдавался во власть желтого металла. Но в руках сил Тьмы, представителем которых был Карх, золото становилось воистину исчадием ада – оно приобретало магическую силу, превращалось в материал для создания артефактов – оружия, по сравнению с которым самое современное оружие людей было детской игрушкой. Золото разрушало не тела людей. Оно разрушало их души.

Демид понял, почему жертвой стала именно ЭТА. На ней было слишком много золотых побрякушек. Серьги, кольца, кулоны, цепочки. Ходячий ювелирный магазин. Живая мишень.

Демид, может быть, и не выдержал бы – взорвался бы, разметал бы все это стадо, сорвал бы с людей плащи и уродливые маски. Это дорого стоило бы ему. Он чувствовал, что последние остатки хладнокровия испаряются из души его с шипением, как кипящая вода с раскаленной сковороды. Но, к счастью, кажется, никто не собирался рвать несчастную жертву на части прямо здесь, в святилище. Это место было слишком чистым для того, чтобы запятнать его настоящей кровью. Спектакль не предусматривал настоящей грязи. Все это произойдет потом, когда Мясо притащат голодному карху – отвратительному животному, которого эти людишки почитали, как Бога.

Все это было за кадром. Бог может быть страшным. Но он не может быть отвратительным до тошноты. И жертву утащили обратно. Ноги ее волочились по полу – она уже не могла идти. Она будет сидеть в своей темнице, пока не придет ее очередь. И она превратится просто в Мясо, и кровью ее будут намалеваны новые пауки на стенах.

Хватит. Достаточно для одной ночи. Он уже узнал гораздо больше, чем ему хотелось знать.

Он начал испытывать знакомое чувство. «НЕ ХОЧУ НИЧЕГО ЗНАТЬ» – называлось оно. Но теперь он не имел права на это. Он согласился играть. Он выжил, а значит, согласился на игру. Альтернатива была только одна.

Смерть.

Демид потихоньку, стараясь не привлекать внимания, двинулся к выходу. Впрочем, двинулся не в одиночку. Один из тех, что стоял рядом с ним, и дышал ему в ухо, и орал «Великий карх!», и поднимался на цыпочки, чтобы не пропустить ни одного слова волко-главого жреца, стал протискиваться вслед за ним. Хвост. Демид сжал зубы. Ладно, с одним он справится. Конечно, если это обычный человек.

Обычным человеком этот не был. Не стоило убаюкивать себя иллюзиями. ЭТОТ был паранормом. Демид ощутил мерзкое щекотание в голове. Кто-то пытался забраться к нему в мысли.

Что-то знакомое было в этом щекотании.

Напоролся. Этого следовало ожидать. Слишком уж ненадежной была охрана. ОНИ должны были подстраховаться. Сейчас они получат своего Последнего Кимвера.

Черта с два!

Демид шел медленно. «У меня схватило живот, – думал он. – Я знаю, как это кощунственно – покидать мессу до конца ее, – думал он. – Прости меня, великий карх, но если я сейчас не добегу до сортира, меня разорвет и я оскверню Храм ужасным зловонием. Прости меня, великий карх, – думал он, и сам уже верил в это, – прости жалкий грех мой, я – твой верный солдат, и умру за тебя...»

Он прошел уже половину коридора, когда человек догнал его. Догнал и схватил за руку.

– Не дури, – сказал человек едва слышным шепотом. – Сказки свои про сортир оставь. Не шифруйся, братишка. Я узнал тебя.

Человек приподнял свою маску, и в дрожащем колыхании свечей появилась образина, увидеть которую можно было только в страшном сне. Не узнать это лицо было нельзя.

– Ты сбежал, братишка? – сказал человек. – Я так и думал. Я нутром чуял, что так и будет. Ты – борзой парнишка, братан. Ты резвее даже, чем я думал. Только зря ты сюда пришел. Тут тебе не место.

Он нажал потайную кнопку в стене, скрытая дверь бесшумно поползла в сторону. Человек схватил Демида за шиворот и впихнул в темный провал. Дема кубарем покатился по невидимой крутой лестнице, дверь скользнула на место, и последний лучик света умер в кромешном мраке.

* * *

Заключенный Шагаров Федор Ананьевич сидел в кабинете оперуполномоченного. Оперуполномоченный, лейтенант Крынкин Андрей Сергеевич, вел допрос один, но подстраховался – Шагаров сидел у стены, прикованный наручниками к трубе батареи отопления. Связано это было с тем, что в милицейских кругах вор-рецидивист Шагаров имел, репутацию исключительно нехорошую. У большинства старых оперов и следователей, которым приходилось иметь с ним дело раньше, при одном упоминании его фамилии лицо перекашивалось, как от зубной боли, а руки начинали непроизвольно шарить по карманам то ли в поисках пистолета, то ли пузырька с валидолом, то ли просто пропавшего бумажника (случалось и такое).

Лейтенант Крынкин был еще молод, про Шагарова слышал только бессвязные анекдоты, а потому, когда ему спихнули дело Шагарова, не впал в уныние, но исполнился некоторого интереса и даже оптимизма. Он был уверен, что с его опытом и напористостью расколоть какого-то старикашку – раз плюнуть.

Все оказалось не так. Крынкин уже десятый раз озадаченно переводил взгляд с фотографии Шагарова в паспорте на его, так сказать, непосредственную личность. Личность, надо сказать, была отвратной. Таких уродов Андрею Сергеевичу в своей жизни еще не приходилось встречать. Но дело было вовсе не в выдающейся уродливости вора Шагарова. Мало ли несимпатичных физиономий встречается в уголовной среде?

– Шагаров Федор Ананьевич? – спросил Крынкин. – Это вы?

– Он самый, – сказал Шагаров. – Кикимора. Кикиморой меня зовут.

– Клички ваши блатные оставьте, – раздраженно сказал лейтенант. – Вот тут в паспорте написано, гражданин Шагаров, что вы – одна тысяча девятьсот двадцать пятого года рождения. Что-то не верится... Вам лет сорок пять, наверное. Или пятьдесят. Не больше.

Врал сам себе. Выглядел Кикимора на тридцать пять. Особенно в этом «металлическом» молодежном прикиде – словно его только что из дискотеки выдернули. И татуировка на плече была не уголовной – цветной, красивой. Такие обычно имеют любители тяжелого рока.

– Скоко написано, стоко и есть. – Шагаров дернул головой. – Я это, значится, здоровый образ жизни веду. Еробикой, сталбыть, занимаюся. Вот и сохранился хорошо.

– Вы ведь купили этот паспорт, признайтесь?

– Отчего ж? – Кикимора обиженно засопел сломанным своим носом. – Вы, гражданин начальник, мне лишнего не шейте. Пачпорт мне этот дали, когда я в семьдесят восьмом с Воркуты освобождался. Фицияльно. Я, может, оно понятно, и хотел бы тогда себе годков сбавить, чтоб вопросов поменьше было, да ведь не дали. Сказали: «Вы, гражданин преступник Шагаров, проходите по уголовным бумагам аж с двадцать пятого. Шесть судимостей, значится. А косите, что вам только тридцать лет будет. Ну, я им: «Вот и пишите, что я в двадцать пятом народился». Ведь я ж не мог им сказать, сколько мне на самом деле годов. Не поверют. Я, гражданин начальник, и сам-то не знаю, в каком годе родился. Забыл. Давно это было. Да и грамоты тогда не было.

Лейтенант Крынкин поскреб в затылке и решил этот вопрос пока оставить. Если то, что рассказывали про Кикимору, было правдой хотя бы наполовину, его уже стоило бы занести в книгу рекордов Гиннесса как самого старого действующего преступника на планете. Говаривали, что он еще самого Иосифа Джугашвили, недавнего семинариста, обучал методам экспроприации. Лейтенант Крынкин не верил в чудеса. По его мнению, не одно поколение преступников могло сменять друг друга под кличкой Кикимора и выдавать себя за вечноживущего вора для отвода глаз. Крынкин и не такое видел.

– Вы чего там в ИВС устроили? – спросил он. – Зачем однокамерников избили?

– Вот это поклеп. – Кикимора грустно заморгал воспаленными своими глазками. – Сами они там драку подняли, не поделили чего-то. Опять же, поколотили друг дружку до красных соплей. Я тута ни при чем. Я, значится, человек старый буду и в таких разборках не участвоваю. Неужели жалился кто-то?

Нет, конечно. Никто не жалился. Хотел, бы Крынкин увидеть человека, который настучал бы на вора Кикимору. Парикмахер, конечно, сотрудничал с УВД, был наседкой, но не был самоубийцей до такой степени, чтобы давать показания на Шагарова. Шагарова боялись. Шагаров не был вором в законе, он был скорее индивидуалом, художником-одиночкой, но пользовался такой жуткой репутацией в уголовной среде, что любой авторитет обходил его стороной.

Кикимора – этим словом все сказано.

– Гражданин Шагаров, – сказал лейтенант, – давайте о деле. Вы – человек опытный. Сами понимаете, чем быстрее дадите показания, чем быстрее дойдет до суда, тем быстрее кончится вся эта волынка. На этот раз – дело ясное. Влетели вы крепко. Взяли вас с поличным...

– Раньше сядешь – раньше выйдешь? – пробормотал Кикимора. – Нет, начальник, чтой-то я не понимаю, о каком таком деле вы разговор ведете? Я того, чистый перед законом, как стекло.

– Как «о каком»? – Лейтенант повысил голос. Начиналась обычная работа, и все уже было отработано – когда басом рявкать, когда по-доброму уговаривать. – Вы, гражданин Шагаров, мать твою, были задержаны со ста расфасованными граммами наркотического вещества типа кокаин в прошлую среду, в молодежном клубе «Викторио», где занимались, мать твою, наглой продажей этого наркотика среди населения. И протокол есть, и показания свидетелей, и даже видеосъемка. Чего тебе еще нужно, Шагаров? Ты влип, Шагаров, капитально, и не просто так! Мы тебя пасли уже два месяца, гада такого, чтобы ты товар свой не успел скинуть, когда брать тебя будем. И мне даже показания твои гнидские не нужны – и без них у тебя статья по наркотикам на лбу написана! Да только не верю я, что один ты работаешь! Такие дела в одиночку не делаются! Садись сейчас и пиши, мать твою, кто тебе кокаин поставляет и кто у тебя распространением занимается! Оформим тебе явку с повинной – глядишь, пару лет со срока скинем. Ты же знаешь, что тебе, как рецидивисту, сейчас до хрена лет светит! Неужто в тюряге за свою жизнь поганую не насиделся?

– Опа! – сказал рецидивист Шагаров, сделал круглые глаза и губы трубочкой. – Бля буду, на шару меня берут. Вы ко мне на «ты» не обращайтесь, гражданин милиционер. Мы с вами равноправные личностя, свободные граждане страны Рассеи. Я, честно говоря, не знаю, что это за закон такой – невинного человека ни за что цапать. Я, понимаете ли, отдыхал культурно на дискотеке, с молодежью обчался, здоровый образ жизни вел. Еробикой занимался. Я ж говорил вам. И вдруг, понимаете ли, хватают меня за белы рученьки, кидают в какую-то неправильную машину, везут, значится, в каталажку, протокола составляют. И вы мне, понимаете ли, тута такое заявляете. Это произвол! Я вот человек старый, схвачу у вас счас инфаркта, будете тогда знать как невинных людей забижать!..

– Так-так... – Опер Крынкин привстал, оперся на пудовые свои кулаки, зловеще посмотрел на Кикимору, чуть только не пустившего слезу. – На отказ идем, Шагаров? Вы мне эту чушь кончайте нести. Я и не таких артистов, как вы, ломал! Ты обнаглел вконец, Шагаров! Ты сто грамм кокаина в дискотеку притаранил! Ты сдурел вконец! Ты что его там, бесплатно раздавал в честь своего дня рожденья?

– Да, бесплатно, – буркнул Кикимора. – Сам ты кокаин, начальник. Я агентом нанялся. В фирму. Оне порошок делают. Для чистки унитазов, значится. А я ее хожу рекламирую, этот порошок-то. Это уж мое дело, на дискотеке мне его распространять или в Госдуме. У нас свобода совести.

– Мать твою! – Крынкин не утерпел, выдернул папку из ящика стола, хлопнул ею об стол. – Кому ты мозги пудришь-то, Кикимора? Вот здесь все, в этом деле! На полный срок тебе! Тут все тебе: и нары новые, и телогреечка с номером, и бензопила «Дружба»!

– В этой папочке, говоришь? – Кикимора усмехнулся едва заметно, нехорошо усмехнулся. – А ты открой папочку-то, начальник!

Мир неожиданно покачнулся в глазах лейтенанта. Выключился на мгновение белый свет и клюнул лейтенант носом. И тут же открыл глаза, вытаращил их, завертел настороженно головой – не заметил ли чего допрашиваемый? Не случалось такого раньше с лейтенантом Крынкиным, чтоб сознание он терял среди бела дня, хоть и на секунду. К доктору, пожалуй, сходить не помешает.

– Кому ты мозги пудришь-то, Кикимора? – сказал Крынкин бодрым голосом. – Вот здесь все, в этом деле! На полный срок тебе! Тут все тебе: и нары новые, и телогреечка с номером, и бензопила «Дружба»!

– В этой папочке, говоришь? – Кикимора усмехнулся, и что-то знакомое, уже виденное было в этой усмешке. – А ты открой папочку-то, начальник!

Крынкин открыл папку. И тут же захлопнул.

В папке не было ничего. Почти ничего. Один только жалкий листочек.

Быть такого не могло. Лейтенант Крынкин только двадцать минут назад, перед вызовом Шагарова, изучал это самое дело. Все здесь должно быть на месте. Протокол задержания, протокол изъятия, показания свидетелей и куча бланков экспертизы...

Руки Крынкина предательски задрожали. Он медленно, стараясь не глядеть на Кикимору, открыл папку. Там лежал листочек, исписанный раскоряченными, как тараканы, сдохшие от дихлофоса, буковками, с невероятным количеством грамматических ошибок.

«Увожаимый прокурор, – значилось в листке, – протистую протиф праизвола. Патому как пенсию мне неплотют как старому нарушитилю закону и деньге заробатаваю чесным трудом в фирме. А давича када роботал в дискатеке мня хватили роботники мелиции и били гаворя что я наркоман. И насадили низашто чесново человека. Никакех улик уних нету и быть ниможит. Прашу мня выпустит насвабоду а веновных наказать и опира крынкина чтоп непавадно было». И подпись: «Шагаров».

– Это что такое? – произнес Крынкин, наливаясь кровью. – Это что за бредятина у меня тут валяется? Где материалы?

– Там – заявление мое, – заявил Кикимора. – Которое заявление я писал вам, гражданин начальник, когда меня сюда приволокли ни за что ни про что и по почкам били. А больше я ничего не знаю. Только знаю, что время ваше все вышло, а значит, предъявляйте мне обвинение или выпускайте на волю к чертовой матери! Не имеете права меня здесь без причины гноить! Я закон знаю!

– Врешь ты, Шагаров! – Рука опера Крынкина метнулась к ручке сейфа. – Не знаю, что ты такое там с материалами сделал, сейчас разберемся. А порошочек-то твой, тут он!

– Какой порошочек? – Кикимора отвратно скривился. – Который унитазы нюхают?

Ключ почему-то торчал в скважине сейфа. Крынкин не помнил, сам ли он оставил его там или... Сердце его подпрыгнуло и уперлось в горло. Он повернул ручку и распахнул металлический ящик.

На полке лежал раскрытый пакет с серым порошком, воняюшим хлоркой. «Санитарный-2» было написано на нем.

– Порошок можете мне не возвращать, – сказал Кикимора. – Оставьте себе, для хозяйственных нужд. И почисти им себе мозги, Крынкин. Может, просвежеет...

Крынкин передвигал ноги медленно, как чугунные чушки. Весь он стал сейчас каким-то тяжелым, даже заржавелым. Он доковылял до Кикиморы и с размаху въехал в безобразную физиономию чугунным кулаком.

Кикимора слетел на пол – пролетел бы, наверное, через всю комнату, юзом по доскам, да наручники не пустили.

– Все? – сказал он, хлюпая кровью. – Претензию удовлетворил, лейтенант? Прощаю. А сейчас выпускай меня, лейтенант. У меня тут братишка объявился на свободе. Повидаться с ним мне надо, значится. Некогда мне тута в киче сидеть.

* * *

Они стояли на улице, в квартале от злополучного дома, где находился игорный клуб «Элита». Небо уже начало светлеть, и где-нибудь в поле солнце уже высунуло бы свою рыжую макушку из-за горизонта. Но в городе не было горизонта. Дома заслонили его. Только зябкий предутренний туман полосами стелился по улицам и заглядывал в окна.

– Все, мне пора, – сказал Демид. – Я пойду.

– Погодь, братишка! – Кикимора схватил его за плечо. – Ты ведь в бегах, братишка. Я помочь тебе хочу. Я с кичи смылил, чтоб тебя найти. Тебя в два счета мусора заметут, нельзя одному...

– Иди возвращайся на свою мессу. – Дема высвободился из костлявого зажима Кикиморы. – Там твои... Твои братишки. Идите ловите человеков, тащите их карху на развлечение. У меня своя дорога.

– Да ты что?.. Да чтоб я... С этими? Я тебя искал только. Мы с тобой всю эту малину пожгем. Они ж чего делают!..

Дема повернулся и пошел. Не верил он Кикиморе. Никому он сейчас не верил. Не тот был человек Кикимора, чтоб в друзья ему годиться. У него был только один друг сейчас, и друг этот был в беде.

– Свидимся еще, братишка! – донеслось ему вслед. Демид не обернулся.

Глава 21

Демид не успел дойти до своего дома. Вернее, до того медвежьего логова, которое теперь он называл своим домом. Его посетило видение.

Шарахнуло его, словно током. Так, что в глазах потемнело. Еле успел к стене прислониться, чтобы не упасть. И появилось в темноте, перед его глазами, лицо. Знакомое лицо. Только вот бледнее, чем обычно, ни кровинки. И глаза какие-то странные, желто-зеленые, с вертикальными зрачками. Глаза рыси.

Но все равно это была она.

– Демид. – Губы Леки едва шевельнулись. – Где ты, Демид? Жив ли ты?

– Жив, – сказал Демид. Вернее, попытался сказать, потому что она явно не услышала его. Связь была односторонней.

– Дема, милый, я не знаю, где ты, жив ли ты... Здесь все так плохо... Плохо. Наверное, ты умер, если не приходишь ко мне. И карх... Ты ведь собирался убить его. А теперь он пришел сюда. Он Жив. Он убил... Убил Лесных. Он осквернил Круг. И я не знаю, как остановить его. Я ничего не вижу, Дема. Я ослепла. Я в черном колодце, Дема. Я не знаю...

– Лека! – заорал Демид, без особой надежды на то, что будет услышан. – Я найду тебя. Лека!..

– Знающий. – Изображение лица девушки истаивало, превращалось в призрачную дымку. – Найди Знающего...

И пропало.

Демид стоял у стены дома и ощупывал руками грудь. Кто-нибудь посторонний, наверное, решил бы, что у него плохо с сердцем. И был бы отчасти прав. Но в настоящий момент Дема забыл о своем сердце. Он искал что-то во внутреннем кармане своей куртки.

Фотография. Вот что там было. Черно-белая фотография китайца, которую Дема извлек из «дипломата» майора Антонова. А теперь к этой фотографии добавилась открытка. Он нашел ее в ящике стола Фоминых. Но адресована она была именно Деме. Просто не дошла до своего адресата. Она была подписана теми же китайскими иероглифами, что и фотография.

Но написана открытка была по-английски. А значит, он мог прочитать ее. Наверное, когда-то Дема знал китайский. Но сейчас самое большее, что он мог пробормотать по-китайски, это «ни хао». Иероглифов он не знал вообще.

Дема повертел открытку в руках. Откуда-то из Лондона. А потом повернул открытку текстом к себе и начал читать, шевеля губами.

«Дорогой Дема, – значилось в открытке. – Прими знак from One Way. Помнишь «Глаз Шайтана»? Наверное, нет. Плохое умирает в нашей памяти, но не умирает в мире. Оно вернулось. Оно разбудило тебя. Дао – вот то единственное, что дает нам надежду. Дао открыл мне – ты в беде. Прошлое позовет тебя снова, и этот зов будет страшным. Найди Последнего, и он расскажет тебе. Он живет там, где ели думают как люди».

– One Way, – слова эти слетели с губ Демида, как дуновение горного ветерка. – Один Путь? Путь – это Дао. Что это за Путь, с которого мне дают знак? Кто дает этот знак?

Ван вэй это имя человека хранителя ты называл его шифу. Он спас твою жизнь однажды и пытается сделать это снова.

«Кто это – «Последний»? Кто это – «Знающий»?

Это неизвестно. Это новое для меня. Ищи Леку. Спаси ее.

– Хорошо, – сказал Демид. – В любом случае мне пора смываться из города. Я стал слишком желанной мишенью для многих.

* * *

Демид ехал в машине – уже в третьей попутке на своем пути. Это было небезопасно – конечно, его уже искали на выездах из города. Поэтому он не сел в автобус. Не так уж трудно найти человека по ориентировке, когда рейсовый автобус останавливается на автостанции и разморенные пассажиры вываливаются толпой – сходить в сортир и сжевать пару черствых пирожков. Дема загримировался. На этот раз он не поленился, надел темный парик и вставил темные, почти черные, контактные линзы. Усы, измененная форма носа. Он не был похож на себя теперь.

Его искали. Он чувствовал это. Искала милиция, искали и ТЕ, прислужники карха. Он ловил на себе прощупывающие взгляды. Но его не узнавали. Время его еще не пришло.

Через двенадцать часов после того, как Демид покинул город, он выскочил из кабины последнего грузовика, пожал руку шоферу, отдал ему пятерку и пошел в деревню. Деревню, где жила Лека.

* * *

В окошко тихонько постучали. Любка, которая уже полчаса ворочалась, пытаясь заснуть, на своей скрипучей деревенской кровати с панцирной сеткой, толстым тюфяком и пятью подушками, вскочила и побежала к окну.

Она ждала этого стука. Она знала, что рано или поздно он должен появиться.

Луна была кровавой. Она была ярко-красной уже третий день, и деревенские бабы говорили, что это не к добру. В отраженном свете красного прожектора луны все в саду казалось зловещим. Красноватого оттенка было и лицо человека, который стоял под окном.

Он не был знаком Любке. Он был похож на кавказца.

– Вы кто? – спросила она, едва отворив створку. Сердце ее билось испуганно. – Чего по ночам бродите? Счас папку позову. С ружьем.

– Это я. – Человек стащил с головы черный парик, аккуратно отклеил усы. – Где Лека?

– Дема! – Любка едва не бросилась Демиду на шею, чуть из окна не вывалилась. – Дема, где ты пропадал? Лека исчезла!

– Тише! – Демид приложил палец к губам. – Куда она исчезла?

– Откуда я знаю куда? Два дня уж ее дома нету. Пропала ночью, и все. И одежда ее вся дома осталась.

– А Роща? Искали там ее?

– Конечно! Там и искали. Ни слуху ни духу. Родителям уж ее позвонили сегодня. Завтра должны приехать.

– Понятно, – сказал Демид. – Ладно, Люба. Спасибо, что сказала. Пойду я. Про меня не говори никому, что видела.

– Демид! Ты ведь Леку искать пойдешь? Возьми меня с собой!

– Нет. – Демид покачал головой: – Нельзя. Не хватало только, чтоб еще и ты пропала. Не дело это – девчонкам ночью по лесу шастать.

И исчез – словно растворился в ночной темноте.

* * *

Фермер Степан Елкин тоже не спал. Он пытался заняться какой-нибудь работой. Он стоял в сарае у верстака и строгал ножку для табуретки. Только ничего у него не получалось. Не помогала работа. Не отвлекала от мрачных мыслей.

Лека пропала. Пропала его милая белая девушка. Степан давно уже не надеялся найти ключ к ее сердцу, но все равно не мог жить без ее улыбки, без ее зеленых глаз, без мимолетных фраз, оброненных ею при встрече на улице. Она нужна была ему, как глоток свежего воздуха. И теперь он задыхался.

Залаял в огороде пес – Степина овчарка, матерая зверюга по имени Курган. Залаял на непрошеного гостя и тут же замолк. Странно это было. Курган никого не признавал за своего, кроме хозяина. Степан держал пса на толстой цепи – уж очень задиристый был у того характер. Только Леку он миролюбиво обнюхивал и даже давал потрепать себя по холке.

Может быть... Степан вздрогнул и выронил рубанок из рук. Может быть, Лека вернулась?!

Степа опрометью выскочил из мастерской и побежал к калитке.

Какой-то человек сидел на корточках около конуры. Курган развалился на спине и вилял хвостом от удовольствия. Человек почесывал ему брюхо. Идиллическая была картина.

– Встать! Руки вверх! – прошипел Степан. – У меня ружье! Стрелять буду.

– Спокойно, спокойно. – Человек медленно поднялся на ноги. – Твоим ружьем, Степа, только зайца убить можно. И то если прикладом по башке попасть. Помнишь, когда мы прицел с тобой смотрели, я тебе сказал, что это брак заводской. Ты не пугай, Степа. Лучше в дом пригласи. Холодно что-то на улице.

– Ага. Беглец объявился. – Степан упер руки в боки. – Милиция тебя уже раз пять здесь искала. Полдеревни перевернула. Надо же, ты из тюрьмы сбежал! Ты знаешь, что тебя с автоматами ищут?

– Слыхал.

– Я же чувствовал, что ты уголовник! Чувствовал. Господи, с кем Лена связалась! Такая чистая, светлая девушка, и ты... Это ты ее выкрал?

– Не я. – Демид пошел к дому насупившись, засунув руки в карманы. – Зря ты меня, Степан, последними словами кроешь. Сам ведь знаешь – никакой я не уголовник. Ревность тебе глаза застилает, вот что. Я за Лекой пришел. Выручать ее нужно. И помощь мне твоя нужна. Одному не справиться.

– За что тебя в тюрьму посадили-то?

– За то, что вопросов много лишних задавал. – Демид вошел в дом, и Степа поплелся за ним. Не нравилось Степану, что этот вел себя в его доме как хозяин. Да что поделаешь?

– Чайку?

– Некогда. – Демид снял со стены длинную толстую веревку, сматывал ее в плотный клубок. – Двигать надо, Степан. Успеть надо.

– Слушай, ты! – Степан взорвался. – Ты хоть что-то мне объяснишь?! Какими ты темными делами занимаешься, что милиция за тобой охотится? И Леку во что втравил?

– Я занимался только одним делом – жил себе спокойно и никого не трогал. – Демид опустил руки и посмотрел на Степана спокойным, ясным взглядом. – Это судьба моя, Степан. Судьба такая. Необычный я человек. Думаю, это ты и сам видишь. Да только не хочу я объяснять тебе, в чем необычность моя состоит. Потому что ты – ортодоксальный христианин, Степан. И для таких, как ты, все, что не от Бога, то от Дьявола. Видишь ли, нет у меня сейчас никаких доказательств, что я – от Бога. Нет у меня ни сияния над головой, ни бороды длинной, ни смирения во взгляде, ни желания врага своего возлюбить. Я даже, как «Отче Наш» прочитать сейчас вряд ли вспомню. Но только, уверен я, что, расскажи я тебе, с какими силами мне сейчас бороться приходится, ты точно отнес бы их к силам темным, диавольским. И тебе остается только поверить мне на слово: если поможешь ты мне сейчас, греха на тебе не будет.

– Мало ли сил темных, – пробормотал Степан. – Может, и они – темные, и ты – из демонова племени. Разбирайтесь между собой сами, меня-то что втягивать?

– Я бы и не стал тебя просить помочь мне. – В глазах Демида появился ледяной отблеск. – Ты Леке помочь должен, понимаешь, дубина ты стоеросовая, славянофил хренов!

– Да ты...

– Что-нибудь необычное происходило в вашей деревне в последние два дня?

– Лека пропала.

– Знаю.

– Луна кровавая...

– Знаю. Еще?

– Трех коров задрали, – поспешно сказал Степан. – Волки. Откуда они только взялись, не пойму? Всего лишь на десять минут пастух и отлучился. Приходит, а три телки... Разорваны в клочья так, словно над ними десяток волков поработал. И ведь не съедено ни кусочка – только так, для потехи кровавой. И ни следа волчьего... Странно все это. Пастух чуть не сбрендил. В доме сейчас заперся, в лес – ни ногой.

– Ясно. – Дема угрюмо сдвинул брови. – Вот оно. Началось. Вот он тебе, Дьявол-то. Тот зверь, что коров ваших разорвал, он ведь то же самое и с людьми проделывает! Я на него и охочусь, Степан! А он, думаю, на Леку сейчас охотится.

– Господи Святый! – Степан побледнел, перекрестился. – Что ж это за зверь-то такой, Дема?

– Вурдалак, – сказал Демид. – И не говори мне, что не веришь. Если ты в Бога веришь, то и в созданий, супротивных Богу, должен поверить. Времени у меня нет убеждать тебя.

– Оружие... – Степан засуетился, заметался по клетенке. – Оружие хоть какое взять. Ружье-то у меня и вправду неисправно будет...

– Сабли у тебя нет какой-нибудь? Может, от деда осталась?

– Нет. Откуда у меня такое? – Степа смотрел на Демида как на ненормального. – Я, чай, не казак, с шашкой ходить.

– Топор есть? Большой?

– Есть! – Степа радостно понесся во двор и вернулся с огромным топором с невиданно изогнутой длинной ручкой. Топор был раскрашен зеленой и синей краской не на российский манер, и даже буковки иностранные были на топорище. – Вот! Канадский топор для лесорубов. На выставке купил два месяца назад. Не устоял – красивый уж больно. Не пользовался ни разу. Ты лезвие попробуй – острое до невозможности! Бриться можно!

– Круто! – Демид усмехнулся. – Подойдет топорик. Выходим, Степа. И Кургана возьми. Понадобится он нам сегодня.

* * *

Степан с Демидом двигались по ночному лесу. Не шли – бежали. Неслись за Курганом. Сунули в нос Кургану футболку Леки, «случайно» нашедшуюся в доме Степана (Степа порозовел, когда принес ее, но Дема смолчал, даже бровью не повел). Не должен был Курган взять след – все-таки два дня прошло да и погода не очень-то теплая была, роса по ночам выпадала. Однако гавкнул пес что-то одобрительно, глянул на парней понимающе: не подведу, мол, мужики! – и ломанул в лес. Сильное было подозрение у Степана, что не по запаху их ведет Курган, а знает что-то свое, звериное, недоступное людям. Ведь и Лека-то сама была сродни природным созданиям – неспроста зверей без слов понимала. Ну да что теперь думать? Некогда было думать. Давно Степан так не бегал. В последний раз, наверное, в армии, лет десять назад. И ведь не курил Степан Елкин, и спиртное не потреблял. А вот надо ж – дышал со свистом, в груди ломило, и кровь стучала в голове железными молотками.

Демид – что ему? Бежит как на картинке. По кочкам несется не промахиваясь, через деревья поваленные прыгает не останавливаясь. Только топор блестит в свете луны. И глаза Демидовы в темноте светятся, как у кошки. Степан никогда не видел такого у людей.

Ладно, что уж теперь-то размышлять, человек Демид или нет? Лека, поди, тоже не совсем человек. Не хотел Степан влезать во все эти тайны. Живу бы остаться.

Страшно было Степану. Бог один только знает, как страшно – до колик, до еле сдерживаемого детского плача. Только верил он в то, что защитит Бог его. И пожалуй, больше, чем в Бога, верил он сейчас в Демида. Демид (или то существо, что называло себя Демидом) не выглядел испуганным. Он был похож на человека, который знает свое дело. Они сродни были в чем-то с Курганом – хищные дикие звери, дорвавшиеся до охоты.

– Дема! – не крикнул – прохрипел, проклокотал Степан. – Погодь! Передышки дай... Сил нету!

– Пять минут. – Демид остановился. Степа с размаху упал на траву, прижался к ней, впитывая холодную силу земли. – Молодец ты, Степан. Жилистый ты человек. Есть в тебе воля. Извини, что так приходится... Будь время другое, может, и друзьями бы с тобой стали?

Степа лежал молча.

* * *

Дальше стало легче. Когда добрались до кюсото – Священной Рощи, Курган призадумался. Не мчался уже так по прямой, останавливался частенько, принюхивался, обходил кругом деревья, нагибал озадаченно голову. Никогда Степан не охотился с Курганом и не ожидал даже, что есть у его свирепого пса такие исследовательские способности. Временами переглядывались Демид с Курганом, и казалось тогда Степе, что переговариваются они молча, без слов, на зверином мысленном языке.

– Нет здесь вурдалака, – неожиданно сказал Демид. – Ушел он. Это хорошо. Нет у меня сейчас сил с ним разбираться. Да вот только Лека... Здесь ли она? Найти непросто. Здесь ведь дом ее. Для Кургана здесь все ею пахнет. Запутался наш Курган.

Пес коротко тявкнул, подтверждая слова Демида. Взгляд его был виноватым.

– Может, подождем рассвета? – предложил Степан. – Костерок пока разожжем. При свете-то Божьем сподручнее будет!

Мысль о том, что жуткого вурдалака нет в лесу, приободрила его необыкновенно. Он и сам пробовал искать Леку два прошедших дня. Он видел в лесу останки коров, разодранных зверем, и должен был признать, что такого страшного зрелища ему еще видеть не приходилось. Да и до рассвета оставалось каких-то три часа.

– Нельзя ждать, – сказал Демид. – Завтра будет плохой день. Я кое-что натворил там, в городе. Я думаю, завтра будут прочесывать не только деревню, но и этот лес. Если меня поймают... Некому будет тогда убить Зверя, Степан. Некому.

Снова в путь. Еще полчаса по болоту. Красивая, чистая Священная Роща кончилась. Местность стала настолько жуткой, что Степа уж и забыл про вурдалака. Рассказывали, что в топи этой водились такие создания, что не очень-то любят людей. Только разве что на обед. Как только не называли суеверные люди нечисть эту. Лешаки, водяные, болотники, кикиморы. А марийцы звали их на своем древнем языке – Вуд-ава, Мардэж-ава, Кудо-водыж... Только марийцы не боялись лесных духов, как русские. Они были ближе к природе, эти лесные мари. Они приносили дары Лесным, они старались задобрить их. И, говорят, лесная нечисть не трогала марийцев-черемисов, а порою и помогала даже.

Все это было давно. Смешно было верить во все эти нелепые суеверия теперь, в наш просвещенный век. И все же, когда корявая ветвь болотного вяза вцеплялась в шею Степана сухими пальцами, когда лопались пузыри болотного газа с унылым бормотанием, распространяя тухлый запах, когда голосил сыч в чаще голосом умершего ребенка, вздрагивал он, и крестился, и шептал: «Спаси и сохрани».

Показалось Степану на мгновение, что стоит на краю болота старик, покрытый весь болотной травой, с бледным толстым брюхом, зеленою нечистой бородой и когтистыми руками, достающими почти до земли. Задохнулся от страха Степан, и остановился, и бормотать начал, как бабушка в детстве учила: «Ангел мой, сохранитель мой! Сохрани мою душу, скрепи сердце мое! Враг нечистый, поди прочь от меня! Есть у меня три листа, написано все Марк, да Лука, да Никита великомученик, за грехи душу мучить, за меня Бога молить».

Моргнул, а старика-то и нет. Бросился Степа догонять скорее Демида. Тем более, что приближались они к самому нехорошему, по преданиям, месту. Русалочьему Кругу.

Кто думает, что русалки – невинные рыбочеловеческие существа, что-то вроде полудельфина-полутопмодели с обложки журнала «Плейбой», тот – жертва средств массовой информации. В Руси русалками издревна звались страшные, хотя и красивые существа. Существа, в которых превращались умершие девушки. Умершие и не похороненные по христианскому обычаю.

Русалки не были людьми. Скорее они были живыми покойниками. Над ними безжалостно надругались, когда они еще были людьми. В русалок превращались те девушки, которые стали жертвою человеческой жестокости. Те, чьи изуродованные и оскверненные лихими людьми трупы были брошены в лесу – на растерзание пожирателям падали. И, возродившись к жизни в новом качестве – качестве лесных духов, русалки мстили людям. Они заманивали заблудившихся путников бесстыдной своей красотой в болота, щекотали их до корчи, до смерти, топили их, и люди умирали с ужасной застывшей улыбкой на лице. А русалки не умирали никогда. Они уже умерли один раз, а теперь жили своей странной, загробной жизнью. Они плавали в ручьях, пели заунывные свои песни на непонятном, никому не известном языке, расчесывали свои зеленые волосы, а по четвергам, в Русальчин велик день, водили хороводы на окраине древнего леса, в Русалкином Кругу. Они не любили людей.

Степан вырос в деревне, и уж он-то знал это. Знал все эти россказни про русалок, и водяниц, и лоскотух – как только их не называли. Но не верил никогда. В Бога верил. А в этих – нет. Все это было языческими суевериями.

Четверг был три дня назад. В тот день, когда пропала Лека. И кровавая луна взошла тогда же...

Степан сжал зубы, мотнул головой, выгоняя дурные мысли. Единственное, что должен он был сделать сейчас, найти Леку. Найти, вытащить из этого мистического ада. А уж потом – все остальное. В церковь сходить, свечку поставить. Исповедаться в грехах своих, в слабости, в неверии, в потакании дьявольскому наваждению...

Демид резко остановился, и Степан налетел на него, едва не свалившись с ног.

На фоне зловещего лунного сияния ясно вычерчивались пять гигантских изломанных силуэтов. Огромные деревья переплели руки свои в невысказанной, молчаливой муке, склонили головы свои над круглой поляной, образовали пентаграмму – только не вычерченную человеком, а живую, а потому еще более таинственную.

Русалкин Круг. Сразу узнал его Степан, хоть и не видел никогда, да и видеть не мог – только разве что в страшном сне детском. Не ходили к этому месту люди. Боялись. Говаривали, что если и попадет в Русалкин Круг человек, то так просто обратно не выйдет. Если жизни и не лишится, то обезумеет, а то, и хуже того, нечистой силе станет служить верным рабом.

– Плохое место, – сказал Степан, почему-то шепотом. – Дьявольский круг.

– Хорошее место... – Степан с изумлением увидел, что Демид смотрит на Русалкин Круг с любовью и глаза его блестят от восхищения. – Боже мой... Какое чистое место... Я, наверное, когда-то был здесь. Я помню этот Круг. Но знаешь... Сейчас нам нельзя туда. Это как Храм. Нельзя входить в чужой храм с грязными ногами и нечистыми мыслями. Нельзя.

– Лека... – снова зашептал Степан. – Она что, там?

– Подожди! – Демид приложил палец к губам. – Кажется, я слышу! Они говорят мне... – Он опустился на колени, прямо в сырую острую осоку, положил руки ладонями вверх и замер.

Начинало светать. Холодный утренний ветерок пробирался между мокрыми черными ветками. Деревья на поляне тихо шелестели листьями, вздрагивая сквозь сон. Комары назойливо зудели, норовили облепить лицо, и Степан с остервенением отмахивался, давил их на ушах и на лбу, весь уже покрытый волдырями и расчесами. Над головой Демида кружился целый рой мошкары, выстраивая в воздухе причудливые серые знаки, но ни один комар почему-то не садился на лицо его. Демид сидел, как китайский божок, и не подавал признаков жизни.

Степан стоял и хлопал глазами и бездумно размазывал по лицу кровь – свою и комариную. Это был он, Степан, тот же Степан, который еще вчера с чертыханием вытаскивал проволокой насос, ухнувший в скважину, и поливал из шланга огурцы, и хлебал окрошку деревянной ложкой с обгрызенным краем, и, развалившись в тенечке под яблоней, в короткий свой послеобеденный отдых читал книгу Бушкова, поругивая себя в душе, что Бушкова, а не Павла Флоренского, но так уж устроен человек, что не хочется ему после умиротворяющего обеда читать Флоренского, и опрыскивал картошку какой-то гадостью против жуков, и ругался по телефону с партнерами из ресторана «Домино», никак не перечисляющими деньги, и чинил вечером почерневшую розетку на кухне, и скакал на одной ноге и матерился, когда его рубануло током... Это был тот же Степан, и все-таки уже совсем другой. Он не мог остаться таким же, как был до этого, до того, как в жизни его появился Демид. Демид, несомненно, был закоренелым индивидуалистом, не было у него ни малейшего желания переделывать мир к лучшему, он просто играл в какие-то свои игры. А может, и в чужие игры, против своего желания. Но Демид переделывал людей, которые с ним соприкасались. Они не могли оставаться прежними после встречи с ним. Какой-нибудь экстрасенс заявил бы, что Демид – источник мощного поля, деформирующего энергетику окружающего пространства и времени, что психическая, паранормальная энергия бьет из него ключом и заставляет людей, волею судьбы тесно соприкоснувшихся с ним, переходить на новый энергетический уровень, приспосабливаться, чтобы выжить.

Но Степану неведома была вся эта терминология. Он только почувствовал вдруг, что прежнего Степана больше нет. Прежний Степан, конечно, не умер, он растворился в Степане новом. Каким был этот новый Степан? Стал ли он выше, чище? Степа не знал. Он только почувствовал, что стал менее зависим. Менее зависим от людей, которые окружали его, опутывали его нитями ежедневных отношений, любви и ненависти, приязни и неприязни. Менее зависим от Бога? Может быть. Это не делало его более грешным. Скорее наоборот. Он уже не хотел спрашивать у Бога разрешения на каждый свой поступок. Он понял, что бессмысленно отвлекать Бога на решение своих мелких проблем. Он стал более свободным.

Или хотел стать.

– ...Там ее нет. – Демид, оказывается, уже очнулся, вышел из своего транса, уже стоял и разминал затекшие свои ноги. – Они сказали мне. Да. Я надеюсь, что я правильно понял их язык?

Демид наклонил голову и прислушался, как будто там, внутри его головы, кто-то отвечал ему, разговаривал с ним по телефону. И он услышал ответ.

– Ага. Ты думаешь? А где? Там, в кюсото?

Снова ответ, который Степа не мог услышать – только прочитать в затуманенных глазах Демида. Демид Коробов явно страдал раздвоением личности. Степан, слегка знакомый с основами психиатрии, еще вчера без тени сомнения поставил бы диагноз: шизофрения. Но теперь ему было все равно. Демид имел право и на шизофрению, и на невидимого собеседника в голове. В ситуации, в которой они оказались, только сумасшедший мог выглядеть здравомыслящим.

– Пойдем, – сказал Демид. – Я знаю. Теперь знаю. Это рядом.

Они прошлепали три километра, прежде чем добрались до этого «рядом». Они вернулись в березовую рощу. В Священную Рощу. Они уже пробегали здесь глубокой ночью, и Курган задумчиво кружил здесь между деревьев. Но тогда он не учуял Леку. Наверное, пахла она уже как-то по-другому. Не по-человечески.

Степан не сразу увидел ее. Даже когда Демид остановился, и схватил его за руку, и молча показал пальцем на большой белый нарост на старой огромной березе, он еще не понял. Курган бешено залаял, встав во весь свой собачий рост, царапая дерево передними лапами. И лишь тогда нарост зашевелился, и вскрикнул тихим жалобным голосом, и переместился выше.

– Турмоо карх, Хаас Лекаэ ми нас хейаа туо, карх веэ аэнноу! – Слова эти были произнесены на языке, не похожем на человеческий. Распев-мольба-молитва. Может быть, это был язык русалок? Но та, что произнесла эти слова, не была русалкой. Она была человеком. Девушкой. Девушкой с бледной как мел кожей, темными волосами и зелеными глазами. Только глаза ее не были такими яркими, как раньше. Они потускнели.

Это была Лека. Она висела на стволе, на высоте пяти метров, обняв дерево, вцепившись пальцами в кору. И плакала. Страх читался в ее тихом, безумном голосе.

– Убери собаку, – бросил Демид. – Она боится Кургана. Она думает, что это – карх.

– Что?! Карх? Что это такое?

– Потом... – Демид вытер руки о полы куртки и полез на дерево.

Степан оттащил упирающегося, хрипящего от возбуждения пса за ошейник в сторону и привязал к дереву. Демид карабкался по стволу ловко, но Степан не представлял, как он сможет спуститься вниз вместе с Лекой в руках и не упасть, не разбиться.

– Демид, может быть, лесенку какую-нибудь сделаем?

Дема молча миновал Леку и пополз выше. Добрался до большого сука в метре над Лекой и сел на него. Достал толстую веревку, которую недавно бесцеремонно экспроприировал у Степана, привязал ее к суку и кинул вниз. Перевесился с сука, обхватил веревку руками и ногами и заскользил вниз.

Он поравнялся с девушкой, положил руку ей на плечо и что-то тихо сказал на ухо. Но Лека вовсе не собиралась покидать дерево. Она только воскликнула что-то жалобно на своем птичьем певучем языке, вцепилась в ствол сильнее, словно пытаясь стать единым целым с березой. Демид повис на одной правой руке, ногами уперся в ствол, медленно протиснул левую руку между животом Леки и деревом, обхватил девушку, прижал к себе мертвой хваткой. Резкий рывок – пальцы Леки процарапали по коре, оставляя кровавые следы, и Демид закачался с Лекой в воздухе. Он медленно спускался вниз.

Страшный треск – сук, к которому была привязана веревка, сломался, не выдержав тяжести двух тел. Степан бросился вперед, но Демид уже шлепнулся оземь, прямо на спину. Лека вырвалась из его рук, вскочила, пытаясь убежать, но Демид вскочил, как пружина, бросился на нее, вцепился в нее, как клещ, свалил на землю. Довольно бесцеремонно он с ней обращался. Цапнул веревку и в долю секунды затянул петлю на брыкающихся ногах девушки, скрутил ее лодыжки несколькими узлами.

Степан хотел крикнуть возмущенно – мол, что это за грубое обхождение такое с девушкой, но крик застрял в его горле. Глянул на него Демид так, что понял Степа – не его это дело. Лека размахивала руками, как разъяренная фурия. Въехала Демиду в глаз кулаком – только голова Демидова мотнулась. Но Дема знал свое дело – перехватил руки девушки, завернул их за спину, кинул Леку на землю вниз лицом. Встал коленом на нежные, белые ягодицы, прижал девчонку так, что уж и шевельнуться не могла, и скрутил кисти ее веревкой. Демид спешил. Он работал, не обращая внимания на то, что кровь текла по спине его через разорванную штормовку, а глаз заплывал багровой опухолью.

– Она очень сильная, – сказал он не оборачиваясь. – Дьявольски сильная. Это я сделал ее такой. Иногда деяния рук твоих восстают против тебя...

Он извлек из рюкзака бутылку водки. Зубами сорвал с горлышка серебристый колпачок и сделал большой глоток. А потом перевернул Леку на спину, открыл ей рот и влил туда водки. Лека заорала, поперхнулась, кашлянула и затихла.

Демид налил в ладонь водки и начал растирать тело девушки.

– Помоги, – повернулся он к Степану.

Степа плюхнулся на колени, суетливо, смущенно присоединился к Демиду. Сколько раз представлял себе Степан Елкин по ночам это обнаженное тело, совершенное, соблазнительное. Как он мечтал прикоснуться к этой белой коже, вдохнуть ее запах, такой нежный и волнующий, прижаться губами к теплому животу и начать медленное путешествие... А теперь тело ее было холодным, как мрамор, кожа была почти прозрачной и неприятно липкой. И запаха человеческого от нее не исходило. Скорее это был запах растения. Он напоминал аромат высушенного березового веника.

Кожа Леки постепенно приобретала розовый оттенок, становилась все более живой. Демид развязал веревку, и девушка без сознания распласталась по земле, раскинув ноги. Степа отвернулся. Наверное, Леке неприятно было бы знать, что он стоит вот так и может видеть все, что видеть не полагается, а она даже не может прикрыться...

Демид достал из рюкзака пакет с одеждой. Вытащил оттуда трусики и стал натягивать на Леку. Как на манекен. Как в передаче «Империя страсти». Степа иногда смотрел эту неприличную передачу по ночам, хотя, конечно, это и было греховно.

– Что с ней? – спросил он.

– Лентяйка она. Самой одеваться лень. – Демид пыхтел, пытаясь надеть на Леку джинсы и удержать при этом в вертикальном положении. – Помоги, чего стоишь-то?

Степа наклонился, подхватил девушку – бесчувственную большую куклу, норовящую свалиться наземь. Грудь Леки уткнулась ему в лицо, соском прямо в глаз. Степан стоял раскорячившись, держал девчонку за талию, боялся пошевелиться, чтоб не случилась с ним какая-нибудь неудобная неожиданность. Ширинка его едва не лопалась.

– Жениться тебе надо, Степан, – проворчал Демид, не отрываясь от своего дела. – Женись. Довольно плоть свою воздержанием истязать. Не думай, что Бог тебя вознаградит за мастурбацию больше, чем за живую любовь.

– С чего ты взял?..

– Знаю. Плоть, ведь она своего требует. Не только душа. Найди себе хорошую девчонку, добрую, теплую, веселую. Детей нарожайте. Это вроде бы по-христиански. А о Леке кончай вздыхать. Не пара она тебе. Никому она не пара.

– Что, уже списал ее из разряда живущих? – Степан начал приходить в ярость. – Загубишь ты девчонку со своими жестокими замашками. Ей сейчас врач нужен. В больницу ее положить надобно. Неделя, месяц – и будет она нормальным человеком.

– Был у нее врач. Если бы не он, может быть, так хреново все и не повернулось. – Демид завершил обряд одевания, опустил Леку на землю и прислонил ее к дереву в сидячем положении. – Все, Степан. Пожалуй, теперь все. Спасибо тебе за помощь.

– Подожди... – Степан так мечтал, что весь этот кошмар когда-нибудь закончится и он забудет о нем, а теперь вдруг опешил, испугался, что больше никогда не увидит их – странную парочку, Леку и Демида, ставших ему вдруг столь дорогими и нужными. – Подожди, Дема. Я что хочу сказать... вам нельзя сейчас одним оставаться, Дема. Вы ко мне идите. Я вас спрячу. Так спрячу, что ни одна живая душа не найдет. Ей нельзя сейчас в лесу оставаться. У нее пневмония, наверное. Это ее убьет...

– Ее уже убивали, – мрачно бросил Демид. – Ее очень непросто убить, поверь мне. Но дело сейчас не в этом. Мы, конечно, можем просидеть сейчас в твоем погребе месяц-два. Но время будет упущено. Оно не стоит на месте, это неугомонное время. Оно всегда куда-то спешит. И это убьет нас гораздо вернее и надежнее, чем что бы то ни было на свете. И не только нас. Равновесие уже нарушено, Степан. И если весы не будут выровнены, все полетит в тар-тарары.

Он махнул рукой.

– Демид!.. – Степан схватил его за плечо. – Скажи мне только одно, Демид! Ты знаешь, что делаешь?

– Я? – Демид глянул задумчиво. – Я, пожалуй, нет. Но ОН, мне кажется, знает. – Дема постучал пальцем по виску. – ТОТ, ЧТО У МЕНЯ ВНУТРИ, может быть, знает. Во всяком случае, я надеюсь.

– Демид... – Руки Степана искали что-то суетливо под воротником. – Я смотрю, креста у тебя на груди нет... Ты что, некрещеный?

– Крещеный. Мама у меня – человек очень верующий. Была. Да только не ношу вот крестика...

– Возьми! – Степа снимал с шеи крестик – простой, алюминиевый, на обычной веревочке. – Охранит тебя Бог...

– Нет! – Демид отвел руку Степана. – Нельзя мне сейчас крест. Обидеться они могут. И это возьми. – Он аккуратно стащил с шеи Леки серебряный крестик на цепочке. – Сохрани. Кончится все, может быть, и доведется кресты свои снова на шеи надеть. Грехи замолить...

Степан стоял оторопело, сжимал крестики в руке, шептал что-то беззвучно. Демид наклонился, обхватил Леку и закинул себе на плечи, как мешок с картошкой. Молча зашагал в утреннем тумане. И обернулся через несколько шагов. Улыбнулся.

– Иди домой, Степа, – сказал он неожиданно теплым голосом. – Жди нас. Я думаю, мы еще объявимся. Я так думаю. Потому что теперь ты – наш человек.

И скрылся в утренней сизой дымке.

Глава 22

Демид брел по лесу и думал. Что ему еще оставалось делать? Только думать – бесконечно пережевывать в голове все то, что произошло с ним в последние недели. Не с кем ему было посоветоваться. Бестелесный собеседник его почему-то заткнулся. В последний раз подал голос, когда искали Леку. Помог найти ее. И исчез. Спрятался куда-то, в маленькую свою комнатку на нижних этажах подсознания. Может быть, отдыхал после работы, поганец этакий, пока Демид тут, в реальном мире, выбивался из последних сил. А может быть, решил немножко наказать Демида за чрезмерную строптивость и дать ему больше самостоятельности. Действуй, мол, Дема. Авось выживешь.

Демид тащил на своем горбу Леку – как Робин Гуд некогда таскал на плечах убитую косулю. Лека, конечно, не была убитой. Только и живой ее можно было назвать с натяжкой. Жизнь еще каким-то непостижимым образом держалась в этом исхудавшем, прозрачном, едва дышащем теле. Но признаков души не обнаруживалось. Может быть, душа Леки и вправду покинула это человеческое тело и вернулась домой – туда, в березовую рощу? И то, что Демид третий день тащил, уже валясь с ног от усталости, на своих плечах, было отработанным продуктом? Коматозным дистрофичным туловищем девушки (бывшей девушки, бывшей Леки, бывшей сумасшедшей кошки, которую он так любил и не мог перестать любить и сейчас), и не было смысла тащить это тело на себе и рисковать своей жизнью, оказывается, чрезвычайно важной для всего человечества (тьфу ты черт, ненавижу дешевую патетику!), и стоило поставить точку и перекрыть краники, пережать трубки, все еще заставляющие покинутое душой тело вдыхать кислород, и биться сердцем, и, пускай слабо, шевелить веками. Положить ее здесь, в лесу, на пригорке, скрестить ее руки на груди, поцеловать в последний раз в мертвенно-холодные губы, поплакать (а Демид, конечно, заплакал бы, хотя не помнил, когда плакал в последний раз. Может быть, никогда? Вот Лека – это верно, любила пожурчать слезками) и похоронить ее здесь, в лесу, в который она так мечтала вернуться. (и превратить в русалку, в живого покойника?) – Нет! – Демид сам удивился, услышав свой хриплый голос. – Нет.

Он шел к Знающему, а значит, надежда у него еще была. Проблема была лишь в одном. Демид не знал, где искать этого Знающего. Понятия не имел. Он просто брел третий день подряд по глухомани неизвестно куда. Он уже полностью вымотался. Каждый шаг отдавался стреляющей болью во всем теле, по растрескавшимся губам текла кровь, стоило только пошевелить ими, в крови были и стертые ноги. Еды было более чем достаточно, но Демид не хотел есть. Когда он ел в последний раз? Вчера, наверное. Единственное, что он сейчас ощущал, – это тяжесть. Тысячепудовую тяжесть чертова мертвого тела, навалившуюся на его плечи и шею. Дема отдал бы сейчас все на свете, только бы не тащить Это неизвестно куда.

И все равно он шел, окровавленный шаг за окровавленным шагом, и не мог ни остановиться, ни скинуть Леку с плеч. Странно это было, правда? Странно не то, что он не мог остановиться. Странно то, что он так плохо себя чувствовал. Он ведь был невероятно выносливым, человек Демид. Он сам не знал пределов терпеливости своего тела. Только удивлялся порой: Господи, неужели я еще жив? Что для него было прогуляться три денечка по лесу, с девчонкой за спиной, которая и весила-то теперь, наверное, всего килограммов сорок? Пикник на свежем воздухе. С остановочками, со скатерочкой на травке, бутербродики с ветчиной, шашлычок, пятьдесят грамм для поднятия духа, чириканье пташек, журчание ручейков, здоровый сон на свежем воздухе... Пустяк...

Он шел не останавливаясь уже целые сутки и чувствовал, что разваливается на куски. Что-то гнало его вперед, не давая передышки. Что-то заставляло его спешить. Кто-то пас его, подстегивал его хлыстом, не давая свернуть с дороги. Это было неприятно. Но это давало ему надежду. Надежду на то, что тот, кто пасет его, знает, что делает.

Последние четыре часа лес из смешанного превратился в чисто еловый. Хуже и придумать было нельзя. Тот, кто продирался хоть раз через густой ельник, которого никогда не касался человеческий топор, знает, что это такое. Здесь нет свободного, проходимого места, пусть даже и заросшего высокой травой. Здесь заняты все этажи. Ветви с маленькими, злыми иглами тянутся над самой землей, норовят сбить тебя с ног, вцепиться мертвыми сучками в голень, въехать в пах. Трудно здесь выжить молоденьким елкам – мало им света в мрачной чащобе, украли весь свет гигантские лесные исполины, что живут не один век. А потому половина невысоких елок мертвы – вытянулись метра на два-три, да не выдюжили, да так и остались стоять высохшими, растопыренными бурыми остовами, ждать, пока не подточит гниль корни их и не примет к себе сыра земля. А те елки-ельчата, что живы еще, передрались меж собой – сцепились ветками намертво, стволами перекрестились, перекрутились – никого чужого не пустят, хоть зверя, хоть человека. Как шел Демид через эту чащу, и сам уж не помнил. Не смотрел он на часы. Ловил себя только на том, что очнется – а уж отмахал еще не один километр, не ощущая ничего. Только новые кровавые царапины на лице и руках появились. Думал Демид. О себе думал. Кто он такой – человек Демид? Какова роль его? Игрушка в чужих сильных руках? Кукла, пусть сильная, но все же вынужденная быть проводником чужой воли? Робот, запрограммированный на выполнение последовательности, расписанной Фатумом по пунктам, и не имеющий права отступить от него ни на шаг?

Демид усмехнулся, может быть, в первый раз за последние дни. Демид не мог быть игрушкой. Просто не мог. Он мог быть только игроком. Самостоятельным игроком, иногда сильным, иногда пугающе слабым, иногда играющим против правил. Правда, у него не было никакой тактики. Он даже не понимал иногда толком, что творит, и полагался больше на интуицию, чем на разум. Но может быть, в том и состояла его тактика – единственная и неповторимая хитрая и непредсказуемая? В том, чтобы не иметь никакой тактики.

Единственное существо (если Его можно было назвать существом), право которого на контроль над собой Демид мог бы признать, – это Бог. Бог был абстракцией для Демида. Он не хотел молиться никому, да и не умел этого. Тем не менее Бог (или Создатель, Демид называл его так, для него это слово было более осязаемым, чем просто «Бог»), наверное, существовал. Демид уже не раз был свидетелем случаев, которые ничем, кроме как божественным вмешательством, объяснить было нельзя. Бог... Что-то более высокое, более всеобъемлющее, чем просто Дух, каким бы великим Дух ни был. Бог – не всеобщий командир, контролирующий каждый шаг своих любимых и нелюбимых созданий. Скорее наблюдатель. Первотолчок, запустивший в действие все, что существует в этой и других Вселенных. Может быть, сам до конца не знающий, что из всего этого получится. И порою вмешивающийся в ход событий, если события слишком уж выбиваются из генерального плана и грозят взорвать установившийся порядок к чертовой матери. Демид шел и думал. Вспоминал. Кстати, что там говорила Лека, когда явилась к нему в последнем видении? «Найди Знающего. Он живет там, где ели думают, как люди...» Вот они, ели-то. Сплошные елки, черт их дери, не продраться!

Дема готов был поклясться, что они действительно думают. Только мысли, наверное, у них были исключительно злобные. Не нравился им чужак, не хотели они пускать его в свой дом, не испоганенный еще присутствием человека. Может быть, это тоже был древний магический лес, как и березовая Священная Роща? А значит, был здесь и свой Хозяин. Кто он? Тот самый таинственный Знающий?

Демид споткнулся-таки о корень, невидимый под листьями, не удержался-таки, полетел кубарем вниз. Не держали его больше ноги. Лека свалилась на землю, распласталась безвольно. Так и лежали они рядом – два человека – полуживой и полумертвый. Демид перебирал ногами, разгребал ногами бурую опавшую хвою, пытался встать. Но не мог. Не было у него больше сил.

Он дотянулся до рюкзака, вытащил фляжку с водой. Сделал глоток, и жидкость ободрала болью его пересохшее горло. А потом положил рюкзак под голову и заснул.

Ты пришел, – сказал голос в его голове. Но Демид уже не слышал его.

* * *

Демид открыл глаза и обнаружил, что находится не в лесу. Место, где лежал он сейчас на глиняном полу, можно было назвать землянкой. Ниша в земле, потолок из грубо отесанных бревен, между которыми свешивались пучки старого мха. Никакой мебели. Убогое сие помещение освещал фитилек, плавающий в чашке с жиром, стоявшей просто на полу. А в углу лежала циновка, и на ней, скрестив ноги по-китайски и положив руки на колени, неподвижно сидел человек.

Очень старый человек.

Длинная белая борода свешивалась почти до пола. Длинные седые чистые волосы были завязаны в странную прическу – два хвоста длиной по полметра с двух сторон. Лицо человека было темным, почти черным. Может быть, это только слабое освещение делало его похожим на старого негра? Тем более, что глаза его были светло-голубыми, почти бесцветными. Одет старик был в буро-зеленый халат с узорами, вышитыми серебром. Странные какие-то знаки. Не китайские, не европейские, не африканские, даже не ацтекские. Какие-то нечеловеческие.

– Это знаки народа тхие, – сказал человек. – Нет уже такого народа. Вымер. Давно вымер. За две тысячи лет до того, как родился Будда.

– А халат как сохранился? – Вопрос Демйда звучал по-идиотски, но это и в самом деле интересовало его сейчас.

– Магия, – ответил человек. – Старая магия. Человек не владеет ей сейчас. Да и зачем? Зачем создавать халат, который проживет десять тысяч лет, если теперешняя одежда уже через год выйдет из моды?

– Вы – Лесной? – Демид приподнялся на локтях, крутил изумленно головой, озирался. – Вы – хозяин этого леса?

– Нет, я не принадлежу к лесным духам. Я – тот, к кому ты стремился, Демид. Я позвал тебя, и ты пришел. Мне захотелось увидеть тебя, кимвер. Я видел много кимверов. Мне захотелось увидеть кимвера в последний раз. С кимверами всегда было интересно беседовать.

Демид попытался встать на ноги, но потолок был так низок, что ему пришлось сесть, чтобы не стоять, согнувшись в три погибели.

– Что ты за человек? – спросил он.

– Я не человек, – сказал человек.

– А кто?

– Я – Бьехо.

– Viejo? «Старый»? Это же по-испански?

– Может быть. Да. Пожалуй, так. Так звал меня дон Хорхе де Касона, советник графа Мигеля Карраса Аспеликуэты. Это был очень просвещенный человек. Мне понравилось это слово – «Viejo». К тому же оно в чем-то напоминает мое настоящее имя.

– А каково твое настоящее имя?

– Забыл... – Старик улыбнулся и хитро прищурил глаза. – Или почти забыл. Да и зачем тебе мое имя, кимвер? Ты же знаешь, это опасная игрушка – твое Имя в чужих устах. Только вы, люди, так легкомысленно разбрасываетесь своим истинным Именем, сообщаете его каждому встречному.

– Стало быть, ты не человек?

– Нет. – Старик покачал головой. – Пожалуй, человеком назвать меня никак нельзя. Правда, сейчас я принял человеческий облик. Это совсем не трудно. Людям почему-то нравится, когда я являюсь к ним в образе старика. Если я появляюсь в своем естественном виде, то... Мягко скажем, реакция их меня не устраивает.

– Кто же ты? Дух?

– Нет.

– Не дух, не лесовик, не человек... Может быть, существует еще какая-нибудь разновидность разумных существ, которую я не знаю?

– Существовала, – сказал Бьехо. Голос его был тихим, мягким, шелестящим, как шорох осенней листвы. – Их было много. Очень много. И они считали себя хозяевами Земли. Они думали, что вечно будут хозяевами Земли. Так же, как люди думают сейчас.

– Они что, были бессмертными?

– Нет, они умирали. Умирали и рождались, как все на Земле. А потом просто ушли. Все ушли. Перестали существовать.

– Куда ушли?

– Не знаю. – Старик вздохнул. – Они ушли. Так велел Создатель. А потом пришли люди. Начался Цикл Людей.

– А ты?

– А я остался.

– Так ты что, один из этих?! Из Прежних? – Демид впился глазами в старика, словно пытался разглядеть через человеческую оболочку его истинную сущность.

– Да. Я один из них. Последний.

– Почему? Почему ты не ушел с ними? Почему не умер?

– Не знаю. – Безмерная усталость появилась в голосе Бьехо. – Я просто не могу умереть. Хочу и не могу. Наверное, таково мое Ка – зачем-то жить и не умирать.

– Ка?

– Ка. Предназначение.

– А почему мы встретились?

– Ка. Так предписано. Значит, тебе нужно помочь. Небо так велит.

– Ты уже помогал кому-то?

– Да. Да. – Старик слабо шевельнул рукой. – Иногда я помогаю. Помогаю, когда мне велят. Хотя я не хочу никому помогать. Я не хочу ничего. Я хочу умереть.

– Ты, наверное, многое знаешь про людей? Ты был свидетелем всей истории человечества.

– Знаю. Я знаю так много... И так мало. Я не хочу ничего знать про людей. Я устал от них. Я ничего не хочу знать. Но я пленник. Я – ученый раб. И я делаю то, что мне велят. Таково мое Ка.

– Слушай, Бьехо... – Дема сгорал от любопытства. – А эти, Прежние, они ведь были разумной расой? Какие-нибудь следы они после себя оставили?

– Никаких. Ничего такого, что люди могли бы назвать следами разумной деятельности. У нас не было технической цивилизации.

– А археологические раскопки? Они могут дать что-нибудь?

– Вряд ли... Вы ищете черепки и монеты. Кому придет в голову, что трилобиты или папоротники могли быть разумными? Или что алмазы – неспроста такие странно твердые? Или что листья деревьев могли бы быть не зелеными, а черными? У людей своя логика, Демид.

– Откуда же некоторые люди знают о существовании Прежних?

– От меня, – сказал Бьехо. – Я вовсе не делаю из этого секрета. Но вашей науке это недоступно, даже самой современной. Мы подчинялись совсем другим законам. Создания Бога бесконечно разнообразны. А поэтому все, что бы я ни рассказывал случайным людям в последние три-четыре тысячи лет, неизменно превращалось в сказки и легенды. Не пытайся найти следы Прежних, Демид. Ты только станешь создателем нового мифа.

– Понятно... – Дема почесал в затылке. В самом деле, чего он привязался к этим вымершим Прежним? Дух естествоиспытателя в нем проснулся, вот что. Небось уже о Нобелевке задумался, тщеславный кандидат, наук. Подумать только, вот это научная сенсация, мать твою! Прежние! А тут смерть на пятки наступает, Лека где-то там в лесу лежит, помирает. Карх на свободе рыскает. Делом надо заниматься, делом!

– Король Крыс, – сказал он. – Кто такой Король Крыс? Откуда он взялся, черт бы его побрал?

– Король Крыс? – Брови старика удивленно поднялись. – Я не знаю, кто это. Как он выглядит?

– Мерзко он выглядит. – Демид скривился, вспомнив волколака. – Похож на большую собаку. Невероятно силен. Морда плоская, уши круглые. Шерсть короткая, серо-розовая. Шпоры на ногах. И зубы... Зубов у него столько, что и крокодилу бы хватило. И золото очень любит.

– Это карх, – произнес Бьехо. – Карх.

– Я и сам знаю, что карх! Ты скажи мне, откуда эта напасть взялась? Почему она разумна? Почему мысли мои читать может?

– Кархи – это порченые Лесные Создания. Их создал Гоор-Гот. Были раньше такие лесные духи. Бруксы. Их почти не осталось. Люди почти истребили их. Потому что у брукс была плохая привычка – подкрадываться стаей к заблудившемуся человеку и вырывать у него из тела куски мяса, пока тот не истекал кровью. Бруксы были небольшими – величиной с крысу, черными, зубастыми и невероятно злобными. Они были даже страшнее, чем кикиморы... Знаешь, Демид, я не сторонник уничтожения любых существ. Но в случае с бруксами люди были правы. Бруксы не были Божьими тварями. Это были какие-то отходы производства природы. Мерзкое отродье. Они уничтожали все, что попадалось им на пути. И люди перебили их почти всех. Еще во времена, когда предки славян и германцев разговаривали на одном языке.

Но два десятка брукс остались в живых. Ты же знаешь – лесные твари почти бессмертны. Они не показывались на глаза человека, эти маленькие злобные черные дьяволы. Они ждали своего часа. И час их пришел.

Демон Тьмы по имени Гоор-Гот пришел к бруксам в болото в человеческом обличье. Он унес брукс с собой. Он дал им новые тела.

Я видел то, что сотворил Гоор-Гот. Это было ужасно. Кархи – так он назвал их. Он был великим мастером, абаси Гоор-Гот. Он вложил злобные души брукс в тела мутантов, которых вырастил из собак самой свирепой породы. Их было пятнадцать – кархов, потому что пять брукс не выдержали трансформации. У них не было имен. Они были просто кархами. Но они были разумны. Вполне разумны, по человеческим понятиям... Они даже могли читать мысли и разговаривать. Пятнадцать кархов – целая армия...

– Что случилось с ними?

– Они все погибли. Пришли два кимвера и перебили их. Да что рассказывать? Ты должен знать это лучше меня. Одним из кимверов был ты.

Демид все же подпрыгнул на месте. Да, он уже слышал об этом. На проповеди. «Родился Последний Кимвер, и, когда стал он зрелым мужем, вошел Дух Мятежный Кергши в него, и силу обрел невиданную, какой никогда не обладал в земном своем существовании. Убиты тогда были и Гоор-Гот, и все кархи».

– Бьехо! Понимаешь, Бьехо, я ни черта не помню об этом. Проблема у меня возникла. Выпадение памяти.

– Я знаю...

– Второй кимвер... Как его звали?

– Подожди... – Бьехо рылся в бездонной своей памяти, словно делал запрос в Интернет. – Кажется, Алексей. В этот раз его звали Алексей Куваев.

– И как же мы их перебили, этих кархов?

– У тебя был меч. Шанцин-цзянь. У твоего учителя магическая цепь. Tinsnake of Wales. [Оловянная змея из Уэльса (англ.).] Это очень сильные артефакты. И с вами был Кергши. Он был в обоих ваших разумах. Втроем вы были очень сильны.

– И все же я одного не могу понять! Вдвоем, ну пусть втроем – и пятнадцать кархов! Покрошили их за полчаса. А теперь я с одной жалкой зверюгой уже второй месяц не могу справиться! Я же все-таки кимвер! Этого Короля Крыс уже два раза убивали, а он жив! Возрождается, можно сказать, из ничего. Я сам это видел. И паранормальные способности у него такие, что он уже не на лесовика, а на Великого Духа тянет. В городе создал секту какую-то сумасшедшую имени себя. Молятся там на великого Короля Крыс...

– Он воскрес, – произнес Бьехо. – Наверное, Гоор-Готу и вправду удалось то, о чем он мне хвастался. Он смог сделать одного из кархов бессмертным. И когда бессмертный карх восстал из праха, он вобрал в себя силу остальных кархов. Их было легко убить, тех кархов. Этого так просто убить нельзя.

– А ты что, знаком был с Гоор-Готом?! – Глаза Демида полезли из орбит.

– Да. Он приходил сюда. Он говорил со мной. Он просил меня помочь. Но я... Люди сказали бы, что я смеялся. Он хотел дать мне... Что он мог дать мне? Он говорил, что может отправить меня к моим... Что может убить меня. Прекратить мою жизнь. Я смеялся. Я сказал ему, что переживу его надолго. Его земная жизнь заканчивалась. Он думал, что только начал свою земную жизнь. А печать уже была. У него. Вот здесь, на лбу. Печать смерти. Я сказал ему, что смерть его придет от троих. От человека-медведя, от девушки из-за моря и от последнего бессмертного. От тебя, Демид. Он смеялся. Но он очень испугался. Потому что Бьехо не может врать. И вот Гоор-Гота больше нет. Ты убил его, человек. А выродок его жив. Карх.

– Елки зеленые! – Демид стукнул себя кулаком по колену. – Как его убить, этого Короля Крыс, если он бессмертный? Как с ним справиться?

– А зачем с ним справляться? Оставь его в покое. По-моему, сейчас он боится тебя во сто крат больше, чем ты его. Он обжегся. Я думаю, ближайшие лет пятьдесят он не будет тебя трогать. Для него это – не срок. И для тебя, кстати, тоже. Только ты еще об этом не подозреваешь.

– Карха надо уничтожить. И чем быстрее, тем лучше. Он убивает людей.

– Ну и что? Сами люди убивают себя гораздо больше.

– Кархи могут плодиться!

– Да? – Бьехо выглядел крайне удивленным. – Не может того быть! Они не могут это делать. Это нарушит равновесие...

– Зато это могут делать люди. Я только недавно уничтожил пяток едва не родившихся уродцев. Наверное, где-то все-таки хранится генетический материал, оставленный Гоор-Готом. И они воспользовались моей линией для гестации эмбрионов! Клоны... – Демид осекся. – Впрочем, о чем я говорю? Ты же не знаешь, что такое клон...

– Не знаю. – Демид обнаружил, что старик смотрит на него с восхищением. – Что такое клон, я не знаю. Но если ты, человек, сумел создать нечто, где можно выращивать живых существ вместо утробы, то ты великий маг! Давно человеческие маги не посещали меня!

– Никакой я не маг! – Демид раздраженно посмотрел на бородатый анахронизм, сидевший в углу. Тоже еще старик Хоттабыч нашелся. – Это – дело техники. Научно-технический прогресс, понимаешь? НТП. И когда такие игрушки попадают в лапы нечистоплотных людей, они начинают творить безобразия, по сравнению с которыми жалкая магия...

– Сам ты анахронизм, – прервал его старичок. – Мне не так уж и важно, каким способом ты создаешь тела тварей. Но если ты можешь сделать это, то я не понимаю, какая еще помощь тебе требуется? Помочь тебе в борьбе с кархом может такой же, как он!

– Что?

– Сделанный так же, как он.

– Что ты хочешь этим сказать?!

Но старичок уже расплывался, растворялся в воздухе.

Нечестно это было! Демид только разговорился с ним, только подобрался к главному, и вот пожалуйста – сеанс окончен. Демид рванулся вперед, к старику, забыв о низком потолке, и въехал лбом в бревно. В глазах его потемнело, и он свалился обратно, на глиняный пол.

Глава 23

– Демид! Дема! Что с тобой?

Кто-то лупил его по щекам. И довольно сильно. Больно.

Дема открыл глаза. Лека стояла на коленях перед ним и уже замахнулась ладошкой, чтобы в очередной раз влепить ему пощечину.

– Прекратить избиение! – скомандовал Демид. – Лека, ты что, передумала?

– Что – передумала? – Лека таращилась на него, как на пришельца с того света.

– Умирать передумала?

– Я?! Я думала, это ты того... Копыта откинул.

Дема громко заржал. Лека посмотрела на него с недоумением, а потом начала хихикать – все громче и громче. Минут пять они хохотали до слез, и не могли остановиться, и катались по траве, и вытирали слезы, и суровые ели смотрели на них с раздражением – вот еще, дети малые, устроили тут концерт на полянке.

– Уф-ф, не могу! – Дема лежал на травке, и держался за живот, и смотрел в небо, и любовался озорными летними облачками. – Красота, Лека! Ей-богу, никуда уходить не хочется. Ты как насчет пикничка?

– Умираю от голода. – Лека уже запустила лапу в рюкзак и уже жевала что-то, набив щеки, как хомяк. – Слушай, по-моему, я похудела немножко. Штаны сваливаются.

– Отставить! – заорал Демид. – Рядовой Прохорова, вы чего это казенное добро без вилки жрете! Совсем культуру растеряли, понимаешь! Ну-ка, встать по стойке «смирно», пятки вместе, руки по швам. По швам, я сказал, чего вы их в карманы засовываете?

Лека фыркнула, и крошки недожеванного бутерброда полетели Демиду в лицо... Дема брезгливо отряхнулся, дотянулся до рюкзака и достал оттуда белую ткань.

– Скатерочка, – сказал он с любовью, нежно разглаживая чистую ткань на траве. – Скатерочка-самобраночка. Повернись к лесу передом, ко мне... э... ну, предположим, едой. Дема кушать хочет. Пока тут некоторые без сознаниев валялись, он, как всегда, черную работу делал. И черную работу, и мокрую работу, и всякую противную работу он делал, и все всухомятку. А сейчас Дема кушать будет. Культурно кушать. Потому как он некультурно кушать не могет, как некоторые оборванки. Потому как душа его нежная требует чистоты, красоты и всяческого отдохновения...

Так бормотал Дема, а на столе между тем появлялись всякие тарелочки в вакуумных упаковочках – и, салатики, и колбаска копченая, и рыбка специального посола, семужка розовая, ароматная, и буженинка, и хлебушек мяконький, и огурчики малосольные, и, само собой, бутылочка водочки – не какой-нибудь там импортной, с двумя Распутиными, мигающими невпопад, а нашей, местной водочки, экологически очищенной и полезной для здоровья. Удивительно, как Дема дотащил все это и не выкинул где-нибудь под кустом, но, как вам известно, Дема у нас – двужильный парень, и к тому же гурман и чревоугодник большой, и скорее скинул бы какой-нибудь другой груз, например Леку, чем свой упакованный закусон. Вот такой молодец наш Дема! Не забывает о душе! И сидит он уже перед своим дастарханом, как турецкий паша, и хлебосольно проводит рукой над скатертью, и говорит голосом ласковым, со всей культурностью.

– Садись, дорогая гостья, – говорит он. – Садись, сладкая моя Лека, и кушай, что хочешь, даже икру. Не жалко. Только кушай культурно, а то я тебе руки вырву, солнышко мое ненаглядное. Потому как мне твое крокодилье заглатывание пищи весь аппетит перешибает.

И сидят они вдвоем, и кушают интеллигентно, жуют с закрытыми ртами, и пальцы не облизывают, а вытирают культурно о штанину. И пьют они водку из маленьких хрустальных лафитничков с синими искорками на гранях (хотя у автора есть подозрение, что это простые пластмассовые стаканы, но кто теперь докажет?), и ведут приятный разговор.

– Демид, где мы?

– Черт его знает. Ик! – Дему одолел приступ икоты, и он сделал большой глоток из фляжки. – Где-то в еловом лесу. Ты сама-то хоть что-нибудь помнишь, Лека?

– Ты пропал. Говорили, тебя в тюрьму посадили. Я совсем одна осталась. И Лесные позвали... Позвали меня в Круг. Они сказали, что все расскажут мне. Но карх пришел раньше меня. Он убил всех. А дальше... Я не помню ничего. Я только помню, что кто-то сказал мне, что надо найти Знающего.

– Я нашел Знающего. – Дема вдруг посерьезнел, даже жевать перестал. – Знает-то он, судя по всему, много, да так ничего мне толком и не сказал. Впрочем, одну неплохую мыслишку подкинул...

– Кто он, этот Знающий? Откуда он?

– Я думаю, он оттуда. – Дема ткнул пальцем в небо. – От Создателя нашего. Посол по спецпоручениям. Старый, как мезозойская эра. И уставший до чертиков. Меня, Лека, судя по всему, снова втянули в большую игру со сплошными летальными исходами. Хотя задача на теперешний момент проста. Надо убить этого Короля Крыс. Карха. Иначе он убьет меня. Я ему почему-то очень не нравлюсь.

А дальше Демид вкратце рассказал, кто такой карх и откуда он взялся. Рассказал и о культе Короля Крыс в городе. Поведал, за что его запихнули в тюрьму и как он оттуда выбрался.

Но о самом главном Дема почему-то промолчал. Наверное, из скромности. Ничего не сказал о том, что он – Последний Кимвер и все страсти разгорелись из-за его скромной персоны. О том, что, как только земной срок его закончится, закончится и Время Человеков.

Страхи-то какие.

Пожалуй, Дема и сам в это не очень-то верил. Вовсе не хотелось ему быть такой значительной фигурой, да еще и подлежащей торжественному закланию. И уж тем более не хотелось ему быть Бессмертным. Насмотрелся он только что на одного бессмертного. Не похоже было, чтобы Бьехо получал какое-то удовольствие от своей бессмертности. Он выглядел как человек, который очень хотел умереть. Он устал от жизни.

– А я? – спросила Лека. – Что ты обо мне расскажешь?

– Ничего хорошего. Получил я твой телепатический сигнал, что, мол, плохо тебе. Бросил я все свои дела в городе и помчался тебя выручать, сокровище ты мое. Еле нашел тебя – в лесу, на березе, голую и окоченевшую. И что ты думаешь? Вместо того чтобы с радостью кинуться ко мне в объятия, ты устроила безобразную потасовку. Кричала на каком-то неприличном языке, кулаком мне в глаз засветила! Вот, фонарь видишь? – Дема дотронулся до лилового синяка на скуле. – Твоя работа! Степка – свидетель.

– Прости. – Лека скромно потупила глаза. – Демочка, милый мой! Спасибо тебе.

Она встала, подошла к Демиду сзади и обняла его за шею. Так и стояла и молчала, и пахло от нее теперь уже не березовыми вениками, а, как прежде, тепло и привычно, и Демид даже закрыл глаза и подумал, что, может быть, и не было той дикой ночи у Русалкиного Круга, и бешеного трехдневного марш-броска по непроходимой чаще с полутрупом Леки на плечах, и вообще ничего не было. Есть только этот пикничок на полянке и милая девушка Лека, по-прежнему такая красивая и желанная, что дух захватывает. И не только дух...

– Знаешь, Лека, чего я сейчас хочу? – спросил Демид сиплым голосом.

– Чего?

Демид сообщил ей о своем желании на ушко, и Лека улыбнулась и порозовела. Ей очень понравилась Демина мысль.

А ели были опять недовольны. Что за люди такие невоспитанные! Вытворяют что хотят! То хохочут, то кувыркаются в голом виде по всей поляне. Никакого понятия о скромности!

* * *

Лека и Демид возвращались в город. Окружным путем, через две соседние области. И сейчас тряслись в дорогом купе спального вагона фирменного поезда. Почему-то показалось Демиду, что в электричке, где можно свободно шнырять по проходам, легче их вычислить и найти. Да только куда деваться? Вот он, родной вокзал. Приближается, черт бы его побрал. Как ни крутись, мимо все равно не проедешь.

Дема снова был замаскирован. А вот Лека... Демид надеялся, что в ориентировках, что раздавали милиционерам, не было ее фотографии. Она-то тут при чем? Собак не выращивала, из тюрьмы не драпала.

Dum spiro, spero. [Пока дышу, надеюсь (лат.).]

– Дем... – Лека прижалась к Демиду, смотрела, как мелькают в окне первые городские дома в желтых квадратиках вечерних огней. – Страшно мне. Заметут нас в городе, как котят. Нужно нам было оставаться там, в лесу.

– Ну, милая... – Дема развел руками. – Такого я от тебя не ожидал. Я думал, ты романтик в душе. Ты представь только – нашел бы нас карх, этот веселый розовый волчонок, в лесу. Употребил бы в пищу. И все – никакой славы, только размазанные клочки кровавой слизи в траве. А тут, в городе!.. Наши с тобой портреты на всех заборах с надписью: «WANTED» [Разыскивается (англ.).]. Крупным планом в газете: «Монструоз двадцатого века со своей кровожадной помощницей наконец-то изловлен российскими внутренними органами!» Наши мордовороты с оскаленными клыками на всю полосу. «Экономика страны сразу пошла на поправку! Оказывается, зловредные оборотни Коробов и Прохорова пожирали не только невинных людей, но и денежные финансы! Подкупали честных чиновников, задерживали выплату зарплаты, продавали детей американским цыганам, двигали НАТО на восток, развращали здоровый дух нации». Напишем мемуары, как мы шпионили в пользу Бангладеша и топили радиоактивные отходы в кремлевском сортире. Будем приговорены к высшей мере, великодушно помилованы президентом и пристрелены при пятой попытке к бегству.

– Нет, в самом деле, что ты задумал, ненормальный?

– Увидишь. – Демид усмехнулся, и Леке стало не по себе. Видела она уже такое выражение его лица. Спокойной жизни оно не предвещало.

Коробов взял след.

* * *

Демид чувствовал себя довольно неуверенно. До этого он нагло, в открытую, пересекал необозримые просторы родной Отчизны, уже числясь во всероссийском розыске. Но тогда что-то внутри его говорило, что настоящей опасности нет. Мастера своего дела, настоящие профессионалы, не попались ему на том пути. Промахнулись, ошиблись, искали его не там, где следовало. Но теперь это же что-то навязчиво шебуршилось у него в душе, ежилось от страха. Сейчас вокзал был опасен.

«Настоящий профессионал» означало теперь не только специалиста по наружному наблюдению. Это мог быть и настоящий убийца. Если уж Демид был такой важной картой в этой игре, то не стоило играть с ним дальше. Безопаснее было кинуть его карту на стол. Открыть козырь. Кинуть карту Демида на черный шершавый стол асфальта, в лужу его собственной крови. Прострелить карту в самое сердце, и дело с концом.

«Там есть кто-нибудь, на вокзале? Кто-то из серьезных людей?»

Снова за советом. К внутреннему «Я». Он всегда давал хорошие советы. Демид уже начал относиться к нему с уважением. Хороших советчиков стоит уважать. Тем более, когда они внутри тебя. Очень удобно. Справочная программа в башке. Подвел стрелочку к нужному значку, кликнул мышкой – и «Help» на весь экран. К тому же русифицированный.

Не знаю.

«Как – не знаешь?! – Демид даже опешил. – На кой черт ты мне тогда даден? Может, у тебя там сломалось что-нибудь? Слесаря-наладчика надо вызвать? Оттуда, из небесной мастерской?»

Глупая шутка, я это лишь только ты сам. Не забывай, есть предел, я больше твоя память нежели способность к сканированию.

Тьфу ты!

Вылезли в коридор. Пассажирский народ уже повыскакивал из своих купейных клетушек, прилип носами к окнам. Поезд то ускорял ход, вздрагивая и клацая всем своим огромным членистым телом, то тормозил, он уже скользил по рельсам города, но никак не мог добраться до места, где мог бы встать и отдохнуть.

С шипением выбросить кубометры сжатого воздуха, кубометры сжатых пассажиров и расслабиться.

Четыре бабенки, стоявшие рядом с Демидом, оживленно показывали пальцами в окно, и обсуждали все, что попадалось им на глаза. Громко обсуждали. Разговаривали, не боясь, что кто-то подслушает их разговор.

Потому что говорили они на английском.

Они были иностранками, эти четыре тетки. Одна из них, стандартно крашенная блондинка, девушка лет сорока, а-ля Джейн Фонда восьмидесятых годов, с мускулистыми ногами, затянутыми в черные джинсы, точно была американкой. Судя по тому, как она восклицала «no way» [Не важно (англ.).] по поводу и без повода, по тому, как тянула свое «yeah...» [Да (амер.).], она заслуживала на грудь таблички: «I'm American. I'm looking for some knick-knacks. Do you accept credit cards?» [Я – американка. Ищу какие-нибудь сувенирчики. Кредитные карты принимаете? (англ.).]

Вторая была ростом повыше Демида, лет тридцати пяти, этакая сухощавая кобылица, с унылым лошадиным лицом, с плечами, напоминавшими по форме вешалку для одежды. На вешалке этой висел совершенно мужской широченный пиджак, болтавшийся из стороны в сторону при каждом покачивании поезда. Мало того, пиджак был дополнен вполне мужской (без всяких скидок на Unisex) рубашкой и абсолютно мужским галстуком в желто-коричневую бухгалтерскую клеточку. Правда, ниже пояса все же наблюдались обычные синие джинсы и ковбойские сапоги. Дема скорее ожидал бы обнаружить там брюки со стрелочками и лаковые черные туфли сорок третьего размера.

Разговаривал сей субъект непонятного пола мало. И с таким странным акцентом, что Дема не понимал ни слова. Не так уж хорошо знал Демид английский. Вот Лека – да! Она щебетала, как попугайчик. Работа у нее такая была.

– Слышишь, Лека? – Дема тихо толкнул локтем свою попутчицу. – Вот эта лошадка в пинжаке цвета навоза, она откуда? Акцент у нее жуткий. Из Голландии, что ли?

– Англичанка она, – сказала Лека, не отрываясь взглядом от окна. – Это йоркширский диалект. «Ми модэ» вместо «май мазэ».

При слове «йоркширский» тетка вздрогнула и внимательно посмотрела на Леку.

– А остальные две? Вон та брюнеточка с розовой попкой? Она откуда?

Попка была действительно что надо. Девушка небольшого росточка в черной кожаной куртке облокотилась локтями на поручень окна и выпятила ягодицы, туго обтянутые розовыми трикотажными леггинсами. Сразу было видно, что никаких трусиков под этими леггинсами нет. Вторая брюнетка имела квадратное мощное туловище, внушительный бесформенный бюст, кепку с козырьком на голове и была одета в синий свитер и ярко-оранжевый жилет. Она настолько напоминала укладчицу асфальта, что хотелось дать ей в руки совковую лопату и крикнуть грозным начальственным голосом: «Марьстепанна, чё простаиваешь-то?! А ну, за работу!»

– Эта симпампулька – с явным испанским или итальянским акцентом, а тетка в кепке – наверное, американка, во всяком случае, англоязычная. – Лека говорила едва слышно. – Только ты на эту задницу зря таращишься. Тут тебе ничего не светит. У этих четырех дамочек ориентация того, не совсем нормальная.

– То есть они что, «голубые», что ли? – Демид еле сдержался, чтобы не повернуться к бабенкам немедленно и не начать их бесцеремонно разглядывать, как кенгуру в зоопарке.

– Баб «голубых» не бывает, – терпеливо объяснила Лека. – «Голубые» – это мужики. А этих называют «розовыми».

Демид стоял и вслушивался, и наконец-то начал улавливать обрывки разговоров. Только теперь до Демида начало доходить, в чем состояла странность четырех дамочек. Блондинка сообщила, что сделала себе стерилизацию, перевязала трубы, и все дружно выразили удивление: на кой, мол, shit [Черт (англ.).], она это сделала, ведь само собой разумеется, что она doesn't fuck with men [Не трахается с мужиками (англ.).]. На что блондинка заявила, что сделала это на случай войны – если в United States начнется война, то ее могут изнасиловать эти самые men [Мужики (англ.).], которые, как известно, все animals [Животные (англ.).].

Такой убийственно бредовый аргумент, как ни странно, удовлетворил «лошадь» и «асфальтоукладчицу», они дружно закивали, затараторили о чем-то своем, лесбиянском. Маленькая брюнетка молча стояла и смотрела в окно. Грустно смотрела.

– Как ты думаешь, – спросил Демид Леку, – она совсем «розовая»? Она похожа на обычную девчонку. И компания этих теток, по-моему, ей не очень-то нравится.

– Может быть. – Лека бросила взгляд украдкой на объект изучения. – Может быть, она – «В» [Бисексуал]. Но вот эта мымра в рыжем жилете – ее «мужик». И эта мымра, скорее всего, платит за все удовольствия. Сам понимаешь, если тебе платят, то нужно работать. Даже если работа тебе не нравится.

– Я хочу с ней поговорить...

Поезд лязгнул металлом, остановился, и весь народец тут же оживился, схватился за свои сумки-чемоданы, желая побыстрее вырваться из душного вагона. Но не тут-то было. Какая-то заминка произошла на выходе. Демид вытянул шею, пытаясь увидеть хоть что-нибудь через окно.

Ага. Понятно. Два милиционера вошли в вагон, начали проверку документов. Возились с пассажирами там, на выходе. Не спешили. Правильно, куда спешить-то? Демид уже здесь, никуда он не денется. Эти двое блюстителей закона еще не знали, что он стоит здесь, в коридоре. Они вообще никогда не видели его. Но они узнают его, если увидят. Потому что они искали их. Искали Демида и Леку. Демид был в этом уверен.

– Добрый день, леди, – быстро произнесла по-английски Лека. – Мы рады приветствовать вас в нашем городе.

Английский язык Леки был безупречен. Даже тупой Демид понимал его.

– Здравствуйте.

Тетки заулыбались, оживились, словно давно ожидали, когда Лека заговорит с ними. Блондинка бросила на Леку такой оценивающий, ощупывающий взгляд, что у Демида невольно зачесались кулаки. А Лека – что ей? Даже не порозовела. Ответила на этот взгляд чуть ли не призывно. Sex appeal [Сексуальный призыв (англ.).].

– Извините, что я вмешиваюсь в ваш разговор, – продолжила Лека. – Извините. Но мне кажется, у нас есть кое-что общее. Меня зовут Ирина Дегтярева. Я активистка движения «Любовь без границ» нашего города. Вы понимаете, что это значит... Сексуальное меньшинство. У нас в России существуют определенные проблемы с этим. Мы вынуждены бороться за свои права любить человека своего пола.

– О да, да! Приятно познакомиться! – Дамочки закивали. – Мы встречались в разных городах России с активистками... С представителями нетрадиционной сексуальной ориентации. Но честно говоря, мы не встретили определенных трудностей в нашем общении. В Москве нам очень понравилось. Там больше свободы для нетрадиционно ориентированных, чем даже в некоторых штатах США.

– Вам повезло. – Лека заговорщически сдвинула брови. – Но вы же знаете, что в постсоветской России еще достаточно атавизмов. Мужчины... Животные. Это все их происки. В нашем городе все иначе. Плохо, что вас не предупредили. В нашем городе можно выглядеть только традиционалом. Иначе вы можете иметь большие неприятности. Штраф, депортация, унизительные допросы в полицейском участке.

Тетки заметно испугались. «Лошадь» в пиджаке даже побледнела. Она, наверное, уже вообразила, что страшные советские милиционеры с саблями и звездами на ушанках сейчас набросятся на нее и поволокут в кутузку. А может быть, даже и изнасилуют.

– Но ведь мы выглядим вполне обычно, – произнесла она, дико коверкая слова на своем йоркширском. – И нам не должно ничего угрожать. Мы есть неприкосновенные лица...

– Не беспокойтесь! – Лека стерла тревожное выражение со своей физиономии и разразилась ярчайшей фальшивой улыбкой. – Это Иван Сидоров, мой телохранитель. – Она ткнула пальцем в Демида. – Он воевал в Эфиопии, Афганистане и Чечне. Он настоящий профессионал.

– О, как хорошо! – восхитились тетки.

Демид стоял молча. Он не пытался выглядеть как Шварценеггер или Ван Дамм. Он и без того выглядел довольно устрашающе. Небритый после недельных блужданий по лесу. Потный и мрачный.

– Мы можем помочь вам устроиться в лучшую гостиницу, – продолжала щебетать Лека, все быстрее и быстрее, потому что очередь их двигалась и приближалась к проверяющим документы ментам. – Мы поможем вам связаться с представителями нашей организации. Но вы должны представить меня и Ивана как иностранцев. Мы – известные борцы за свободу секса, пардон, за свободу ориентации, нас могут узнать. Нас могут преследовать. Представьте нас как членов вашей туристической группы. И постарайтесь не показывать ваши документы. Никакие. Это опасно. Вас могут внести в список. Могут забрать документы, деньги...

Уф-ф...

Очередь подошла. Помогай, судьба. Они остались последними пассажирами в вагоне.

– Sure, – сказала «лошадка». – I'll try. Hope cope. Just in case, I am Leticia. [Конечно. Я попытаюсь. Надеюсь, что справлюсь. Кстати, меня зовут Петиция (англ.).]

– Ваши документы, – с вежливой улыбкой произнес милиционер в чине лейтенанта. Он выглядел очень культурно. Он был строен, гладко выбрит, и от него пахло французским одеколоном «Egoiste». Никак он не был похож на казака с шашкой. Второй милиционер был огромен ростом, румян и круглолиц. Пахло от него похуже, чем от лейтенанта, но опасным он тоже не выглядел.

Летиция медленно подняла свой пластмассовый кейс и вручила его лейтенанту. Лейтенант стоял, недоуменно хлопал глазами и держал открытый чемоданчик в вытянутых руках, а Летиция рылась в нем, бормоча что-то под нос. Наконец она нашла то, что искала, захлопнула кейс на замки и взяла его из рук оторопевшего и вспотевшего блюстителя закона.

В руках ее была небольшая черная книжечка. Разговорник. И никаких документов.

Она долго листала свою книжицу, шелестела страницами и наконец произнесла, читая по слогам:

– Ми туристи из Ю-Эс-Эй. Нам очьен нравьитса ваш город. Спасьибо. Поджалюста.

– Предъявите ваши документы, пожалуйста. – Лейтенант был настойчив в своей вежливости. – Документы, понимаете? Паспорт. – Он помахал в воздухе руками, изобразив что-то прямоугольное.

«Лошадка» Летиция снова уткнулась в свою книженцию. На этот раз она выдала следующее:

– Ми а трэвэлинг, э... путьешетвуем по Россия. Нас шьест человьек. Большой тьеатр очьен хороши. Нам понравилса очьен. Кразная площьяд, Кремлин... Поджалюста.

Здоровяк мент на заднем плане не выдержал и прыснул в кулак, маскируя свой смех под кашель.

– Слышь, Виталь, – сказал он негромко. – Она ведь по-нашему не рубит. Совершенно. Ты английский знаешь? Я немецкий в школе проходил.

– Знаю немножко. – Лейтенант лихорадочно соображал, пытаясь вспомнить хоть что-нибудь. – Как нас там учили-то?

–...И ми би хотьель вибрать что-ньибуд из рашен соувэниров, нацримьер матрошька... – Летиция читала свой разговорник, как карманный молитвенник, расставляя ударения в самых неожиданных местах. – Поджалюста.

В таинственном слове «поджалюста» ударение неизменно приходилось на первый слог.

– Дуюспикынглиш? – гордо произнес лейтенант. Произношение его было полно гордости за русскую фонетику.

– Да! – воскликнула на английском Летиция. – Конечно! Какое счастье встретить хоть одного идиота, который знает пару слов на английском. Хотя я уверена, тупое ты полицейское животное, что больше ты не знаешь ни черта. Но это не имеет никакого значения. Я могу разговаривать хоть три часа, но добьюсь своего...

Она тараторила с дикой скоростью, и слова ее сливались в сплошное йоркширское жужжание, непереводимое даже для Демида. Она говорила и говорила и вовсе не собиралась останавливать своего словесного потока.

– Что она говорит? – поинтересовался румяный.

– Да ничего интересного... – Лейтенант пожал плечами. – Погода, говорит, хорошая. И мужики им наши очень нравятся. Орлы мы, говорит. Особенно такие, как ты, Петя. Если б тебе, говорит, Петя, еще мозги в твою голову засунуть, ты бы на Западе за принца сошел.

– Ладно шутить... – Милиционер Петя махнул рукой, говорил вполголоса. – Вон та классная девчонка. – Он показал глазами на Леку. – С ней бы я поговорил. По-английски. Девочка – супер! Худющая только.

– Это у них диеты такие. Не жрут ничего.

– Чё делать-то будем?

– Да ничего! Пускай чешут себе. А то у меня уже голова трещит. И так ясно, что это не те, кто нам нужен.

– А парень-то, который с ними? Вроде похож маленько.

– Сейчас мы его проверим...

– Вуменс, ю гоу! – Лейтенант снова обаятельно улыбнулся, развел руками, приглашая к выходу. Когда Дема проходил мимо него, душка-милиционер придержал его за рукав. – А вы? – сказал он. – Тоже из Ю-Эс-Эй? Фамилия ваша как?

– Ye, – произнес Демид, даже не делая попытки улыбнуться. – I am from ass, old fellow [Да. Я – из задницы, приятель (англ.).]. – Он почесал переносицу, пытаясь вспомнить какую-нибудь фразу на испанском. – Y, hablando de este modo, cerro tras si la puerta у echo a andar por la escalera abajo [И с этими словами он закрыл за собой дверь и стал спускаться вниз по лестнице (исп.).].

Маленькая брюнетка обернулась и бросила на него заинтересованный взгляд. Не была она похожа на стопроцентную лесбиянку, хоть ты тресни!

– Гуд бай, Америка, – сказал лейтенант. – Жалко, нашего языка не понимаешь, парень. Рассказал бы чего интересненькое, как у вас люди живут. Интересно, которая из этих бабенок твоя?

– Veremos [Увидим (исп.).], – сказал Дема. И отдал честь двумя пальцами, на американский манер.

Глава 24

Свечерело уже изрядно. В синем полумраке зажглись первые фонари. Стояли самые долгие дни лета, а значит, время было уже ближе к одиннадцати. Автобусы уже не ходили. Впрочем, какие автобусы? Иностранцы, кажется, не ездят на автобусах.

Лека и три иностранные дамочки стояли тесной кучкой и что-то живо обсуждали на английском. Наверное, что-нибудь розово-голубое.

– Se ve que tu hablas en Espano, Ivan? [Ты, оказывается, говоришь на испанском, Иван? (исп.)] – Маленькая брюнетка тронула Демида за руку.

– Un poco. Y mi nombre no es Ivan. Ademas, mi amiga no es lesbiana. [Немного. И я не Иван. Кроме того, моя подружка – не лесбиянка (исп.).]

– Я догадалась.

– Кто-нибудь из них говорит на испанском?

– Никто. Они – тупые янки.

– А ты?

– Я – испанка.

– Наверное, тоже тупая, если связалась с ними. Как тебя зовут?

– Лурдес. Меня зовут Лурдес.

– Мы в большой опасности, Лурдес. Ты хочешь мне помочь?

– Да. Но что я могу сделать здесь, в чужой стране?

– Сейчас ты скажешь им пару слов. Ты скажешь им то, что сейчас скажу тебе я.

Демид приблизил губы к уху девушки и начал медленно, подбирая испанские слова, объяснять ей свой план. Дневная жара спала, и ласковый ветерок с недалекой Волги мягко шевелил темные волосы Лурдес.

Демид очень любил это время суток. Багровые отсветы солнца, утонувшего за далекими холмами. Добрый шепот лип, желтый отблеск фонарей на умытом асфальте. Ему так хотелось брести сейчас домой, в свою комнату, где так давно он не был, брести не спеша, вдыхая ночной свежий воздух и загадочно улыбаясь редким прохожим.

Но нет. Нет. Они были в опасности. Разговор с двумя милиционерами в вагоне – это так, ерунда. Детский лепет. Это, конечно, не профессионалы. Не те профессионалы, которых стоит бояться.

Его легко выпустили из города. Можно сказать, выпихнули со злорадным удовольствием. Но обратный путь ему был закрыт.

На вокзале был человек. Профессионал. Хоть один, но был. Не мог не быть. Демид не видел его, не мог опознать в толпе пассажиров, и это настораживало его еще больше. Ловушка медленно смыкала свои створки, чтобы захлопнуть их с резким лязгом, не оставить шанса на выход. Демиду нужно было просчитать каждое свое действие, насколько это было возможно, с учетом всех вероятных вариантов развития ситуации. Или не рассчитывать вообще ничего. Положиться на интуицию, на быстроту реакции. И на везение.

Когда-то его считали везунчиком. Сейчас бы Демид о себе такого не сказал.

– Ты поняла? – спросил он Лурдес.

– Да.

– Тогда вперед!

Лурдес подошла решительным шагом к своей подружке – «асфальтоукладчице».

– Тельма, – сказала она по-английски, – ты любишь приключения? Я знаю, ты всегда любила влезть в какое-нибудь дерьмо.

– Да, детка. – Тельма положила свою могучую лапу на розовую попку Лурдес и прижала ее к себе. – Помнишь, тогда, в этом fuckin Уругвае? Как мы драпали от этих fuckin копов? Я вмазала в баре в морду кому-то не тому. Он приставал ко мне, скотина. Он оказался троюродным братом местного начальника полиции. У них у всех там по миллиону троюродных братьев, у этих fuckin уругвайцев. Мы еле сбежали. Я успела поменять колесо за минуту до того, как эти обезьяны умудрились завести мотор своего разваливающегося «шевроле», fuckin «шевроле», древнего, как моя мамочка. Мы сбежали.

– Прекрати меня щупать, – прошипела испанка. – Нам же сказали, что здесь это не разрешено. Иван говорит, что нам сели на хвост. Их узнали. Полиция узнала Ирину. И они уже узнали тебя. Ты забыла, как наскандалила в этом little town? [Городишке (англ.).] Как он называется? Суздаль?

– Суздаль. Это недалеко отсюда. Меня отпустили тогда. Дурацкий городишко. Нормальной «травки» и то не достать!

– Тебе ничего не простили. Нужно смываться.

– Берем такси.

– Такси не годится, – встрял Демид. – И убери лапу с задницы Лурдес, Тельма, тебе же сказали.

– Мне нравится этот парень, – сказала Тельма хриплым голосом. – Хотя он и скотина. Когда я напьюсь, Иван, я высеку наскальную живопись на твоей морде.

Но руку все же убрала.

– Такси не годится, – повторил Демид. – Мы не влезем туда вшестером. Нам нужно что-то побольше.

Все уже отвлеклись и слушали их, напряженно блестя глазами в полумраке. Ситуация возбуждала их, полуженщин-полумужчин, искателей приключений. Они не брыкались, не качали права. Они уже навидались кое-чего в России. А Тельма в рыжем жилете оказалась не только асфальтоукладчицей, но также и матерщинницей, и любительницей мордобоя. Это было хорошо. Лишь бы только ее чрезмерная активность не начала работать против них.

– Что ты задумал? – Лека перешла на русский.

– Вон там, на стоянке, стоит джип. «Ниссан-патрол», черт бы его брал. Ненавижу «ниссаны». Дохлая машина. Дохлая и дорогая. Но в данном случае подойдет. Подойди к водителю. Притворись иностранкой. Говори с жутким акцентом. Сули ему золотые горы, соглашайся на все. Лишь бы он нас повез. Скажи, что поедем на автозавод. И еще. – Он схватил за рукав Леку, уже рванувшую к стоянке. – Я должен сидеть рядом с водителем. А эту девушку с отбойным молотком, – он кивнул на Тельму, – посадишь сзади от водилы.

– Ты думаешь, придется...

– Возможно. – Демид сделал нетерпеливое движение рукой. – Дуй!

Торговля продолжалась недолго. Лека замахала им от машины рукой, и они пошли по вокзальной площади, стараясь не бежать. Демид шел последним. Кажется, он весь уже превратился в зрение и слух, глаза его оттянулись к ушам, как у зайца, чтобы видеть все вокруг, не упустить ничего важного.

Вот оно. Двое отделились от стены, вынырнули из тени. Медленно, не спеша пошли к той же стоянке.

Это они. Должны быть они. Не менты. Может быть, из тех, почитателей Короля Крыс? Не все ли равно? Может быть, и лучше. Не будут стрелять на вокзале. Стрелять будут потом.

Надо посмотреть им в глаза. Тогда все будет ясно.

Тетки пихают свои баулы в багажник. Черт возьми, как медленно! Что они там носят, в этих сумках? Кожаные трусы и черные лифчики с клепками? Вечерние платья? Праздничные наборы резиновых членов в розовых бантиках?

Демид присел в двух метрах от машины. Стал завязывать шнурок. Лека уже кончала всех рассаживать.

– Гражданин, предъявите ваши документы!

Твердый голос над головой. Демид медленно затянул узел, поднялся. Выпрямился, посмотрел человеку в лицо. Ага, вот ты какой. Не шпана, не шантрапа блатная. Но и не мент.

Даже не бывший мент, пожалуй. А вот бывший спецназовец – пожалуй! Мастер каких-нибудь секретных операций. Серьезный мужчина.

А второго не видно. Опять ушел в тень. Где-нибудь неподалеку. Возможно, и со стволом, нацеленным тебе в голову.

– А вы кто такой, чтобы мои документы проверять?! – визгливо, скандально произнес Демид.

– Засунь свои документы себе в задницу, – тихо сказал человек. – Плевать мне на твои документы. Ты на мушке. Не вздумай пошевелиться.

Конечно! Плевать этому было и на документы, и на тех, кто сидел сейчас в машине. Их уже не существовало. Существовал только он, Демид. Он уже попался. Ему оставалось жить несколько секунд – Демид прочел это в глазах незнакомца.

А вот насчет мушки – это явный блеф. Чтобы уложить Демида с первого выстрела, нужен был оптический прицел. Хорошее оружие. Заметное. Не станет человек с таким оружием в открытую тусоваться на вокзальной площади.

Спецназ. Этот когда-то служил в спецназе. Не любил Дема спецназовский стиль. Не было в нем искусства. Только концентрация. Не было в нем жизни. Только смерть. Быстрая и хладнокровная.

Демид вспомнил одного своего знакомого. Бывшего руководителя спецгруппы. Полного человечка с добродушным лицом, всклокоченными седеющими волосами и хитрыми глазами. Человек этот был полным разгильдяем. Единственное, что он умел делать, – это драться. Он когда-то рассказывал Демиду о спецназовском бое. Демид не хотел научиться этому стилю. Он хотел только научиться обороняться от него.

Оборониться было трудно. Очень трудно.

– Ты – фуфло, – сказал Демид. – И Король Крыс твой – фуфлыжник. Я уже почти убил его. И убью до конца.

Первый удар был в горло. Конечно в горло. Демид ждал его. И были еще удары – быстрые, почти неуловимые, таранной мощи. Но они не дошли до цели. Демид не парировал их. Он просто двигался назад, уходил. Уходил очень быстро. Он это умел.

Человек уже отключился, вошел в транс. Демид знал этот секрет. Перед ним был уже не человек. Машина. Автомат. Он двигался вперед, как живая молния. Демид несся вперед спиной вокруг машины, вокруг злополучного «ниссана». Он мчался вперед спиной со, всей скоростью, на которую был способен. И это было все, что ему пока оставалось делать. Он не успевал ничего большего. Если бы он задержался на долю секунды, он попал бы в смертельную зону. Короткую зону, заполненную руками и ногами его противника. И превратился бы в мешок из переломанных костей.

Он двигался, но не безрезультатно. Долгие часы секунд, когда бежал он, как в Зазеркалье, как в обратном кино, спиной вперед, пошли ему на пользу. И время уже спрессовалось, и взорвалось, и выплеснулось фонтаном перебродившего вина, и стало послушным, податливым, как пластилин, и, хотя уже зашевелились человечки там, у вокзала, и начали свой невыносимо медленный стремительный бег к нему, он уже не боялся, он знал, что успеет. И мозг его еще не начал анализ, но глаз уже нашел брешь там, в круговороте бьющих насмерть конечностей автомата-убийцы. И даже мишень там сама собой нарисовалась, в этой бреши, в этой маленькой ошибке машины, работающей лишь в наступлении и не подготовленной к обороне, мишень с перекрестьем пунктиров, и с черным кружком в центре, и даже маленькими цифирками. И рука Демида уже приготовилась, чтобы поразить, чтобы удивить всех стрелков в тире, и даже вытянулась в острие из титана, а может быть, из нержавеющей стали или какого-нибудь другого металла, не все ли равно. Он пока придерживал ее, свою ретивую опасную руку. Еще рано было, нужно было оказаться в нужном месте, еще нужно было пробежать не меньше пяти шагов – целую вечность. И когда наконец-то настал его час, он с радостным криком выплеснул свою ярость, снял руку с предохранителя и позволил свершиться тому, что было неизбежно.

Те, кто сидел в машине, не видели почти ничего. Они не успели даже как следует перепугаться, потому что все действие заняло не больше десяти секунд. Только что неизвестно откуда взявшийся человек гнался за Демидом, и казалось, еще миг – и догонит. И вдруг, когда Демид поравнялся с правой дверцей, он изменил направление движения, прильнул на долю секунды к своему противнику. Человек, неминуемо должный убить Демида, раздробить его на мелкие осколки, застыл, парализованный, расставив руки и ноги. И вдруг взлетел в воздух, прогрохотал по крыше машины, перекатился и свалился на другую сторону, на асфальт. Да так и остался лежать.

А Демид уже сидел в машине. Дышал тяжело, как загнанный зверь, – попробуй побегай так.

– Поехали, – просипел он, еще не сумев перевести дух.

– Я не поеду! – взвизгнул парнишка-водитель, пацан лет девятнадцати с лицом херувимчика, с аккуратной светлой челкой, по виду – мажор и любимчик девочек. – Это не моя машина! Я по доверенности! Мать меня убьет!!!

К ним бежали уже со всех сторон. Милиционеры, омоновцы, штатские. Демид удачно выбрал место на дальнем, конце стоянки. Но он потерял много времени.

– Мать не убьет. Я убью. – Демид вытащил пистолет из кармана и воткнул в бок парню. – Ты мне не нужен. Я и сам могу поехать. А тебя склюют вороны. Поэтому считаю до пяти. И если через пять секунд мы не будем ехать...

Считать не понадобилось. Парень, всхлипнув от ужаса, даванул на газ. Колеса с визгом закрутились, сцепились все же с землей, и «ниссан» пулей вылетел на улицу, чудом разминувшись в двух сантиметрах с грузовиком. Джип начало заносить со страшной силой. Он совершил уже полный оборот и несся теперь боком на столб. Бабы дружно завизжали.

– Газку! Плавнее! – сказал Демид таким ледяным голосом, что парень неожиданно опомнился. – Я научу тебя водить джипы, сынок. Бутылку потом поставишь. – Он лег на сиденье на бок – левой рукой слегка притормозил ручным тормозом, правой схватился за руль. «Ниссан» вильнул в последний раз, едва не завалившись на бок, а затем вдруг выровнялся и полетел вперед как стрела.

– Держи, Тельма. – Демид протянул руку с пистолетом назад. – Возьми эту пушку. Если парень будет плохо себя вести, стреляй ему в затылок. Я машину удержу, не бойся.

Парнишка вцепился в руль еще крепче. Не так уж он плохо водил. Страх помогал. Стрелка спидометра остановилась где-то на ста сорока. Машина на полметра подскакивала на ямах, люках и рельсовых переездах, которые в изобилии водились в этой местности. Машины еще встречались на пути, они мелькали в окнах размазанными светящимися полосами, но дорога была широкой – шестирядный магистральный проспект, и парень пока умудрялся не вписаться ни в одну.

– Дерьмо! – раздался голос Тельмы. – Эта чертова пушка – игрушечная! Это игрушка! Ты обманул его!

– Разумеется. – Демид улыбнулся. – Разумеется, это игрушка. У меня нет разрешения на ношение настоящего оружия. Но ты все равно стреляй, дружище. Только не забудь сказать «пу-пу»!

Неуемный хохот раздался сзади и не стихал, пока Демид не заорал: «Заткнитесь, идиотки!» Рано еще было смеяться.

Точно. Первая машина появилась сзади. Два маленьких фонарика фар были еще очень далеко. Но они медленно приближались.

– Как тебя зовут, братишка? – Дема повернулся к парню.

– К-кирилл.

– За нами хвост, Кирилл. Ты можешь ехать быстрее?

– Н-нет. – Глаза Кирилла были совершенно безумными, наверное, он уже мысленно писал завещание, уверенный, что если его не пристрелят, то он неминуемо врежется во что-нибудь очень твердое. Может быть, он даже представлял себя на месте принцессы Дианы. Прощание с телом, толпы плачущих людей, цветы...

– Знаешь что, Кирилл, у меня для тебя хорошая новость. Я вовсе не собираюсь тебя убивать. Я пошутил. Можешь даже остановиться. Только знаешь – плохая новость тоже есть. Если ты остановишься, то убьем тебя не мы. Убьют тебя те плохие дяди, которые сидят у нас на корме.

– А это разве не ГАИ? – В голосе парнишки еще теплилась надежда.

– Нет, это не менты, друг мой. У ментов нет таких машин, чтобы ездить со скоростью под двести. – Конечно, Демид знал, что такие машины у ГАИ есть, но парнишке знать это было пока не обязательно. – Это очень плохие люди, Кирилл. Это настоящие скоты. Они не будут разбираться, чья это машина, твоя или мамина. Они просто догонят нас. И расстреляют из автоматов. Так это делается.

– А ваш пистолет?

– Я дам его тебе, – сказал Демид. – Ты будешь отстреливаться. Все ж таки нас с тобой только двое мужиков здесь. Остальные... с позволения сказать, женщины. Почти.

– Я б-больше т-так не могу, – сказал Кирилл, стуча зубами.

– Я сам сяду за руль, – сообщил Демид. – Только останавливаться нельзя. Скорость снижать тоже нежелательно. Ладно, разрешаю скинуть до стольника. Потом наверстаем.

– А как? Пересаживаться-то?

– Очень просто. Я подлезу под тебя. Подлезу, возьму руль. И вся любовь. Шпарь ровно по левому ряду. Никуда не виляй – улетим к чертовой матери. Вон видишь, впереди «КамАЗ»? Через двадцать секунд мы упремся ему в зад. За это время мы должны успеть. Начали!

Демид аккуратно, стараясь не задеть никакие рычаги, стал перемещаться на левое сиденье.

– Задницу подними! Подними, сказал! Места хватит. Здесь джип, не «Запорожец»! Так, еще маленько. Руль держи! Что ты делаешь, кретин?!

– «КамАЗ»!!! – заорал парень, уже ненужный, лишним грузом лежащий на Демиде. Он судорожно вцепился в руль и пытался повернуть вправо. Они летели прямиком в огромный фургон. Но справа от «КамАЗа» злополучно болтался какой-то ветеран «Москвич». Места на дороге не было. Бабы заорали снова.

– Мать твою! – Кирилл получил локтем в бок и свалился с Демида. Демид рванул влево и в сантиметре от «КамАЗа», мотающего своим многотонным задом, вылетел на встречную полосу. Встречная машина (непонятно уже какая) ослепила светом фар, с ревом шарахнулась наискось через три полосы, закрутилась на обочине, но справилась, остановилась. Демид не видел этого – не до того ему было. Джип снова начал вальсировать, шел боком, но Дема и не думал его останавливать. И когда «ниссан» развернулся на сто восемьдесят, Демид неожиданно сыграл ручником, плавно сгазовал, выровнял занос и поехал в противоположную сторону. Теперь они мчались обратно к вокзалу.

– Лека, смотри в окно! Постарайся увидеть ИХ! – Демид выключил фары и лупил вперед в темноте, все наращивая скорость. Машина шла плавно, только уши закладывало. Дамочки успокоились – настолько очевидны были преимущества Демида как водителя.

– Вот они! – крикнула Лека.

Машина преследователей промчалась мимо них, по встречной полосе, едва не задев их боком, и моментально скрылась из поля зрения. Нелегко затормозить и развернуться, если у тебя на спидометре сто семьдесят.

– Хорошо. Пока мы оторвались. – Демид немедленно начал тормозить и вдруг нырнул вправо, в какую-то темную улицу, на которой висели все возможные знаки, запрещающие движение. – Какая машина у них была?

– Не поняла. Что-то типа «БМВ». Или «альфа-ромео»?

– Ладно. Пусть они теперь нас поищут. Теперь у нас другая опасность. Менты. Их тут до черта.

Они снова были в нескольких километрах от вокзала. Дороги, как таковой, здесь не было. Демид включил фары и почти на ощупь плюхал по совокупности колдобин, ям, вонючих луж и наваленного как попало строительного дерьма. Измученный джип болезненно реагировал на каждый подскок металлическим грохотом днища.

– Чего там гремит? – спросил Кирилл тонким голосом. Он сидел бледный, бедный парнишка, держался за ушибленный бок. Не повезло ему сегодня.

– Подвеска задняя полетела, – сообщил Демид, в очередной раз тормознув так, что все пассажиры дружно полетели вперед. – Я же говорю – дохлая машина. Здесь БТР нужен.

– Черт! – Парень схватился за голову. – Вы хоть знаете, сколько это будет стоить?!

– Знаю... Нечего выпендриваться. На «ниссанах» и «тойотах», и прочей корейско-японской лабуде, надо во Владивостоке ездить. Здесь вся эта роскошь – до первого ремонта. Как привезут тебе запчасти из Японии, как залудят на них цены со всеми накрутками – и ты уже без штанов, парень.

– Ну что ж мне, на «Жигулях», что ли, ездить?

– Езди на «Жигулях»! – Демид резко остановился, и все снова попадали вперед. – Или купи себе «ауди» сотку, если уж тебе так иномарку хочется. Она хоть на машину похожа. Все, приехали, Лека! Вылезаем!

– А как же мы дальше? – Голосок Леки сзади. – Нас здесь пешком в два счета выловят! А нам на ту сторону реки надо. Может, еще проедем?

– Я не о нас, о них думаю! – Демид ткнул пальцем в притихших бабенок. – Если мы сейчас на магистралку вылезем, то им конец. А ты, братишка, не скорби о машине. Починишь ты ее. Вот если тебя шлепнут, чинить уже нечего будет. Стой тут пока. Пару часиков подожди. Я думаю, все обойдется.

– А милиции что говорить?

– Что хочешь. Они тебе сами расскажут, как лучше написать. Тельма, – Демид перешел на английский, – пистолет подаришь этому парню. Я ему обещал. Пусть знает, из чего его чуть не пристрелили. Мы уходим. Спасибо вам за сотрудничество. И извините, что втянул вас в эту историю.

– Ничего. – Голос Летиции звучал чуть печально. – Вам нужно было помочь, это я поняла сразу. Мне кажется, вы – хорошие люди, Иван и Ирина. Удачи вам!

– К тому же будет что вспомнить! – хрипло добавила Тельма. – Я не могу поверить, что со мной случилось такое fuckin приключение!

Блондинка молчала. Ее тошнило.

– Lurdes, – сказал Демид по-испански. – Сото estas? [Лурдес, как ты? (исп.)]

– Estoy mejor ahora. – Черные глаза Лурдес блестели, и она улыбалась. – Yo vomite, de veras, pero aim asi todo fue estupendo. Estubiste bravisimo, Ivan, о como te llamas. A nosotros no nos mataran? No? [Сейчас лучше. Меня вырвало, правда. Но все равно было здорово. Ты молодец, Иван, или как там тебя зовут на самом деле. Нас не убьют? (исп.)]

– No. – Демид тоже улыбнулся. – Dile eso a todos, van a estar bien. Solo... sabes, deja todo esto, tu eres una chica encantadora. Con que fin estos juegos de solo sexo? Те casaras, у tendras magnificos hijos [Нет. Передай это всем – у вас все будет хорошо Только... знаешь, Лурдес, бросай все это. Ты – чудесная девушка. Зачем тебе эти однополые игры? Выйдешь замуж, родишь прекрасных детишек... (исп.)].

– Yo quiero un nino tujo. – Лурдес провела язычком по пересохшим губам. – Те deseo, Ivan. [Я хочу ребенка от тебя. Я хочу, Иван (исп.).]

– Сейчас это невозможно, – грустно сказал Демид. – Когда-нибудь, в другой жизни...

– Ну хватит там на испанском секретничать! – Лека уже ревниво тянула его за рукав. А с другой стороны не менее ревниво глядела «асфальтоукладчица» Тельма. – Пойдем.

– Прощай, Лурдес. – Дема послал девушке воздушный поцелуй. – Ты поняла меня?

– Si. Hasta luego. [Да. До встречи (исп.).]

И они почавкали по ночной, никогда не просыхающей грязи.

Глава 25

Демид шел впереди, Лека не отставала, хотя это было довольно трудно – не отставать в завалах мусора. Трущобы – вот какое название больше всего подходило для этого места. И ведь было это в самом центре города. Когда-то, сто лет назад, здесь была слобода, в которой жили самые что ни на есть зажиточные купцы и мещане. Ярмарка была рядом – огромная, российская, с товарами со всего мира.

А потом пришли большевики и навели порядок. Не стало ни ярмарки, ни купцов, ни мещан, ли товаров. Остались только трудящиеся.

А теперь здесь жили в основном представители популяции со странным названием «лица кавказской национальности». А также лица среднеазиатской, восточноазиатской и других непонятных национальностей. Потому что рядом был центральный рынок – самый большой в городе, и все эти лица торговали там всем, чем только можно было торговать, а зачастую и тем, чем торговать было совсем нельзя. А двухэтажные домишки, такие аккуратные и ухоженные всего лишь сто лет назад, – что же они? Разваливались помаленьку. Сбрасывали с себя древнюю кожу заплесневелой штукатурки. Скрипели и оседали стропилами, балками, досками и прочими деревянными внутренностями. Никому не было до них дела. Они были предназначены под снос, да только никто не собирался их ни сносить, ни ремонтировать. Так и жили они, как приговоренные к высшей мере наказания – год за годом в ожидании: то ли расстреляют, то ли помилуют.

– Это плохое место, – сказала Лека, с отвращением разглядывая свою кроссовку, вымазанную чем-то подозрительно коричневым. – Даже не то плохо, что народ здесь живет неотесанный. Плохо то, что на ментов здесь нарваться – раз плюнуть. До ментовки районной – два квартала. Угораздило тебя...

– Нормально! – бодро произнес Дема. – Чего это ты на милицию взъелась? Очень у нас даже хорошая милиция. Порядок бережет. Вспомни этих двух орлов в вагоне – любо-дорого посмотреть! К нам отнеслись со всем вниманием. Не милицию нам надо с тобой бояться. Уж с ними-то мы как-нибудь разберемся.

Бодрость в его голосе была фальшивой, вот оно что.

Они вышли на другую улицу – более широкую, более освещенную. Здесь даже были люди. Разгружали фургон, таскали коробки с бананами, апельсинами, ананасами и прочими дарами леса. На Демида косились любопытно, но никто с вопросами не приставал.

Они почти уже добрались до конца улицы, когда из-за угла вышли двое в серой форменной одежде. С дубинками на поясах. Вышли и замерли остолбенело. Вытаращились на наших беглецов. А чего таращиться-то? Никогда опасных преступников, что ли, не видели?

Дема сделал шаг назад, и оба мента одновременно, как близнецы, потянули руки к поясу. Что они делали дальше, Дема с Лекой не видели. Потому что секунду спустя они уже летели назад, к спасительной темноте.

Коробки с бананами оказались на их пути, Демид сделал замечательный прыжок, на зависть любому бегуну с барьерами, и оказался по ту сторону картонной баррикады. Лека тоже не осрамилась. А вот милиционеры не прыгнули. Может быть, посчитали ниже своего достоинства скакать через какие-то там неотечественные коробки. А может, физподготовкой мало занимались. И пока блюстители порядка с начальственным ревом расталкивали и пинали несчастную картонную тару, беглецы нырнули в первую же подворотню и затаились.

Слышно было, как патрульный орет в рацию: «Максимов! Тут они! Оба! Восьмой дом! Не уйдут! Давай машину!» Подворотня выходила в глухой двор, воняющий Бог знает чем и заваленный черт знает чем. Удрать отсюда не было никакой возможности.

Дема побежал вдоль дверей, пытаясь открыть их. Третья дверь, в самой глубине двора-колодца, неожиданно поддалась. Демид напрягся, дернул изо всех сил – старый замок не выдержал, треснул, вылетел из гнезда, и дверь распахнулась, едва не въехав Леке по лбу.

– Не пристрелят нас тут? – Лека тяжело дышала над ухом.

– Пристрелят, – пообещал Демид и первым нырнул внутрь.

Пахло здесь так, что обгаженный двор показался по сравнению с этим парфюмерным магазином. Сперва Лека решила, что это – склад или, в крайнем случае, старый чулан, столько здесь было всякого неописуемо пыльного барахла, сундуков, покрытых паутиной, полуистлевших тряпок, висящих, лежащих и даже сидящих и стоящих, догнивающих свой век в обществе рыночных крыс. Однако и здесь кто-то обитал. Ворох одежд в середине клетушки зашевелился, и оттуда появилась голова (Короля Крыс? Демиду на мгновение показалось, что он узнал этот запах гниющей плоти, сопутствующий отвратительной твари) старухи, жирной, древней, черной и носатой настолько, насколько это вообще дозволяет человеческая природа. Если бы нос этой мегеры был горбатее и длиннее еще хотя бы на сантиметр, ее уже можно было бы классифицировать как представителя нового человеческого вида, что-нибудь типа «Homo nasalis» или «Антропоидус шнобелис».

«Хармандаргы!» – заорала старуха. Хотя возможно, это было «Варкантарашхындары!» или «Арбиндарбакыл-джан!» – Лека точно не помнила. Бабка завопила что-то не по-нашему, и можно было ручаться, что это был не английский. Но ее услышали, и даже поняли, судя по тому, что где-то наверху захлопали двери и началась беготня и вопли на том же самом непонятном языке. А потом ступени лестницы, спускавшейся в эту самую комнатушку, заскрипели, и по ним скатился человек лет сорока.

Слушай, тэбэ гаварю, читатэл. Этат челавэк бил такой гарачий, что кров в жила кыпэл!

Человек был подобающим образом черен волосом, выражение лица имел невеселое, перекошенное, к тому же левый глаз его был заклеен неопрятным куском пожелтевшего лейкопластыря, и сразу было видно, что ничего под этим пластырем нет – никакого глаза. А в руке этот абрек держал нож – такой огромный, что им можно было зарезать средних размеров слона.

Он был очень проворен. Демид не успел моргнуть глазом, как одноглазый оказался перед ним и выставил нож перед собой, уперев его Демиду чуть ли не в солнечное сплетение. Однако что-то еще сдерживало их обоих: одноглазого – от того, чтобы попытаться зарезать Демида, Демида – от того, чтобы разозлиться, вырубить одноглазого и прекратить эти неприятные посягательства на свое драгоценное здоровье.

– Кучер тэбя паслал, да? – просипел человек, повернув голову так, чтобы лучше видеть Демида единственным своим глазом. – Чтобы убит мэня, да? Чтобы всэх тут убит, жэнчин этих всэх, да? Дэтэй? Я гаварыл Кучеру, слушай, Кучер-джан, ты руски чэлавэк, крыстианин должэн быт, нэлзя жэнчин убиват из-за дэнэг. Зачем ты пришел этат дом? Я гаварил, дэнги вэрну, да? Шакал ты паршивый, кировь сучия! Зарэжу!!!

– Зарэж, – сказал Демид.

Одноглазый всхлипнул, коротко, без замаха, ударил ножом. Нож вошел бы Демиду в живот, если бы это не был Демид. Но это был он, он самый, и попасть в него ножом было труднее, чем камнем в открытое окно движущегося поезда. Нож чиркнул по одежде, даже оставил дыру в штормовке, но Демид успел. Скользнул в сторону. Ударил одноглазого сбоку в ухо. Одноглазый еще стоял, шатался, еще пытался удержать нож, но пальцы уже плохо слушались его.

– Дай сюда! – Демид выдернул нож из руки оглушенного противника, и тот все же свалился, выведенный из равновесия этим незначительным толчком. – Эй, ты, одноглазый Джо, пойдем со мной. – Демид наклонился над поверженным, попытался приподнять его за шиворот, но тот только слабо дрыгал ногами, и остекленевший взгляд его не давал надежды на то, что он сумеет самостоятельно встать в течение ближайших часов. Старуха в ужасе зарылась обратно в свои тряпки, прикинулась сундуком, старая шкодница.

– В аут пошел, – констатировал Демид.

– Что с ним? – Лека перепугалась.

– Ничего страшного. Сотрясение мозга. Поблюет пару дней. Неудачно вышло. Он хоть по-русски говорить умел...

С улицы уже доносился ор милиции через матюгальники. Предлагали выйти с поднятыми руками и сдаться. Дема с Лекой помчались по лестнице, что немедленно вызвало приступ паники среди обитателей второго этажа. Они разбежались по комнатам, как тараканы. Демид дернул за ручку первой попавшейся двери. Дверь держали с той стороны, но запора не было, и после мощного рывка дверь распахнулась, выдернув за собой маленькую худую женщину в черной кофте, длинной черной юбке и черном платке, надвинутом на глаза. Женщина сделала быстрое движение, пытаясь улизнуть, но Демид схватил ее за руку.

– Ничего я тебе плохого не сделаю! – Демид спешил, снизу уже ломились в дверь. – Поняла?

Женщина кивнула.

– По-русски понимаешь?

Женщина отрицательно замотала головой, залопотала что-то на своем, съежилась вся от страха. Вот подарок судьбы-то – жить в чужой стране, бояться каждого шороха и все равно не уезжать на родину, потому что родина еще страшнее. Сколько жило их тут таких, как она, – в этом доме, в этом квартале, в этом городе? Никто не смог бы их сосчитать. Потому что официально их не существовало – людей, убежавших со своей злосчастной родины.

– Эх, горемыка... – Демид вздохнул, выпустил женщину. Он шел быстрым шагом по темной комнате, распинывая ногами все, что лежало на полу. На полу лежали в основном люди. Ютились на матрасах, накрытые все теми же тряпками. Дети, бабы. Отодвигались торопливо в сторону, давая дорогу опасному чужаку. Лека двигалась следом. – Вот! То, что надо! – произнес Демид. – Балкон!

В этом двухэтажном доме был балкончик. Неизвестно, когда на него в последний раз выходили. Балконная дверь была заколочена огромными ржавыми гвоздями. Сейчас на балконе обитало только небольшое деревце, самовольно выросшее из пола. Дема рванул дверь за ручку – без малейшего результата. Тогда он схватил кожаную куртку, висевшую на крючке рядом, обмотал ею руку и шарахнул по стеклу. Звон, осколки. Демид выломал все острые края стекол, торчавшие из рамы, и высунул голову на улицу.

– Ментов пока не видно, – сказал он. – Бегом!

И полез на балкон. Осторожно спустил ноги на пол, напоминавший решето. Помог вылезти Леке.

– Высоко, черт возьми. – Дема озирался деловито. – Сейчас что-нибудь придумаем.

Он подошел к перилам и нежно тронул их, проверяя на прочность. Перила словно только и ждали последние лет тридцать этого толчка – немедленно полетели вниз, с треском обрушились на землю. Дема чертыхнулся, едва успел схватиться за стену, чтобы не улететь вместе с перилами.

– Давай! – Он лег животом на пол. – Ползи сюда. Я тебя спущу.

– А ты?

– Спрыгну как-нибудь.

Лека проползла мимо Демида, извиваясь на досках, как раздавленная гадюка. Добралась до края балкона, неровного, гнилого, с торчащими зубами-гвоздями.

– И чего?

– Спускайся. Не бойся ты. Я подстрахую.

Лека вдруг почувствовала, что мочевой пузырь ее переполнился, подпер к самому желудку. И высота вроде была не очень большая – метра три с половиной, но почему-то ей очень не хотелось прыгать туда, на ломаные доски перил внизу, в ожидании того, что остальные части балкона рухнут ей на голову.

– Давай! – Демид бесцеремонно спихнул ее с балкона, и, не успела она заорать от страха, как закачалась в воздухе. Демид держал ее – вытянутые руки их сплелись. Дема медленно сползал с края площадки – зацепиться ему было не за что. – Отпусти руки! – зашипел Демид. – Быстрее! Я сейчас свалюсь!

Лека, зажмурив глаза, разжала пальцы и полетела вниз. Приземлилась на ноги, но не удержалась и покатилась по земле, раздирая куртку в клочья. Тут же сверху свалились доски, Демид и прочий строительный мусор. Дема летел вниз головой, но в воздухе успел перевернуться и шлепнулся на корточки, как лягушка. Шуму было хоть отбавляй.

– Уф-ф... – Демид обалдело крутил головой. – Угробишь ты меня когда-нибудь, чертовка. Ничего по-человечески сделать не можешь...

Тираду его прервал мент, как чертик из табакерки вылетевший из разбитого окна на балкон. Балкон молодцевато крякнул, взвизгнул и радостно обрушился. Милиционер был жив, он копошился под досками, стонал матерно, но у Демида и Леки не было времени оказывать ему помощь. Они уже бежали.

Вслед им пальнули пару раз, и Демиду это очень не понравилось. Знал он, что не применяет наша милиция оружие просто так. Нужно очень разозлить нашу милицию, чтобы она начала стрелять из табельного пистолета.

Их загоняли, как волков. Охота подходила к концу. Они бежали, они неслись, поджав хвосты, по коридору, помеченному красными тряпками. Загонщики улюлюкали со всех сторон, они еще не вышли из азарта погони, но их дело было сделано. Теперь наступила очередь охотников. Их было много – людей с ружьями, – и можно было только гадать, кто из них первый влепит пулю в затравленного, оскалившегося в последний раз зверя, – влепит пулю в бок, не боясь испортить шкуру, – потеха так потеха...

Можно было избежать пули. Лечь на землю, носом в грязь, положить руки на голову и ждать, когда к тебе подбегут. Терпеливо ждать, когда тебе отвесят должное количество пинков и наденут «строгие» наручники и кинут в машину. Но в конце все равно была пуля. И менты тут были ни при чем. Демид даже не держал зла на них. Они просто делали свою работу.

Последняя пуля – это была уже не их работа. А Демид хотел взглянуть в глаза той твари, которая рыла ему могилу. Он еще не рассчитался с нею.

Он бежал. Он бежал очень быстро. Может быть, его и не догнали бы те, сзади. Тем более, что он был сейчас в своем лесу. Но на волков нынче охотятся на машинах. И стреляют в них из автоматов. И когда Демид с Лекой вылетели на центральную улицу, завизжали тормоза, и черная «Волга» остановилась перед ними как вкопанная, перерезав выход.

Дверца распахнулась. И оттуда выскочили молодцы в камуфляже с «АКМ», подствольными гранатометами, финками, шампурами и мангалами, с собаками, ягуарами, БТРами, пулеметом «максим», шашками наголо, секретная бригада по борьбе с террористами SAS-22 из Великобритании, и разведывательная группа «Sayeret Mat'Kal» из Израиля, и три жандарма в черных масках из французской «G1GN», и члены партии ЛДПР, и секретный аннигилятор на трех велосипедных колесиках...

Никто оттуда не выскочил. Дверца распахнулась, и шофер, невидимый в темноте, спросил старым скрипучим голосом:

– Подвезти, ребята?

Демид схватил Леку за шкирку и кинул ее в машину, как баскетбольный мяч. И сам прыгнул рыбкой на заднее сиденье. Вовремя, иначе словил бы пулю в спину. Шофер с кряком «Эх, бля!!!» вдавил педаль газа в пол, из сопел реактивного двигателя вылетела струя раскаленной плазмы, и они стартовали с первой космической скоростью.

Демид лежал на сиденье, хватал воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег, пытался еще что-то соображать, но получалось у него плохо. Что сказать этому шоферу? Это ведь не пацан за рулем маминого «ниссана». Вежливо попросить его уступить место за рулем? Посулить кучу денег? Объяснить, что они – борцы за спасение человечества?

Демид лежал и смотрел на затылок водителя, прикрытый сверху кожаной кепочкой. В одном ухе водителя болталась здоровенная сережка, в виде латунной пятиконечной звезды, размером с половину Деминой ладони. Второе ухо наполовину отсутствовало. Не был похож этот водитель на перепуганного обывателя.

И уж конечно, не нуждался он в замене. Вел он свою тачку так, что непонятно было, каким образом она еще не взлетает. Петлял по улицам со скрежетом и дымом из-под колес, поворачивал на такой скорости, что машина вставала на два колеса, и насвистывал себе под нос что-то вроде «Hair of the dog». [«Опохмелка». Песня рок-группы «Nazareth».]

– Друг... – Демид мучительно соображал, где он уже видел эту экзотическую личность. – Слушай, друг, ты классно водишь тачку. Я еще такого не видел...

– Увидишь, братишка. – Водила заложил такой вираж, что они едва не проехались по стене дома. – Такое ща увидишь, мало не покажется.

И тут Демида наконец-то прошибло. Ну конечно! Голос старика и внешность панка. Редкое сочетание. Незабываемое.

– Кикимора, ты?

– Я. – Кикимора обернулся, выкрутив шею назад под немыслимым углом, как сова. Ухмыльнулся безобразной своей улыбкой. – Ты рад, братишка? Хоть теперь-то рад?

– Рад, – буркнул Демид. – Куда везешь-то? На жертвенный алтарь?

– Ну ты даешь! – Кикимора заржал. – Я тебя, птенчик ты мой Божий, не куда везу, а откуда. От мусоров я тебя спасаю. И не думай, что спас уже. Потому как они очень резвые, менты, нынче. И злые на тебя до невозможности. И думаю я, что увидишь ты их фараонские тачки сегодня еще не раз. Вот, кстати...

Сине-белая «Волга» с мигающим «попугаем» на крыше вылетела наперерез, встала наискосок на дороге.

«Ха-ба!!!» – затрубил, как мамонт, Кикимора, тормознул в сантиметре от столкновения, специально, мог бы и раньше, дернул рычаг, врубил заднюю, выехал на тротуар, раздавив в лепешку урну. Двери милицейской «Волги» уже начали открываться, уже показался оттуда короткий черный ствол, но Кикимора прыгнул машиной с бордюра, шлепнулся днищем об асфальт, взревел движком, выпустив дымовую завесу.

На этот раз преследователь у них оказался посерьезнее. Мастер. Сидел у них на хвосте, не отрывался. Они чесали по шоссе, скорость добиралась до заветных двух сотен. И это как раз было то самое, о чем Дема не сказал парнишке в «ниссане». «Волга» с хорошим двигателем. Советский сарай с виду и зверь внутри. У Кикиморы тоже была «Волга». И Демид подозревал, что под капотом у нее тоже стояло что-то импортное. Урчало это как-то не по-нашему, ровно, без натуги, и спидометр уже зашкаливало.

– У тебя движок роверовский? – спросил он.

– Он самый. – Кикимора ткнул пальцем в кнопку магнитолы, и пространство заполнилось невыносимым звуком – словно сотня бульдозеров соревновалась в гонках на трассе «Формулы-1». Кажется, такая музыка называлась «хард-кор». Демид терпеть ее не мог. Но сейчас терпел. Странным образом адские сковородки гитар, терзаемых в предсмертных конвульсиях, гармонировали с этой дикой, безумной гонкой. Демон вел их машину, и, наверное, мчались они прямой дорогой в Преисподнюю. Но Демид развалился на заднем сиденье, идиотски улыбался и наслаждался жизнью.

Вот оно – маленькое счастье. Вручить свою судьбу кому-то другому и хоть на минуту забыть обо всем. Хоть минуту не думать о том, как выжить.

Потому что, если он не выживет сейчас, в этом не будет его вины. Ему будет чем оправдаться.

На том свете.

Лека странно молчала. Может быть, просто спала. Хотя что в этом странного? Наверное, и в экспрессе, мчащемся в ад, наполненном стонами и воплями ужаса, есть такой пассажир, мирно свернувшийся на верхней полке и посапывающий носом. Ему просто все до фени. Он хочет спать.

– Держись! – завопил Кикимора, переревывая динамики. – Сейчас самый слалом начнется!!! У тебя как с желудком?!

– Порядок, – проорал Дема. – Пустой желудок! Блевать нечем!

И начался слалом.

Дорога здесь шла плавными кругами, поднимаясь в гору. Здесь не было резких поворотов, но зад автомобиля на такой скорости отчаянно сносило. Сам Демид, при всем его мастерстве вождения, не раз шаркнул бы об сплошную металлическую полосу ограждения. А Кикимора? Черт его знает, как он вел. Люди так не ездят на машине.

Тот, на милицейской тачке, заметно отстал. Проскрежетал пару раз по металлу, высек сноп искр и поостерегся. Все-таки казенное имущество. По головке потом не погладят. Кикимора наконец-то добрался до верха горы, свернул направо. Притормозил. Он все время поглядывал в заднее зеркало. У Демида складывалось впечатление, что Кикимора не хочет, чтобы от него отстали.

И точно, едва менты с ревом вскарабкались в гору, Кикимора удовлетворенно крякнул, устроился поудобнее и рванул дальше. Здесь начался небольшой поселок с деревянными, но добротными домами. Улица все сужалась и в конце концов превратилась в узкий проезд, ограниченный с двух сторон бетонными высокими стенами. Кикимора пулей влетел в этот коридор. Дистанция между ним и преследующей машиной сократилась до десяти метров. Скорость упала до шестидесяти, но и это казалось безумным в этой каменной серой ловушке.

Дема прекрасно понимал, почему сзади не стреляют. Случись что с их машиной – и задняя «Волга» на такой скорости влетит в нее, войдет, как утюг. Опасно было стрелять сейчас.

Вдруг он увидел – дорогу пересекла черная траншея в полтора метра шириной. Нельзя ее было объехать. Две досочки были положены поперек этой черной дыры. Слишком хлипкие, чтобы выдержать «Волгу».

– Стой! – завопил Демид. – Стой, убьемся же!

Кикимора и не думал тормозить. Он надавил на газ, чуть ли не встал на педаль, выжимая из мотора все, что возможно. Задняя машина уже тормозила. Демид увидел, как ее начало мотать из стороны в сторону. Они хотели жить – те, кто ехал сзади. Кикимора жить не хотел. Он пронесся по досочкам – миллиметр в миллиметр. Он перелетел бы через эту злосчастную яму, даже если бы этих дощечек не было. Он шлепнулся на другой берег, он перелетел Рубикон, проскрежетав всем, чем можно было проскрежетать, и хохоча как дьявол. И помчался дальше – все набирая скорость.

Доски переломились. И взлетели в воздух, выброшенные из-под задних колес. «Волга», которая преследовала их, почти успела остановиться. Почти. Если бы она не сделала этого, от нее осталось бы месиво – покореженный металл и обрывки человеческих тел. Но видно, там и вправду был мастер. «Волга» затормозила на самом краю траншеи. Земля под ней начала осыпаться. Задние колеса начали отчаянно вращаться, пытаясь отъехать, спасти машину, но было поздно. Машина медленно осела носом в яму, ткнулась бампером в дно и заглохла.

Последнее, что видел Демид, – это крышу и задницу злополучной «Волги», торчащие из ямы и освещенные сполохами мигающих красных и синих огней.

Кикимора ехал спокойнее. И музыку свою идиотскую выключил. Вот только кепка с него свалилась. Волосы Кикиморы торчали дыбом, образуя что-то вроде двух коротких, расставленных в разные стороны рогов.

– Кто ты? – спросил Демид. – Кто ты такой? Ты не похож на человека, Кикимора.

– Кто я? – Демид не видел лица Кикиморы, но готов был поклясться, что тот ухмылялся своей острозубой блатной усмешечкой. – Бывают ангелы-хранители. Людям они дадены. Слыхал о таком, Дема?

– Слыхал? Так ты что, мой ангел, что ли?

– Не-а. – Кикимора засунул в рот самокрутку, прикурил. Салон заполнился сладковатым дымом анаши. – Тебе, Дема, ангел не положен. Ты же знаешь, что кимверам дорога в рай закрыта. Я – твой черт-хранитель.

И захохотал довольно.

Глава 26

Антонов Валерий Федорович, майор в отставке, маялся душой. Сегодня был один из тех дней, когда не мог найти он для себя занятия. Бродил целый день по своей двухкомнатной квартире, обычно аккуратно убранной, а в последнюю тоскливую неделю захламленной донельзя. Новую работу для себя он еще не подыскал. Были предложения... Так себе, несерьезные. И деньги неплохие сулили. И заплатили бы деньги, он уверен. Да только нечистыми были эти барыши. А майор Антонов достаточно долго проработал в госбезопасности, чтобы увидеть, как преуспевающие люди попадаются и идут под суд. Да и принципы его не позволяли заниматься грязной работой. Валерий Антонов не осознавал, что у него есть моральные принципы. Но они у него были. И очень прочные. Сидели в башке, вбитые еще родителями.

Жена от него ушла. Надо же, из Афгана ждала, молоденькая, с дитем. И он ее любил. Много баб было там, в Афгане, девчонок в белых халатиках, только пальцем помани. А он держался. Не изменял. Сослуживцы над ним, конечно, посмеивались. Да только такой вот он был – молодой, добрый, честный. Было за что уважать.

Куда теперь все ушло? И молодость, и доброта исчезли, словно только парочкой жить могли. Честность-то хоть осталась? Другим решать...

Жена ушла два года назад. К другому. «Любви мне хочется, понимаешь?! – кричала она Антонову, когда пихала в чемодан свое бельишко. – Любви! А ты на меня смотришь как на мебель! Ходишь, коптишь своим куревом и смотришь как сыч! За день двух слов из себя не выдавишь. А ОН МЕНЯ ЛЮБИТ!» Стукнуло же бабе на старости лет! Права она была, конечно, права. Какая уж там любовь? На работе Антонов так ухайдакивался, что дома только и оставалось сил на газету, телевизор и сто грамм «Столичной». А может, и специально ухайдакивался, чтобы был повод дома ни с кем не разговаривать. Наговорился Антонов на всю жизнь. Молчуном стал. С тех пор, как закончил их единственный сынок школу, поступил в это свое МГИМО (по дедушкиной генеральской протекции) и уехал в Москву, совсем тоскливо стало дома.

Ушла, и ладно. Антонов на нее даже зла не держал. Живет там со своим инженером, денег нет ни хрена.

Ладно бы, к какому-нибудь богатому ушла. Да кому такая нужна, невеста-переросток, под пятьдесят. Говорит, у них с этим инженером единство взглядов. Лыжные походы. Чакры какие-то, тантры, брахмапутры. Может быть... Природа все равно свое возьмет. На сколько она старше своего теперешнего мужа? На семь лет. Или даже восемь. Выглядит, конечно, хорошо. Фигурка и все прочее... Антонов вздохнул. И в постели она, конечно, хороша. Только на сколько лет ее еще хватит?

Ладно, не нам судить. Забудь.

Антонов по жизни был очень устойчивым человеком. Порою даже пугающе флегматичным. Только иногда выходила ему его сдержанность боком. Прорывалось вдруг из него все, что наболело за годы, как гной из фурункула. И трудно тогда его было удержать. Как в той истории, с Коробовым... Надо ж, сколько напортачил, и всего за два дня. Такой работы лишился...

Хрен с ней, с работой. Душа вот болит. И все из-за него, из-за этого самого Коробова.

Антонов заинтересовался им случайно. Занимался он по долгу службы всякими там экстрасенсами, телепатами, психопатами. Лениво перелистывал папки с досье, пытаясь найти хоть что-нибудь полезное для Конторы. Полезного было мало. Почти ничего не было. Все они страдали манией величия, эти экстрасенсы. Рекламировали себя на каждом шагу. Лапшу на уши вешали. Я, мол, людей по фотографиям нахожу, порчу по телефону снимаю, убийц по ауре распознаю. Дешевая мистификация. Настоящие паранормы, конечно, встречались. Только все они быстро уходили в Москву. И толку от них было мало – слишком неуправляемыми они все были. А стоило чуть надавить на них – теряли свой дар начисто. Или притворялись?

Коробов, он тоже был таким болезненно независимым. Только он был на голову выше всех остальных. Могучая сила в нем какая-то чувствовалась. Дьявольская? Во всех историях, в которые оказывался втянут Коробов Демид Петрович, присутствовало такое невероятное нагромождение ничем не объяснимых фактов, что это можно было оправдать только разве что вмешательством Дьявола. Или Бога?

Нет, не Бога. Если Бог и существует, откуда тогда в этих коробовских авантюрах такое количество трупов и неизвестно куда пропавших людей?

Вопросы. Сплошные вопросы. Самый большой вопрос: почему, несмотря ни на что, он, Антонов Валерий Федорыч, помогает этому треклятому Демиду? И не просто помогает. Вытягивает его, ломая к чертовой матери свою карьеру, подвергая опасности свою жизнь?

Антонов никогда не сознался бы себе в своих чувствах к Демиду. Но душа его знала. Она знала, что это НУЖНО. Жизнь его потеряла все прежние ориентиры. Но она обрела новую цель. Можно ли было назвать это служением? Может быть. Но это не было принуждением. Никогда доселе не веривший в Бога Антонов вдруг почувствовал, что у него есть предназначение Свыше. Что для него, маленького, бывшего военного человечка, вдруг выделена ячейка в большом ПЛАНЕ, неизвестно кем задуманном и неизвестно кем осуществляемом. И, участвуя в этом, он может искупить грехи свои. Может быть, даже смерть всех тех людей, которых он лишил жизни за жизнь свою. Преднамеренно и непреднамеренно.

Это случается с военными. Особенно когда они на войне. Они вынуждены убивать.

Он надеялся (знал?), что убивать ему больше никого не придется. И все же на душе его было тяжело. Тяжело менять свое мировоззрение, когда тебе под пятьдесят.

Антонов снова закурил, медленно, тяжело шагал по квартире, стряхивая пепел на пол. Спать давно было пора. Пожалуй, да. Еще пятьдесят грамм – и он заснет. Заснет безо всяких мыслей.

Телефон зазвонил.

– Да? – хмуро сказал Антонов в трубку.

– Але! – произнес девчоночий голосок. – Это вы объявление в газету давали? Насчет рояля? Послезавтра в шесть придем смотреть. И пельмени не забудьте.

– Сами вы пельмени! – пробормотал Антонов. И бросил трубку. Ухмыльнулся в усы. Ну цирк! Позвонили-таки. Послезавтра в шесть у «пельмешки» на углу. Конспирация, мать их...

Антонов прошлепал в одних трусах на кухню. Достал бутылку коньяку. Налил стопку, выпил, сморщился, занюхал высохшим, съежившимся куском селедки в жирных пятнах.

Спать, спать.

Но этой ночью майор Антонов так и не заснул. Ворочался до самого утра, вздыхал, чесал волосатую ногу, вставал, открывал и закрывал форточку, курил «Винстон» и тушил окурки в раковине. Почему-то пожалел, не убил таракана – рыжеусого ночного проходимца, нагло совершавшего пробежку по стене. Ночной звонок выбил майора из колеи.

Нельзя сказать, что ему было страшно. Но впервые в жизни он не мог сказать, что ждет его в ближайшие дни. Раньше тоже существовала приблизительность, но всегда определенная. Ранят – не ранят. Убьют – не убьют. Пошлют в командировку в Мухосранск подшивать бумаги или в Таджикистан разбираться с чертовыми наркотиками, найденными на заставе, и палить трассирующими очередями по теням, шныряющим в приграничных кустах. Теперь же он не мог предположить ничего. Совершенно ничего. А потому ворочался в душной темноте, матерно комкал колючую простыню и пытался заснуть.

* * *

Приютил Леку и Демида Кикимора. Обогрел, можно сказать. Только почему-то не испытывал от этого Демид особой радости. Не нравился ему Кикимора, и все тут. Черт его знает, почему так получилось? И ведь мужик-то Кикимора был воспитанный, и спокойный, и красавчик хоть куда. А все равно не доверял ему Дема.

Кикимора был слишком уж вездесущим и всезнающим. Правда, Демид Коробов и сам был таким. Только он знал секрет своих способностей. А потому очень он не любил иметь дело с себе подобными. Он знал, что предугадать действия себе подобных очень трудно. Почти невозможно.

Что ж, это так естественно – пугаться неизвестного. Хотя можно было бы объяснить все очень просто. Кикимора был телепатом. Он читал чужие мысли. Отсюда могли быть его знания о всех потаенных Деминых делишках, вся мнимая его значительность и умение опережать события на один ход. Все очень просто.

Нет, не так. Что-то было не так. Что-то говорило Демиду, что Шагаров – не просто человек с паранормальными способностями, ловкий мошенник и проходимец. Что-то было в нем нечеловеческое. Не звериное даже и не демоническое, а вообще необъяснимое. Демид еще не встречался с таким.

Попробуй не бойся такого...

Да, вот еще что. Самое главное. Кикимора был как-то связан с культом Короля Крыс. Да не как-то, а непосредственно! Не верил Демид, что можно было просто так нацепить паучью маску, напялить плащ и прийти на это сатанинское сборище. Нельзя. Нужно было продать если не душу, то хотя бы часть души, чтобы тебя пропустили туда. И Демид сам сделал это.

Он надел кольцо. Позволил золотому магическому артефакту скользнуть на свой палец. И тем позволил кому-то запустить лапу себе в душу.

Потому что кольцо было наручником. Конечно, оно было маленьким, с виду совершенно безобидным и даже красивым. Но снять его было нельзя. Оно словно пустило корни там, в пальце. Демид чувствовал, как тонкие золотые нити-щупальца распространяются по всем его сосудам, стремясь добраться до сердца. До души.

Такие вот «строгие» наручники. Почище всяких ментовских. Потому что кто-то мог в любой момент отдать приказ, дернуть за невидимые цепочки, и все, кто был прикован этими цепочками друг к другу, должны были затанцевать, как марионетки.

Что это за блажь? Почему Демид решил, что обязательно должен быть этот кто-то? Разве недостаточно одного короля? Короля Крыс?

Нет. Карх, каким бы он ни был могущественным в своей нечеловеческой силе и жестокости, не подходил на роль Главного Игрока. Недотягивал. Мозгов у него было маловато. Он был создан для роли исполнителя. И исполнял свою роль. Роль убийцы. Роль символа, кумира, роль страшной потусторонней силы. И роль бессмертного.

Это был главный козырь карха – бессмертность. Демид давно бы убил эту нечисть. Это было трудно, но, как выяснилось, это не было невозможно. Да только толку от этого было мало. Карх, гори он в аду, оживал снова.

Кто же был главным в этой игре? Может быть, тот, кто знал все обо всех, опережал всех во всем и играючи справлялся с любой проблемой? Тот, кто большую часть времени предпочитал находиться в тени и только сейчас, когда забрезжил финал, вышел на сцену? Тот, кто тоже носил золотое кольцо с треугольным знаком паука и был на сатанинском сборище своим человеком?

Кикимора.

Он создавал впечатление единственного, кто получал истинное удовольствие от участия в этой истории. Да, он опекал Демида, он называл Демида братишкой, он вытягивал его из безнадежных ситуаций. А почему бы и нет? Если он был Главным Игроком, передвигающим пешки на своей шахматной доске, то он должен был заботиться о том, чтобы никакая из действующих фигур-марионеток не выбыла из игры раньше времени. Игра продолжалась и запутывалась все больше, хотя давно уже должна была закончиться. Карха убили аж два раза – а он ожил. Демида посадили в тюрьму и почти зарезали – а он выжил и даже убежал. Милиция почти схватила его за задницу – но вот он сидит, хотя и изрядно измочаленный, на свободе.

На свободе?

На хате у Кикиморы.

У Хозяина в гостях?

Все эти аргументы были притянуты за уши. Но задуматься стоило.

Демид не любил заниматься анализом окружающего его мира. Он просто жил и действовал по обстоятельствам. Он подгребал, мчась по бурному течению через бурлящие пороги, и подгребал, как правило, удачно. Но сейчас он просто не знал, куда плыть.

Стоило задуматься.

* * *

Дверь хлопнула в прихожей, и квартира, доселе тихая, сразу заполнилась разговорами и смехом. Два голоса: звонкий и тонкий – Леки и сиплый скрежет Кикиморы. Вот еще друзья нашлись. Скорешились. Шляются вечно где-то целыми днями. А Демида на улицу не пускают. Сидит он тут, как медведь в берлоге, лапу сосет и в телевизор таращится.

Это все Кикимора. Заявил, что после той злополучной ночи ментов в городе – на каждом углу. И все его ищут – Демида Коробова. Специально, наверное, Кикимора все это напридумывал, чтобы Леку от Демида отрезать, последней связи с миром его лишить. Да и удобнее так – без Демида охмурять ее, лапшу ей на уши вешать. А Кикимора это умеет. Он много чего умеет.

Плохо все это.

Ну да ладно. Отсиделся Демид, оклемался маленько. Отъелся хоть. А то сбросил со всеми этими приключениями килограммов сто. За шваброй прятаться можно.

– Привет, милый! – Лека влетела в комнату, бросилась к Демиду, обняла. Улыбается. Светится прямо вся. Давно ее Демид такой не видел.

Демид кивнул молча – привет, мол. Отстранился недовольно.

– Ты чего? – Лека попыталась заглянуть ему в глаза, но глаза Демида были задернуты непроницаемыми шторками. – Дем, ты чего такой недовольный? Ну что ты обижаешься? Тебе вправду выходить пока нельзя. Знаешь, что там творится? Про тебя опять в газетах написали. Федя сказал...

– Какой Федя?

– Ну, Кикимора...

– Не Федя он. Кикимора и есть. Плевать мне на то, что Кикимора сказал. Я без Кикиморы всю жизнь жил. И сейчас проживу. Мы уходим, Лека.

– Нет!!! – Лека взволновалась, раскраснелась вся. – Ты ничего не понимаешь! Нельзя нам уходить. Нам очень повезло, что мы попали сюда. Федор знает, что делать! Он сказал, что все сделает...

– И что же он сказал? – ядовито поинтересовался Демид.

– Он? – Лека замялась. – Ну, он это... Я ему верю. Он все делает для нас.

– Все правильно. – Демид покачал головой. – Кикимора никогда не говорит ничего конкретного. Слушай, Лека. Вы же теперь с ним друзья закадычные! Почему бы тебе не поинтересоваться более подробно, что у него за план такой загадочный?

– А я и не хочу знать ничего! – Лека смотрела с вызовом. – Ему виднее!

– А я вот хочу знать. Очень мне любопытно, как это мне собираются помогать? Да так еще, чтобы выжить после этой помощи.

– Демид, перестань! Ты ревнуешь, что ли? Федор – он такой... Он как родной мне. Как брат! У нас есть что-то общее...

– Все у него братишки-сестрички, у этого Кикиморы. Ты просто с настоящими блатными никогда дела не имела, милая моя. Стелют они мягко. Да только падать будет больно.

– Почему?!

– Шагаров – вор, – сказал Демид. – И повадки у него все воровские. Верить ему нельзя. Вспомни Крота. Он ведь тоже с тобой ласково обходился. Он это умел. Да только, когда ты на иглу села капитально, выкинул он тебя. Хорошо, хоть я подобрать успел сокровище такое.

– Шагаров – не вор! – упрямо произнесла Лека. – Он больше не ворует. Он в полной завязке. Он занимается какими-то странными вещами, но на уголовщину это не похоже. Он больше похож на волшебника...

– Циркового диплома у него, случаем, нет?! – Демиду уже начинал надоедать этот бесполезный разговор. – Слушай, милая моя. Дел у меня полно. И я не собираюсь сидеть в этой дыре и ждать...

– Ай, братышка-джан, какой такой дэла завел? – Кикимора вошел в комнату. На этот раз он говорил с жутким азиатским акцентом, клоун этакий. – Куда уходыт пошел? Опасно в город, тудай-сюдай мэнты ходют. Хватат братышку будут, пытат будут. Нэ ходы, глупай, Аллахом клянус.

– Лека, выйди-ка на минутку, – мрачно сказал Демид.

– Дем, ну подожди... – Лека испугалась, побледнела.

– Не бойся, драться не будем. – Губы Демида растянулись в кривой улыбке. – Поговорить надо мне с человеком. С глазу на глаз.

Лека вышла, хлопнула дверью. Чем этот уродец ее так очаровал? Прямо грудью на его защиту готова встать.

– Братишка, ты чего бухтишь? – Кикимора сделал умильные глазки, просто Сироп Мармеладович. – Аль заскучал взаперти?

– Заскучал. – Демид смотрел на Кикимору не мигая. Мало кто мог вынести такой его взгляд. А Кикиморе – хоть бы хны. – Очень я заскучал здесь, братан ты мой новоявленный. Хоть и телик здесь есть, а все равно небо в клеточку. Захотелось мне что-то на волю выйти, посмотреть, как люди живут.

– А что люди? – Улыбка Кикиморы разъехалась до ушей – расстегнулась ровным рядом мелких острых зубов, как застежка-«молния». – А все так же люди и живут, хлеб-соль жуют. За обе щеки уминают да о тебе вспоминают. Особливо мусора. Всех они останавливают и спрашивают: «А не видали ли вы, такие-сякие граждане, нашего дорогого Демочку? Очень мы за ним беспокоимся». А прохожие и говорят...

– Это мое дело, – перебил Демид. – Мое дело, как мне скрыться и перед ментами не нарисоваться, Я не вижу, чтобы ты мне что-то новое в этом деле присоветовал. И если ты так и собираешься со мной в молчанку дальше играть, я тут больше торчать не собираюсь! Сам как-нибудь разберусь.

– И чего же ты знать хочешь?

– Что знать хочу? – Дема прищурил глаза. – Знать хочу, какое ты отношение ко всему этому делу имеешь? Что ты там, на этом сатанинском сборище, делал? Откуда ты про меня все знаешь? И самое главное – как мне до этой вонючей псины добраться? До Короля Крыс.

– Ай-вай, Дема-джан! Маладой очень, гарачий очень. Куда спешишь? Зачем спешишь? Сидыш здэсь, спишь карашо, ешь карашо. Слушай старого Кикимору. Он добро скажет...

– Кончай паясничать. Я тебе не верю. Почему я должен тебе верить? Потому что у тебя царапины, как и у меня, зарастают? Это меня только больше настораживает. Потому что это означает только одно. Ты не обычный человек. И скорее всего, вообще ты не человек. Ты демон. Не могу сказать, что я сгораю от желания иметь дело с демоном.

– Знать все хочешь? – С лица Кикиморы вдруг исчезла всякая сиропность. – Ладно, братишка. Не хотел я ворошить все это. Потому как ты, по-моему, не готов еще. Но раз уж такая гулянка пошла, покажу тебе... Собирайся. Приклеивай свои усы и бороду.

И вышел из комнаты блатной своей походочкой.

Глава 27

Их было двое – Кикимора и Демид. Правда, Демида вряд ли узнал бы сейчас кто-нибудь из знакомых. И дело было даже не в том, что, Дема старательно переделал свою физиономию, прежде чем высунуться из дому. Просто на нем навьючено было столько всего, что нелегко было разглядеть эту самую физиономию.

Кикимора экипировал его с полной выкладкой. Сапоги, рукавицы, прорезиненный костюм, респиратор, пока не задействованный, но в готовности болтающийся на шее, какая-то дурацкая полиэтиленовая шапка с опущенными ушами, очки-консервы. В одной руке – мощный электрический фонарь, в другой – кирка. На плече – моток веревки.

Сам Кикимора путешествовал налегке. В джинсиках, кроссовочках, рубашке с короткими рукавами. Только на башку натянул такую же странную шапку, как у Демида. «От плесени, – объяснил он. – Чтоб не полысеть раньше времени».

Модник тоже выискался. Можно подумать, что у него волос на голове много осталось. Залысины до самой шеи.

Они почти и не выходили из дому. Прошли только полквартала, добрались до заветного, Кикиморе известного, люка канализации. Открыли чугунную тяжеленную крышку и полезли вниз. В самую вонь.

Ничего себе прогулочка на свежем воздухе. Дема и к солнцу-то как следует привыкнуть не успел, как снова оказался в кромешной темноте.

Кикимора чувствовал себя здесь как дома. Этакий черепашка-ниндзя – только пиццу ему в руки... Пробирался ловко вдоль тоннеля, что открылся перед ними. Хлюпал своими кроссовками по щиколотку в вонючей черной жидкости. Дема светил фонариком ему в спину, водил лучом света по стенам и все равно боялся воткнуться глазом в какую-нибудь железную арматурину, предательски торчащую из низкого потолка. Он едва успевал за шустрым Кикиморой.

Наверное, Кикимора специально напялил на Демида эти резиновые латы, чтобы лишить его возможности, быстро двигаться. Сам-то он не был обременен ничем. И, таким образом, козыри были на его руках. Дема вздохнул. Сожрут его сейчас с тапочками. Заведет его Кикимора куда-нибудь в бетонный бункер, и людоеды с мельхиоровыми ножичками быстро приготовят из Демы антрекот «Мэтр д'отель». «Антрекот – кусок мяса, вырезанный между двумя ребрами. Предпочтительнее жарить на гриле. Решетку предварительно нагреть, а затем положить слегка посоленное и смазанное маслом (лучше оливковым) мясо на горячую решетку. При правильном приготовлении мясо не сгорает сразу, а прожаривается постепенно...»

Мясо для Короля Крыс.

– Слышь, Кикимора! – Демид прислонился к стене, покрытой склизкими мутными наростами и пятнами грибка – грязно-желтого и даже красного цвета. – Погоди бежать-то. Мы что с тобой, диггерами заделались?

– Чево? – Кикимора обернулся. Глаза его светились ярким зеленым светом. – Чево ты такое сказал?

– Диггеры. Я читал про них. Их в Москве до черта. Там ведь целый подземный город под Москвой, И есть такие люди, которые по этим тоннелям шастают. Сокровища ищут.

– Их сюда надо, тигеров твоих, – проворчал Кикимора. – Тут сокровищев до ежкиной матери понапихано. Увидишь скоро.

Демид нервно дернул головой. Вспомнил фотографии, которые показывала ему следователь Фоминых. Груды золотых побрякушек в запекшейся человеческой крови. Сокровища...

– Чьи сокровища? – спросил он. – Золото Короля Крыс? Откуда ты знаешь, где оно лежит?

– Ну ты ж сам говорил! – Кикимора развел руками. – Что я в этой кодле свой человек. Посвященный вроде как. Чё ж удивляться-то?

– Ты и вправду там свой человек? – Демид вперился в лицо Кикиморы, пытаясь разглядеть хотя бы след раскаяния.

– Вправду.

– Как же так? И ты можешь спокойно смотреть, как людей разрывают на куски? Живьем жрут?

– А что мне люди? – буркнул Кикимора. – Чё их жалеть-то? Они со мной хорошо обошлись? Неча их жалеть, людей-то. Не заслужили.

– А я? А Лека? Мы ведь тоже люди?

– Вы? – Кикимора почесал в затылке. – Какие ж вы люди? Люди – это вроде свиней, только на двух ногах. А вы не такие. Вы больше на меня похожи. Я потому с вами так... С уважением.

– А ты – не человек?

– Нет, конечно. – Кикимора гордо выпятил грудь. – Человек... – сказал он брезгливо. – Сам, что ль, не видишь? Какой же я человек?!

– И кто же ты?

– А никто! – чуть не выкрикнул Кикимора. – Никто! И не желаю, чтобы кто-то знал, кто я такой!

Повернулся спиной к Демиду и зашагал дальше. Уродливый, корявый и разобиженный человек, на мгновение забывший, что он жизнерадостный и почти всемогущий.

Или все же не человек?

Шли они около двух часов. Вернее, не шли, а карабкались, протискивались в зловонные, дыры с кусающимися краями, такие узкие, что не будь на Демиде этого водолазного костюма, оставил бы он свою шкуру клочьями на зазубренных камнях, выполз бы из своей кожи, как змея. Спускались, страхуя друг друга веревкой, в бездонные колодцы. Плюхали порою уже не по щиколотку, а по горло в маслянистой ледяной воде. Кикимора был неутомим. Ему, похоже, и свет-то не был нужен. Видел в темноте, как дикий зверь. Диггеры избрали бы его своим предводителем. Только плевать было Кикиморе на диггеров. Он даже не знал, кто это такие. И вообще, слово «человек» было для него ругательным.

Дема понял, что они приближаются к своей цели, по запаху. Ну да, конечно! Ни с чем этот горячий, трупный и все же живой смрад перепутать было нельзя. Запах разложившегося мяса. Кислая собачья вонь. И что-то непонятное, незнакомое, страшное и древнее, как прах мертвецов, истлевших тысячи лет назад в своих безымянных, охраняемых проклятием гробницах. Запах Короля Крыс.

* * *

– У меня нет оружия, – сказал Демид.

– Зачем тебе оружие?

– Это логово карха. Я знаю.

Сердце Демида испуганно колотилось, и никак он не мог унять мерзкую дрожь в коленях. Он чувствовал себя голым, беззащитным. Униженным.

– Это не логово карха. – Кикимора стоял, улыбался какой-то странной, слишком мягкой для него улыбкой. Подозрительно мягкой. – Чего ты, братишка? Неужто думаешь, что я тебя этому волкодаву на завтрак привел? Плохо ты обо мне думаешь. Плохо.

Что было делать Демиду? Зашагал за Кикиморой, собравшись в единый клубок мышц и нервов. Хотя какой в том был прок?

Здесь даже был свет. Тусклая лампочка, показавшаяся после едва светящегося севшего фонарика ослепительной. Бункер – вот как можно было назвать это помещение. Не слишком просторное, квадрат со стороной метров в пять. На полу валялись знакомые уже обрывки и ошметки, бывшие когда-то частями человеческих тел. И скромная горка всяких золотых украшений. Карх был верен своей традиции.

Вонь стояла жуткая. Задыхаясь, Демид натянул на свою физиономию респиратор. Кикиморе было все до лампочки.

– Великий Король Крыс свалил отсюда неделю назад, – сказал Кикимора. – Он не любит сидеть на месте. Рвет когти, когда чует, что чтой-то не так. Тебя, поди, боится. Тебя. Окромя тебя, бояться ему некого.

– А тебя?

– А меня-то чего? – Кикимора удивился. – Он, чай, и не знает, что я такой есть. Мы для него кто? Так, стадо людишек лапшовых. Он человеку в лицо смотрит, только когда хавать его собирается. Такой вот наш Король Крыс. Любит похавать.

– Что ж ты ему молишься, если не уважаешь?

– Не все так просто. Погодь. – Кикимора посерьезнел вдруг. – Сейчас я тебе один фокус покажу, Дема. Вот, иди-ка сюда.

Он подошел к стене. Стены здесь были странно сухие для подземелья, даже не покрытые плесенью. Только вот размалеваны они были отвратительно. Бурой запекшейся кровью на сером бетоне были нарисованы пауки с треугольными телами. Всего шесть штук.

– Кто их рисовал? – спросил Демид. – Карх?

– Нет. Он не может. Лапы у него, сам понимаешь, под хрен заточены. Это люди мазюкали. Те, кто приволок Королю хавку.

– Зачем?

– Сейчас узнаешь. Может быть. Если ОН с тобой разговаривать будет.

– Кто – ОН?

– Вот сюда руку положь. – Кикимора ткнул пальцем в круглую растрескавшуюся выпуклость на стене, прямо под одним из пауков. Она выглядела так, словно кто-то пытался вылезти изнутри стены, проткнуть головой своей камень, и твердый монолитный бетон непостижимым образом выгнулся, натянулся, но не пустил ЭТО наружу.

Демид сглотнул слюну, сдерживая отвращение, и положил ладонь на выпуклость.

Сначала ничего не было. Тишина. Потом едва заметная вибрация пробежала мурашками по пальцам, усилилась, наросла. Демид попытался убрать руку, но она намертво приросла к камню. Его уже трясло, колошматило с ног до-головы. Он попытался крикнуть что-то Кикиморе, но только хриплый клекот вырвался из горла его. Он услышал голоса. Сперва это был тихий шепот, странный шепот, бормотание и далекий отзвук смеха разбуженных обитателей потустороннего мира, но вал голосов катился на него с ревом, как поезд, и скоро превратился в невыносимо голосящий, визжащий, стонущий, рыдающий нестройный хор, облепивший голову его, как рой разъяренных шершней, жалящий его барабанные перепонки. Он даже мог различить отдельные слова, бессмысленные в своем нагромождении. И только два слова повторялись с четкостью метронома, глухим стуком колес: «ЧЕЛОВЕК. ЖИВОЙ. ЧЕЛОВЕК. ЖИВОЙ. ЧЕЛОВЕК. ЖИВОЙ. ЧЕЛОВЕК. ЖИВОЙ».

– Заткнитесь!!! – заорал Демид. – Заткнитесь, сволочи!!!

И вдруг все стихло.

– Человек. Живой, – неуверенно произнес тихий голос.

– Кто вы? – спросил Демид, вовсе не будучи уверен, что его услышат.

– Души. Мы души. – Голос перемещался в пространстве, метался, как футбольный мяч, пинаемый ногами. – Души тех, кто не может уйти отсюда.

– Души людей?

– Да. Мы в плену здесь, Живой Человек. Почему ты живой здесь? Почему карх не сожрал тебя?

– Он ушел. – Демид снова попытался отодрать ладонь от камня и почти смог это сделать, но что-то сразу дернуло его руку обратно, присосавшись к ней огромной пиявкой. – Вас убил карх?

– Да. Убил. Сожрал наши тела. А мы оказались здесь. В ловушке камня.

– Зачем тут эти пауки нарисованы?

– Это магия. Это ритуал, чтобы закрепостить наши души. Каждый знак удерживает одну душу. Так делал еще Гоор-Гот. Он придумал знак паука.

– Вы не можете уйти?

– Не можем. Не можем. Карх сожрал нашу плоть, а души отдал.

– Кому отдал? Гоор-Готу?

– Гоор-Гота нет. Он изгнан. Но есть Карлик. Он придет за нами.

– Карлик? Кто это? Где он находится?

– Никто не знает. Никто. Но он придет. Карлик растет. Он стал сильнее. Он питается нашими душами.

– Что он хочет, этот Карлик?

– Он набирает силу. Он хочет убить Бессмертного.

– Почему?

– Когда будет убит Бессмертный, срок человеков закончится. Люди станут беззащитны, и он сможет забирать их души сколько хочет. Он очень голоден, этот Карлик. Он сожрет души всех людей.

– Откуда вы это знаете?

– Отсюда виднее. Видно многое. Как ты проник сюда, Живой Человек? Как ты сумел? Может быть, ты – кимвер? Бессмертный?..

Руку Демида пронзила резкая ледяная боль, и она с хрустящим звуком углубилась в бетон на полсантиметра. Круглая каменная голова пошевелилась едва заметно, и новые трещины змейками поползли от нее в стороны.

– Ну все, баста! – Кикимора рванулся к Демиду, размахнулся киркой. Дема аж зажмурился – уверен был, что воткнется сейчас острие ему в череп.

Но кирка с тупым звуком ударила в каменный желвак, к которому приросла его рука. Камень шевельнулся снова, хватка вдруг ослабла, Демид с криком оторвал руку и шлепнулся на пол, не удержавшись на ногах.

– А, черт! – Демид дул на ладонь, горящую огнем. Кожа на ней покраснела и вздулась пузырями. Посередине ладони шли две кровоточащие ссадины – словно кто-то полоснул клыками, острыми как бритвы.

– Хорошо он тебя приложил! – Кикимора выглядел довольным, стервец этакий. – Вовремя мы, значит, оторвалися. Это уж так заведено – как он жевать руку начнет, значится, пора сваливать. Тут и бей его по маковке...

– Он – это кто?

– Кровохлеб, – сказал Кикимора. – Кровохлеб это, крутить его мать. Ишь, какой большой вымахал! Я таких здоровенных лет двести не видывал. Обнакновенные кровохлебы-то, которые спят, они, значится, чуток поменьше твоего кулака будут.

– Кровохлеб?.. – Демид растерянно озирался. – Где кровохлеб?

– А вот это. – Кикимора ткнул киркой в бетонную «макушку». – Кровохлеб – это камень такой. С виду обычный. Только он это вроде как живой бывает. Временами. Лежит себе на земле, никого не трогает. Спит. Только вдруг наступит на него какой-нибудь зверь или птица, а еще лучше сядет. И энтот-то кровохлеб и просыпается. И начинает эту животную в себя внутрь вбирать. Медленно. Пока всю не проглотит. Он тогда и увеличивается. Наелся вроде как. А потом снова засыпает. Лет на сто. А пока спит, снова маленьким становится. Я думаю, этот кровохлеб сюда в бетон вместе с другими камнями по нечаянности замешали. Кто его знает-то? Булыжник как булыжник...

– Нет, подожди! – До Демида начало доходить. – А чего ж это зверь не уйдет-то с кровохлеба? Чего он сидит на нем, ждет, пока его сожрут?

– А в этом-то все и дело! – Кикимора наставительно поднял палец. – Кровохлеб-то его убаюкивает! Он ведь совсем не простой камень, этот кровохлеб. Еще батюшка мой мне говаривал, что кровохлебы Создателем нашим для того сотворены, чтоб вроде бы как воротцами в другие миры быть. А батюшка мой большой знаток всяких природных чудес был. Дак вот, сидит, значит, птичка-то на камне этом, а он вроде как ей картинки из другого мира показывает. Она засмотрится, птаха-то, залюбуется и не заметит, как он ее живьем сглотает.

– Здорово! – Демид с отвращением посмотрел на каменную макушку. – А что ж меня он не сглотал?

– Великоват ты для него. Не по зубам.

– А на кой черт ты тогда меня ему скормить пытался?!

– Да ладно, Дема, брось придуриваться-то, что не понял! – Кикимора сердито сдвинул брови. – Специально это я проделал, чтобы пробило тебя, обормота такого. Чтоб доверился мне, в прятки перестал играть. Потому как вижу я, что не доверяешь ты мне ни на граммульку малую. Чуть ли не за главного прислужника карха считаешь. И, хоть я выше башки своей прыгну, верить ты бы мне не стал. Такой уж ты человек недоверчивый, крутить-колотить! И решил я тебе очную ставку устроить. Этого кровохлеба-то я давно заприметил. Проснулся он, когда знак на нем случайно нарисовали, кровью намазали. Ну, он и шевельнулся, а я это дело засек. Глаз у меня наметанный на всякие чудесности. Потом, когда Король свалил отсюда, я сюда вернулся. Прикормил маленько этого кровохлеба. Пригодится, думаю...

– Кем прикормил-то?

– Крысами! – раздраженно рявкнул Кикимора. – А ты думал – кем? Младенцами некрещеными? Достал ты меня, братишка, своим неверием! Я тебе помочь хочу, а ты...

– Объясняй, – сказал Демид.

– Этот кровохлеб – он тебя с тонким миром связал. А тонкий мир, который с этим бункером связан, и для обыкновенного человека не виден, он души здесь убиенных содержит. Ты с ними разговаривал?

– Разговаривал.

– Они сказали тебе про Карлика?

– Сказали.

– Вот! – Кикимора удовлетворенно скрестил руки на груди. – То-то! Карлик. Он в этой кодле главный. Карх жрет тела людей, а Карлик получает их души.

– Ну и что? Слушай, Кикимора, ты-то тут при чем? Зачем мы плелись так далеко – ты что, мне это дома не мог сказать? Чего ты вообще лезешь в эту историю?..

– Я, между прочим, для тебя стараюсь. – В голосе Кикиморы появилась обида. – Задницу свою рву, чтобы помочь тебе. Я, оно конечно, понимаю, что ты великий воин, Последний Кимвер, и все такое. Что ты в таких самоявленных помощниках, как я, не нуждаешься. Только, по мне, знаешь что? Осел ты, Демид! Тупой осел. Гонору в тебе выше крыши и подозрительности, а еще неблагодарный ты ни на грош! Если б не я, тебя еще там в тюряге грохнули бы. А и выжил бы тогда, все равно менты бы тебя скрутили – и пикнуть бы не успел. Ты, Дема, недоносок еще! Тьмы от света отличать еще не научился. И понимать не понимаешь, когда перед тобой злыдень, а когда – друг настоящий! Можешь все свои победы одному себе приписывать, мне это по хрену. У меня от этого душа не заболит. Только теперя одному тебе в этом мире делать нечего. Тут на тебя такая армия ополчилась – у них-то раздоров нету, кому командовать, кому подчиняться. Ты даже помыслить себе не можешь, какая это силища! Они тебя сожрут, а ты даже понять не успеешь, что случилось. Тебе свою армию собирать надо, а ты заместо этого ото всех бегаешь, от друзей нос воротишь да гордость свою лелеешь непомерную...

– Дай лапу, – сказал Демид.

– Что?!

– Руку пожать тебе хочу. – Дема шагнул к ошарашенному Кикиморе и обнял его крепко.

Так они и стояли, облапившись, и тискали друг друга, и Кикимора даже положил голову на плечо Демиду и подвывал, а Дема гладил его по башке и повторял:

– Прости, брат. Прости, жизнь такая сволочная, что не веришь никому. Я правда рад, что мы встретились...

Демид еще не знал, кто такой Кикимора на самом деле. Но сейчас ему не было до этого дела. Он просто был рад, что Кикимора оказался его другом, а не врагом. Иметь такого врага, как Кикимора, было бы просто ужасно.

Да нет, нет, нет! Правда состояла совсем в другом! Демид не любил сознаваться в своих истинных чувствах, но на этот раз вынужден был это сделать. Правда была в том, что он чувствовал настоящую привязанность к этому уродливому, невероятному человеку. К Кикиморе. Демид Коробов, настороженно относящийся к замусоленному слову «любовь», не пускающий в мир свой никого, кроме самых дорогих и надежных людей, вдруг почувствовал, что он может полюбить этого полумонстра-получеловека.

Демид улыбнулся и покачал головой, не веря сам себе.

У него никогда не было брата.

– Пойдем, – сказал Кикимора, вдоволь наобнимавшись и даже смахнув пальцем с носа сентиментальную слезу. – Тебе ж чего сказали? Карлик сюда должен прийти. За этими душами. Уходить нам надо, пока не зашухерились.

– Нет уж, хрен этому Карлику! – Демид схватил тряпку, лежащую на полу, обмакнул ее в лужицу грязной воды и начал остервенело стирать знаки со стен. – Шиш тебе, Карлик вонючий! Сегодня ты без обеда останешься! – бормотал он, смывая со стен одного паука за другим. – Надо ж, чего выдумал, нечисть дьявольская, душами питаться. Я тебе попитаюсь, отродье ты адово, я тебе устрою дьяблотены из камамбера...

Кикимора сперва смотрел, на него как на ненормального, а потом выхватил из кармана носовой платок, заляпанный высохшими соплями почти до твердости фанеры, размочил его в луже и присоединился к Демиду.

– Слушай, Дема, а ты ведь молодец! Может, и в самом деле сработает?

– Сработает, обязательно сработает! – Дема, конечно, вовсе не был уверен в эффективности этого метода, но готов был сделать сейчас что угодно, чтоб хоть немножко досадить ненавистному и неизвестному Карлику. А главное, он чувствовал движение. С каждым стертым, размытым в кровавое пятно пауком слышался странный вздох облегчения – словно измученная, истощенная заключением душа выпархивала на свободу и в последний раз окидывала взглядом юдоль земную, перед тем как свободно вспорхнуть и унестись в новый мир, который люди называют Раем или Адом, понятия до сих пор не имея, что в действительности таится в этом самом загадочном из тонких миров.

И Демид был прав. Он здорово испортил настроение Карлику в тот день.

Карлик не любил, когда раскрывали его секреты.

Глава 28

Демид наотрез отказался идти назад тем же путем, каким они тащились сюда.

– Где мы сейчас находимся? – спросил он.

– Ну… – Кикимора замялся. – Если честно, то доверху совсем недалеко. Если б мы с тобой сейчас вверх полезли, то вышли бы рядом с Гордеевкой.

– Елки-палки! Это ж пять остановок на автобусе от нашего дома! Стоило два часа червяками извиваться, чтоб уйти так недалеко? Ты что, голову мне морочил?! Или тренировал просто, чтоб жизнь сладкой не казалась?

– Ты не понимаешь! – Кикимора смотрел встревоженно. – Не можешь ты сейчас поверху внаглую разгуливать. Свинтят тебя мусора как пить дать! В автобус он полезет! Совсем, что ли, крыша съехала?

– Тачку возьмем, – уверенно сказал Демид. – Ничего не случится. Под мою ответственность.

В глухом закоулке, около маленькой частной станции ремонта машин, крышка канализационного люка приподнялась, поползла в сторону, и оттуда показалась голова существа в дурацкой пластиковой шапке с опущенными ушами. Потом существо выползло на волю, оказавшись невероятно грязным человеком в джинсах и сырой рубашке, прилипшей к тощему телу. Оно опустило руку в люк и помогло выбраться на волю второму человеку, выглядевшему не менее экзотично. На нем были войсковой резиновый плащ, резиновые сапоги и перчатки, Лицо его украшали усы и наполовину отклеившаяся бородка.

Водитель серой тачки «ауди»-универсал коротал время обеденного перерыва, прислонившись к своей машине и лениво куря сигаретку Он усмехнулся, хотя, честно говоря, ему стало не по себе при виде этой парочки. Но потом ему и вовсе поплохело. Потому что парочка переглянулась и резво направилась к нему.

– Подвези, братан, – сказал один из них, с рожей такой исковерканной, словно припечатался ею об асфальт, свалившись с десятого этажа. – Денежку уплотим хорошую.

– Н-нет! – Водитель неожиданно стал заикаться. – Н-нет, ребята, извините. П-п-правда, не в обиду. М-м-машина сломалась. В-видите, ремонтироваться п-п-приехал.

– Слышь, братан, ты мне уши не топчи, в натуре, а? – Кикимора полез пальцем в нос и вытащил оттуда засохшую козявку, разглядывал ее с интересом и даже любовью. – Ты видишь, в натуре, кто перед тобой стоит? – Он показал водителю козявку, словно она должна была мгновенно разъяснить водителю все и вся. – Мы – спецподразделение, со спецзадания шкандыбаем. С преступностью, значит, ее налево, боролися. Таких, как ты, лохов защищал». Так что ежли ты, фраер, нас сейчас не повезешь, то мы твою лайбу арендуем именем Расейской Федерации. Потом повестку пришлем, где ее забрать. Цельность механизма, правда, опосля этого не гарантирую.

Владелец «ауди» со стуком захлопнул свою пасть и полез за руль.

– Погодь маненько! – Кикимора открыл дверцу багажника, вытащил полку, кинул ее в сторону и жестом показал Демиду – добро, мол, пожаловать. Дема влез в багажник, свернулся клубком. Кикимора накинул на него сверху резиновый плащ. – Порядок, – сказал он, шлепнувшись на переднее сиденье. – Трогай, савраска!

– Гражданин, вы не бойтесь, – гнусавым голосом сказал из багажника Демид. – Мы вам ничего плохого не сделаем. Мы не преступники. Вы нас только аккуратненько довезите – тут недалеко. И никому ничего не рассказывайте. Договорились?

– Д-д-д-д-д-да, – ответил водитель, стуча зубами.

* * *

Они высадились в квартале от своей девятиэтажки. Дема вытащил из багажника свой резиновый плащ и запихнул его в мусорный контейнер. Сунул водителю хорошую купюру.

– Д-да что вы, ребята. Глаза мужика были вытаращены, он еще не верил, что так легко отделался. – Н-не надо денег. Вы же от преступ-пни-ков нас...

– Берите. – Дема улыбнулся. – Купите себе какую-нибудь запчасть. Тормозные колодки. Задние. Они у вас совсем ни к черту не годятся. И соблюдайте правила уличного движения, товарищ.

Демид даже отдал честь. Играл свою роль. Хотя и непонятно зачем. Принять Кикимору за сотрудника спецназа мог только шизофреник.

– Ага! – Дядя юркнул в машину и понесся галопом, нарушив за минуту все правила движения, которые только существовали на свете.

– Дема! – Кикимора поманил Демида пальцем. – Домой не спеши. Позвонить нужно домой. Узнать надоть, нет ли стрема какого.

Демид зашел в телефонную будку, набрал номер.

– Але! – Голос Леки, такой близкий и родной. – Кто это?

– Это я. – сказал Демид.

– Ой, как хорошо! Я уж заждалась тебя. Как добрался из Москвы?

– Хорошо добрался. – Демид настороженно сдвинул брови. – Слушай, дома все в порядке?

– Да, все нормально, – сказала Лека бодрым голосом. – Да, вот еще что. Купи «Амаретто». Ну тот самый, мой любимый. Отметим твой приезд.

– Хорошо. Жди.

Демид повесил трубку и прислонился лбом к телефону. Лицо его пылало.

– Чего там? – поинтересовался Кикимора.

– Хреново там.

Лека пила редко. Могла иногда выпить фужерчик сухого вина. Или даже водки, в случае необходимости. Но она никогда не пила «Амаретто». Она не переносила даже запаха этого ликера. И она знала, что Дема знает это.

– Засада там, наверное, – сказал Демид. – Нас с тобой дожидаются.

– Леку надо выручать...

– Козе понятно. – Демид тяжело вздохнул. – Пойдем. брат. Нас приглашают на белый танец.

* * *

Лека сидела в кресле, около телефона. Ее не связали, даже наручники не надели. Только сделать хоть что-нибудь не было у нее ни малейшей возможности. Потому что два здоровенных типа сидели с двух сторон от нее и держали ее под прицелом.

– Позвонил-таки, – произнесла женщина. – Наверное, заподозрил что-то, стервец. Он хитрый, этот Коробов. Хитрый, сволочь. Но он придет. Деваться ему некуда. Слышишь, ты?! – Она схватила Леку за воротник и приподняла, сдавив горло. – Он придет? Ты ничего такого ему лишнего не сказала?

– Ничего! – прохрипела Лека.

– Он придет!

Она впервые в жизни видела эту женщину, эту красивую стерву с ледяными глазами. Но она узнала ее. Демид рассказывал про нее. Это Фоминых. Черт его знает, за что она так невзлюбила Демида. Все это было связано с Королем Крыс. Лека не помнила подробностей. Душа ее была слишком измучена, ослаблена событиями последнего месяца, Лека с трудом осознавала, что с ней происходит. Только Кикимора приносил ей некоторое успокоение. Плохая она была помощница для Демида. Ей не дали ВЕРНУТЬСЯ ДОМОЙ. Ее наказали. И теперь она застряла между двумя мирами, не в состоянии думать, действовать и просто жить.

Ей хотелось вернуться домой.

Она, конечно, читала газеты. То, о чем Демид шутил в поезде, сбылось. Только это не было похоже, на шутку. Люди в городе пропадали. Это был настоящий кровавый террор – с принесением человеческих жертв, со следами жутких, отвратительных ритуалов. И во главе всего этого, если верить газетам, стоял Демид Коробов – беглый преступник, сумасшедший ученый, зверь в человеческом обличье. Город находился на осадном положении. Отряды ОМОНа были стянуты сюда из всех соседних регионов. После десяти вечера милиции на улицах было больше, чем прохожих. А люди все равно исчезали. Каждый день. И только кровавые обрывки оставались от тех, кому не повезло.

– Дема тут ни при чем, – произнесла Лека. – Товарищ следователь, я вам клянусь, что он совершенно не виноват. Это Король Крыс...

– Я знаю, милочка. – Холодная улыбка появилась на лице Фоминых. – Все я знаю, лапочка моя. Я знаю гораздо больше, чем знаете ты и твой чертов Демид, вместе взятые. Только это не имеет значения. Все идет своим путем, воробушек ты мой. И не мы решаем, как тому быть. Не мы...

Телефон неожиданно затренькал. Лека схватила трубку, и глаза ее изумленно расширились. Что-то она услышала не такое, что ожидала услышать.

– Это вас... – Она протянула трубку Фоминых.

– Меня?!! – Фоминых цапнула трубку. – Какого черта?!

Она сидела и слушала, напряженно сжав губы. Выражение крайней злобы на лице ее постепенно сменялось удивлением и даже удовлетворенностью.

– Да? Это ты? Да?!! Нет, ты серьезно? А где? Понятно. Жди, сейчас будут. Не вздумай упустить, башку оторву твою уродскую! Да!!! Жди!!!

Она бросила трубку. Огонек сумасшедшей радости светился в ее глазах.

– Порядок, – сказала она. – Кикимора зацапал его. Скрутил Коробова, черт возьми!

– Кикимора?! – взвизгнула Лека.

– Он самый. – Фоминых скалилась насмешливо. – Приятель твой Федя. Наш человек.

* * *

– Погодь маненько, – сказал Кикимора. – Мысль у меня есть...

– Какая еще мысль?

– Щас увидишь. – Кикимора полез в телефонную будку и набрал тот же номер, по которому только что разговаривал Демид. – Але, Лека, – сказал он. – Ну-ка, дай трубочку тетке, которая рядом с тобой стоит.

– Ты что, – заорал Демид, – сдурел совсем?! – Он бросился в будку, но Кикимора успел въехать ему ногой в пах, и Дема вывалился наружу, свалился, скрючившись, на землю.

– Привет, – проскрипел Кикимора. – Здорово, Волчица. Слушай, у меня тут сюрпризец для вас есть. Я тут Коробова вашего провел чуть не до самого дома. Глядь, а он по телефончику звонит. И дошло до меня, что там засада, дома-то у него. И он про это догадался, видать, девка-то ваша по телефону чегой-то ляпнула. Ну, смозговал я моментом, что Дема домой не пойдет. Исчезнет опять надолго. Я к нему сзади и фомкой по кумполу! Да живой он, живой! Связал я его как следовает. Пока не отчухался. Ты там орлов своих вышли сюда. И поживее, а то тут народец, бывает, шляется. Вопросы могут быть. Сама не ходи. Девку стереги. Она знаешь какая шустрая, даром что тощая. Все. Давай. Жду!

Демид уже поднялся, прислонился к дереву, держался руками за низ живота.

– Продал меня? – прохрипел он. – Почем хоть?

– Отчухался, – констатировал Кикимора. – Ладно, Дема, кончай хворать. Через три минуты здесь два лося землю рогами рыть будут, и мне успеть надо все в порядок привести. Так что дай-кось я тебя как следует свяжу. Прости, братишка, но перед начальством надо, чтоб все в ажуре было...

И он потянул ремень из джинсов.

* * *

– Порядок, – сказала Фоминых, поигрывая пистолетом. Двое молодцев уже вылетели из квартиры. – Порядок. Сейчас приволокут сюда твоего Коробова. Хозяин будет доволен.

– Кто твой хозяин? – Лицо Леки перекосилось от ненависти. – Король Крыс? Нежить эта вонючая?

– Мой хозяин – Червь. – Фоминых медленно расстегивала пуговицы своей блузки. – Червь проснулся. Червь голоден. Он ненасытен, и никто его не остановит. А значит, время человеков закончилось. Но у нас еще есть время, чтобы поразвлечься с тобой, птичка. Я знаю, ты любишь трахаться...

– С кем?!

– Со мной, котеночек, со мной. Знаешь ли, у твоего Демы есть должок передо мной. Он обидел меня недавно. Трахнуть я его не могу. Знаешь ли, он меня совершенно не возбуждает, как и все мужики. Но я трахну тебя. По крайней мере, на том свете тебе будет о чем вспомнить.

– Не смей, – прошептала Лека.

Фоминых уже стаскивала с себя трусики. В руке ее был пистолет, и он смотрел точно в лоб Леке.

– Раздевайся, – сказала она. – Тебе понравится.

* * *

В подъезде стояло четыре человека. Со стороны могло показаться, что два подвыпивших мужика заботливо придерживают еще двоих, выпивших совершенно без меры, а потому норовящих сползти по стенке вниз.

– Что делать-то с ними будем? – спросил Демид.

– В квартиру затащим, – ответил Кикимора. – Не на улице же оставлять? Только вот с Волчицей разберемся. Стреляет она – будь здоров!

– Как ты думаешь, эти двое – менты? Оперативники ее подчиненные?

– Не-а. – Кикимора мотнул головой. – Она сейчас не при исполнении. Она, между прочим, шифруется здорово. Если бы в милиции узнали, чем она на самом деле занимается, ее бы свои же на части разорвали бы! Менты таких дел ужас как не любят. Они хоть жизнь мне и попортили изрядно, но в большинстве своем они люди честные, это я признать должен. Вот она и подняла такую бучу, эта Фоминых. Тень на плетень наводит, на тебя все валит, чтоб саму ее не засекли. А эти два фраера... Знаю я их. Это из карховой секты орелики. Там таких много, козлов вонючих.

– А ты-то как туда попал?

– А так... Нравилось мне там поначалу. Жизнь мне наскучила обычная. А там – обряды всякие антиресные, опять же воровать не надо. Денег у них до черта, у этих сектантов. Всем обеспечат. И я вроде как был не на последнем месте – сам понимаешь, с моими-то способностями работа мне всегда найдется. И было все так, пока тебя я не встретил.

– В тюряге?

– Да. Специально меня туда запихнули, чтоб за тобой присматривал. Чтоб до смерти тебя убить не дал. Так, попугать только. Дело мне организовали липовое, и попал я на казенную постелю. Да только вот что вышло – как увидел я тебя, дак что-то во мне прямо перевернулося. И подумал я тогда: ежели ЭТИ такого хорошего пацана, как ты, замочить хотят, значит, чтой-то не так. А дальше ты с тюрьмы сбег – я аж диву дался. Ну, мне новая директива идет: выходи на волю, будешь Дему на свободе пасти. Как мое дело сляпали на халяву, так же на халяву и уничтожили. Опер там был молоденький, Крынкин, так он чуть инфаркта не хватил! Вышел я с крытки – смотрю, а ты уж так куролесишь, что зенки на лоб лезут. Ну, я только рад за тебя. Молодец, думаю, МОЙ Дема! Даже Волчицу эту прищучил так, что мало не показалось. Ну а что дальше было, ты и сам знаешь. Только все это время никто из этой компании и не подозревал, что я на твою сторону перешел. Они все думали, что я – ихний. Что тебя пасу. А я их в этом не разубеждал.

– Почему меня не убили сразу? – спросил Демид. – Ведь уже сто раз это можно сделать было?

– Ты – Бессмертный, Дема. – В голосе Кикиморы присутствовал какой-то странный оттенок, то ли торжественный, то ли печальный. – То есть убить-то тебя не так-то трудно, даже я, пожалуй, с этим справился бы. Да только ПРОСТО ТАК убить тебя мало! Им надо убить тебя по каким-то своим правилам. Чтобы душа твоя зазря не пропала, чтобы им после твоей смерти служила. Убить тебя должен только карх. А у него это никак не получается. Кишка тонковата.

– Понятно, – сказал Дема. – Ладно. Пойдем. Постараться только надо, чтобы меня не прихлопнули безо всяких там ритуалов. Случайно. Потому что, хоть душа моя для НИХ и пропадет, мне от этого радости тоже мало будет.

* * *

Кикимора позвонил в дверь.

– Кто там? – Женский голос за дверью.

– Это я, Кикимора. Открывай.

– Ах ты, сволочь! – заорал голос за дверью, и стало уже совершенно ясно, что это – голос Леки, а не Волчицы, как того следовало бы ожидать. – Предатель ты! Ты продал нас, скотина! Она сказала мне!..

– Лека, успокойся. – Демид приблизил лицо к двери. – Посмотри в глазок. Видишь, это я! Живой и здоровый. Где Фоминых?

– Ой, Дема!

Замок щелкнул, и дверь открылась. Кикимора и Демид затащили внутрь двух бесчувственных «приятелей». Лека стояла почему-то голая, прикрывалась одной ладошкой, в другой руке ее был «ПМ» со спущенным предохранителем. Кикимора бросил на нее смущенный взгляд и сразу отвернулся. Сделал вид, что крайне занят тем, как поудобнее посадить своего вырубленного клиента.

– Где Фоминых? – Демид озирался.

– Вон она!

Дема увидел вдруг, что то, что он принимал за кучу одежды на полу, было неподвижным телом, прикрытым всем, что попало под руку. Рядом присутствовала небольшая лужица, подозрительного розово-серого цвета.

– Тебя вырвало?

– Да. – Лека всхлипнула и прижалась к Демиду. – Я убила ее! Я не хотела... Вернее, я как раз хотела ее убить. Во мне вдруг что-то такое проснулось – страшное и сильное. Она ведь... Она собиралась...

– Я знаю. – Демид гладил ее по плечам, по спине, по гладкой попке, совсем забыв о присутствии Кикиморы. – Я знаю, малыш, что она хотела сделать. Успокойся, малыш. Все уже кончилось. Ты – молодец. Я люблю тебя.

Он даже собирался поцеловать ее, но вмешался Кикимора.

– Живая! – сообщил он. Он сидел на корточках около обнаженного тела Фоминых, сбросив с нее тряпки, и держал ее пальцами за запястье. – Пульс есть, значится. Оклемается, думаю.

На лбу Фоминых расплывался огромный синяк.

– Отлично. – Демид пошел по комнате, потирая руки. – Лека, можешь поставить Богу свечку, что не убила сегодня никого. Не каждый день так везет. И трусы надень, а то Федор Ананьевич, приятель твой, аки отрок, доселе невинный, слюной сейчас захлебнется.

– Срываться, срываться отсюда надо, – зашептал Кикимора. – Сейчас вся кодла сюда набежит. Они как-то чувствуют, знают, что друг у друга происходит.

– Мы уйдем, – сказал Демид. – Но несколько минут мне еще понадобится.

Он наклонился над телом Фоминых, приподнял его и потащил по комнате. Усадил в кресло. Руки Волчицы свисали безвольными белыми плетями, но грудь, красивая упругая грудь никогда не кормившей женщины, мерно поднималась и опускалась. Она была жива, Волчица. Опасно жива.

Демид сел перед ней на колени, закрыл глаза и вытянул перед собой руки ладонями вверх.

Минута прошла в молчании. Неожиданно по телу Фоминых прокатилась волной судорога, веки ее дрогнули, и странные серые пятна поползли по коже ее.

– Да, я слышу тебя, – сказала она голосом тихим и неожиданно низким, почти мужским. – Я слышу тебя, Бессмертный.

– Как тебя зовут? – произнес Демид, не открывая глаз.

– Волчица.

– Ты человек?

– Да. Пока человек. Я не хочу больше быть человеком. Хозяин обещал мне, что скоро я буду свободна.

– Он солгал тебе. Ты никогда не будешь свободна. Ты всегда будешь его рабыней.

– Ты сам лжец, Бессмертный! – Губы женщины искривились в жестокой усмешке. – Ты лжешь сам себе! Ты пытаешься отодвинуть конец срока человеков. Но на самом деле это не то, чего ты хочешь. Ты устал, кимвер! Душа твоя износилась. Она вся в прорехах, кимвер. Она вся в дырах, и сквозь них можно смотреть, как сквозь драную тряпку! Ты уже больше не хочешь жить, Бессмертный! Ты хочешь умереть. Ты же не желаешь, чтобы с тобой случилось то же, что с Бьехо?

– Не хочу. – Голос Демида звучал отстраненно и печально. – Но не тебе решать, отродье, когда мне умереть. Создатель направляет руку мою, и лишь в его руках судьба моя. Скажи мне – кто такой Карлик?

– Не называй его Карликом! Он не мал больше, но велик! Он растет. Скоро Он станет больше всего сущего в этом мире, и благословен будет тот, кто служит ему...

– Кто такой Карлик?!

– Это демон. Демон-Червь. Он проснулся.

– Почему он проснулся?

– Потому что время его пришло. Это пожиратель. Это ассенизатор. Он просыпается только тогда, когда приходит время для новой генерации. Для нового Прилива. Он очистит землю от людей. Это неотвратимо. Он не тронет только тех, кто помогает ему. И мы, избранные, обретем новую жизнь – будем первыми из Новых. Тех, кто должен прийти.

– А карх?

– Карх – такой же слуга Червя, как и мы. Червь разбудил его. Поднял из небытия. Без карха Червь слаб. Карх слаб без Червя. Вместе они – наша сила и надежда.

– Может быть, Червь – в теле карха?

– Нет.

– Где он?

Фоминых молчала.

– Где находится этот демон? В чьем теле? Может быть, у него есть свое собственное тело?

Молчание.

– Слышишь, ты, тварь, отвечай! – Еле сдерживаемая ярость появилась в голосе Демида. – Ты предала человеков, тварь! Ты пошла против рода своего. Ты одна из тех, кто пытается сдвинуть Равновесие в свою пользу. Неужели ты надеешься заслужить прощение после этого?

– Ты слишком глуп и однозначен, Бессмертный, – заговорила вновь Фоминых, и ни малейшей страсти не чувствовалось в этой холодной речи. – Равновесие? Это не больше чем устаревший символ. Равновесие все равно будет нарушено. Те, кто находится на чашах весов, вцепились друг другу в глотки. И кто-то из бессмертных умрет. Если умрет Бессмертный человек, начнется новый Прилив. Если умрет бессмертный Король Крыс, то Прилив отодвинется и не придет, пока жив этот Бессмертный человек. Но это все временно. Ибо сказал Создатель, что приливы будут сменять друг друга в мире вечно, и даже он сам ничего не в силах сделать с этим своим словом. Ибо в этом – гармония Цветного Мира. Никто не хочет умирать. Никто не хочет стать кучей падали. Но таковы законы мира. На куче падали вырастают новые цветы, и растут, и благоухают, пока не портятся, и начинают сеять ядовитые семена, и сами становятся падалью еще при жизни. И тогда им остается только одно – умереть. Так было с прежними и с теми, кто был прежде прежних, так будет с человеками, и, как бы ни были прекрасны те, кто придет после человеков, та же судьба ждет и их. Так что не пугай меня гневом Создателя, кимвер. Все мы не избежим его.

Это были последние слова Волчицы. Кожа ее снова порозовела, дыхание стало ровнее. Она выглядела теперь как обычная спящая женщина. С огромным синим пятном на лбу.

– ...И видел я выходящих из уст дракона и из уст зверя и из уст лжепророка трех духов нечистых, подобных жабам, – процитировал Демид. – Это – бесовские духи, творящие знамения; они выходят к царям земли всей Вселенной, чтобы собрать их на брань в оный великий день Бога Вседержителя...

– Апокалипсис, – произнесла Лека. – Значит, все это не сказки... Кто же здесь Антихрист? Карх? Или этот Демон-Червь?

– Все они Анчихристы, – пробурчал Кикимора. – По крайней мере, кто в этой спектакле Вавилонская Блудница, понятно. – Он ткнул пальцем в Волчицу, развалившуюся в кресле. – Чего с этой диаволицей делать-то будем?

– Убить ее! – неожиданно сказала Лека. – Нечего с ними церемониться. Они нас жалеть не собираются!

– Интересная мысль, – задумчиво произнес Демид. – Ну что ж, пожалуй... Лека, у тебя пистолет. Стреляй ей в лоб. Не промахнись только.

– Я? Почему я?! – Рука Леки задрожала, и пистолет упал на пол. – Я не могу.

– Понятно. Может быть, ты, Кикимора? Произведешь отстрел?

– Я – пас. – Кикимора стоял, трясся, моргал часто. – Вы не поверите, робяты, сколько людишек я за свою жизнь непутевую на тот свет за дровами отправил! Так ведь то по необходимости было. Чтоб самому выжить. А вот чтоб так, в голую бабу без сознаниев палить, пусть и суку даже последнюю... Не по мне это.

– Понятно... – Демид поднял пистолет, помахивал им в воздухе. – Чего вы на меня так вытаращились? Думаете, что я ей сейчас дырку в башке нарисую? Черта с два! Нету у меня лицензии на убийство людей. Вот если бы она демоном была, я бы с удовольствием. А так... Пускай себе валяется. Я думаю, встретимся мы с ней еще.

Он сунул пистолет в карман и широким шагом пошел из комнаты.

Глава 29

И все же они немножко опоздали. Дали затянуть петлю на своей шее. И теперь петляли на черной «Волге» по закоулкам, боясь вылететь на центральные проспекты. Кикимора из кожи вон лез, стараясь оторваться от преследователей, но их снова загоняли, как зверей. И загоняли довольно удачно.

– Как ты думаешь, кто это? Менты? – спросил Демид, когда очередной автомобиль, на этот раз красный «фольксваген», вылетел им навстречу и Кикимора едва успел свернуть, нырнуть в проулок, чтобы не влепиться ему в морду, и снова жал по газам, стараясь спрятаться между домами.

– Не-а! – проорал Кикимора. – Менты бы давно нас заловили! Менты – они свое дело знают! А эти – так себе, фуфло, тачку толком водить не могут. Это мои бывшие друганы. Сектанты, мать их за ногу! Вот только плохо, что много их тута, как лягушек в болоте. Откуда они только прознают, куда мы едем?! Никак понять не могу!

– Я знаю как. Вот через эти кольца. – Демид поднял вверх руку, и золотой перстень ярко блеснул на пальце. – Эти проклятые артефакты – проводники магической энергии. Они – как радиомаяки. Меченые мы с тобой, Кикимора.

Микрорайон кончился. «Волга» вылетела на большое шоссе и теперь шпарила открыто, норовя нарваться еще и на ГАИ. «Фолькс» вывернул далеко сзади, визжа покрышками, и прочно сел им на хвост. Может быть, он еще и не разобрался, где именно едут беглецы – мало ли черных «Волг» было на заполненном шоссе? Но сомневаться не приходилось: времени до того, как их догонят, припрут к обочине или расстреляют на ходу, оставалось немного.

– Бензин кончается, – пробормотал Кикимора. – На нулях уже почти. А на заправке остановиться – и кранты нам сразу...

Демид вцепился в проклятое кольцо, задергал его, пытаясь сдвинуть хоть на миллиметр. Бесполезно. Оно даже немного сжималось при каждом рывке, и палец начал распухать и наливаться нездоровой синевой.

– Ладно, устрою я сейчас тебе... – Демид опустил стекло, поднял правую руку напротив открытого окна, растопырил пальцы. Сердце его стучало как бешеное. Он вынул левой рукой пистолет, конфискованный у Фоминых, из кармана и приставил его ствол к кольцу. – Кикимора, иди в правый ряд. А то пристрелю, еще кого-нибудь, чего доброго...

– Демид, перестань!!! – завизжала Лека, руки потянула с заднего сиденья, пытаясь выхватить пистолет.

Кикимора рванул руль вправо, Лека свалилась, грохнул выстрел, и палец вместе с кольцом вылетел в окно. Демид еще не чувствовал боли, он только оглох от выстрела. Кровь заливала его ладонь, и он еще не знал – удачно ли он выстрелил, осталось ли там что-нибудь от остальных пальцев.

Но главное – палец болтался за окном в воздухе. Он оторвался, но тонкие золотые нити, незаметные, наверное, ни для кого, кроме Демида, шли от кольца и соединяли его с рукой. Палец был прижат потоком воздуха к стеклу задней двери и медленно полз обратно к своему хозяину. Кольцо теперь командовало этим пальцем.

– Лека, открой окно! – заорал Демид, схватив себя за запястье, чтобы пережать артерию.

– Я боюсь!!! Там палец!

– Открывай! Подохну ведь сейчас!

Он чувствовал себя совсем плохо. Он был почти в обморочном состоянии. И дело было даже не в боли – ему приходилось знавать боль и похуже. Просто он ощущал, как золотые магические нити лихорадочно ползут, извиваются во всех сосудах его, впиваются в стенки артерий, пытаясь зацепиться, свиваются клубками в венах. Демид захрипел, пена выступила на губах его.

Лека крутанула ручку, стекло дверцы ее поползло вниз, и палец прыгнул прямо ей в лицо. Лека завопила так, что, наверное, вздрогнули все водители машин в радиусе двухсот метров. Она схватила палец, извивающийся в конвульсиях, держала перед собой, как ядовитого скорпиона, и орала.

– Л-лека... – прохрипел Демид. – Заткнись... Наматывай на этот палец нити, которые из него идут... Крути его. Как веретено...

– Я не вижу никаких нитей! Я не могу больше!!! Он дергается!

– Есть нити... – Демид закрыл глаза, хватал воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег, колени его уже были залиты кровью. – Наматывай...

Видимо, Лека и вправду что-то там сзади делала, потому что Демид почувствовал, что нити тянутся из него, сопротивляются, но выходят. Это было больно. Мучительно больно. Но это была боль освобождения.

Концы последних нитей выплеснулись из руки Демида вместе с фонтанчиком крови. Боль пронзила его тело сверху донизу ледяной иглой. И отпустила.

– Все, – прошептал Демид. – Свободен. Кидай, Лека.

Лека брезгливо вытянула руку в окно и разжала пальцы. Бывшая часть тела Демида покатилась по дороге, в последний раз блеснув золотом на солнце.

– Теперь ты, Кикимора. – Демид был весь в холодном поту, руку свою раненую прижимал к груди. – Мне, наверное, за руль сесть надо. Я постараюсь справиться...

– Сиди, инвалид. Со мной промблемов не будет. – Кикимора вытянул правую руку в окно, выставил окольцованный палец вверх в неприличном жесте. Сам он смотрел вперед, не отрывался от дороги, рулил левой. А с пальцем его происходило нечто невероятное. Он начал пульсировать, волны сжатия и разбухания катились по нему, как по гусенице, ползущей по сучку. Кольцо начало медленно двигаться. Кикимора согнул палец, и перстень шлепнулся ему в ладонь.

– Опа! – сказал Кикимора и вдруг газанул, понесся вперед, лавируя между машинами. Он поравнялся с огромным грузовиком и не глядя закинул кольцо ему в кузов.

– Так-то вот, – произнес он удовлетворенно. – Такой вот баскетбол. Я – Мэджик Джонсон. Пущай теперь поохотятся, волки паскудные. Как рука-то?

– Ничего. – Кровь у Демйда уже перестала хлестать, и свежий рубец появлялся на развороченном огрызке пальца. – Слушай, Кикимора, что это ты за фокусы такие показываешь? Почему это дьявольское кольцо в тебя не проросло?

– А куда ему прорастать-то? Я ж – тело мертвое. Для шайбы этой золотой совершенно не интересное.

– Как – мертвое?..

– Не, ты гляди, чё творится-то, в натуре! – Кикимора захохотал.

Злополучный «фольксваген», отчаянно виляя между машинами, пристроился в хвост грузовику, понесся на него, в попытке догнать. «ЗИЛ» резко тормознул на перекрестке, и «фолькс» воткнулся ему между задних колес.

– Ну водилы!!! – Кикимора хлопал себя рукой по ляжкам. – А ты, Дема, молодец! Уважаю! Как это я раньше не скумекал, что они через кольцы нас достают?

Он аккуратно, даже не без некоторого изящества перестроился в правый ряд, включил поворотные огни и медленно свернул на дорожку, прячущуюся между домами.

– Меняем дислокацию, – сказал он. – Есть у меня тут логово одно. А машину спрятать придется. Слишком уж мы засветились. Палить с пистолета на шоссе – шутка ли?

* * *

Новое логово оказалось не хуже старого. Такая же двухкомнатная квартирка, обставленная убого, но с хорошим телевизором. Лека спала. Кикимора с Демидом сидели на крохотной прокопченной кухоньке. Пили водку.

– За твое здоровье, Дема! – Кикимора поднял стакан, изрядно помутневший за свою беспокойную стаканную жизнь. – Палец, правда, у тебя новый не вырастет. Ампутировал ты его начисто. Ну да это все же лучше, чем башку бы тебе ампутировали.

– Колись давай. – Дема занюхал пятьдесят грамм ржаной корочкой. Меланхолически жевал засохшую яичницу. – Колись, Кикимора, с потрохами.

– В каком смысле?

– Рассказывай. Кто ты такой? Что ты за тварь такая, что фокусы такие со своим телом показывать можешь? Самое время пришло рассказать.

– Что ж, скажу тебе... – Кикимора слегка забурел от выпитого и стал еще больше похож на старого вора. – Только удивлю я тебя сильно, Дема. Не поверишь, может, даже.

– Меня уже ничем не удивишь.

– Вот. – Кикимора полез за пазуху, достал оттуда листочек, сложенный в четыре раза, отпечатанный на ксероксе. – Это – копия, натурально. Но только правда это все. Потому что настоящий документ тоже у меня есть. В надежном месте схован.

Демид развернул здоровой левой рукой листочек. Писано было по-старороссийски, да еще вручную, гусиным пером, почерком мелким и прыгающим. Он сидел, шевелил губами и медленно читал.

«Рапорт секретарю Нижегородской Губернской Палаты суда и расправы г-ну Остафиеву Василию Павловичу.

Писано капитан-исправником Макарьевскаго уезда Трифоновым Егорием Данилычем апрели семнатцатаго 1776 года от Р.Х.

Ваше благородие! Настоящим сим сообщаю, что имел место случай зело странный близ деревни Пыряевки, вот уж год как прошел. В полуверсте от вышеуказанной деревеньки находится совершенно дремучий лес с местностью весьма болотистою. И пошла между местным населением молва, что в сием болоте завелась некая Богу противная нечисть, называемая обыкновенно крестьянами «шишиморой» или же «болотным мороком». Разсказывали, что сей дух безпокойный старался созорничать с человеком каждый раз, как токмо кто-либо проходил через болото за ягодами али по еще какой своей крестьянской надобности. И что дух сей любит надсмеяться над православным весьма зло – заманить его в чащобу непроходимую детским голосом, порою окликая даже по имени, и оставить там выпутываться самаго, в то же время хохоча вокруг самым непотребным образом и пугая добродетельнаго христианина даже до болезненнаго состояния.

Следствием же онаго было, что крестьяне совершенно перестали посещать этот лес. По разсказам опрошенных, начала тогда выше описанная нечисть подбираться ближе к деревне, и совершать поползновения на крестьянские животы – причем неважно кого – кошек ли, собак, курей, и даже крупную животную как свинья.

Тогда местный житель Федька Ананьев сын Шагаров, мельник, тридцати четырех лет от роду, бывший сызмальства христьянином богопочитающим и поведения самого благонадёжнаго, заявил сельчанам, что нечисть сею надлежит убить, потому как является она бесом водяным, от врага Божия дьявола изошедшая, и негоже добродетельным христианам стерпливать такое у себя в округе. После же чего вооруджился он осиновым дрыном и святой воды взяв, отправился на болото сражаться с сею образиной, хотя Батюшка пырьевскаго прихода был сильно против такого похода и даже называл Федьку самоуправцем.

Однако два крестьянина, бывшие тогда с Федькой Шагаровым, а именно Яшка Накузин и Исай Сергеев Поленов, кузнец, утверждают нижеследующее. Что когда Федька пришедши на болото оное, то стал выкрикивать всякие наговоры против чертей и всяких зловредных нечистей, которые заговоры якобы оных приманивают и нечестивой силы лишают. И оный дух, видом зело страшен, из лесу вышедши и совершенно заворожен был. А Федька его своим дрыном проткнул и святою водой набрызжил. Дух тогда этот воскричал гласом великим, и издох, и в воздухе как бы сам собою исчез. А Федька Шагаров после этого вдруг оземь упал и отдал Богу душу.

Двое эти крестьяны принесли Федьку домой. Родственники почившего сокрушались зело, однако делать нечего было, решили хоронить на третий день как положено. И понесли уже на погост. Когда же отец Аврамий, батюшка местный, над ним стал обряд свершать, оный Федька вдруг совершенно ожил, из гроба восстал аки оборотень и на того священника с кулаками набросился. И побои немалые причинил отцу Аврамию, и другим иже с ним, крича, что, мол, хотели недруги его в землю живым закопать. По причине полной необычности сего события сельчане растеряны были и полицию не вызывали, благодаря чего документа сему поттверждающаго не осталось.

За достоверность сего разсказа ручаться не могу, а только можете судить из сего, насколько в нашем народе сильно укреплены суеверия во всякаго рода оборотней и шишиморей.

Однако события, что воспоследовали за этим, смею сказать, являются прямою принадлежностью полицейскаго предмета. Ибо характер прежде богобоязненнаго Федьки Шагарова совершенно изменился. Учал он творить всякия безобразия и в церкву перестал ходить, напротив, стал богохульником совершенно неприличным. Жители же деревеньки долгое время ему прощали, говоря, что Федька избавил их от шишиморы болотной и потому как бы не в своем уме. Меж тем оный Федька Шагаров вовсе не отличался скудостью мышления, напротив, проявил себя хитростью необычайнаю и изворотливостью в деянии своих противузаконных проступков.

Сговорившись с подобными себе тремя лицами преступнаго толка, Шагаров сколотил разбойную ватагу и учал совершать налеты на лавки местных купцов, а скоро и добродетельный обыватели села Лыскова, что на другом берегу Волги, такоже стали страдать от его злостных деяний. При этом Федька совершенно не знал никакой доброты и совести и действовал самым жестоким образом, при этом надсмехаясь и над полицией, говоря, что полиция у нас на печи лежит и пятки себе чешет. Три дни назад, апрели четырнатцатаго, ворвался он со своими людишками конно и оружно в Лысково, и починил погром большой, и лавки ограбили крестьян Охлопкова и Евлампьева, и въехали в улицу, стреляя из своих оружий, и по дворам и хоромам стреляли ж, и убили до смерти крестьянина Тришку Баранова за то, что оный перечить им стал. При этом тако же сей Федька хвалился, что не человек он больше и что переселился в него дух шишиморы убитой, а потому ни пуле, ни сабле он более не доступен. И велел себя величать отныне Шишиморой.

Ваше благородие! Прошу отрядить мне десять конных стражников, а либо драгун для поимки онаго злостнаго преступника Федьки Шагарова Шишиморы и водворения его в острог. Необходимость в этом настоятельная совершенно очевидна...»

* * *

– Так-так, – произнес Демид и положил листок на стол. – Вот, значит, с кем я связался. Преступник злостный. Ну и как, поймали тебя тогда?

– Поймали. – Кикимора оскалил острые свои зубки. – В два счета поймали. Молодой я тогда был, глупый. И пошел я в каторгу. Да только пережил я всех этих... А бумажку энтую, которую ты сейчас читал, я в семнадцатом году выловил. Когда архивы полицейские громили. Так, просто антиресно было про себя почитать. Там про меня такая папка пухлая была – куда там остальным!

– Так кто же ты все-таки? Человек или бес?

– Кикимора я! – заявил Кикимора. – Кикимора самая что ни на есть чистая. Тварь лесная. Этот-то Федька Шагаров убил меня, стервец! Да только и я дух из него вышиб. Батюшка мой, старый морок болотный, не одну тысячу лет жил. Он искусен был во всякого рода волшебствах. Он меня этому заклинанию и научил. Вышиб я душу Федькину на тот свет да и занял его тело! Мое-то уже ни на что не годилось. Это ж надо – осиновым колом его проткнул! Сволочь такая!

– Ну и как тебе?

– Что?

– Человеком-то жить?

– Да как тебе сказать? – Кикимора поскреб пятерней в затылке. – Оно конечно, веселее, чем в болоте обитаться. Да только, вишь ты, из людей меня тоже никто своим не считает. Всяк, кто рожу мою в первый раз увидит, норовит перекреститься. И человек я лихой получился. Не могу по приличным законам жить. И пытался ведь. Да только ничего у меня не получается – душа-то болотная! Так и жить мне, видать, век в изгоях.

– А обратно вернуться в лес никогда не хотелось?

– Хотелось, конечно. – Кикимора грустно вздохнул. – Там я вроде как на своем месте был. Ты не подумай, что там, в лесу, жизнь совсем скучная. Лесные создания – они ведь не звери, друг дружку не жрут. Они Создателем поставлены, вроде бы как чтобы за природой следить, порядок поддерживать. И ведь ты не представляешь, Дема, какая благодать-то в лесе бывает, к утру, к примеру, когда роса выпадет. Ползешь себе по болоту, вокруг сыро, хорошо. Пузыречки булькают, лягушки квакают, комары звенят... Красота и эта, как ее там... гармония. И ты над всем этим хозяин.

– Так чего ж ты не вернешься?

– Как – вернешься?! В этом теле? – Кикимора повертел перед собой руками, разглядывая их с тоской и даже некоторым презрением. – Это ж человеческое тело. Слабое. В болоте долго не проживет. Заболеет и сдохнет. Куда мне тогда деваться? Нет уж, видать, судьба мне такая злосчастная – человеком горе мыкать.

– А как ты выглядел, когда был настоящей Шишиморой?

– Ну так... – Кикимора замялся. – Тебе бы не понравилось. У людей свое понятие об красоте.

– Ты один только такой на свете – лесной дух в человеческом обличье?

– Ну почему же? Бывает такое. Бывает. Раньше-то, лет пятьсот назад, когда на Лесных люди охотились, как на дьяволово племя, такое частенько было. Ты историю почитай. Там, поди, много рассказов, как бесы в человеков вселялись. Только тогда с такими людями не церемонились. Сжигали к чертовой матери. А теперича нас, Лесных, мало осталось. И переселяться-то в человеков особо некому. Да и надобности-то нет.

– Лека, – сказал Демид. – Вот кто меня интересует. Лека. Она – паранорм. Способности ее совершенно необычны, да только справиться она с ними не может. Она тоже немало куролесила в своей жизни. Может быть, тоже уже сидела бы в тюрьме или погибла даже, если бы я не взял ее под жесткий контроль. И она находится в постоянной депрессии. Это можно назвать даже раздвоением личности. В лес ее тянет. В лес...

– Правду хочешь? – Кикимора внимательно глядел на Демида, серьезен был необычно. – Не боишься, что правда-то тебе не понравится? Я ведь вижу, что любишь ты Леку. Может, лучше и не знать тебе ничего?

– Правды не существует, – сказал Демид. – Правда – понятие расплывчатое, эмоциями искаженное. Правда – она для каждого своя. Поэтому хрен с ней, с правдой. Для меня существует информация. И я уже знаю. Я собрал факты и сделал для себя вывод. Я уже владею этой информацией. Мне только нужно, чтобы ты подтвердил или опроверг ее.

– Подтверждаю. – Кикимора выглядел виновато, словно предавал своего лучшего друга. – Она – не человек. То есть тело-то, оно конечно, у нее человечье. Очень даже... – Кикимора едва не облизнулся. – А душа? Это Хаас Лекаэ. Белая Девушка. Хозяйка березовой рощи. Дриада.

– Подожди! – Дема лихорадочно налил себе полстакана водки, выпил без закуски, даже не сморщился. Не брала его сегодня водка. – Что-то здесь не так. Она ведь совсем не такая, как ты. Она ведь настоящий человек, моя Лека.

– Дак ведь и Белая Девушка – совсем не то, что я, Шишимора болотная, зубастая да злобная! Белая Девушка – существо благородное и доброе до невозможности. Через эту доброту и пострадала она. Когда девочка Ленка убилась в грозу до смерти, хотела ее Хаас Лекаэ спасти и прыгнула в нее. Да так и осталась там, в плену тела человеческого. Обратный путь-то совсем не так прост. К тому же девочка тогда совсем маленькая была. Выправилась быстро, воспитали ее как человека обнакновенного. Да только душа-то ее все равно не человеческая. Тоскует она! Домой просится. Вот так-то, друг мой ситный...

– Вернется когда-нибудь, как ты думаешь? – Дема подпер голову, смотрел грустно. Тоскливо ему было. Хоть и догадывался он обо всем, а все ж таки надежда была, что померещилось ему. – В лес свой вернется?

– Не знаю. – Кикимора хлюпнул носом. – Ей ведь препятствиев меньше, чем мне. Тело ей менять обратно не нужно. У дриад и так тело почти что человеческое. Да только ничего не знает Лека о своей истинной сущности. Догадывается, конечно. Но сознание ее сейчас затуманено, не отдает она себе отчета ни в чем. Как во сне живет – видишь, спит целыми днями. Лесные-то ей всей правды не сказали. Не успели. Карх на них напал.

– Ясно. – Демид встал и пошатнулся, едва не свалился. То ли поздно уже слишком было, то ли водка проклятая все-таки забрала. – В-все, К-кикимора. Спать я пошел. А то у меня мозги уже всм-мятку...

– Иди. – Кикимора махнул рукой. И остался на кухне – сидеть, подперев голову рукой, жизнь свою непутевую вспоминать. Спать ему не хотелось.

Кикимора был ночной тварью.

Глава 30

Что больше всего раздражало Антонова, это то, что его пасли. Вели за ним наблюдение. И даже не то раздражало, что пасли, это-то уж было само собой разумеющимся, с учетом сложившейся ситуации, а то, как это делалось.

Коряво это делалось. Порою ему хотелось резко развернуться, пойти навстречу топтуну, который уныло шлепал за ним вот уже километр по пустынной улице. Предложить ему, прячущему глаза парнишке, сигаретку. Покурить вдвоем. Сказать: «Слушай, сынок. Ты это иди домой. Чего зря время теряешь? Сегодня ничего интересного не будет. Когда соберусь вокзал взрывать, я тебя позову». Но вот как раз этого-то делать и нельзя было. То, что за ним следили так назойливо и глупо, говорило только об одном. Они еще не знали, что он действительно до сих пор был связан с Демидом Коробовым. И ему нужно было играть в эту игру. Хорошо играть. Показывать, что он, мол, знает, что его пасут, но ничего против этого не имеет, потому что скрывать ему, собственно говоря, нечего. И главное – уходя от наружки, делать это так, чтобы никто не догадался, что он скрылся специально. Это должно выглядеть как нечаянная потеря хвоста.

Это было противно – такая откровенная лажа. Но Антонов был профессионалом. В жизни ему приходилось заниматься не только военной медициной и посмертной экспертизой. Жизнь научила его очень многому. Он привык работать тщательно, профессионал Антонов. И сейчас он вел себя очень аккуратно, соразмеряя каждый шаг.

Коробов, конечно, таким профессионалом не был. Он вообще вел себя очень нагло, Дема Коробов. Глупо и необдуманно. Взбаламутил уже весь город, разъезжая на «Волге» по городу со своим корешем, вором-рецидивистом Шагаровым. Нашел тоже кого взять в приятели! Другой бы на его месте давно уже засыпался. Но Деме везло. Отчаянно как-то везло, против всех законов жизни и логики. Словно кто-то сверх за шиворот выдергивал его из кучи малы озверевших, мутузящих друг друга, стреляющих друг в друга тел. И именно это противоестественное везение озадачивало Антонова. Сверху у Демида был даже не ангел-хранитель. Это был кто-то выше ангела.

Сегодня Антонов очень надеялся, что Коробов не пришлепает на встречу собственной персоной. Он вполне мог отчебучить такое. Ну да, конечно, почему бы и нет, если у тебя заступники там, в ангельском охранном агентстве? Да только у Антонова таких связей на небесах не было. Ему вообще не светило попасть на небеса – он был атеистом. И везучим себя он назвать никак не мог. Все, чего добивался он в своей жизни, давалось ему потом и кровью.

Да нет, не был он тупым. Просто судьба у него была такая тугая. Черная, твердая и потертая, как старая автомобильная покрышка.

Сегодня Антонов был просто молодец. От хвоста отцепился очень грамотно, непринужденно, так, что даже специалист по наружке не смог бы утверждать, что это было сделано нарочно. Мало ли кто не смог влезть в битком набитый автобус? И теперь Антонов сидел в «Пельменной» и ел. Время подходило к шести часам вечера. Он всегда появлялся в условленном месте заранее. Не помешает оглядеться. Он обмакивал пельменину в сметану, отправлял в рот и медленно жевал. Неплохо, совсем неплохо... Антонов любил пельмени. Хотя, конечно, это и близко не лежало с теми пельменями, которые готовила его жена. Бывшая...

Антонов вздохнул.

– У вас свободно, можно присесть?

Девочка с подносом. Тоненькая, бледненькая, без малейшего следа летнего загара. Короткая темная прическа. В каждом ухе – по три маленьких серебряных колечка. Или по четыре? Это модно сейчас так. Ладно, хоть губу себе не проколола. Или нос. Мода нынче – как у папуасов.

– Садитесь, – сказал Антонов.

Конечно, он узнал ее. Прохорова Елена. Видел пару раз фотографии в газетах. Тоже небось какой-нибудь ангел к ней приставлен, если шляется так свободно по городу. Дети малые...

– Ты не тут должна была сидеть, – произнес он, вытирая салфеточкой сметану с усов. – Вон там, за тем столиком у окна, ты должна сидеть. В компании двух господ в шляпах.

– Почему? – Девушка подняла на него большие свои зеленые глаза, и сердце Антонова захолонуло. От жалости. Боль была в этих глазах. Доченька бедная... Угораздило тебя попасть в такую бучу...

– «Семнадцать мгновений весны», – сказал Антонов. – Штирлиц со своей женой там встречался. В ресторане. Не смотрела такое кино?

– Нет. Не помню. – Девушка пыталась через силу жевать пельменину. Видно было, что есть ей совсем не хочется. – Давайте я вам адрес скажу. И уйду. По-моему, за мной кто-то шел. Мне уходить нужно скорее.

– Плохо. – Антонов наморщил лоб. – Адрес ты мне скажи на всякий случай. И иди. И не бойся ничего. Я прослежу, чтобы все было в порядке.

– Не надо. Я сама справлюсь. Нельзя, чтобы про вас узнали...

– Это моя забота, Лена. С тобой все в порядке? Ты выглядишь очень больной.

– Мне плохо, – сказала Лека. – Мне все время плохо.

– Может быть, тебе врач нужен?

– Тут уже ничего не сделаешь, – сказала Лека. И улыбнулась через силу.

* * *

Совещание большой тройки происходило на кухне. А Лека? А что Лека? Она опять спала. Она предпочитала проводить сейчас большую часть жизни во сне. По крайней мере, это было лучше ее трехдневного безумного висения на березе.

– Здесь все наши основные силы, – сказал Демид. – Лека, увы, не боец. Она вышла из формы.

– Лека – боец? – Антонов удивленно приподнял брови. – Да с ней совсем дела плохи.

– Раньше она была бойцом, – сказал Демид. – Классным бойцом. Не намного хуже, чем Кикимора. Она ведь родственница Кикиморе, оказывается. Это давало ей выдающиеся физические возможности. И это же обернулось сейчас против нее. Домой она хочет.

– Домой?!

– Кикимора, рассказывай, – скомандовал Демид. И Кикимора рассказал все, что знал, и листочек даже свой ксероксный показал для достоверности. И Антонов смолил сигаретой, и изумленно качал головой, и поверил все же. А потом говорил Демид, и то, что говорил он, было настолько невероятно и страшно, что история Кикиморы казалась по сравнению с этим простой детской сказкой. Но Антонов поверил и этому. Потому что какой смысл было врать Демиду? Совершенно никакого. А главное, объяснить все то, что происходило с ними в течение последних месяцев, можно было только такой теорией. Похожей на бред сумасшедшего и все равно совершенно правдоподобной.

Антонов рисовал на бумажке схему. Кружочки, соединенные стрелочками. Так ему легче было понять. Не запутаться к чертовой матери. В кружочках были написаны слова. «Карх», «Демон-Червь», «Фоминых» и другие. И когда схема его была закончена, он стукнул карандашом по столу.

– Так, – произнес он. – Все более или менее ясно. Ясно, кто виноват. Следствие на предварительном этапе закончено. Что делать будем?

– Пора выносить приговор, – сказал Демид. – Нас трое здесь. Вполне достаточно для «особой тройки». И я, на правах главного судьи, объявляю свой вердикт. Карха, он же Король Крыс, – убить. Карлика, он же Демон-Червь, – убить. Они нелюди, и человеческие законы на них не распространяются. Фоминых, она же Волчица, – человек. Ее надо отдать в руки правосудия. Свалить на нее ответственность за все происходящее. Должен же кто-нибудь за это отвечать? В моих интересах, чтобы на следствии по ее делу не было никакой мистики. Никакого «конца человеков», никаких демонов и кимверов, никаких бессмертных и «Приливов». Только создание авторитарной сатанинской секты, человеческие жертвы, убийства с особой жестокостью, грабеж, служебный подлог. Все то, что она пытается повесить на меня. А я... Я должен остаться чистым перед законом. Это возможно?

– Возможно. – Антонов говорил деловито. – Не думайте, что я тут лежал и лапу сосал. История, сами понимаете, у нас очень интересная получается. Она хитрая очень, эта сука Фоминых. Она работает очень тонко, хотя порою и на грани. Но ею уже заинтересовались. Большие люди заинтересовались. Очень серьезные люди. И в нее уже запустили когти. С моей помощью, конечно. Эти люди очень не любят, когда позорят родную милицию. И когда их так нагло водят за нос.

– Тогда нам надо поспешить, – сказал Демид. – Нам надо успеть разобраться со всей этой компанией, пока на хвост им не сели блюстители закона. Конечно, организация их будет разгромлена, но боюсь я, сердцем чувствую, что основная троица – Червяк, Волчок и Волчица успеют сбежать. Ищи их потом.

– А сейчас их как найти?

– Сейчас искать их не надоть, – встрял Кикимора. – Они сами нас ищут. Нам только наружу выйти, на видное место встать, и прибегут они, во всей своей красе.

– Стало быть, пора настала? Кулачный бой? Трое на трое. Я, как самый слабый, беру на себя Волчицу...

– Нет. – Демид отрицательно мотнул головой. – Ты здесь не воин, Валерий. Ты в городе должен сидеть, тылы наши прикрывать. Ты там все равно ничего не добавишь. Там не простая драка будет. Совсем не простая.

– Не понимаю я ничего в вашем колдовстве и мистике, – устало произнес Антонов. – Пару «АКМов» я достать могу...

– Не так уж все и сложно, – сказал Демид. – В нашем случае сильнее будет тот, у кого выявится превосходство магии и ума. С магией у нас слабовато. Есть, конечно, кое-что в заначке. Но только артефакты, которые изготовляет Демон-Червь, показывают его высокий уровень в этом деле. Я еще этого Червя в глаза не видел, а пальца уже лишился из-за его чертова кольца. И золото они собирают. Это не просто так. Из него будут сделаны другие артефакты, силу и предназначение я даже не могу предугадать.

– Значится, ум нам только остается, – проскрипел Кикимора. – Дема, ты у нас самый умный. Есть у тебя мысля какая-нито в загашнике? Козырь какой-нибудь скрытый?

– Увы. – Демид развел руками. – Нового – ничего. Творческий кризис...

– У меня есть идея, – сказал Антонов. – Демид, ты говорил, что они пытались вырастить пять новых кархов в твоей лаборатории. Почему бы тебе не попробовать? Ты же дока по этой части!

– Не выйдет, – уныло произнес Демид. – Во-первых, линия моя уничтожена. Начисто. Во-вторых, это ведь еще не кархи были. Только тела для кархов. Собаки-мутанты. С собачьей душой. А настоящую дьявольскую силу карху может дать только душа демона! Очевидно, они владеют этой, так сказать, магической технологией. «Пересадкой души». Вывод очевиден. Первое. Я не успеваю создать подходящее тело. Второе. Если бы даже я вырастил тело, я не знаю, где взять для него душу и как переместить ее в эту телесную оболочку. Все.

– Возьми мою душу, – сказал Кикимора. Прозвучало это не то что патетически, но довольно-таки даже жутко. – Мою. Она подойдет.

– Я не Бог и не Дьявол, чтобы брать твою душу, – мрачно проворчал Демид. – Не по адресу обратился. Может быть, есть более толковые предложения?

– Я устал. – Кикимора и впрямь выглядел сейчас бесконечно и невероятно старым. – Я скоро все равно разваливаться начну. Мне домой хочется, как и Леке. Ты не Бог, оно конечно. Да только ты кимвер, Дема. Ты много можешь чего такого, о чем и сам не подозреваешь. И ты – Последний Кимвер. Чую я, что ты – моя последняя возможность домой вернуться. Ведь если, не дай Бог, убьют тебя – что ж мне, так и бегать в этом уродском человечьем туловище? Вместе с остальными людями конец человеков принимать? Нет, не пойдет так! Сделай мне новое тело, Дема. Ты смогешь.

– Я же русским языком сказал тебе, что не успею вырастить новое тело! Ты хоть представляешь, сколько для этого времени нужно? Года два. И денег до черта! Линию создать, клон подходящий селекционировать да еще девяносто девять процентов мутировавших зародышей в мусор отсеять...

– А мне и не надо живого тела! Ты ж знаешь – меня и мертвое устроит. Я сам оживлю его своим присутствием. Сделай какое-нибудь тело пожутчее. Сшей его из разных кусков, которые тебе понравятся. Такое, чтоб Король Крыс рядом с ним недомерком показался! Вот и будет тебе скрытый козырь.

– А перенос души твоей? Это как я сделаю?

– Знаю я, как это делается. Нету тута никакой хнологии. Я ж говорил тебе, заклинание есть. И я его знаю.

– Да... – Демид обхватил голову руками, ерошил волосы. – Башку с вами сломаешь, со всякой лесной нечистью. И не знаю прямо, что теперь делать. Боюсь я, что изувечу тебя по неопытности. Боюсь. И ты зазря пропадешь, и я один останусь.

– Когти вот такие, – показал Кикимора что-то совсем невообразимое. – Челюстя как у тигры. Шесть лап. Двести килов весу. Хвост ядовитый с колючками. И крылья. Крылья не забудь!

– Заткнись, демон-соблазнитель! – гаркнул Дема. – Крылья ему еще надо! Чтоб двести килов по воздуху тащить?! Пропеллер вертолетный тебе тогда на спине нужен будет. И пару ракет «воздух—земля». Нет. Не нравятся мне такие шуточки. Не буду я ничего такого делать. Такой журавль в небе у нас получится, что только в госпиталь инвалидов войны его. Или сразу в могилу...

– Попробуй, Демид. – Антонов говорил медленно, взвешивал каждое слово. – Вместе попробуем. Я ведь тоже как-никак хирург. Лабораторию я самую хорошую тебе обеспечу. Никто нас там не тронет. И материал... Сам понимаешь, исходный материал самый лучший должен быть. Мы аккуратненько все сделаем. Сосуды все сошьем, нервные стволы, целостность кишечника обеспечим. Крылья? Крылья не обещаю, но подумать можно. Разве тебе не интересно?

– Не интересно, – раздраженно произнес Демид.

– Врешь! Я же помню, как ты на дохлого Короля Крыс смотрел, от зависти облизывался. Ты хотел получить эту технологию, ты хотел сделать своего Короля Крыс! А теперь ты сделаешь кое-что получше. Король Крыс будет в заднице. В глубокой жопе!

– Не уверен, – сказал Дема. – Не уверен.

– Согласен он! – вякнул Кикимора. – По глазам вижу!

– А ты-то чего радуешься, оглоед? – огрызнулся Дема. – Можно подумать, что ты карха уже завалил! Сварганим тебе какое-нибудь дефектное тулово, будешь пять лап из шести приволакивать, дышать ушами и писать в постель, тогда нечего на меня все валить будет.

– Я тебе расписку дам, – сказал Кикимора. – Что претензиев не имею. Можешь даже больничный лист на меня не заводить.

* * *

«Лучшая лаборатория» оказалась моргом. Холодным, вонючим. Свободным лишь на выходные. За два дня им надо было управиться полностью. И оборудования никакого особого не было. Шили даже не кетгутом. Обычным хирургическим шелком. Оставалось только надеяться, что Кикимора сумеет справиться с новым телом, что организм его, управляемый душою лесного демона, сумеет переварить все десятки метров шовного материала и не развалиться при этом на кусочки.

Кусочков было много. Конечно, образ будущего существа нарисовали предварительно на бумаге, споря при этом до хрипоты. Кикимора вел себя безобразно, торговался, как баба на базаре, выклянчивая себе и рога, и хобот, и ядовитое жало, и жабры, и непробиваемую алмазную чешую. Дема называл его кретином, орал, что для такого безмозглого идиота, как Кикимора, самое подходящее тело – чучело шакала без головы. Но в конечном счете работали с тем, что удалось достать. Наводку дал Демид. В университете, на биофаке, было немало не до конца препарированных запчастей разных животных, замоченных в ваннах с формалином. Антонов съездил и конфисковал нужное их количество именем какого-то таинственного закона. И теперь в морге дышать нечем было от формалинного, все разъедающего запаха.

– Слышь, Дем, а они работать-то будут? – Кикимора ткнул пальцем в какие-то неопределенной формы части чьего-то нечеловеческого тела, отмокавшие в большом тазу.

– Должны, – прогундосил Демид через респиратор. – Отмочим хорошенько. Формалин будет вытеснен водой. Это самые свежие органы, какие только удалось достать. Не красть же нам живого медведя из зоопарка?

– А чё? – Кикимора оживился. – Может, украдем?

– Иди кради. Я не против. В дело пойдет. Только чтоб обязательно живого сюда привести. Ты мишке объясни, что для хорошего дела он надобен. И быстренько. Часа через три уже все готово будет.

– Что? Я один?!

– А как же? Ты у нас один тут без дела болтаешься.

– Да... – Кикимора задумчиво поскреб в затылке. – Ладно, без медведя обойдемся. А крылья?

– Отвянь.

– Ты обещал!

– Отвянь!

– Вот так вот! – Кикимора поднял руки к небесам. – Друзья называются! Жмоты! Человек ради них на смерть, можно сказать, идет, а им пары клешней ядовитых жалко! Не, в натуре, с кем я связался? Дем, ну хочешь, я тебе бабки заплачу за эти крылья? По пять тыщ баксов за крыло. Только ты мне четыре крыла сделаешь.

– Мы тебя всего крыльями увешаем, – произнес Демид, глядя на Кикимору круглыми от бешенства глазами. – И на член тебе титановые подкрылки поставим. А насчет денег, кстати, ты хорошо вспомнил. Они тебе больше все равно не понадобятся. Ты адресочек черкни, где их найти. У тебя, наверное, много бабок скопилось за жизнь твою праведную. Теперича они на святое дело пойдут.

И снова уткнулся в то, что они с Антоновым так старательно сшивали на столе уже второй день.

* * *

– Все, готово!

Они стояли вокруг стола втроем и сами не верили в то, что им удалось ТАКОЕ создать. И в то, что такое может ожить, тоже не верилось.

– Кикимора, теперь твоя очередь, – сказал Демид. – Пора переселяться. Как ты будешь это делать?

– Заклинание прочту загодя. Счас прямо. Ах ты, Матерь Божья... – Кикимора ежился, будто ему было очень холодно. – Страшно-то как! Вдруг не получится? И помолиться-то некому. Нелеригиозный я. Перекреститься, может?

– Не стоит. Ты ж нечистая сила. Сгоришь еще, чего доброго.

– Ладно!.. – Кикимора махнул рукой и начал бормотать странные какие-то, нечеловеческие слова.

Демид и Антонов стояли, переминались с ноги на ногу. Чувствовали они себя тоже не лучшим образом. Все было как-то не так. Слишком поспешно. Не торжественно и даже жутко.

– Ты осциллограф подключил? – тихо спросил Демид. – ЭКГ в порядке?

– Все подключено. – Антонов загодя увешал тело, сварганенное ими, датчиками и проводами, должными показать появление жизни в новом организме. – Ты не волнуйся, Дем. Дефибриллятор у нас есть. Если что – шарахнем в сердце. Оживет как миленький.

– Все, – сказал Кикимора сиплым голосом. – Все, ребятки. Пора. Теперя пустячок остался. Убить меня надоть.

– Как – убить?!

– А так! Обнакновенно. Убить и сердце осиновым колом проткнуть. А то это тело мою душу не отпустит.

– Кто ж тебя убивать должен? – зловеще спросил Демид.

– Ты.

– Я не могу. Я людей убивать не могу.

– Ах да! – Кикимора махнул рукой. – Ты ж – кимвер. Ты человеков убивать права не имеешь. Да только какая разница? Я ведь не человек! Я – дух болотный.

– Для меня ты – человек.

– Тогда ты, Валера. Сделай доброе дело. Пушка у тебя ведь есть? Пальни в голову. Только так, чтоб быстро. Чтоб не больно было.

– Что ж ты не сказал, братишка, что тебя убивать придется? – Антонов стоял бледный, еле шевелил губами. – Что ты раньше молчал? Мы бы всего этого дела не затеяли. Неужто мы можем? Своего стрелять? Как жить-то после этого будем?

– А-а!!! – Кикимора злобно рванул на себе рубаху, обнажая впалую грудь, всю расписанную блатными татуировками. – Бляха-муха! Нежные какие попались! Смертное убойство они причинять не могут! Говны! Братья еще называются!

Это были его последние слова. Он схватил скальпель, лежащий на подносе, и воткнул его себе в шею, прямо в сонную артерию. Демид и Антонов стояли и смотрели остолбенело, как Кикимора вспарывает себе горло. Он свалился на колени и посмотрел на них мутным, ускользающим взглядом. Из перерезанной глотки его хлынула кровь. Он упал на спину, дернулся в последней конвульсии и затих.

– Осиновый кол есть? – шепотом спросил Антонов.

– Есть. Кикимора его из ручки от швабры сделал. Я и не подумал зачем. Мог бы догадаться.

– Давай.

Антонов опустился рядом с трупом Кикиморы, встал коленями прямо в лужу крови. Взял Кикимору за плечи и нежно, аккуратно перевернул его на спину.

– Прости, брат, – сказал он. – Прости, что так получилось.

Лицо Кикиморы застыло в недоуменном, почти детском выражении. Глаза его были широко открыты и неподвижно смотрели в потолок.

Антонов взял заостренную деревянную палку и приставил ее напротив сердца Кикиморы, направил прямо в глаз Сталина, вытатуированного на груди. Он нажал на палку и пробуравил сердце бедного бывшего Кикиморы.

Тело, прослужившее двум своим хозяевам, проходившее по земле грешной двести пятьдесят четыре года, выплеснуло душу вместе с фонтаном крови. И умерло окончательно.

– Кардиограмма! – зарычал Антонов. – Есть что-нибудь в новом теле? Сердцебиение?

– Нет! Ровная линия!

– Энцефалограмма?

– Ни черта! Полный труп.

Антонов оставил бесполезное уже тело Кикиморы и бросился к тому, что должно было принять в себя душу и ожить. Но пока не подавало ни малейших признаков жизни. Антонов, обливаясь потом, защелкал переключателями на портативном дефибрилляторе, схватил два больших круглых электрода, прижал их к груди того, что лежало сейчас на столе.

– Врубай!

Шарахнуло так, что все длинное уродливое туловище дернулось, взмахнуло всеми четырьмя своими когтистыми лапами и двумя почти человеческими руками. И снова замерло.

– Линия ровная. Сердце стоит!

– Врубай!

Еще один удар током, и еще один. Запах паленой шерсти, вонь формалина.

– Бесполезно! Он не дышит.

– Я заинтубирую его! – Антонов открыл зубастую пасть, принадлежавшую некогда леопарду, начал лихорадочно заталкивать в трахею никелированную трубку. – Включай ИВЛ!

Демид запустил аппарат искусственной вентиляции легких, и смесь, насыщенная кислородом, с шипением начала наполнять горилью грудную клетку созданного ими монстра. Грудь существа мерно раздувалась и опадала. Только это не было жизнью. Это было жизнью не больше, чем накачивание сдувшейся автомобильной камеры.

Сердце существа и не думало сокращаться. И мозг его был не живее, чем ком серой слизи на задворках бычьей бойни.

– Мы убили его, – сказал Антонов. – Господи Боже! Чувствовал ведь, что так подучится!

– Ни черта ты не чувствовал. – Демид мрачно переводил взгляд с мертвого тела на полу на мертвое тело на столе. – Ты был уверен в успехе.

– Я идиот! Кретин безмозглый! И ты – идиот, если согласился на это! Как мы могли поверить, что это идиотское, слепленное кое-как тело, с формалином вместо крови, заработает? Как?!!

Антонов стукнул себя кулаком, перемазанным в крови, по лбу.

– Мы не убивали его, – сказал Демид. – Он сам захотел этого. Он сам убил себя, и никто его уже не мог остановить.

– Жить ему надоело человеком? Или испугался просто перед развязкой? Дезертировал?

– Он думал, что у него получится, – произнес Демид. – Он вовсе не собирался умирать окончательно. Я не знаю, чья в этом вина – его или наша. Но только его нам обвинить не в чем.

Глава 31

– Ну, как дела? – спросил Демид. Прошел день с тех пор, как они пытались создать нового Кикимору. А в результате убили старого.

– Он так и не ожил. – Антонов выглядел так, будто пил всю ночь. Да, скорее всего, так оно и было. Мрачно выглядел Антонов. Небрито и похмельно. Да и Демид смотрелся не лучше. А с чего выглядеть хорошо-то? Он в первый раз в жизни нашел человека, которого стал называть своим братом. И потерял его. Своими руками спихнул его в могилу, пусть даже непреднамеренно.

– И что теперь? – спросил он.

– Старое тело Шагарова я уничтожил, – сказал Антонов. – Шутка ли – труп вора-рецидивиста со следами насильственной смерти. Зачем нам такие улики? А новое тело... Я спрятал его пока. Там, в морге. В холодильнике. Я еще вернусь к нему. Препарировать снова буду. Понять попытаюсь, что мы сделали не так.

– Понятно...

Минут пять сидели молча. Антонов курил.

– Все переменилось, – наконец произнес он. – Прорвало... На Фоминых спустили всех собак. И секту их разгромили. Народу похватали – море. Видел бы ты, что в областном УВД сейчас творится! Все на ушах ходят. Одни руки потирают, другие за место свое трясутся – Фоминых-то под ними работала, а они ее проворонили.

– Что ж мне, радоваться? Может, и выйти уже можно из подполья?

– Рано пока радоваться. Заметут тебя сразу же. Не обвиняемым, так основным свидетелем пойдешь. Пока там разберутся... К тому же самое главное – Фоминых не поймали. Ушла она, стерва хитрая.

– А карх?

– Спрашиваешь...

– Надо было думать, что так получится... – Демид задумчиво барабанил пальцами по столу. – Надо же, два дня назад все еще было ясно, а теперь вдруг развалилось все к чертовой матери. Троица их цела – и в полной силе. Подумаешь, культ их развалили. Для них это так, мелочевка. Они в другом месте выплывут. А вот у нас... Разбита армия без боя.

– Что делать думаешь?

– Ухожу я. Ухожу из города. Нечего мне больше тут делать. В прятки надоело играть. Но самое главное – Лека. Совсем плоха стала девчонка. Не просыпается даже. Еле живая. Отвезу ее в Священную Рощу. Попробую найти кого-нибудь из Лесных тварей, посоветоваться. Сам я здесь уже ничего не сделаю.

– Слушай, я помогу тебе! – оживился Антонов. – Я тебе человека своего подошлю. У него «газелька». Спецмашина. И документы тоже в порядке – даже если остановят, проверять не будут, что там в салоне. Он вас до самой рощи довезет. У меня, знаешь ли, – Антонов смущенно улыбнулся, – возможности сейчас новые открылись. По службе. Пострадал-то я из-за дела Фоминых. И теперь, когда охота на нее открылась, я в числе главных консультантов.

– Ты все правильно делаешь?

– Все наилучшим образом. – Антонов усмехнулся. – Можешь положиться на меня, Демид. Тылы я все прикрою и лишнего тоже ничего не скажу. Когда выползать тебе можно будет на свет Божий, я тебе дам знать. Ты только берегись. Сам понимаешь...

– Понимаю. – Демид встал из-за стола. – Ну ладно. Пора прощаться. Спасибо тебе, Валерий.

– И тебе спасибо! – Антонов не выдержал, схватил Демида за плечи, прижал к себе. Не знал он, что только недавно обнимался Дема так с новоявленным братом своим – Кикиморой. – Знаешь, Дем, когда все это кончится, самое главное останется... – Антонов волновался, пытался подобрать слова, чтобы не было фальши. – Я не знаю, как дальше все будет... Может, и не увижу тебя больше. Но я всегда помнить буду, что видел такого человека, как ты. Это ведь не просто судьба...

– Я – человек, – тихо сказал Демид. – Я – не Бог. Не надо петь мне дифирамбы. Я – просто человек и пытаюсь выжить. Мне даже в Рай никогда не попасть. Все, что у меня есть, – эта земля. И эта жизнь. Лека. Ты. Так мало...

– Все вернется, – сказал Антонов. – Все вернется еще. Будет счастье и у нас с тобой. Ты только не пропадай навсегда, Дема. Мне тоскливо без тебя будет. Помни, что у тебя друг здесь есть. Ты ведь друг мне?

– Друг, – сказал Демид и улыбнулся. – Дай руку. Amigos para siempre. [Друзья навсегда (исп.).]

* * *

– Демид, я ухожу, – сказала Лека.

Они стояли на поляне в Священной Роще. Костерок бросал неяркий красный отсвет на их лица. И луна – вечная свидетельница всего, что происходит в этом мире ночью, грустно смотрела на них сверху, полуприкрыв свой глаз.

– Я знаю, – сказал Демид. – Так и должно было случиться. Иди, Лека. Здесь твой дом.

Лесные молча стояли вокруг. Фамм, со светящимися глазами-блюдцами. Лешие, похожие на изломанные ветром сухие коряги. Дриады – сестры Лекаэ, обнаженные девушки, не ведающие о своей наготе. Толстый старик Водяной, с бородой из болотной травы, с жабьими задними лапами. Домовые, батанушки, волосатки, мавки, игрецы, постени... Имена им дали люди, но были у них и свои имена на древнем нечеловеческом языке, и была своя жизнь, и свои радости, и свои печали. Мало их осталось – древних созданий, таких же Божьих, как и все, что существовало на земле. Люди вторглись в их жизнь, и все меньше места оставалось им. Никто не вносил их в Красную книгу. Да и не было в этом нужды. Они знали, что все равно переживут людей. Уйдут люди, и придут другие. А Лесные останутся – вечные, хранители живого...

– Дема. Милый. Тебе грустно? – Лека гладила его по лицу.

– Немножко.

– Я люблю тебя. Это ведь неправильно, да? Дриада не должна любить человека. – Слезы предательски ползли блестящими дорожками по лицу Леки, смывая беспомощную улыбку.

– Правильно. Правильно все, что происходит с нами. Потому что это – судьба. Мы живы. И мы любим. Значит, все правильно. Я люблю тебя.

– Демка... – Лека прижалась к нему, словно пыталась слиться с ним, прорасти в него, пустить корни. – Ты будешь приходить ко мне?

– Да.

– А ты? Куда ты пойдешь?

– Не знаю... Устал я. Наверное, к Степану пойду. Попрошусь к нему в батраки.

– Степан... Он чистый человек. И ты будешь рядом. Это хорошо.

– Иди. – Демид сжал зубы, чтобы не позволить выплеснуться своим чувствам. Не закричать. Не завыть, как волк, на луну. – Иди. Тебе пора.

Он стоял и смотрел, как фигурка Леки исчезает, тает в темноте.

«Эй, ты! Ты доволен?»

Молчание. Внутренний голос не подавал признаков жизни. Он молчал с того дня на вокзале, когда проснулся в последний раз.

«И ты меня бросил... Что ж, этого следовало ожидать. Я сам приложил столько усилий, чтобы заткнуть тебя. И теперь ты больше не сводишь меня с ума».

Он отрекся от своего прошлого и задушил при этом свою внутреннюю сущность. Он помог тому, кто назвал его своим братом, убить себя своими же руками. Он отвел свою любимую девушку в чащобу и отдал ее нечеловеческим тварям. Он даже не пришел на похороны своей матери – валялся тогда на больничной койке и не мог пошевелить рукой.

Один... Он снова остался один. Он добился своего. Он снова стал человеком, обычным человеком. Но оказался одиноким и не нужным никому. И нечеловечески усталым.

Демид сел у костра, достал из рюкзака бутылку водки, свинтил крышку с горлышка и сделал большой глоток.

Сегодня он будет пить. Пить, чтобы забыться. Чтобы избавиться от проклятых воспоминаний, грызущих его душу. А завтра? Увидим, когда настанет завтра. Если оно вообще настанет.

* * *

– Эй! Проснись!

Кто-то тронул его за руку, и Демид вскочил, как пружиной подброшенный. Едва не сшиб с ног человека. Снился ему опять Король Крыс, и Червь, огромный, как гора, и красный, как кровь, и Волчица – голая, ноги бесстыдно раскинувшая, клыки оскалившая в похотливой усмешке. «Иди ко мне, – говорила она. – Иди ко мне, Бессмертный. Они всё обманули тебя. Они предали тебя, бросили тебя. Иди ко мне, и я дам тебе все, чего ты хочешь!» – «Иди к ней! – вторил ей карх глумливым смешком. – Иди к ней, МЯСО!!!» А Червь не говорил ничего. Он только вздрагивал своим раскаленным членистым телом, бесконечно длинным, и перемалывал челюстями тела и души людей, что подвозил к нему неумолимо движущийся конвейер.

Демид вскочил с криком и занес уже руку для удара... Человек шарахнулся испуганно в сторону, закрыл лицо. Это был Степан.

Демид опустился на землю, спрятал голову между коленей. Сидел так, закрыв глаза, дышал со свистом сквозь сжатые зубы. Ему не хотелось видеть никого.

Он хотел умереть.

Волчица была права.

– Что с тобой, Демид? – спросил Степан. – Ты сильный человек. Почему ты сидишь и смотришь в землю? Почему ты выглядишь жалко и испуганно?

– Кончилась моя сила. Нет больше сильного человека. Ничего больше нет...

– Призови к Господу, – сказал Степан, – вспомни Писание его, и силы найди в нем.

– Писание?.. – прохрипел Демид, не поднимая головы. – Помню я эту книжку. «Я пролился, как вода; все кости мои рассыпались; сердце мое сделалось, как воск, растаяло посреди внутренности моей. Сила моя иссохла, как черепок; язык мой прилипнул к гортани моей, и Ты свел меня к персти смертной. Ибо псы окружили меня, скопище злых обступило меня, пронзили руки мои и ноги мои. Можно было бы перечесть все кости мои, а они смотрят и делают из меня зрелище; делят ризы мои между собою, и об одежде моей бросают жеребий...»

– «...Но Ты, Господи, не удаляйся от меня, – продолжил псалом Степан. – Сила моя! Поспеши на помощь мне. Избавь от меча душу мою и от псов одинокую мою!.. Ибо Господне есть царство, и Он – Владыка над народами».

– Слова... Все это только слова. Я сам могу придумать слова не хуже. Но чем мне могут помочь слова сейчас? Кто может укрепить силу мою? Кто даст мне оружие? Кто встанет со мной спина к спине, когда придут Они? Я одинок. И умру я одиноким.

– Эти слова помогут тебе, – произнес Степан, и убежденность была в голосе его – не фанатическая, но преисполненная внутренней мощи. – Сила твоя – в тебе! Никто не отнимал ее у тебя. Просто ты опустил руки. Ты сдался! Ты сказал себе – я устал, я не хочу больше ничего, и отныне я слаб. Вспомни – так уже было с тобой. Но ты не можешь просто так сдаться! Сущность твоя так устроена, что не можешь ты позволить себя убить. Ты воин, и как бы ты ни давил природу свою, притворяясь беспомощным зайцем, стоит настоящей смертной угрозе возникнуть перед тобой, и ты выпустишь когти! Ты будешь сражаться! Так стоит ли убаюкивать себя ложью, что если ты залезешь под одеяло и закроешь глаза, то все страхи промчатся мимо и сгинут с криком петухов? Не лучше ли подготовиться к грядущему? Встань! Стряхни с себя этот морок! Не тебе плакать и стенать о собственном бессилии!

– Откуда ты это знаешь? – Демид поднял голову и заинтересованно посмотрел на Степана. – Раньше ты так не говорил. Ты призывал к смирению, а теперь вдруг возопил о борьбе?! Кто вложил в тебя такие слова, маленький человек Степан?

– Ты знаешь. – Степан смотрел спокойно, даже величественно. – Только Он, единственный, кто знает все о нас, мог открыть мне... И Он говорит тебе – восстань!...

– Сумасшедший! – Демид встал и отряхнул грязь со штанов. – Ты – сумасшедший! Сумасшедший еще больше, чем я. Везет мне на вас, ненормальных. Черт-хранитель, ангел-хранитель. Один крылья ему пришить требует, другой личные послания от Бога передает. Ладно... Пойдем.

Он закинул свой рюкзак на плечо и молча зашагал к деревне.

Сколько времени прошло в странном полусне? Неделя? Месяц? Год?

День. Всего день.

Весь день Демид сидел в углу – беззвучным, почти бесплотным призраком. Степан не трогал его. Он уже не боялся Демида. Но он не хотел мешать Демиду сейчас. Он не знал, что делает Демид – думает, медитирует или просто спит? Но он верил, что происходит некий важный процесс. Некое действо, которое заставит Демида жить. Заставит его вернуться, и снова начать жить, и дышать, и думать, и бороться, если в том будет необходимость.

А необходимость была!

Вечером Демид открыл глаза.

– Степан, – позвал он. – Мне нужны будут некоторые инструменты...

– Я дам тебе все, что будет нужно.

– И серебро... Мне нужно серебро. Довольно много. Есть у тебя?

– Серебро? – Степан задумался. Что серебряного могло быть в бедноватом его хозяйстве? – Крест. У меня есть только крест.

– Покажи.

– Что ты собираешься с ним делать?

– Покажи мне.

Степан, скрипнув зубами от неудовольствия, начал копаться в шифоньере. Два дня назад он и не подумал бы подчиняться Демиду. Он даже и не заикнулся бы Демиду о кресте. О единственной своей драгоценности, самом дорогом сердцу, что было у Степана. Но теперь он торопливо рылся в майках и носовых платках. Он не знал, почему это было нужно. Но он знал, что ДОЛЖЕН это сделать, и не мог сопротивляться этому.

Он всегда мечтал служить чему-то высшему и верил, что будет делать это безропотно, если получит Знак. Теперь он получил Знак. Он начал служение. Он делал теперь то, о чем мечтал всегда, но душа его роптала.

Потому что он потерял свободу. А высшее оказалось обыденным. Оно не имело ни малейших признаков высшего. Оно было раздражающе материальным.

– Вот. – Степан держал в руке крест. – Вот он.

Крест и в самом деле был драгоценностью. Большой, весом около фунта, и изумительно красивый.

– Восемнадцатый век, – сказал Демид. – Чистое серебро. Это невероятная редкость. Где ты взял его?

– Это Василия крест. Брата моего. Он умер. Да что там умер... Убили его.

– За что?

– За этот крест и убили, наверное. Он был спекулянтом. В те еще, застойные годы. Джинсы перепродавал, обувь. Потом, видать, денег побольше захотелось. И связи появились с иностранцами. Начал он иконы за границу переправлять. Контрабандой, конечно. Я о том не знал сначала. Но когда узнал, рассердился донельзя. Нашел его, накричал на него, что Бога он предает таким образом и Родину российскую.

– А он?

– А что он? Посмеялся только надо мной тогда. «Иисусиком» назвал. Иди-ка ты, говорит, в монастырь, там таким, как ты, место! А мне, говорит, при жизни еще хорошо пожить хочется, а не только после того, как сдохну, вознаграждену быть за свою непорочность. Я думаю, Бог его за те слова и наказал.

– Что произошло?

– Что-то случилось с ним незадолго до его смерти. Жил он тогда в Москве. Приехал вдруг ко мне, ночью. Лица на нем нет. Говорит: «Прав ты был, брат Степа. Грешен я. И погряз в блуде. Но только теперь я хочу на путь истинный встать. Крест вот этот мне нужно за границу переправить. Да только душа не велит мне это сделать. А потому оставлю я, Степа, этот крест у тебя. Только ты не говори о нем никому. Никто о нем знать не должен. Священная это вещь. А, дай Бог, получится, и вовсе я из этих греховных дел выйду... Нет сил у меня больше такою жизнью жить». И дает мне Вася крест этот самый, значит. Я его и припрятал. Да только вот не удалось мне моего брата увидеть снова. Убили его. Аккурат через два дня после того, как он ко мне приезжал. Зверски его убили. Вырезали ему на груди крест. Еще живому...

– Крест у тебя искали?

– Да. Кто-то перерыл всю мою комнату в общежитии, пока я был на занятиях. Но, конечно, креста там не было. Я надежно спрятал его. И меня оставили в покое. В конце концов, для них этот крест был просто деньгами. Большими деньгами. Но не больше.

– Дай мне, – произнес Демид и протянул руку. Степан торопливо спрятал крест за спину. Ему хотелось плакать.

Наверное, высшее было действительно Высшим, потому что оно действовало безошибочно. Оно безошибочно выбрало самое драгоценное, что было у Степана, безжалостно ткнуло в это своим невидимым пальцем и сказало: «Отдай!» И в этом был высший смысл. Потому что если бы Степан не подчинился уже сейчас, то чего стоили бы его дальнейшие уверения в лояльности к Богу? И Степан знал, что подчинится. Единственное, что угнетало его сейчас, было то, что он не испытывал радости от подчинения. Если следовать логике чувств настоящего христианина, он должен был бы испытывать сейчас неподдельное счастье. Но Степан не испытывал ничего, кроме горечи. Жалко ему было отдавать крест на поругание.

– Что ты сделаешь с ним? – спросил он. – Ты изуродуешь его? Ты уничтожишь его красоту?

– Да, – ответил Демид. – Креста больше не будет. Я изменю его форму. Он превратится в оружие. Но святость его не уменьшится от этого. Он будет убивать врагов, неугодных твоему Богу.

– У всех нас один Бог.

– И у каждого свой... – Демид улыбнулся, и что-то похожее на доброе чувство появилось в глазах его. – Каждый из нас служит Богу по-своему. Ты пытаешься угодить Ему, заслужить прощение Его, выполняя определенные правила. Придуманные не Им. Придуманные людьми, считающими, что получили откровение от Него. А я? Я просто сражаюсь за свою жизнь. И при этом пытаюсь внушить себе, что при этом я еще делаю что-то, необходимое Ему. Создателю. Так мне легче.

– Бери. – Степан сунул Демиду крест в руку, боясь, что передумает. – Только лучше, чтобы я не видел, как ты его... Без меня все это...

– Что с тобой случилось? – Демид смотрел внимательно, цепко. – Ты переменился.

– Я получил откровение, – быстро произнес Степан. – Я разговаривал с Ним. И Он сказал мне, что ты в беде. И тебе нужно помочь. Ибо так угодно Создателю нашему. Потому что если погибнешь ты, то срок человеков закончится.

– «Он» – это кто?

– Он выглядел как куст.

– Куст?! – Демид едва сдержался, чтобы не засмеяться. – Он, случайно, не горел, твой куст? И на каком же языке говорил этот куст? На древнеарамейском?

– Он вообще не говорил. – Степан засопел, как обиженный ребенок. – Я проходил мимо него и вдруг услышал голос внутри. В голове.

«Лесной. Это был кто-то из Лесных. Но я не скажу ему об этом. Разрушение мифов больнее, чем разрушение домов».

– Степ, – сказал Демид, – не обижайся на меня. Спасибо тебе. Спасибо, что поверил.

А больше он не сказал ничего.

* * *

Демид трудился всю ночь. И весь следующий день. Возился в мастерской. Оглушительно бил молотком, визжал дрелью, звенел металлом так, что у Степана уши закладывало.

Степа и не слушал весь этот грохот. У него и так сердце грохотало в груди, словно спешило достучать свое в последние часы перед неминуемой смертью.

Встал Степа по привычке рано, в пять утра. И дел себе наметил целую кучу – лишь бы от тяжелых дум отвлечься. Да только так ничем толком и не занялся. А вместо этого неожиданно бездельно пошел слоняться по деревне, что в общем-то на него совсем похоже не было. Около ларька, что на автобусной остановке, его даже окликнули двое местных забулдыг, соображающих, где взять денег для утренней опохмелки души. Видать, решили Толян с Витькой, что оставил Степа свои непутевые попытки вести образцовое хозяйство и решил прибиться к алкогольной их братии. «Напиться, что ли?» – тоскливо подумал Степан. Но мысли о том, как мутный тяжелый напиток проползает сквозь горло и растекается по жилам, отравляя сознание, вызвали в его желудке мучительные спазмы. Закашлялся Степан, махнул рукой и побрел дальше. Добрел до совхозной конторы. Там его схватил за пуговицу Дыдыкин, местный Кулибин, в свободное от изобретательства время состоявший на должности уборщика навоза (наладчиком доильных аппаратов Дыдыкин взят не был по причине полного отсутствия способности починить что-нибудь сложнее дверной ручки), и зашептал доверительно в лицо, обдавая горячей смесью сегодня пережеванного лука и вчера выпитого одеколона: «Степ! В натуре! Только ты! Меня поймешь! Эти ведь! Быдло! Чего они понимают?! Весь мир вздрогнет!..» «Чего изобрел?» – хмуро буркнул Степа. «Ручку шариковую. Деревянную. Заправляется маслом машинным. Отработанным. Оно ж черное! Экономия чернил выходит!..» – «На сколько литров ручка-то?» – «На два!» Степан было полез по привычке в карман за пятеркой – сунуть Дыдыкину, алкашу старому, чтоб отвязался, не досаждал своими умывальниками, совмещенными со скворечниками и утюгами для разглаживания овец, но вдруг передумал, зыркнул тяжело на Дыдыкина и послал его суровыми словами. Дыдыкин застыл с открытым ртом и долго раздумывал, глядя на удаляющуюся спину Степана, что это напало сегодня на Степу, всегда безотказного по причине христианской доброты и даже слывущего на этой почве несколько сдвинутым по фазе. Степан же продолжил свой voyage по деревне, направляясь к полю. Он шел и смотрел на дома, большей частью неказистые, но все же гармоничные в крестьянской своей основательности, и на палисадники, обросшие нестрижеными вихрами смородины, на пузатые ивы, на плечистые тополя, на высокие березы. Он остановился даже у непонятного ржавого нагромождения, некогда бывшего тракторным двигателем, а теперь брошенного посреди дороги, отчего колеи объезжали его с двух сторон, образуя как бы травянистый остров. Степа задумчиво пнул его ботинком. Он прощался со всем этим.

Все то, что обрыдло ему в повседневной жизни, что раздражало взгляд своей нечаянной уродливостью, казалось ему сейчас милым и даже необходимым. Он боялся, что не увидит этого больше никогда. Он никогда не думал, что это может быть страшно – никогда больше не увидеть покосившийся сортир, седой от старости, или простыни, безвольно перевесившиеся через веревку и греющиеся на летнем солнышке.

Не то чтобы он был твердо уверен, что его скоро убьют, но все же чувствовал, что вряд ли выйдет из этой передряги таким же, как раньше. Он смотрел на деревню, на дома, на заборы, на кур, разгуливающих по траве, он старался запомнить все это, нарисовать в своей памяти. Но больше всего ему хотелось бы запомнить самого себя. Потому что некому было помнить его. Он жалел теперь, что не успел завести детей. Были бы у него дети – и, случись что с ним, остался бы след его на земле, отпечаток его бытия, свидетельство пребывания в этом мире. Теперь же он существовал как веточка на древе – ничего не стоило небесному садовнику взмахнуть ножом и обрезать ее, уронить на землю, сжечь в ворохе других таких же веток – бесплодных и ненужных.

Брат его умер. Умерли родители – еще раньше. Настала ли теперь очередь его – Степана?

Он не знал. И не знал того, что мог он сделать, чтобы отсрочить, отогнать эту смерть. Он получил откровение, но в откровении этом не говорилось ничего о нем, Степане Елкине. Он был слишком незначительной фигурой, чтобы о нем говорилось в откровении.

Хотя сказано в Писании: «Претерпевший же до конца – спасется».

А значит, надежда у него еще была.

Глава 32

А Дема все работал и работал. Он работал с яростью, даже с остервенением. Может быть, и не было особого смысла в его работе, но главный результат заключался именно в этом – в ярости. Он обрел ее. Нашел в пустоте, в абсолютной пустоте мыслей, желаний и чувств, охватившей его в последние дни. И встал на нее, укрепился обеими ногами на этой ярости, как на субстрате, клокочущем, неустойчивом, но все же в тысячу раз лучшем, чем полное отсутствие чего-либо. Все внутри его кипело, полыхало, и он с трудом сдерживался, чтобы не завыть зверем, не вцепиться зубами во что-нибудь, могущее истечь дымящейся кровью, не начать махать мечом своим, рубя в ошметки все на своем пути.

Это была мрачная ярость. Это была беспросветная ярость – не как деготь, не как портьера, задернувшая солнечный свет, но как чернейшая дыра погасшей звезды, съежившейся до размеров кукиша и вбирающая в себя, глотающая все, до чего способна дотянуться. Это была бесформенная чернота ярости, и Демид пока угрюмо наслаждался ее существованием, но уже работал, не мог не работать в страсти своей к упорядочению, над ее формой, придавая ей вид острия. Смертельного жала. Он лишь приблизительно знал, для кого предназначалось это жало. Враги его перестали быть для него сейчас конкретными носителями живых тел, ходящих по земле, жующих, дышащих, испражняющихся, источающих смрад жизни и смрад смерти. Они стали абстракцией. Демид боялся их, конечно. Они были сильнее его – одинокого, испуганного, не знающего, с какой стороны ждать нападения. Но он уже боялся их меньше. Потому что у него было оружие.

Ярость.

Когда обезьяна взяла палку и ткнула ею в глаз другой такой же обезьяне, она сделала первый шаг к тому, чтобы превратиться в человека. Она встала на две задние ноги, чтобы удобнее было держать оружие в передней лапе. И весь путь свой к человеческому облику проделала на двух ногах. Потому что руки ее были заняты. Она держала в них палку. А потом – копье, лук, меч, арбалет, пищаль, пистолет, автомат Калашникова модернизированный, гранатомет, атомную бомбу... Во все времена человек чувствовал себя достаточно уверенно только тогда, когда в руках его было оружие. Порою, когда оружие его становилось настолько сильным, что противники его и помышлять не могли о сопротивлении, он даже мог позволить себе стать добрым. Отменить рабство, пожертвовать деньги вдовам или сказать: «Ну, противопехотные мины – это уж чересчур! Они отрывают ноги людям и при этом оставляют их живыми...» Он даже мог лечь спать без своей любимой берданки, если был уверен, что есть кто-то, кто обязан защищать его жизнь от врагов. От самых страшных врагов.

От других людей.

Демид никогда не любил оружие. Он всю свою жизнь посвятил изучению искусства борьбы без оружия. Он мог убить рукою, ногой, даже одним пальцем. И никогда не убивал – ему достаточно было знать, что он может сделать это. Но в момент настоящей опасности рука его всегда тянулась за палкой.

Все же он был человеком. Скорее обезьяной, чем Богом.

Острие ярости – это было там, внутри. А снаружи – здесь, в Цветном Мире, ему была необходима палка. Или что-то, что могло ее заменить.

И к вечеру оружие было готово.

* * *

Степан пришел домой около шести вечера. Пришел очень удрученный. Испуганный насмерть.

– Телку... – сказал он. – В лесу. Опять...

– Чего?

– Задрали. Это твой Король Крыс. Он пришел.

– Ты уверен?

– Да. Я был там. Это около самой деревни. Я видел. Я нашел там вот это. В траве валялось...

Он поднял руку. На раскрытой ладони его лежала золотая пластинка. Сияющий желтый квадратик размером со спичечный коробок.

– Брось скорее! – Демид с размаху шлепнул по руке Степана, но пластинка и не думала взлететь в воздух от удара. Она осталась на месте. Она даже немножко вдавилась в кожу Степана, и тот вскрикнул от боли:

– Жжет!

– Сейчас! – Дема схватил отвертку и попытался отковырнуть дьявольский квадратик.

Степан заорал и отдернул руку, прижав ее к груди.

– Ты что?! Ты мне так всю кожу сдерешь! Она прилипла! Намертво!

– Быстрее нужно! Она сейчас внутрь тебя прорастет!

Демид цапнул со стола какую-то аляповатую серебристую штуковину, вцепился в Степину руку. Степан брыкался, испугался сильно. Но Демид шутя преодолел его сопротивление, повернул ладонь Степана к себе и прижал серебро к золоту.

Маленький золотистый паразит съежился, заелозил по ладони, пытаясь избежать прикосновения ненавистного серебра, и неожиданно ослабил свою силу, упал на пол и затих.

– Что это было? – Степа смотрел на золотой квадратик, как на раздавленную ядовитую змею.

– Не знаю, для чего он предназначен. Но это – артефакт. Артефакт, созданный Червем, я думаю. Вряд ли карх может сам изготавливать артефакты. Туповат он для этого.

– Артефакт?! Что это значит?

– Артефакт – это материальный предмет, созданный по законам магии. Законам физики он не подчиняется. Он вообще ведет себя непредсказуемо, особенно если ты не умеешь с ним обращаться.

– А ты умеешь?

– С этим – умею. Приходилось уже с таким дерьмом сталкиваться. Видишь вот, без пальца остался. – Демид поднял изуродованную свою руку. – Так что, считай, повезло тебе еще. А обращаться с этим очень просто. Не трогать ни в коем случае.

– А это что? – Степа вытаращил глаза на серебряную штуковину, которую Демид держал в руках. – Это что, тоже какое-нибудь колдовство?

– Это меч. – Дема с любовью провел пальцем по полированному лезвию, сияющему как зеркало. – Артефакты, правда, создавать я не умею. И слава Богу. Не хватало только еще магом стать. Но вот эту ерундовину все-таки сподобился изготовить. Тебе нравится?

– М-м-м... – Степан замялся. В общем-то мечом это можно было назвать при наличии определенной фантазии. Только больше это походило на меч, нарисованный пятилетним ребенком, в руке какого-нибудь сказочного богатыря. На серьезное оружие это никак не было похоже. – Так... Ничего вроде. Слушай, Дем, ты уверен, что этим можно убить кого-нибудь серьезнее курицы?

– Человека я могу убить и алюминиевой ложкой, – сказал Демид. – А это оружие совершенно иного рода, христианин ты мой ненаглядный. Это – оружие против демонов. Для серьезной битвы с людьми оно, пожалуй, слабовато будет. Согнется после пары ударов. Да только с людьми я и не собираюсь сражаться. А демоны, знаешь ли, обычного оружия боятся не больше, чем слон – рогатки с жеваной бумагой. Демона даже напалмом не сожжешь – посмеется только! Для демонов форма не имеет особого значения. Для них содержание важнее. А содержание в этой хлеборезке – самое подходящее. Король Крыс будет в восторге.

Демид лукавил. Не был он уверен в силе своего оружия. Он понятия не имел, как должно выглядеть настоящее оружие против демонов. Он действовал по наитию. Тот, внутренний Я, конечно, знал, как это должно быть устроено. Но он упорно молчал. А потому Дема творил, руководствуясь своим вдохновением и в соответствии с имеющимися техническими возможностями.

А возможности его были очень ограничены.

– Там, внутри, пластина из стали, – сказал Демид. – Я закалил ее, как смог. Иначе этот меч завязался бы узлом после первого же удара. Серебро слишком мягко. Но зато оно и пластично. Мне удалось выковать две достаточно тонкие пластины и закрыть лезвие с обеих сторон. Я сварил эти пластинки по краям и заточил до остроты бритвы. А в середине просверлил железяку насквозь и проклепал лезвие по всей длине. Я зашлифовал все – почти не видно. Желобок для кровоспуска, правда, сделать не удалось. Ну и Бог с ним! Не до красоты. Зато я сбалансировал этот меч. Ты знаешь, что такое балансировка оружия, Степан? Это целое искусство!

– Слушай, а это что?!

Степан ткнул пальцем в распятие. Это было единственное, что осталось нетронутым от серебряного креста. Человечек-Бог в терновом венце, раскинувший руки, закрывший глаза. Демид аккуратно вырезал его из креста и прикрепил на основании лезвия, прямо над небольшой гардой, сделанной из нержавеющей стали.

– Не знаю... – Демид неожиданно смутился. – Мне показалось, что так нужно. Как некий символ... И вообще, у меня рука не поднялась бить молотком по этому распятию.

Степан благодарно взглянул на Демида. Теперь меч нравился ему больше.

– А у меня? Будет какое-нибудь оружие?

– Псалтирь возьми.

– Да ну тебя! – Степан разобиделся не на шутку. – Ты меня вообще всерьез не воспринимаешь! Может быть, меня убьют через несколько часов, а ты жив останешься. Ты же все-таки сильнее меня во сто крат! И знаешь все. А мне не говоришь ничего. Что там за враги такие? Что там за демоны? Сколько их будет? Вот буду лежать мертвым телом, а ты будешь смотреть на меня и думать, что допустил гибель мою и ничем не оборонил меня...

– А я и не собираюсь брать тебя, – бросил Демид. – Нечего тебе там делать. Совершенно нечего. Ни к чему твою душу губить. Убьют тебя там. Быстро убьют. Не заметят даже, что убили. Наступят, как дерущиеся быки на муравья, – и кранты! Оставайся тут.

– Я пойду, – угрюмо сказал Степан.

– Я даже не представляю, сколько их там будет! И как выглядеть они будут! Собственно говоря, я вообще не знаю, почему участвую во всей этой заварухе и кто ее затеял. Шансы у меня мизерные. Призрачные шансы выжить. И я вовсе не хочу, чтобы тебя пришибли со мной за компанию!..

– Не ври! – Степан зло сжал кулаки. – Хоть в эти последние часы не ври! Все ты прекрасно знаешь! Ты уже закончил свое расследование. И понял все, что нужно понять. И слабым себя ты тоже не считаешь! Ты разозлился, Демид! Ты по-хорошему разозлился! Я вижу, внутри тебя все так и бурлит. Конечно, завершенности еще нет. Нет еще той гармонии, о которой ты так всегда печешься. Для нее не хватает какого-то штриха. Но он появится! Я верю в это.

– А ты, оказывается, психолог! – Демид удивленно наклонил голову. – Ладно. Я пойду на компромисс. Я не возьму тебя с собой. Но и прогонять тоже не буду. Если что, выступишь на том свете свидетелем...

– Я пойду! – Видно было, что Степан колеблется между страхом и чувством долга. – А ты не волнуйся за меня, Демид! Все в руке Божьей! Ты не несешь никакой ответственности за меня...

– Несу. – Демид посерьезнел. – Мы в ответе за тех, кого приручили. И может быть, мне это будет мешать. Мне нужно будет полностью отключиться там. Стать автоматом. Машиной для убийства. И мысли о том, что нужно защитить и тебя, могут мне помешать. Но... – Демид улыбнулся, как-то по-детски, беззащитно. – Ты знаешь, это так трудно – быть совсем одному. У меня была небольшая армия. Два настоящих бойца. Лека и Кикимора. Я очень надеялся на них. А теперь мне приходится отдуваться за все одному.

– Я возьму топор. – Степа засуетился, пряча глаза.

– И Псалтирь возьми! Вдруг понадобится?

* * *

Они шли по березовой роще. Два человека. Один нес в руке серебряный меч, другой – огромный топор с причудливо выгнутой ручкой. И больше ничего у них не было.

– Почему так странно получается? – спросил Степан. – Такая великая Битва – и никакой торжественности. Это же Армагеддон!..

– Это для тебя Армагеддон. А для всех остальных людей – так, ничего особенного. Напишут в сельской хронике: «Еще двоих задрали волки». Да и какая торжественность тут может быть? Торжественность – она в храмах бывает. И в кино. А когда тебе кишки выпускают – какая тут торжественность? Суровая проза жизни.

– Нет, в самом деле?! – не унимался Степан. – Никакой подготовки специальной. Взяли топор да меч, на дорожку посидели и пошли. Может быть, какие-то специальные обряды нужно было выполнить? К Высшим Силам обратиться?

– Лишнее все это. Обряды – они для чего нужны? Для самоуспокоения. Для самообмана, если хочешь. Высшие Силы – если они с нами, и так нам помочь обязаны. Безо всяких церемоний и прочего словоблудия. А если плевать им на нас – что ж, так и надо нам, дуракам! Слишком много на себя взяли. А подготовка? Есть она, подготовка, Степан. Вся моя жизнь – это подготовка. Сражаться ведь за два часа не научишься. Я всю жизнь этому делу посвятил. Изнурял тело свое и душу свою так, словно мне не с человеками, а с демонами воевать предстоит. Да так оно и получается. Может быть, не напрасно я старался? Всегда я думал о каком-то высшем своем предназначении. Всегда узнать хотел, что это за предназначение такое, не мог я поверить, что просто так на свет рожден. Слишком много знаков тому было, что необычный я человек. А теперь вот узнал – и ни радости, ни просветления. Предназначение мое, оказывается, – убитым быть в лесной чащобе, сражаясь с кучкой отвратительнейших уродов, которых и Божьими тварями-то назвать нельзя...

Тихий, безмятежный летний вечер опустился на землю, теплыми мягкими руками обнял кусты и деревья, улыбнулся пташкам, шепнул что-то ласковым ветерком на ушко лесным зверям. Ничто не предвещало угрозы. И тем тяжелее идти было двоим путникам – знать, что, может быть, видят они благодать земную в последний раз, и никогда больше не присядут на шелковистую траву, и не будут больше теребить задумчиво цветок ромашки – любит – не любит, и не сдунут больше смешливо синего жучка, приземлившегося по глупости на ладонь, как на аэродром.

– Куда мы идем? – спросил Степан.

– В Русалкин Круг.

– Почему?

– Не знаю. Так получается.

Демид не договаривал, как всегда. Конечно, он не знал всего. Но вполне знал, на что надеялся.

* * *

– Смотри! – Степан остановился вдруг, схватил Демида за рукав. Побледнел. Было от чего побледнеть.

Они появились безмолвными тенями, выплыли из темноты огоньками светящихся глаз. Их было не очень много – не более шести. Они выжидательно стояли, едва различимые во мраке. Но Демид узнал их.

Кимверы часто убивали их в истории человечества. Такова была роль кимверов – убивать любую нечисть, что мешает людям.

Степан схватил топор и принял боевую стойку. Или то, что он считал боевой стойкой. Пожалуй, он не был сейчас забавен. Длинный брезентовый плащ его был похож в темноте на рясу, а черная высокая шапка на голове походила на монашескую. Большой крест (не тот, загубленный серебряный, а медный) висел на груди его. Отросшая за последний месяц светлая курчавая борода, безумный возвышенный блеск в глазах. Он был похож сейчас не на воина – но на инока, из тех, кто, отринув смирение, вставал с топором против захватчиков земли Русской, против черной орды, из тех, кто гиб сотнями и тысячами, не будучи выучен сражаться, но умирал с именем Бога на устах...

– Остынь, Степан, – тихо произнес Демид. – Эти нас не тронут.

Люди часто убивали Лесных. Люди вообще склонны к убийству любых Божьих тварей. А Лесные, случалось, озлоблялись и заманивали людей в чащи – зверям на растерзание, топили людей, протыкали сучьями, а то и просто съедали. Всякие бывают Лесные... Люди и Лесные стоили друг друга, что уж там скрывать. Но сейчас им нечего было делить. Сейчас у них были общие враги. Карх. Червь. И общий друг – получеловек-полудриада. Хаас Лекаэ.

– Лека.

– Демид... – Лека сделала шажок из темноты. Выглядела она как обычно. Почти. Только одежды на ней не было никакой, и кожа была белой как мел, и огромные глаза светились зелеными вертикальными зрачками. – Демид, милый. Ты готов?

– К чему?

– ОНИ там. Уже там. В Круге. Они ждут вас.

– Почему они пошли в Круг? Он же враждебен им! Они должны знать, что, осквернив Круг, они восстановят против себя Лесных. И сделают Лесных союзниками людей.

– Они знают. Но знают они то, чего не знаешь ты. Мы не можем вмешаться сейчас. Мы должны следить за равенством.

– Подожди, как же так?! – Демид опешил. – Какое же тут равенство, к чертовой матери? Я один – против целой оравы! Слушай, Лека, ты ведь поможешь мне, да? Тебе что, приятно будет видеть, как эти ублюдки разорвут меня на кусочки?

– Мне неприятно будет видеть, как эти ублюдки разорвут тебя на кусочки... – Слова Леки звучали как усталое эхо, заблудившееся в лесу. – Но я не могу драться с ними сейчас. Если я вмешаюсь сейчас, меня тоже разорвут на кусочки. Гораздо быстрее, чем тебя. Однако дело вовсе не в этом. Если бы я могла, я бы отдала свою жизнь за тебя не задумываясь. Потому что я люблю тебя...

– А в чем же тогда дело?!

– Иди... Имей силу в сердце своем... Ты поймешь... Ты увидишь...

– Что я увижу?!! Кишки свои на траве?! – Демид уже орал, зло, неприлично. Он привык, что эта девочка подчиняется ему во всем. Часто она была своевольна, она постоянно выкидывала фортели, которые дорого обходились им обоим. Но в минуты крайней опасности она всегда слушалась его. Она понимала, что это – единственный путь выжить.

Сейчас она стала другой. Сейчас уже она командовала, хотя и ненавязчиво, пытаясь смягчить свой диктат. У нее теперь была новая компания. Своя компания, чуждая Демиду. Им было ведомо многое, но они не собирались говорить ему ничего. Они просто выталкивали его на арену – как гладиатора с завязанными глазами. Как быка, предназначенного быть мишенью для шпаги тореадора.

Он не чувствовал враждебного отношения к себе со стороны Лесных тварей. Но этого ему было мало. Честно говоря, он очень рассчитывал на их прямую поддержку. На их участие в боевых действиях. Это была его последняя надежда. И теперь она умерла.

Как умерла и Лека. Его милая девушка Лека. Девушка, которую он любил, с которой нянчился, как с ребенком, которой не раз спасал жизнь в безумных ее приключениях. Леки больше не было. Была только Хаас Лекаэ. Дриада. Лесная тварь.

Она украла у Демида его Леку.

– Я не верю тебе, Лекаэ, – сказал Демид. – Ты больше не любишь меня.

Он сжал свой меч в руке и двинулся вперед твердым шагом. Лесные молча раздвинулись, пропуская его.

До Круга оставалось совсем немного.

Глава 33

Круг был священным местом. Храмом для лесных созданий. Он не был предназначен для того, чтоб быть местом ристалища.

Но в храмах тоже бывают сражения. И совсем нередко. Испокон века люди бежали в священные строения, надеясь, что Их Бог оборонит их от напасти нечестивых иноверцев. И бились в храмах своих до последнего, сражались за веру свою, умирали, вдохновляемые возможностью быстро и без лишних разбирательств попасть в "самый лучший уголок Того Света. А другие люди, с азартом носителей Не Менее Истинной Веры, вдохновленные Своим Богом, радостно рубили их головы, а заодно и разрушали эти самые храмы до основания, уверенные не менее первых, что теплое местечко в раю им обеспечено. Кто был прав из них? Все они были правы по-своему. Ибо они тешили свою человеческую страсть, свою неуемную тягу к убийству и разрушению. И, как это бывает свойственно человеку, перекладывали всю ответственность на чужие плечи. На плечи того, кого они называли Богом.

Круг был храмом. Но он не был ни человеческим храмом, ни храмом Червя. Он был нейтральной территорией.

И когда Демид вступил в Круг, он надеялся уже только на себя.

Он пришел к той отправной точке, к которой возвращался всегда.

Их было всего трое. Карха узнать было легко. Только побольше, пожалуй, он стал. Повыше и поупитанней. Увеличился в габаритах раза в полтора. Раскормился на своих кошмарных харчах. Стоило убить его поскорее, пока не вырос до размеров медведя.

Двое других были людьми.

Никакого Червя здесь не было.

Это расстроило Демида. Он предпочитал бы видеть своего главного противника сразу. Он не боялся людей. Он даже почти не боялся карха – он уже убил его однажды и знал, что зарубка страха на сердце этой облезлой нежити не зарастет никогда. Он боялся лишь неизвестности.

– Червь, ты тут?! Я хочу тебя видеть, Демон-Червь!

Демид сделал шаг на поляну и ступил на странную траву Круга – почти синюю в призрачном свете.

Ответом ему было молчание.

Двое людей были знакомы ему. Правда, лицо первой закрывал золотой шлем с высоким шишаком. Но он узнал ее. Это была Волчица. Экс-Фоминых. Чтобы признать второго, не нужно было прикладывать особых усилий. Бутафорская волчья голова торчала над воротником, оскалившимся металлическими шипами. Псоглавый жрец из храма. Оба человека были обряжены в одежды, состоящие из золотых пластинок и ниспадающие почти до самой земли. Волчица опиралась на золотой трезубец с длинной ручкой и убийственными остриями, заточенными на манер огромных рыболовных крючков. У жреца не было оружия. Даже рук его не было видно из-под ризы, переливающейся драгоценным водопадом.

Круг был поистине необычным местом. Здесь не было ночи. Как, впрочем, не было и дня. Холодное синее сияние освещало поляну, и тени пяти исполинских дубов непостижимым образом падали внутрь Круга, сходясь темными лучами в середине его. Демиду никогда не приходилось видеть такой гигантской пентаграммы. И в самом центре ее, там, где тени древних стволов втыкались друг в друга и поглощали друг друга, превращаясь в непроницаемую черноту, горел огонь. Холодный язык синего пламени, почти неподвижный, отстраненный и неземной. Демид с трудом оторвал взгляд от этой свечи потустороннего мира. Он почувствовал вдруг неодолимое желание вытянуть руки и идти к этому огню, и коснуться его, и спокойно стоять и смотреть, как ледяное пламя пожирает тело, обгрызает плоть с костей, добираясь до души – самого лакомого кусочка для Охотника За Душами.

Лесные остались там, за пределами Круга. Они стояли молча и смотрели. И Степан стоял там же, и сжимал свой топор, и не мог сделать шага, хотя, может быть, и хотел бы встать рядом с Демидом.

– Ну-с, господа! – Голос Демида прозвучал наглым, чужеродным диссонансом в этой первородной тишине. – предлагаю выяснить отношения! Есть у меня подозрение, господа уродливые монстры, что друзьями мы с вами так и не станем. Да и ни к чему это пошлое братание, как вы полагаете? Поэтому я предлагаю вам очень простой вариант. Вас двоих, – он показал мечом на Волчицу и жреца, – я отпускаю. Вы много напортачили! К сожалению, вы – человеки, поэтому я не могу отрубить вам головы, хотя вы этого и заслужили. Но, в конце концов, это и не мое дело. Пусть милиция вами занимается. А вот ты, карх, известный также под именем Король Крыс, как раз по моей специализации! Помнится, ты хвастался, что единственный во всем мире можешь убить меня? Может быть, ты и прав. Во всяком случае, никому другому сделать это пока не удалось. Только знаешь, любая теория поверяется практикой. И я хочу предоставить тебе отличный шанс проверить ее снова.

– Человек, человек, человек... – Тихий голос карха усиливался, превращаясь в визгливый скрежет. – Ты дурак, человечек! Ты даже представить себе не можешь, до какой степени ты слаб! Мы выросли. Все мы выросли. Даже смерть моя пошла мне на пользу. А ты съежился, человечек. Ты растерял всю свою силу. И ты еще пытаешься напугать нас! Ты похож на ежа! На ежа с иголками – маленького, с мокрым носом и мягким, беззащитным брюшком. Ты ел когда-нибудь ежей, человечек?

– Ежей? – Демид недоуменно покрутил головой. – По-моему, нет.

– А я – ел! Я очень люблю ежей!

– Извращенец, – сказал Демид. – Я всегда говорил, что ты – извращенец! Ну так съешь меня, вонючий ежеед!

На Демида набросились все трое. Одновременно, с трех сторон. Карх с визгом, с обычным своим кличем. Жрец и Волчица – безмолвно, словно им вырвали языки. Демид скользнул вбок – так, чтобы между ним и кархом осталось синее пламя Круга. И Король Крыс не решился прыгнуть через огонь. Он испуганно шарахнулся в сторону. Это дало Демиду выигрыш в несколько секунд.

Трезубец просвистел в воздухе, едва не вонзившись Демиду в голову. Удар был точен, он достиг бы цели, но кимвера спасла его нечеловеческая реакция. Он прыгнул – в каком-то невероятном боковом пируэте. Он покатился по траве. И в конечной точке замысловатой траектории ударил ногой. Прямо в живот жреца. В солнечное сплетение.

Обычный человек сложился бы пополам от такого удара. Он лишился бы сознания, и выдох этот – пополам с кровью и хрипом – оказался бы последним в его жизни. Но жрец был сделан из чего-то прочного. А может быть, магические латы защитили живот его, сделав его тверже камня. Поэтому жрец просто пролетел в воздухе несколько метров, подчиняясь законам физики, как любое твердое тело, и врезался в дерево.

Волчица снова неслась на Демида, выставив страшное оружие свое перед собой. Карх появился с другой стороны. И, когда тело волколака уже взметнулось в воздух мохнатой торпедой, а убийственные жала трезубца запели победную песнь, Демид свалился на землю.

Карх и Волчица столкнулись над ним. Они упали на него, барахтаясь, не в силах расцепиться, потому что трезубец вошел Королю Крыс прямо в пасть и пронзил его насквозь. Окровавленные крюки торчали из спины его. Волчица, с вытаращенными от ужаса глазами, тупо дергала свое оружие, пытаясь вытащить его из тела карха. Но Демид не видел этого. Он пытался выбраться из-под туши Короля Крыс, бьющейся, хрипящей, раздирающей страшными когтями спину Демида в муке агонии. Демид воткнул меч свой в землю и подтягивался на нем – сантиметр за сантиметром, пока не вытянул туловище свое, ноги свои, уже не слушающиеся его, из-под двух своих врагов. Сил у него больше не было. Позвоночник Демида был раздавлен тяжестью. Кровь хлестала из спины его. Демид полз и полз, пока не уткнулся лицом в ноги.

Ноги жреца.

Демид медленно поднимал взгляд. Жрец стоял прислонившись к дереву. Вполне живой и здоровый. Демид даже увидел красные глаза его в глубоких прорезях волчьей маски. Демид уперся руками в землю и тяжело, со свистом в легких, отжался от земли.

Теперь он стоял на четвереньках. Это было уже лучше. Это было намного лучше. Тело его, бессмертное тело кимвера, уже перебарывало недуг, заращивало новой кожей рваные раны, скрепляло сломанные позвонки наскоро изготовленной костью. Но Демид знал, что тело его не успеет. Потому что золотой сапог жреца тяжелым молотом въедет сейчас в лицо Демида и раздробит череп его на мелкие кусочки...

Секунды шли, громко тикали в ушах Демида. И ничего не происходило.

Жрец дернулся, и Демид увидел, что жрец вовсе не стоит, а скорее висит на дереве. Он был распят на стволе древнего дуба, распластан и обездвижен, и ноги его не доставали до земли. Толстые корявые сучья прижимали ноги и руки его к стволу. Он был невредим, этот жрец с картонной головой волка, но не мог пошевелить и пальцем. Он мог только яростно вращать глазами.

Демид медленно поднялся на одно колено. Ноги уже начинали слушаться его, хотя и отзывались на побуждения своего хозяина слабо, с равнодушной ленцой.

Демид начинал понимать.

Лесные. Это была их работа. То, что вначале он принял за сучья, было конечностями нескольких лесных тварей, похожих больше на высохшие коряги, чем на живые существа. Они облепили дуб, они вцепились в руки и ноги жреца. Они распяли его на древнем дереве и сделали его просто зрителем.

Лесные держали свое слово. Они пытались сохранить равенство.

Но в уравнении этом не было пока истинного тождества. В нем было одно лишнее слагаемое.

Демид оперся на меч и со второй попытки встал на ноги. Левая нога так и не слушалась его, волочилась по траве, как неживая. Демид заковылял к Волчице. Она уже поняла, что выдернуть из карха трезубец за рукоятку можно, только выдернув вместе с трезубцем и все внутренности карха. И теперь она, наоборот, пропихивала оружие, свое все глубже и глубже, и золотое древко его почти исчезло в безжизненно открытой зубастой пасти, зато из спины карха трезубец торчал уже на полметра, полностью освободив свои лезвия.

Демид ковылял к Волчице, выставив вперед свой меч. Он очень спешил. Он спешил воспользоваться равенством, пока оно снова не превратилось в трехчлен. Но тело его отказывалось спешить. Тело его размышляло о постельном режиме и гипсовом корсете.

Волчица испугалась. Она перепрыгнула через голову дохлого карха, схватилась за свой трезубец, уперлась ногой в его собачий хребет. Рывок – и оружие ее снова оказалось в ее руках.

– Скажи хоть слово, красавица... – Голос Демида хриплым свистом разносился по поляне. – У тебя сегодня симпатичный костюмчик, Волчица! Ты сама его шила? Я знаю, ты хотела произвести на меня впечатление. Только вот фасон... Фигуру полнит. Лучше бы было что-нибудь в обтяжечку...

Демид бормотал что-то, нес какую-то ахинею, а сам ковылял шаг за шагом вперед. Волчица медленно отступала, держа трезубец свой наперевес. Чего больше всего хотел сейчас Демид? Протянуть время, дать телу своему еще хоть немного восстановиться, потому что слишком слаб он был? Или напасть побыстрее на Волчицу, обезвредить ее, пока не очухался карх?

Потому что карх должен был ожить. Демид уверен был в этом.

Карха нельзя убить просто так. Он был создан бессмертным. И поэтому убивать его нужно было так, как убивают бессмертных.

А Волчица была не глупа. Не глупа, и уж конечно, не труслива. Она перепугалась вначале. Никак она не могла предположить, что придется ей остаться одной – самой слабой из троих – наедине с убийцей-кимвером. Да только кимвер сейчас был совсем не тот. Прав был Король Крыс. Демид был сейчас только жалкой тенью того кимвера, равного которому когда-то не было на всем свете. Этот едва передвигался, и приволакивал ногу, и едва удерживал в руке дурацкое оружие свое – самодельный серебряный меч, похожий больше на бутафорскую саблю из фольги, чем на настоящий клинок.

Волчица поняла, что ждать ей нельзя.

– Я тебя убью... – Это были первые слова, сказанные Волчицей сегодня. – Я убью тебя!

Неизвестно, кто обучал эту стерву владению таким экзотическим оружием, как трезубец. Но сделал он это довольно неплохо. Фоминых нельзя было назвать виртуозом. Она действовала грубо, напролом. Но для еле двигающегося Демида трайдент ее был страшнее любого меча.

Убийственные жала замелькали в воздухе, превращаясь в золотые молнии. Демид едва успевал отклоняться, отбивать мечом трезубец. Теперь он был лишен возможности сделать свой излюбленный трюк – упасть, покатиться по земле, выпасть из поля зрения врага хоть на секунду. Он просто не смог бы подняться после этого. И Демид совершал путешествие назад – он отступал тяжело, шаг за шагом, отступал, и все еще надеялся на что-то, хотя и не на что было надеяться в этой гиблой ситуации.

Золото, из которого был изготовлен трайдент Волчицы, было необычным. Оно было прочнее стали, это золото, и удары его были тяжелее чугунного молота, хотя для Волчицы оружие ее казалось легче бамбукового шеста. Таковы были свойства артефакта – магического предмета. Когда Демид создавал свой меч, он надеялся, что сила освященного серебра сможет противостоять нечестивой мощи золота. Но похоже, он обманулся. Пальцы Демида, сжимающие рукоять меча, уже онемели от ударов, а лезвие меча его покрылось вмятинами. Клинок погнулся. Клепки, стягивающие серебряные пластины, начали расходиться. И только маленькая фигурка Христа над гардой еще оставалась нетронутой.

Удар, еще удар... Меч вылетел из руки Демида, прочертил серебристую дугу в воздухе и упал на траву. Волчица завопила. Она вложила в этот торжествующий вопль всю свою силу, всю свою ненависть. Все свое нетерпение – поскорее расправиться с ненавистным кимвером.

Демид успел отклониться. Автоматически, не думая, схватил за древко трайдент, мелькнувший у правого бока. И тут же пожалел об этом.

Ладони его прилипли. Боль волной огня покатилась по телу Демида. Демид закричал и упал на колени. Губительное золото еще не успело запустить щупальца свои в его плоть, но обездвижило его, ослепило невыносимой мукой. Он упал. Он корчился на земле и не мог оторвать пальцы от трезубца, как от линии высокого напряжения.

Ошибка. Демид сделал ошибку. Не стоило ему притрагиваться к порченому золоту.

Волчица схватилась обеими руками за древко трайдента, уперлась ногой в живот Демида и вырвала золотой трезубец из его рук. Демид закричал от боли, когда кожа с его ладоней сорвалась клочьями. Он упал на спину. Он лежал с закрытыми глазами и едва дышал.

– Я тебя убью... – снова произнесла Волчица. Голос ее глухо звучал из-под шлема. Она подняла свое оружие над головой и нацелила жуткие блестящие крюки на Демида.

Она готовилась к удару. Последнему удару. Демид открыл глаза.

– Привет, сука! – сказал он.

И выстрелил. Выстрелил в Волчицу в упор, не вынимая пистолета из кармана.

– Это мой козырь, – сказал он, всаживая в Волчицу пулю за пулей. – Теперь моя очередь стрелять.

Пули высекали искры из золотой ризы Волчицы. Они не могли пробить ее панцирь... Но они вминали золотые пластинки в тело Волчицы. И каждая пуля отбрасывала ее назад. Несколько секунд она еще держалась на ногах, а потом выронила свой трезубец и рухнула на землю, как сломанный манекен.

Демид поднялся на ноги. Он чувствовал себя лучше. Лучше с каждой минутой.

Он подошел к Волчице, распростертой на траве. Он дотронулся до ее магической одежды носком ботинка. Трогать ее голыми руками ему больше не хотелось.

Карх дернул всеми лапами одновременно. Глаза его еще были закрыты, но кровь больше не текла. Карх с хрипом втянул воздух и сделал первый свой вдох.

– Подожди, псина... – бормотал Демид, спешно хромая, как аист с подбитой ногой, к своему мечу. – Подожди оживать... Потерпи минутку, мать твою...

Он спешил доделать начатое. Он хотел установить равенство.

Он взял меч, полурастерзанный, но еще сохранивший одну острую кромку. Он взял оружие свое, он подошел к Волчице. Он взмахнул мечом, и лезвие со звоном рассекло ее золотую одежду, осыпав дождь блестящих пластинок на траву.

– Скорлупа. Я выдерну тебя из скорлупы, тварь... – Демид орудовал мечом, как консервным ножом, очищал Волчицу от магической одежды.

Под золотой одеждой не было ничего.

Снова Демид видел Фоминых голой. И снова не испытал никакого вожделения. Единственное удовольствие, которое он мог бы получить от Волчицы, – это задушить ее. Но он не имел на это права.

Он схватил бесчувственное тело за руки и поволок его по траве. От кожи Волчицы пахло горячим потом. На животе ее синими квадратиками отпечатались пластинки, попавшие под пулю. Четыре квадратика – и все рядом друг с другом.

Для стрельбы из кармана кучность выстрелов была неплохой.

Король Крыс поднял голову и зевнул, вытянув лапы. Наверное, он хорошо выспался.

– Ты прав, кимвер, – сказал Король Крыс. – Я чувствую себя так, словно спал целый день. Умирать – страшно неприятная штука! Но каждое мое воскрешение идет на пользу моему здоровью! Теперь я как новенький!

Демид не ответил. Некогда ему было. Он все еще старался привести математическую формулу в простой вид, единственно устраивающий его.

1 = 1

Конечно, потом можно сделать и вычитание. 2—1 = 1. Если получится. Но сейчас – хотя бы это.

Главное, чтоб вычтенным не оказался он сам. Демид.

Он постарается не ошибиться. Хотя... Он всегда был слабоват в математике.

Карх уже побежал. Пока лениво, разминая свежевосстановленные мышцы. Но намерения его были очевидны. Он тоже решил заняться арифметикой. В свою пользу. И надо сказать, что его единица была сейчас намного больше и весомее, чем единица Демида. Так иногда случается, что один не равен одному.

Демид, задыхаясь, доволок Волчицу до старого дуба, приподнял ее под мышки и кинул спиной на дерево.

Волчица ударилась спиной о ствол, о бурую растрескавшуюся кору. И не упала. Так и осталась висеть – подхваченная лапами живых коряг.

А карх уже прыгнул. Демид не видел – но уже знал, что карх прыгнул сзади. Он хорошо знал его вурдалачьи повадки. И в тот момент, когда карх прыгнул, Демид ушел влево, в развороте полоснув воздух, мечом. Удар был неудачным. Будь это настоящий меч, он развалил бы волколака пополам – от плеча наискось. Но тупое, во вмятинах, лезвие только рассекло толстую шкуру твари. Карх покатился по земле, воя от боли.

– Поймал кайф, карх? – Демид сделал шаг вперед. – Знаешь, что тебя погубит? Твоя наглость. На твоем месте я бы не высовывался. Ты – просто болотная тварь, которой повезло с хорошим телом!

Карх рывком вскочил на ноги и зарычал. Шерсть на загривке его поднялась дыбом, зубы оскалились. Сейчас он был страшен, как демон из ада. И невероятно силен. Аляповатое оружие Демида не нанесло ему серьезного вреда.

– Иди сюда, человечек, – проскрежетал он. – Иди сюда, и ты поймешь, что карх – это не просто тварь...

– Сам иди. Ну?! Давай!

– Ты просто прячешь свое бессилие, обезьяна! – Вурдалак кружил вокруг Демида. – Ноги твои еле слушаются тебя. Ты не в состоянии сделать больше пяти шагов!

– А я и не собираюсь идти к тебе! Ты сам придешь. Ты не выдержишь. Ты не сможешь уйти отсюда, не напав на меня! Потому что, если ты не убьешь меня, ты будешь наказан. Твой хозяин накажет тебя, шавка!

– Вот тут ты ошибаешься! – Карх неожиданно сел на задние лапы метрах в пяти от Демида и уставился на него немигающими желтыми буркалами. – У меня есть сюрприз для тебя. Раньше этого не было. Но тот, кого ты называешь Хозяином, дал мне это. Да. Да. Теперь у меня есть это. Сейчас ты почувствуешь...

– Заткнись. – Демид собирал силы для последнего удара, но суетливые слова Короля Крыс расслабляли его разум, мешали собрать ненависть в единое сияющее острие. – Заткнись. Ты все равно не собьешь меня с толку своей болтовней.

– Собью, человечек! – Вурдалак вскочил на все четыре конечности, словно подброшенный пружиной. Спина его выгнулась дугой, как у разъяренной кошки. – Неужели ты ничего не чувствуешь? Тебе должно быть очень плохо сейчас!..

Демид схватил рукоять меча двумя руками. Он сделал два шага вперед, вложив в будущий удар всю свою силу, всю свою ненависть и желание выжить.

Но удар не состоялся.

Глаза карха вспыхнули двумя бешеными огнями. Две желтые молнии вылетели из глаз его, невидимые для других людей, и ударили Демида. Ужалили сознание его, как ядовитые змеи.

Демид пошатнулся. Гнилой смрад воли Короля Крыс ворвался в его мозг, растекся зловонной волной, разнес на части барьеры, отделяющие разум от безумия. ОНО – то неизвестное, что сидело взаперти в подсознании Демида, скованное, скрученное цепями забвения, яростно сбрасывало свои кандалы. ОНО было хозяином в этом сознании не так давно. И ОНО пыталось вернуться на свое место.

Демид еще боролся. Он сжимал пальцы в попытке удержать меч. Но пальцы уже не слушались. Они превратились в вялые сосиски – его сильные, жесткие пальцы-молнии. Меч вяло шлепнулся на землю.

– Ого, Защитник! – Король Крыс хихикнул. – Удивительно, правда? Вот к чему приводит упрямство! Твое тупое упрямство, человек. Тебе предлагали помощь. Твоя скрытая суть кимвера хотела помочь тебе. То, что ты называл своим внутренним голосом. Он раз за разом предлагал тебе вспомнить то, что ты забыл. Специально забыл, из-за своего тупого желания остаться простым человеком! Ты отверг эту помощь! Ты изгнал из души своей все то, что делало тебя кимвером! Но, знаешь, простые люди не сражаются с кархами. Простые люди – это просто МЯСО! Еда для кархов. И я съем тебя! Только я хочу, чтобы ты вспомнил кое-что перед смертью! Чтобы ты не умер невежей! Ты натворил много, Защитник, а теперь умыл руки и притворился, что этого никогда не было. Ты не хочешь ни за что отвечать...

Демид шатался. Он еще стоял на ногах, но уже с трудом удерживал свое многотонное одеревенелое туловище, свое непослушное тулово, потерявшее вдруг всякую связь с головой. А в голове был сумбур. Свистопляс там был, торнадо и тайфун, ветер поднимал в воздух целые дома, как пушинки, свивал пыль в жуткие смерчи и разметывал обломки мыслей по полям, по долам. Не было сейчас в голове Демида ни одной неподвижной детали, ни одного столба, за который он мог бы зацепиться.

Всегда он боялся этого. Он знал, чем закончится, если его прошлое найдет лазейку в настоящее. Он просто разваливался. Разваливался на куски. И ничего не мог сделать.

Он хотел спать. Заснуть, отключиться от всего. Пускай карх сожрет его. Просто пришло его время.

Нет еще не пришло.

Внутренний голос звучал на удивление спокойно.

Ты не умрешь. Это слишком просто для тебя кимвер.

«Так ты еще жив, чертов внутренний голос?! Кимверская суть! Я думал, ты сдох! И карх сказал...»

Я слышал что сказал карх. Он ошибся.

«У меня есть шанс?»

У тебя миллион шансов.

«Что я могу? Я обычный человек».

Вспомни себя другого. Ты умел много.

«Если я вспомню, я перестану существовать. Я перестану быть самим собой».

Теперь ошибаешься ты. То что происходит сейчас полезно для тебя, карх невольно помог тебе, он снял преграду в твоем сознании.

– Эй, человек! – Голос Короля Крыс звучал несколько обеспокоенно. – Похоже, что ты не слушаешь меня? А у меня есть еще что сказать. Во всем виноват ты сам! Гордость твоя погубила тебя. Ты достиг такой силы, какой не достигал ни один человек на Земле. Сам Кииг-Амикаатемья предлагал тебе дружбу. Он предлагал тебе стать равным с ним. Но ты пренебрег этим великим даром. Ты решил, что сумеешь переиграть всех. Глупец! Переиграть Духа Тьмы может только...

Демид не понимал всей той белиберды, что нес болтливый оборотень. Да и не слышал он ее. Почти не слышал. Он отгородился от внешнего мира, заткнул воском пробоины ушей и ноздрей, задраил люки глаз. Он был там, в спасительном хаосе внутренней пустоты. Он был наедине со своим вторым «Я». Он искал выход.

Выход есть. Но это выход не наружу. Это выход внутрь.

«Что я должен вспомнить?»

Реинкарнация.

«Я должен вспомнить свои прежние воплощения?»

Да.

«Но как это возможно?»

Ты знаешь.

Демид неожиданно увидел перед глазами мандариновую рощицу, небольшую бамбуковую хижину с квадратной крышей и огромное древнее дерево, под которым на циновке сидел старый узкоглазый человек, обритый наголо.

– Лю Дэань, – сказал человек, – ты забыл, что только в истинной пустоте можно найти начало...

Он говорил по-китайски, но Демид понимал его без труда.

Глубже глубже глубже.

Внутренний голос торопил, и Демид прыгнул дальше – туда, в колодец прошлых жизней. Он прыгнул в черноту, но не упал, а приземлился в маленькой комнате, маленькой каменной вонючей комнате, заполненной смрадом пота, испражнений, предсмертного пота и смертельного страха. Там было много всяких приспособлений, в этой камере пыток. И стул, утыканный шипами, и щипцы для вырывания глаз, и тиски для дробления пальцев, и милые металлические груши, которые вставляются в задний проход, а потом разрывают его острыми лепестками к чертовой матери. А еще там было нечто вроде огромного деревянного ложа, снабженного воротом и веревками для растягивания человеческого тела. На этой-то самой дыбе и лежал Демид или тот, в чьем теле он сейчас присутствовал. Он был растянут надлежащим образом, и сухожилия его трещали, а кожа на ногах уже полопалась, и жирные черные мухи ползали по ранам.

– En nombre de la Santa Inquisicion, – провозгласил толстый человек в черной сутане с откинутым капюшоном, – otra vez te pregunto, hereje Alberto Alba de Calpe, en que lugar tu entraste en comunicacion con el diablo, que comunicacion es decir contra Dios, у quien te ayuda?.. [Именем Святой Инквизиции, в очередной раз вопрошаю тебя, еретик Альберто Альба из Кальпе, в каком месте ты вступил в связь с Дьяволом, каковая связь есть заговор против Бога и кто тебе в том попутствовал?.. (исп.)]

ГЛУБЖЕ! – завопил внутренний голос, но Демид и так уже ушел, потерял сознание от боли. И очнулся на берегу моря. Холодного вечернего моря, с шумом разбивающего валы свои о камни скалистого фьорда.

– ...Махать мечом – искусство нехитрое, – говорил ему одноглазый горбун, одетый в меховую безрукавку. Рыжие космы горбуна свисали до плеч, чудовищный шрам пересекал лицо наискось, а единственный глаз мерцал в полумраке зеленым огнем. – Грубая сила – удел воинов, а мы, скальды, владеем иным искусством. Наше ремесло – древнее, сам Один спустился из Асгарда, чтобы даровать его людям. Запомни, мальчик мой Сигурд: две руны, правильно составленные и начертанные в нужный момент, могут спасти жизнь твою лучше, чем самый лучший щит.

Он поднял с песка два овальных белых камня, на которых вырезаны были два знака. Два простых знака из прямых черт. Два знака, древних, как знание Мимира, великана, охраняющего источник мудрости.

– Авальд и Торвальд, – сказал он. – Знак Волка. Не только против зверя спасут они тебя, но и против любой нечисти...

* * *

Карх почувствовал, что что-то не так. Что-то произошло с этим человеком. Слишком долго стоял он неподвижно, закрыв глаза. Воля его должна быть сломлена полностью, он уже должен эыл лежать бездыханно на земле, а он все стоял. Он полностью ушел в себя, этот человек, и это было опасно.

Ждать больше было нельзя.

Карх приближался к добыче мелкими, нетерпеливыми, трусливыми шажками. Он все еще боялся Бессмертного, хотя бояться было нечего. Бессмертный был безопасен. Он не мог пошевелить и пальцем, а в голове его – карх слышал это – мыслей было не больше, чем в мертвом камне.

Он не должен больше думать об ЭТОМ, как о Бессмертном. Это было просто мясо.

МЯСО.

Карх с визгом кинулся на добычу, бросился в последнем прыжке. И не долетел до добычи. Столкнулся в воздухе с невидимой преградой, ударился, обжегся, прянул прочь, зафыркал, взвыл и свалился на землю.

Потому что за долю секунды до того, как зверь прыгнул, Демид ожил. Он поднял руку и нарисовал перед собой в воздухе знак большим пальцем.

Охранное заклятие. Знак Волка. Карх слышал про него, но не представлял, что это может быть так больно. Морда его горела, словно ошпаренная кипятком. Кархи не боятся боли. Но это было больше, чем боль. Это была старая магия.

Карх попытался вскочить на ноги, но у него не получилось. Ноги только слабо дернулись – непослушные предатели. Все предали его в эхом мире – а теперь и тело, прекрасное тело, созданное великим Духом Тьмы, отказалось от него. Он снова превратился в бруксу – маленькую черную нечисть, запертую в чужом туловище.

Демид наклонился и поднял свой меч.

– Человек!.. – Карх заскулил. – Демид! Ты ведь не убьешь меня, Дема? Это нечестно так – убивать беззащитного...

– Что-то я не заметил, что ты соблюдаешь это правило. – Двигаться Демиду было трудно, но он делал шаг за шагом. – И ты прав! На нас с тобой это не распространяется. Это правило – для людей. А мы с тобой – два демона!

– Ты – не демон, Дема! Ты – человек!

– Я человек, вспомнивший, что люди произошли от демонов. Может быть, когда-нибудь я снова забуду это. Но сейчас я это вспомнил. Благодаря тебе, Король Крыс! И я хочу отблагодарить тебя за это, Король Крыс! Отблагодарить по-королевски.

Демид опустился на одно колено рядом с Королем Крыс. Движение далось ему тяжело. Он вскрикнул от боли, пронзившей его спину раскаленным стержнем, он едва не свалился рядом с Королем Крыс.

Он стоял на одном колене, смотрел на свой меч, и молчал.

Это не было королевской почестью. Просто Демид уже не мог нагнуться, чтобы отрубить вурдалаку голову. Ему пришлось встать на колени. И теперь он собирался с последними силами.

И карх молчал. Притих. Он уже начал чувствовать, как проклятые магические путы отступают и кровь притекает в занемевшие конечности. Карх ждал.

Лесные и Степан, там, за гранью Круга, обеспокоено зашевелились. Демид почему-то медлил. Теперь, когда он почти победил, когда ему оставался один взмах меча, он стоял на коленях и ничего не делал. А карх медленно оживал. Отсюда, из-за края поляны, ясно было видно, как дергаются ноги карха, и расправляются жуткие когти его, и напрягаются бугры мышц под облезлой шкурой, в ожидании команды «фас».

Он уже ожил, Король Крыс. Неужели Демид не видит этого?!

– Демид!!! – заорал Степан.

Может быть, это было грубым вмешательством в борьбу. А может быть, и нет. Потому что Степан опоздал. Король Крыс уже вскочил на ноги, вырос горой, волной накатился на Демида. Закрыл маленького Демида черной тенью.

Степан почти не увидел удара. Только короткая серебристая дуга на миг нарисовалась в воздухе. И был звук – такой, с каким мясники рубят туши на колодах. «Туккк!»

Голова Короля Крыс отделилась от туловища и покатилась по траве.

Степан и Лека бросились в Круг одновременно. И на этот раз он пропустил их.

Демида не было видно. Обезглавленная огромная туша Короля Крыс накрыла его, заграбастала мертвыми лапами, как медведь. Степан никогда не подумал бы, что может прикоснуться к этому отвратительному чудовищу, пусть даже мертвому. А теперь вцепился в жесткую шкуру Короля Крыс, потащил на себя. Весу в кархе было теперь не меньше центнера. Он хорошо питался при жизни.

Лека помогала ему. Рывок. Еще рывок. Смердящая туша карха медленно сползла на траву. Задние ноги ее еще дрыгались.

Демид лежал на спине и улыбался.

– Лека... – сказал он. – Привет, зайчонок. Опять без трусов бродишь?

Он попытался приподняться на локтях и снова бессильно повалился на траву.

– Степа... Топор не потерял?

– Нет...

– Иди... Выруби кол. Из осины молодой. Надо закончить дело...

Степа исполнительно помчался огромными прыжками за пределы Круга. Срубил какое-то деревце, похожее на осинку. Заточил на манер кола. Руки его дрожали – чуть в ногу себе топор не всадил.

– Вот. Дема. Кол...

Демид уже оживал. Медленно встал, поддерживаемый Лекой. Наклонился над кархом.

– Давай.

Он взял кол из рук Степана, нацелил его в сердце Короля Крыс и ударил.

Кол отскочил от толстой вурдалачьей шкуры, как резиновый мячик от пола.

Дема опустился на колени, приставил кол к грудной клетке карха и навалился всем своим весом. Кол едва проткнул шкуру и остановился. Демид совсем ослаб.

– Помогите...

Степан и Лекаэ встали с двух сторон от него и сжали руками своими осиновый кол.

Кол еще мгновение сопротивлялся, а потом дернулся, пропоров что-то внутри, и провалился в сердце Короля Крыс.

Карх, созданный, чтобы жить вечно, прекратил свое существование. Три руки остановили сердце его – рука кимвера, рука лесного создания и рука обычного человека.

Демид отпустил кол и сел на траву. Он сидел и молчал. А Степан и Лекаэ стояли рядом и смотрели на карха.

О чем они думали?

Этого не знал никто.

Глава 34

Демид сидел и молча смотрел на труп карха. Он сидел и думал о том, что пришел конец этой истории. Истории, в которую он так не хотел влезать, но оказался втянут по самые уши. Истории, в которой с его стороны было сделано так много глупостей и только один удачный удар. Истории, где ему так отчаянно не везло, и все же везло так, как не может везти простому смертному. Истории, где он потерял любимую девушку, потерял друга и брата, потерял иллюзии на свой счет, потерял палец; истории, где он обрел память и не стал от этого счастливее. Он думал, что истории этой пришел конец. На хэппи-энд он, правда, не тянул. Так, что-то промежуточное. Как тамбур. Идешь-идешь по поезду, колеса громыхают, надоело уже все до чертовой матери. Добираешься до последнего тамбура (и точно знаешь, что это – последний). Открываешь дверь, а там – новый поезд. И люди там живут. Не просто сидят, лежат на полках вперемешку с чемоданами, чаи гоняют, а именно живут. И уверены, что всегда жили здесь. И вечно жить будут. Для них ты – чужак, нагло вторгшийся из другого вагона. И ты бредешь уже по этому поезду. Привыкаешь. Порой отвечаешь на тычки людей, которым ты почему-то не нравишься, порой заходишь в вагон-ресторан и ешь позавчерашнюю курицу, порой играешь в карты, чтобы заработать какие-то деньги. Порою ты даже влюбляешься и остаешься на некоторое время, но потом все равно уходишь, потому что ты знаешь, что удел твой – брести по бесконечному поезду, имя которому – жизнь.

Жизнь бессмертного.

Ты можешь рвануть стоп-кран. Тебя слегка поколотят за непослушание, а потом поезд снова начнет свое неумолимое движение. Ты можешь попытаться даже выпрыгнуть в окно. Но у тебя не получится. Потому что, когда ты очнешься, ты обнаружишь, что снова едешь на этом поезде, весь переломанный, но все равно болезненно живой. Потому что ты нужен этому поезду. Потому что, если ты исчезнешь с этого поезда, уйдешь из этой жизни, поезд прекратит свое существование. Сойдет с рельсов, вагоны вомнутся друг в друга, как картонные коробки, превратятся в груду дымящихся обломков и похоронят под собой искореженные до неузнаваемости мертвые человеческие тела.

Не выживет никто.

Ты заключенный в этом поезде. Ты почетный заключенный. Но никто не знает об этом. Никто не воздает тебе почести, не норовит принести тебе изысканную пищу и отдать самую красивую самку. Тебя пинают так же, как и всех остальных людей. И чем больше узнают о твоей скрытой сущности, тем больше норовят тебя убить. А потому ты прячешься. Прячешь суть свою от других и от самого себя. Ты пытаешься все забыть. Притвориться обычным человеком.

Кто может обвинить тебя в этом?

Никто.

И кто угодно.

* * *

– Эй, человек!..

Голос прошелестел над поляной – басовитый, гудящий. Совершенно отчетливый. Демид поднял голову и оглянулся.

Никого, кто мог бы быть обладателем этого голоса. Показалось?

– Не показалось. Ты забыл обо мне? О самом главном?

– Где ты? – спросил Демид.

– Я здесь. Ты пока не догадываешься...

– Кто ты?

Голос назвал Демида человеком, и это не понравилось Демиду. Обычно называли его человеком те, кто сам к людям не принадлежал никоим образом.

– Я помогу тебе. Я избавлю тебя от нескончаемой пытки бесконечной жизни. Это очень тяжело – быть бессмертным. Поверь моему опыту.

– Спасибо за ценное предложение. Но я как-нибудь разберусь со своими проблемами сам.

– У тебя нет выбора. Все решу я. Теперь лишь я решаю, как повернуть ход событий. Ты – явление вторичное, кимвер. Ты сыграл свою роль. Все вы сыграли свою роль. Пора задергивать занавес. Так, кажется, говорится у вас, людей?

– Кто ты? Господь Бог?

– Я – Господь Червь!

– Черт возьми! – Демид попытался вскочить на ноги, но получилось у него плохо. Скорее это было мучительным, кряхтящим подъемом на высоту человеческого роста. – Где ты, Червь? Выходи, и мы разберемся с тобой!

– Не будем мы разбираться. – Голос стал громче, у Демида уже уши закладывало, но никто – ни Степан, ни Лесные не видели, откуда исходил этот голос. Они лишь недоуменно крутили головами, пытаясь понять, с кем беседует Демид. – Ты слишком ничтожное существо, кимвер, чтобы иметь собственное мнение...

– Был тут один, который говорил так же. – Демид презрительно ткнул тушу карха носком ботинка. – Вот, лежит. А ты, его хозяин, даже не сделал попытки заступиться за него...

– Это было лишним. Карх уже отыграл свое. И он неплохо выполнил свою работу. Он обессилил тебя. Он сломал твое тело и надломил душу. Ты беззащитен сейчас! И теперь я съем твою душу, последний кимвер!

– Ты работаешь на тех, новых! Которые придут после людей?

– Мне нет дела и до них. Я – могильщик. Я как раковая опухоль. Вначале я был мал, но скоро все, что есть человеки, станет лишь частью меня. Я съем все и переварю все внутри себя. Все души человеческие. Так же, как было и в прошлый раз, когда я съел всех предыдущих человеков. Настанет время нового Прилива, и я съем и тех, кто придет на смену человекам, чтобы освободить место еще более новым.

– Ты пришел слишком рано, Червь! Еще не пришло время конца человеков. Ты нарушаешь равновесие!

– Это ты нарушил равновесие, кимвер! Ты запер Абаси – Духов Тьмы – в их мире. И решением Острова Правосудия они лишены права покидать свою обитель до тех пор, пока существуют люди. Я думаю, тебе бы не очень понравилось, если бы тебя заперли дома и запретили выходить на улицу. Дом Абаси – Мир Тьмы – мал, тесен и невыразимо ужасен. Я вполне могу их понять. Впрочем, мне нет дела и до них. Пусть грызутся там, в своем черном колодце, между собой. Главное – они разбудили меня. Досрочно или нет – это уже не имеет особого значения. Потому, что, если я проснулся – значит, наступило время нового Прилива. И я не усну, пока последний из человеков не уйдет с земли. Так велел Создатель. И никто не сможет мне помешать в этом.

– Подожди... – Демид устало потер лоб. – Дело их не пропало... Декабристы разбудили Герцена... Слушай, если ты такой могущественный, то на кой черт тебе понадобился весь этот спектакль с сектой, с кархом? Ведь это ты оживил его?

– Я. Карх стал первым моим телом в этом возрождении. Когда я только проснулся, я был слишком слаб и мал. Я был размером с твой мизинец. За десятки миллионов лет, что прошли со времени последнего Прилива, я переварил всю свою добычу. Спячка истощила меня. Мне нужно было новое, хорошее тело. И, разбуженный, я полз под землей сотни дней во тьме, я вбуравливался в песок и глину, я прогрызал камни, пока не наткнулся на тело карха. Целое и невредимое. Карх не разлагался в земле, хотя и был мертв. Таким создал его Гоор-Гот. Я оживил карха и стал частью его сознания. Я начал набирать силу, пока не смог существовать самостоятельно. И теперь карх не нужен мне. Из карлика я превратился в гиганта. Я могу благополучно существовать в собственном теле. Мне больше не нужны и люди-помощники. Только одно мешает мне – это ты.

– И чем я не угодил вам, Ваша Светлость Червяк?

– Ты знаешь это. Пока ты жив, Последний Из Первых, эпоха человеков не закончится. Но я убью тебя, и все пойдет как надо.

– Да пошел ты на хрен, Червь! – сказал Демид и лег на спину. – Пошли все вы на хрен! Жрать меня захотел? Жри! Думаешь, что я буду сопротивляться? На коленях ползать? Сопли размазывать, умолять, чтобы ты меня пощадил? Не буду. Жри таким, какой я есть. С одеждой этой пропотевшей, провонявшей. С капустой в кишках, которую я вчера проглотил и еще не переварил. С мыслями моими шизофреническими, мне самому непонятными. Пусть я тебе буду противен такой – неподготовленный, недожаренный и потно-пересоленный. Может быть, тебя даже блевать потянет от такой грубой и нездоровой пищи. Мне все равно. Жри, пока мне лень. Лень думать, лень драться, лень жить. Жри, пока я не передумал.

Демид сорвал травинку, и жевал ее, и смотрел в небо, которое так и оставалось черным, как будто не желало никогда больше светлеть, решило остаться навсегда ночным негром в бледных оспинках звезд. Он наблюдал за маленькой белой точкой, тупо ползущей по небесному куполу. Может быть, это был спутник, а может быть – бесхозный ангел-хранитель, парящий в высоте, как беркут, высматривающий в бинокль добычу – какую-нибудь заблудшую душу, чтобы свалиться на нее камнем сверху, окружить заботой и защитой и не дать спокойно подохнуть. А еще в небе была большая-пребольшая Медведица, похожая на корыто, которая подняла заднюю ногу и писала куда-то под созвездие Водолея. А Малая Медведица акробатом летела вверх ногами, зацепившись лбом за Полярную звезду. Много там было интересного, наверху. А внизу ничего интересного не было. Был только очередной демон, собирающийся сожрать Демида. Что же тут интересного – когда тебя жрут?

Кончай валяться, – сказал внутренний голос. – Он не шутит.

«Теперь у меня есть шансы?»

Нет. Почти нет.

«Чего же тогда рыпаться? Хоть отдохну перед смертью...»

У тебя есть долг перед человеками, ты должен сражаться.

«Человеки все равно уйдут. Не все ли равно когда?» .

Встань. Ты теряешь время.

А еще Демид видел, что люди и Лесные суетятся вокруг него на поляне, пытаются растормошить. Он едва видел их маленькие фигурки – и свою маленькую фигурку, жующую огромную травинку. Все исказилось в глазах его. Вот и жрец, пришпиленный к дереву, вел себя как-то странно. Медленно выползал из своей одежды – двумя ногами-колбасами кровавого цвета, обутыми в золотые сапоги. Ноги его все вытягивались и вытягивались и тянулись к Демиду, ползли метр за метром, каждая сама по себе. Одежда жреца сморщилась, лишившись своего содержимого, и осталась висеть распятой на дереве. А картонная волчья голова шлепнулась на землю – пустая, как старая коробка из-под ботинок.

И вдруг Демид заорал и вскочил как ужаленный.

До него дошло.

Он давно хотел увидеть Червя. Но не думал, что это будет выглядеть ТАК.

То, что вытекло из жреца и ползло теперь по поляне, извиваясь, переливаясь миллионами красных нитей, и было телом Червя.

Это был не один Червь. Это было неисчислимое количество маленьких тварей цвета раскаленного металла, каждый размером не больше дождевого червя, слившихся в единую живую, кишащую, блестящую слизью, текущую массу.

Два потока, изошедшие из ног того, что называло себя жрецом, остановились. Они изменили свою форму, превратившись в подобие огромных амеб, и поползли друг к другу. Они слились беззвучно, и вся эта копошащаяся квашня начала вытягиваться вверх.

Вначале она была бесформенной – как гигантский оплывший гриб. Но внезапно разделилась в нижней части своей на две ноги, два столба, короткие и толстые; два отростка высунулись по бокам и превратились в руки, обросли подобием пальцев, дрожащих и извивающихся; наконец голова медленно проклюнулась из вершины – приплюснутый шар без шеи, ушей, носа, лишь с глубокими вмятинами на месте глаз.

– Ого! – сказал Демид. – А ты ничего! Производишь впечатление!..

Голос его сорвался. Никогда в жизни он не был так перепуган.

Фигура молча сделала шаг к Демиду, при этом нога ее не поднялась от земли, а скорее перетекла вперед. Рука неожиданно истончилась, вытянулась на три метра, и огромный круглый кулак полетел вперед, как чугунный шар на веревке. Демид едва успел пригнуться. Шар пролетел над самой его головой и втянулся обратно в тело Червя с хлюпающим звуком.

– Понятно... – Демид уже лихорадочно соображал, что делать. Еще минуту назад он собирался безропотно умереть, а теперь одна мысль о том, что ЭТО может прикоснуться к нему, внушала ему невыразимое отвращение. – Вот, значит, как мы умеем...

Он вытащил из кармана пистолет. Выстрелил не целясь – трудно было промазать. Пуля пролетела насквозь через туловище демона, выплеснув маленький фонтанчик брызг и на мгновенье проделав небольшую дырку, которая тут же затянулась извивающимися тельцами червей.

– Это даже не больно, человечек! – прогудел демон. – А теперь смотри, что я умею!

Демид повернулся и побежал. Вернее, почти побежал. Потому что Червь дал сделать ему только один шаг. А потом десятки отростков-щупалец выстрелили из тела его, захлестнули Демида, опутали, как веревки, сбили с ног и потащили к себе.

– Держись! – Степан схватил серебряный меч и бросился на помощь. Он рубанул по щупальцу, и оно распалось на две части, сократилось в два слизистых обрубка. И тут же «шар на веревке» вылетел торпедой из тела Червя, протаранил Степана так, что тот кубарем полетел по траве, выронив меч.

– Не мешай! – прогудел Червь. – Твое время придет позже.

Демид с ходу влепился в огромное туловище демона, почти утонул в нем. Они стояли, прижавшись друг к другу, как два странных танцора, на мгновение прервавшие свой танец – огромный бесформенный Голем и маленький человек. Мелкие отростки-черви выросли из огненно-красного тела, поползли по Демиду – пока не раня его, пока осторожно ощупывая его – в поисках слабого места.

Демид неплохо потанцевал с Королем Крыс. Но с ЭТИМ танцевать было нельзя. Танец его закончился, не начавшись.

Демид не мог пошевелиться. Скользкие, странно горячие тельца червей облепили его лицо, пытались залезть в ноздри, уши, рот. Он задыхался.

Он в последний раз дернул руками и ногами, сделал последний судорожный вздох.

Последнее, что видел он, – это море копошащихся, беззвучно извивающихся красных червей.

* * *

Лесные стояли и смотрели на то, что происходило.

Они должны были взирать на это беспристрастно – не все ли равно, кто победит? Сейчас победил Демон-Пожиратель, а значит, скоро придет конец Человекам. Уйдут люди, придут другие – не все ли равно?

Но ужас поселился в их сердцах. Невыносимый страх пожирал их души так же, как Червь пожирал сейчас Последнего Кимвера.

Потому что смена эпохи – это всегда катастрофа. Катастрофа, которая растянется на многие тысячи лет. И мало кто из Лесных выживет на этом Страшном Суде. Выживет, чтобы медленно начать восстанавливать число свое.

Лесные живут долго. Так долго, что и сами не помнят, когда родились. Но все же они и умирают. И плодятся они очень медленно.

Лесные сделали первый шаг. Неосознанно, против своей воли сделали шаг к красному демону и распятому на демоне человеку.

А потом сделали и второй шаг. А потом вдруг бросились всем скопом на кишащую червями тварь – ощетинившись иглами и руками-сучьями, оскалив зубы, вопя что-то по-своему от страха и отваги, закипевших одновременно в их древних душах.

Они налетели на Демона-Червя скрипящей, визжащей, царапающейся, кусающейся волной, они свалили его на землю. Они рвали его на части, вырывали клубки извивающихся червей из его тела и разбрасывали их по поляне.

Степан, полуоглушенный, медленно поднялся на ноги. Он прижимал к груди тоненькую книжицу. Псалтирь.

Он раскрыл ее. Он не знал мотива, но это не мешало ему. Он читал нараспев, раскачиваясь в призрачном синем свете Круга, и древние слова расплывались над поляной, над барахтающимися, хрипящими телами.

– «...Господи! – Услышь молитву мою, внемли молению моему по истине Твоей; услышь меня по правде Твоей... Враг преследует душу мою, втоптал в землю жизнь мою, принудил меня жить во тьме, как давно умерших. И уныл во мне дух мой, онемело во мне сердце мое... Скоро услышь меня, Господи; дух мой изнемогает; не скрывай лица Твоего от меня, чтобы я не уподобился нисходящим в могилу. Даруй мне рано услышать милость Твою, ибо на тебя я уповаю. Укажи мне путь, по которому идти, ибо к Тебе возношу душу я мою. Избавь меня, Господи, от врагов моих; к тебе прибегаю. Ради имени Твоего, Господи, оживи меня; ради правды Твоей выведи из напасти душу мою. И по милости Твоей истреби врагов моих, и погуби всех угнетающих душу мою, ибо я – Твой раб...»

И показалось даже на мгновение Степану, что моление его возымело силу. Что разорван совершенно Демон-Червь, разметан на шевелящиеся отвратительные части, что показался освобожденный Демид. Но нет... Лесные, при всем усилии своем, не могли доставить значительного вреда демону… Ибо не было у него единого тела. Черви, отброшенные в сторону, ползли с необыкновенной скоростью обратно. Они снова сливались, поднимались на новообразованные ноги и разили новыми руками и щупальцами без пощады. Один Лесной тихо вскрикнул, разломленный пополам, и начал медленно истаивать в воздухе призрачным зеленоватым дымом. Еще один... Лесные гибли. А Червь был неуязвим.

И не мог он быть другим. Ибо существовал столько, сколько существовала Земля, и впитал всю силу ее, и не имел сомнений в единственной цели своей – проснуться, и насытиться, сожрав всех, кто считает себя хозяином в этом мире, и снова погрузиться в спячку – до нового Прилива.

Дикий рев разнесся над поляной. Вопль разъяренной лесной кошки был в этом звуке, и басистое рявканье медведя, и еще что-то тоскливое, ужасающее, и вместе с тем почти человеческое. Степан оглянулся, и волосы дыбом встали на его голове.

То, что ворвалось в Круг, нельзя было представить даже в кошмарном сне. Длинное огромное тело, покрытое в нижней своей части мокрой, висящей грязными космами шерстью, было согнуто невероятным образом под прямым углом вверх. Это был почти кентавр. Из медвежьего туловища, вальковато трусившего на четырех когтистых лапах, росла грудная клетка обезьяны – со вздувшимися, как у культуриста, буграми мышц, с кошмарно длинными руками, достающими до земли и порою помогающими бежать задней половине – прыжками, на обезьяний манер. А голова существа была кошачьей. Оскалившаяся пасть огромной кошки – то ли барса, то ли гепарда – вопила так, что закладывало уши. Желтые глаза сверкали огнями неукротимой ярости.

Степан упал ничком. Ему показалось, сам дьявол вырвался из Ада, чтобы помочь Червю в богопротивной его работе. Чудовище перемахнуло через Степана в огромном прыжке и приземлилось у шевелящейся кучи дерущихся с Червем лесных тварей. И разметало их ударами могучих лап в разные стороны, как ворох старого хвороста.

Оно схватило обезьяньими руками бесчувственное тело Демида, полуоблепленное клубками червей, и подняло его вверх – безо всякого труда. Ноги медведя пришли в движение и понесли монстра к центру Круга. К огню, что в человеческий рост поднимал синий конус свой на пересечении черных теней.

Лесные бросились вдогонку, но соревноваться в скорости с таким монстром было трудно.

И клубки червей, валяющиеся там и сям на траве, шевелящиеся безо всякого смысла, вдруг выстроились в полосы, извивающиеся, как змеи, и поползли за ними.

«Кентавр» затормозил у самого пламени – резко, так, что когти выдрали клочья дерна. И аккуратно, даже нежно, поставил Демида в самое пламя.

Степан закричал. И еще один голос пронзительно завизжал, когда пламя охватило Демида и скрыло его с головой. Степа узнал этот голос.

Лека. Это была она.

Чудовище медленно повернуло кошмарную свою голову на крик.

– Лека, это ты орешь? – проскрипело оно. – Заткнись. Раньше орать надо было!

Визг Леки резко оборвался.

Тишина нависла над поляной. Слышно было только шипение. Это черви подползали к пламени, валились в него, пузырились и лопались во всепожирающем ледяном огне.

* * *

Демид лежал на земле. Лежал неподвижно, закрыв глаза, и, кажется, даже не дышал. «Кентавр» вынес его из центра Круга. И бережно положил здесь, у подножия старого дуба.

– Он умер? – спросил Степан.

– Ты, в натуре, думай, чё говоришь-то, пень христианский! – Голос монстра мало чем отличался от звука бензопилы, наскочившей на гвоздь. – Ежли он того, концы отдаст, то вам, людям, вообще кранты. Хана вам будет с музыкой, век воли не видать!

Степан недоуменно полез пятерней в затылок. Никогда он не мог предполагать, что сказочный зверь может выражаться как блатной на тюремных нарах.

Червей больше не было. Они сгорели. Сгорели все в синем пламени Круга. Демиду этот огонь не нанес никакого видимого вреда.

Кроме того, пожалуй, что он был мертв.

Он совершенно определенно был мертв, и уже достаточно давно. Степа опустился на колени и взял запястье Демида в свою руку.

Пульса не было.

– Он умер, – сказал Степан. Слезы побежали из глаз его.

– Братан! – произнес кошкообезьяномедведь. – Я бы тебе в лоб дал за такие слова. Но ты – человек, тебе простительно. Ты – единственный человек здесь, и для тебя есть работенка. Только ты можешь сделать ее. Она мерзкая, эта работенка. Но ты должен справиться.

– Что? Какая работа?

– Открой рот.

Степан послушно открыл рот.

– Да не свою пасть, пентюх! Его открой рот. Демида!

Степан трясущимися пальцами надавил на подбородок Демида и открыл рот его.

– Крест теперя свой сымай!

– Крест?! Я не могу... Да кто ты вообще такой?!

– Сымай, сказал, фраер! Чё гонишь-то? Время не резиновое!

– Снимай, Степа, – тихо произнесла Лекаэ. – Он знает.

Степа, путаясь в цепочке, потянул крест через голову.

– В рот ему теперя крест свой засавывай. И смотри, не вздумай рот его закрыть! Что бы ни случилось!

Степан осторожно, побледнев от горя и страха, стал заталкивать медный крест свой в мертво разинутый рот Демида – миллиметр за миллиметром.

В глотке Демида раздался булькающий звук. Что-то бурлило внутри его и медленно поднималось на поверхность.

Крест в руке Степана завибрировал. Что-то там, изнутри Демида, пыталось вытолкнуть крест наружу. Степан давил все сильнее и сильнее, навалился всем весом на крест. Пальцы его онемели, словно он пытался удержать за наконечник работающий отбойный молоток.

– Так! Порядок! – Монстр сделал шаг назад. – А теперь самое главное, человек! Я до трех, значится, считать буду. А как «три» скажу, так ты, значится, крест-то свой отпускай и прыгай скорее в сторону, пока башку тебе не сорвало...

– Считай скорее... – прохрипел Степан, на последнем издыхании.

– Раз. Два, значится, в натуре! И это, как его? Три!

Степа разжал пальцы и мешком свалился на бок.

Крест подлетел высоко вверх, тускло сверкнул в воздухе и исчез где-то в кустах. А за ним изо рта Демида вылетела алая молния – тонкая, живая, раскаленная.

– Хватай его! – завопил Степан. – Это Червь! Уйдет ведь, гад!

Червь мелькнул красной полуметровой змейкой в траве, проскользнул между ног Лесных, боязливо отпрыгнувших в стороны, вбуравился в почву и исчез.

– Ушел-таки! – Степан стукнул себя кулаком по коленке. – Последний ведь из червяков остался! Раздавить его надо было...

– Дурень ты все-таки, Степа! – Существо сложило руки свои, почти человеческие, на груди. – Кто ж его раздавить-то может? Это ж Червь! Если его кто и убить сможет, то разве только тот, кто сотворил его. Сам Создатель, поди. Не нашего ума это дело.

– А что ж тогда – наше дело?

– А вот что! – Обезьянья лапа ткнула пальцем в Демида.

Степан повернулся к Демиду.

* * *

Дема лежал и смотрел в небо. Дышал спокойно и ровно. И жевал какую-то травинку, которую сорвал и сунул в рот.

– Слушай, Кикимора, – сказал Демид. – Вот что мне интересно. Слышал я, что кимверы ни в рай, ни в ад попасть не могут. Но вот ты посмотри, сколько звезд там, в небесах! Может быть, там и для нас какое-нибудь неплохое местечко припасено? Не такое скучное, как Рай, и не такое адское, как Ад. Нормальное местечко. Где есть чем заняться. И где тебя не пытаются убить по три раза на дню.

– Всякое быть могет. – Кошачья голова Кикиморы, конечно, не могла улыбаться, но Степану показалось, что рот его разъехался в чеширской ухмылке от уха до уха. – Но ты, братишка Дема, и не мечтай туда попасть! Потому как тебе еще жить да жить. Ты еще охренеешь от своей земной жизни. Потому как умирать тебе еще долго не полагается. И вот, когда завоешь ты от тоски, и скучно тебе станет до невозможности, заглядывай на огонек в это болото. К Кикиморе в гости. Клуб «Маньхеттен» я тебе не обещаю, но пара приключений найдется.

– Увидим... – Демид выплюнул свою травинку, присел, оперевшись на руку, и повернулся к Лесным. – А ты, дриада Хаас Лекаэ – пригласишь меня? На березе повисеть вместе?

– Демка... Милый... – Лека опустилась рядом с Демидом, обвила его шею руками. – Я опять разрываюсь... Я знаю, что родина моя и дом мой – здесь. Но, ты знаешь, если ты не будешь приходить ко мне сюда, я снова сбегу к тебе в город. И буду мучиться там, и снова портить тебе настроение, и выкидывать твои деньги на ветер, и приходить домой поздно, и ревновать тебя, и висеть на телефоне, а может быть, снова запишусь на прием к психотерапевту...

– Хватит. – Демид приложил палец к губам девушки. – Я уже понял. Ты, как всегда, хочешь ухватить лучшие кусочки и там и сям... А ты, Степан, что? Делать что собираешься? В монастырь идти?

– А я женюсь! – неожиданно буркнул Степа и покраснел. – Хватит рукоблудием заниматься. Прав ты был. Грех это...

Кажется, даже Лесные на поляне захохотали.

Глава 35

– Ну, как там брат наш Кикимора? – спросил подполковник Антонов, вальяжно раскинувшись в кресле. Бутылка кагора стояла у его ног и время от времени он наклонялся, хватал ее за горло крепкими пальцами, чтобы сделать очередной глоток.

– Нормально. Формалином все еще пованивает. Выветрится... В болото к себе ушел. В гости приглашал.

– В гости... – Антонов покачал головой. – Да, пожалуй, самим к нему переться придется. Клюкву собирать. Теперь ведь его в гости не пригласишь... Под фокстерьера не замаскируешь. Слушай, а он может сделать так, чтоб комары не кусали?

– Может быть. – Дема аккуратно, оттопырив мизинец, вылил в горло стопочку водки и занюхал соленым огурцом. – Он вообще-то таким кудесником оказался, наш Кикимора! Если б не он, я бы сейчас... черви бы меня ели. Слушай, одного я понять не могу. Почему он сразу тогда не ожил в новом теле, если мы все правильно с тобой сделали?

– Промах наш с тобой. Внимательнее надо было хронику читать, которую он нам показывал. Я вот потом перечитал эту бумажку, которая после него осталась, и по лбу себя хлопнул. Мать твою! Федька-то Шагаров, умерший, если ты помнишь, на третий день из гроба восстал, когда только хоронить его понесли! Три дня надо Кикиморе, чтобы новое тело освоить и живым снова стать! Я, как допетрил, так и ломанул в морг, аккурат третий день шел! Прибегаю – а там и дверь с петель сорвана, а на месте, где медведь наш заперт был, вообще – будто граната разорвалась. Погнул Кикимора наш железо, как картон, и побежал в лес. Тебя вызволять.

– А с этой что? С Волчицей? С Фоминых?

– Отдал я ее. В МВД. Как и просил ты. Лично особистам в мягкие лапки. Без меня ее крутят. Может, это и к лучшему. Не могу я ее видеть спокойно. Рука к пистолету тянется.

– Свои, стало быть, ее допрашивают?

– Ей они уже не свои. Она своих так подставила... Начальника-то ихнего сняли. Можешь быть уверен, что новый начальник либеральничать с ней не станет. Ему работу показать теперь надо. Что не зря на своем месте сидит. Так ей впаяют, что мало не покажется...

– Что она там говорит-то? Король Крыс попутал? Червь во всем виноват?

– Ничего подобного. – Антонов довольно усмехнулся. – В деле никакой мистики не фигурирует. Без всяких, кстати, внушений с моей стороны. Она и сама удивительно сообразительна в этом плане. Понимает, что если лепить начнет про конец человеков и пришествие Новых, то это – явный закос на психушку. А на дурку ей соскочить не дадут. Не положено. Слишком многим она яйца отдавила. А поэтому ведет себя наша Волчица тихо, как мышка. Все подписывает, что ей следователь придумывает. Раскаяние изображает. Так что нарисуют ей как миленькой соответствующие статьи, а их у нее несколько, и отправят в зону для бывших ментов. Тут и сказке конец.

– Конец, говоришь? – Демид задумчиво покачал головой. – Концов тут еще много торчит незаземленных. Она одна идет по этому делу? А остальные где? Там должно быть еще пяток людей, как минимум. Умных людей. Матерых.

– Есть еще парочка. Те самые, что на вокзале пробовали тебя достать. Один – стрелок. Ворошиловский. Так себе, лопушок молодой. Спортсмен-разрядник. А вот другой, тот, которого ты в нокаут отправил, он, конечно, личность интересная. Весьма интересная...

– Кто он?

– Косач Сергей Иванович. Специалист он – очень серьезный. Это я тебе гарантирую. Есть такая структура, никому не известная. В народе она называется техническая разведка. И дорогой наш Косач там семь лет работал. Пока не вышел в тираж.

– Почему? Выгнали его?

– Таких людей не выгоняют. Слишком много они знают. Переводят на другую работу, но контролируют так, что они пикнуть не могут. А бывает, что и... – Антонов провел рукой по горлу. – Но это редко. Много надо плохого сделать, чтобы так с тобой поступили.

– Ничего не понимаю... – Дема недоуменно развел руками. – При чем тут техразведка? Там, наверное, проводочки всякие, аппаратура... А он – боец высшего класса. Убийца.

– Ладно. Буду с тобой откровенным. Техразведка – это и есть специалисты высшего класса. По всем вопросам. В том числе и по отправлению людей на тот свет.

– Так что, значит, мне эта самая техразведка на хвост села? – Демид встревожился. – Мало мне своих неприятелей? Этим-то я зачем понадобился?

– Ни черта подобного. – Антонов откинулся в кресле, потянулся. – Косач давно уже к этой структуре никакого отношения не имеет. Более того. Я уже говорил тебе, что он в тираж вышел. Проштрафился он сильно. Своих подставил. Думали тогда, что случайно. Вроде по всем обстоятельствам выходило, что непреднамеренно. Ошибки у всех бывают. А пока решали, что с ним делать, герой наш испарился. Исчез.

– Куда?

– Неизвестно. Сам понимаешь, хоть и сложно убежать от таких же профессионалов, как он, но сделать это можно. Косач сумел. Переполох тогда был большой. Искали его тщательно. Но – без результата. Прошло годков несколько, и о нем подзабыли. Явной утечки информации не ощущалось, а это значило, что либо друг наш спит в земле сырой, либо действительно в тугую завязку пошел и булыжником прикинулся. Потому как информацией он владел весьма значительной. Это бы быстро выплыло, если бы он кому-то не тому петь начал...

– А он...

– А он, видишь, кому служить надумал? Червю. Волчице. Видать, решил сделать правильную ставку. Крупную. Конец, мол, человекам. Здесь уже даже не деньги. И не просто власть. Здесь нечто большее...

– Так это он мою генетическую линию запустил? Кархов пытался вырастить?

– Вряд ли. – Антонов покачал головой. – Не его это уровень. Не его специализация. Вот если бы здание взорвать...

– Меня вот что интересует. – Дема озадаченно нахмурил брови. – Если так, то кто мою линию запустил? Это должен быть очень крутой специалист. И скорее всего, мне даже знакомый. Уж очень это область узкая – направленная мутация. Может быть, мы с ним каждый день сталкиваемся, а он только посмеивается? Очень бы мне хотелось с ним познакомиться...

– Наверное, есть такой. – Антонов разглядывал бутылку, словно пытался найти в ней истину, которая, как известно, находится in vino. – Да только мы его не знаем. И эти, которых мы повязали, конечно, не скажут ничего. Стрелок – он сопляк еще, сам не знает ничего. А Косач – не тот человек, из которого что-то можно выбить. Крепкий мужичок. Камень.

– А детектор лжи попробовать?..

– Дема... – Антонов укоризненно покачал головой. – Что ты дурачка-то строишь? Ты сам знаешь прекрасно, что это такое – полиграф. Для дилетантов штучка. Для тех, кто в первый раз на допрос попал, и сидит, и дрожит, и думает, как его сейчас раскрутят. Проверить, как лоб у тебя вспотеет, когда мыслишки твои сокровенные вслух произнесет. И что с того? Косач и так ничего не отрицает. Да, убивал, мол. С целью наживы, мол. А имя того типа, который линию твою запустил, из головы Косача полиграфом никак не выловишь. Потому что полиграф мысли не читает. Так что сам вычисляй своего соперника...

– Увидим... – пробормотал Дема. – Высунется он еще. Не может не высунуться. Где-нибудь в следующей серии...

– А ты-то как? Эксперименты свои продолжаешь? Линию думаешь восстанавливать?

– Дерьмо все это, – сказал Демид. – Вся эта моя линия. Никому она не нужна. Кому сейчас нужно это мясо? Мяса в магазинах – завались! Колхозники бывшие сдают его по бросовой цене – лишь бы взяли. И из-за границы везут сотнями тонн – не важно, какого качества, какими препаратами напичканное, чем зараженное, – главное, дешевое. Я могу сделать мясо более чистое и дешевое. Теоретически. Только для этого нужно вбухать столько денег... Кто мне их даст? Только идиот какой-нибудь. А мне не везет. Я никак не могу найти идиота еще большего, чем я сам.

– Не жалко труда своего многолетнего?

– Не жалко. – Дема улыбнулся как-то по-детски, мечтательно и беззащитно. – Я ведь знаешь когда все это дело начинал разрабатывать? В первые годы перестройки. Горбач всем свободу обещал. Вот они – Гласность, Демократизация. Кооперативы первые появились. А в магазинах – шаром покати! Полный голяк! Это мясо у меня бы с руками оторвали! Я тогда даже ночью не спал. Мечтал. Знаешь, о чем я мечтал? Сказать смешно... Думал, запущу свой завод, а потом – еще один... Целую сеть заводов. Передовая технология. Всех едой завалю. Весь народ накормлю. А деньги заработанные, огромную кучу денег, потрачу... Конечно, на благую цель потрачу. Новый город построю. Небольшой такой городок – как конфетку. Чистый, изумительно красивый, богатый. И поселю там только своих настоящих друзей – всех тех, кого люблю, и с кем жизнь наша веселая обходится как с полным дерьмом. Только хороших людей. Сам каждого буду отбирать. Думал я – может быть, не только дурной пример заразителен, но и хороший? Посмотрят на нас люди и захотят жить так же. И я им помогу – тем, кто хочет жить так же – в мире, любви и счастье...

– Забор, – произнес Антонов. – Вот что тебе понадобилось бы. Забор железобетонный, метров двадцать высотой. Колючка по периметру. И вышки с автоматчиками через двадцать метров, чтобы охранять твой Город Счастья. Мощная полиция. А лучше – армия. Маленькая, но хорошо вооруженная. С тяжелой артиллерией. Только это все равно не помогло бы. Потому что враг – он сидит в каждом из людей. Особенно если речь идет о Счастливой Жизни и Больших Деньгах. Повезло тебе, Дема. Повезло, что ты не построил свой город. Это даже утопией не назовешь. Потому что утопия – она как бы без денег. Это – антиутопия какая-то получилась бы. Нормированное счастье по спецпропускам за бетонным забором.

– Да... – Дема поскреб в затылке. – Да, да, да. А ты говоришь – не жаль тебе? Чего жалеть-то? Линию мясную я еще доделал по инерции, только к чему ее теперь применить-то? К городу этому? Не будет его никогда, конечно. И не я первый придумал это. Вижу я теперь, чем все это кончается. Квартиры свои продали и все имущество. Построили свой Город Солнца. А теперь с голоду пухнут. Богов себе сами придумывают. На мессию своего молятся! А он... Сам ты знаешь, каких слов он достоин...

– Дема! Успокойся! – Антонов привстал даже, протянул бутылку Демиду. – Глотни. Настоящий кагорчик-то. Из старых запасов церковных. Ты, Дема, зря переживаешь. Знаю, душа у тебя болит за человеков. Да только не сделаешь ты их счастливее, хоть из кожи вон вылези. Таковы законы социума. Один человек может быть счастлив. Если убедит себя в этом. И уже одно то, что он счастлив, будет раздражать и сделает несчастливым другого. Общество в целом не может быть счастливым. Слишком много там индивидуумов, готовых глотки друг другу перегрызть за теплое местечко под солнцем.

– Ладно... – Дема махнул рукой. – Ты знаешь прекрасно: я к этой жизни замечательно приспособлен. Так уж я устроен: в любых условиях я устроюсь неплохо – и деньги найдутся, и работа. И в любых условиях не будет покоя в моей душе как бы богат я ни был. Одно только я понимаю – в духовные лидеры нечего мне лезть. Не приспособлен я для этого. Да и не выходит ничего хорошего из этого. Вот ты Бондарева, к примеру, вспомни. Отца Ираклия...

– Ты ж не помнил его! – встрепенулся Антонов. – Ты ж говорил, что забыл все начисто!

– Вспомнил. – Дема невесело усмехнулся. – Все я вспомнил. На поляне я все вспомнил. Когда попал в пламя Круга. Все, что со мной было раньше, вспомнил. И даже то, что не со мною было, а с теми, кто был до меня, Коробова Демида Петровича, и то кое о чем вспомнил.

– Елки зеленые! – Антонов аж привскочил с места. – Что ж ты раньше-то не сказал? Расскажешь сейчас! Ведь это ж столько всего прояснит...

– Ничего я не расскажу. – Демид устало закрыл глаза. – Ничего. Меня все это не обрадовало – то, что я узнал. А тебя и вовсе с ума сведет. Так что живи себе спокойно. На твой век тебе и без того приключений хватает.

– То есть что? Это, так сказать, информация для служебного пользования?

– Да. Информация для одного-единственного выродка. Последнего из ему подобных. Который не может умереть своей смертью.

– Понятно... – Антонов посмотрел на Демида несколько испуганно – так смотрят на соседа, которого каждый день встречаешь на лестничной клетке, и даже спрашиваешь о здоровье, и который оказался вдруг шпионом Танзании или Свазиленда. – Каково это – быть бессмертным?

– Пока никак, – сообщил Демид. – Не ощутил я пока своей бессмертности. Знаешь, трудно ощутить это, когда тебе – всего тридцать. Проживем еще лет двести – увидим. Если, конечно, дадут мне прожить.

– Дем, вот что я думаю, – зашептал вдруг Антонов. – Ты – человек, сам понимаешь, уникальный. Нужный, можно сказать, всему человечеству. Подстраховать тебя нужно. Ну, чтоб не было никаких идиотских случайностей. Вроде как в этот раз, когда тебя в тюрьму ни за что посадили. Тебя, если хочешь знать, охранять нужно как зеницу ока. Я тут переговорил с одним человеком. Большим человеком. Большим, хотя и неприметным. Из нашей структуры. Ну, конечно, подробностей я ему не сообщал. Так, в общем... И знаешь, это вполне возможно!..

– Что?!

– Включим тебя. В проект. Есть у нас кой-какие проекты. Высшей группы секретности. Сам понимаешь, не у одних американцев зеленых человечков вскрывают. Вот... – Антонов даже запыхался от непонятного волнения. Видать, не одну неделю эту идею вынашивал. – У тебя все свое будет, Дема. Условия для работы... Аппаратура, информационная сеть. Люди свои для охраны – проверенные ребятки, не подведут. Коттеджик тебе неплохой дадим, атомной бомбой его не пробьешь, не в этом только городе, понятно, тут ты уже примелькался...

– Федорыч! – Демид резко встал с места, уронив табуретку. – Что ты за херню порешь?!!

– Нет, ты пойми! – Антонов тоже вскочил на ноги, глаза его горячечно блестели. – Никто у тебя над душой стоять не будет. Просто нельзя же так... Любой пэпээсник тебя сейчас за шиворот взять может. О бандитах я уж не говорю. Случайная пуля... Дурацкий случай, и все полетит к чертям! А так – один твой звоночек, и полное прикрытие! Ты даже не заметишь ничего. Ты будешь жить, как раньше. Почти...

– Почему же ты у меня разрешения спрашиваешь? – медленно произнес Демид, раскаляясь изнутри, как мартеновская печь. – Какого хрена ты у меня разрешения спрашиваешь, если ВЫ всегда делали то, что считали нужным, безо всякого разрешения?! Если я их даже не замечу, что ж меня-то спрашиваешь?!

– Заметишь. – Антонов виновато улыбнулся. – Другой бы никто не заметил. Но ты – заметишь. Можешь не понять, что это – свои. Покалечить можешь своих...

– Для меня они – не свои! Понял?!! – Демид сделал шаг вперед, схватил Антонова за грудки, поднял здоровенного Антонова одною рукой в воздух, как пушинку. – Ты для меня – свой, Антонов. А больше никто! И если я замечу у себя хвост, пусть даже самый лучший, мягкий, пушистый, я его обрублю. Начисто!!! Я всегда обрубаю хвосты, Антонов! Пожалей людей!

Он отпустил Антонова, и тот шлепнулся обратно в кресло.

– Почему ты такой, Демид? – пробормотал подполковник Антонов. – Почему ты о пользе общества не думаешь? Нельзя же так...

– Можно. – Демид в ярости шарахнул кулаком по столу. – Можно! Я должен быть свободен! Я не знаю, почему я поступаю так или иначе. Может быть, я – игрушка в чьих-то руках. Но я хочу иметь выбор. И не верю я, что вы мне этот выбор дадите! Не нужен мне ваш контроль, пусть даже и самый дружественный! Не хочу я жить в Городе Счастья за колючей проволокой! Тем более, если город этот – для одного человека!..

Он широкими шагами направился в прихожую, и дверь захлопнулась за ним.

Антонов сидел один, молчал и ошарашенно смотрел на стол, добротный дубовый стол, у которого после Деминого удара подломились сразу две ножки.

Раздался звонок в дверь.

Антонов нашарил ногами тапочки, медленно встал и пошел открывать.

Там стоял Демид.

– Да, вот еще что, Валер, – сказал он, словно ничего не произошло. – У тебя кагор еще в заначке есть?

– Да...

– Дай бутылочку.

– Ага... – Антонов, словно зомби, поплелся к холодильнику. Достал последнюю бутылку. Принес Демиду.

– Хорошее винцо, – сообщил Демид, запихивая бутылку в хозяйственную сумку. – Валер, ты этому... Ну, большому своему человеку ничего лишнего не сказал?

– Нет...

– Ну и слава Богу. – Демид протянул руку ошалевшему Антонову. – Пока.

И зашлепал вниз по лестнице.

– Дем!.. – выкрикнул Антонов почему-то осипшим голосом. – Ты куда?

– Прогуляюсь.

Демид встал на лестничной площадке, обернулся. Стоял на фоне мусоропровода, со старой сумкой, из которой торчало бутылочное горлышко.

Антонов понял вдруг, что не скоро увидит его снова. Если увидит когда-нибудь вообще.

– Увидишь, – сказал Демид. И улыбнулся.

Антонов устало поплелся назад. Долго шарил по буфету, пока не нашел старую, запыленную бутылку водки.

Кагор его сегодня уже не брал.

* * *

Демид тыкал пальцем в кнопки телефона. Набирал длинный международный номер.

– Алло, – произнес он в трубку. – I am Korobov from Russia. Could I talk to Doctor Van? [Алло. Это Коробов из России. Могу я поговорить с доктором Ваном? (англ.)]

– Hello. That's him. – Голос в трубке, такой родной и знакомый, был приглушен шорохами помех, тысячами километров расстояния, тысячами лет древней истории. – Nice to hear you, Demid. I'm glad you are O.K. Good for you! [Привет, это я. Приятно слышать тебя, Демид. Я рад за тебя. Ты – молодец! (англ.)]

– Я знаю, – сказал Демид. – Спасибо тебе, Ван. Спасибо за подсказку. За елки, которые говорят.

– Did it help you? [Это помогло? (англ.)]

– Да. Да. Без этого было бы хуже.

– Дьемид! – Собеседник Демида заговорил по-русски с сильным китайским акцентом. – Ты видель Бьехо? Знаюшего? Гофорил с ним?

– Да.

– Как он? Какой он? – Ван заволновался там, на другом конце провода.

– На тебя похож. Древний и коричневый.

– Демид, что ты хотешь делать? Теперь?

– Тебя хочу навестить.

– Да?! – Сегодня, похоже, пришел черед Вана удивляться. – Is that possible? I mean, you're under police supervision after your getaway from prison... [Это возможно? Я думаю, что ты – под надзором полиции после своего бегства из тюрьмы... (анг.)]

– Я вырвусь: – Дема усмехнулся. – Удирать пора, пока мне не сел на шею кое-кто посерьезнее полиции. Слушай, Ван, как насчет небольшой экспедиции? В какую-нибудь испаноязычную страну? С этнографическими целями?

– Почьему нет? Я думаю, это хорошо возмошно.

– Есть небольшая проблема. С деньгами у меня сейчас туговато...

– Туго... ффато?

– Денег нету у меня, – пояснил Дема доступнее.

– О! Это не есть a problem! I'll cope!1 Я пришлю тьебе вызов!

– Не надо. – Демид качнул головой. – Не надо, Ван. Не надо тебе светиться в этой истории. Я все сделаю сам.

– Ты сможешь?

– Смогу, – сказал Дема. – Жди в гости.

И положил трубку.

* * *

Вот так, уважаемый читатель, и кончилась эта история. Кончилась, чтобы дать жизнь другой. Новой. Потому что жизнь бессмертных – длинная. Намного длиннее, чем у остальных людей.

Апрель 1997 г. – февраль 1998 г.

Андрей Плеханов

День Дьявола

Посвящается Эмилио Гарсия,

лучшему из представителей

касты Consagrados в Испании.

Автор предупреждает, что по просьбе главного действующего лица им были изменены все имена, фамилии и национальность действующих лиц, время действия, а также названия всех упомянутых городов. Нежелательно также считать, что Парк Чудес - небезызвестный Порт-Авентура. Это совершенно другой Парк, хотя в целом и аналогичный Порт-Авентуре.

В остальном же описываемые события основаны на действительных фактах, имевших место в реальности.

В одной из реальностей…

Introduction

1

Я - полукровка. Знаете, что это такое? Это когда никто не считает тебя своим. В России я был испанцем. «Испанец-иностранец, антониво-гондониво!» Так дразнил меня один мальчишка из нашего класса, проходу мне не давал. Сам он, кстати, был татарином, зато чистокровным. И стоило мне вякнуть «сам нерусский», как он со своими приятелями ждал меня после занятий у школы, чтобы в честном бою показать, кто здесь хозяин. Честный бой - пятеро, против одного… Я вечно ходил с расквашенным носом. Но зато и сейчас могу подраться с пятерыми. Хотите попробовать? Рискните…

Я страшно хотел быть русским тогда. Чистым русским. А почему бы и нет? Мама моя - русская. Зато папаша был испанцем - гипотетическим. Его и других таких, как он, увезли из Испании еще детьми, в тридцатых годах. Выдернули из горящей Испании, из-под носа у наступающих франкистов. Эвакуировали в СССР - оплот мира и прогресса. Спасли.

Тогда их на руках носили - этих маленьких чернявых детишек, родителями которых были погибшие антифашисты. Романтика, черт возьми… Долорес Ибарурри - пламенный лидер пламенной революции. Camaradas! No pasaran! [Товарищи! Они не пройдут!] Из испанских детей собирались вырастить образцовых строителей коммунизма, доказать преимущества советской системы воспитания. Возились с ними недолго, началась Великая Отечественная война. И мало уже кто вспоминал об этих кучерявых голодранцах - самим бы выжить. Разлетелись они по детдомам, по рабочим школам. Какие уж там испанцы? Жили как все. Стали Педры Петьками, Хорхе Жорками, Эухеньо - Женьками. Луисов, за неимением аналогов, окрестили почему-то Володьками - для порядку.

Папаня мой, Хуан, стал Ванькой. И слава богу. Уж больно имя неприличное для русского уха - Хуан. А фамилия осталась. Из-за нее, наверное, и все беды мои были. Ну как, скажите, можно жить в России приличному мужику с такой фамилией - Гомес?

Гомес. Гомик. Maricon [Гомик].

Итак, позвольте представиться: Михаил Иванович Гомес. Так звали меня в России.

А здесь, в Испании, я - русский. Хоть и зовут меня уже Мигель, на испанский манер. Gomez здесь - фамилия вполне приличная, распространенная. А если кто скажет, что я - maricon, тут же схлопочет по морде. Пусть я даже загремлю за это в полицию. Здесь, кстати, в ходу такие шутки. Какой-нибудь водитель грузовика, пьяный козел, может бить себя в баре огромными лапищами в грудную клетку и орать: «Soy pederasto! [Я-педераст!]» И все будут ржать и хлопать в ладоши. Это же просто шутка! Не жили они в России. У нас это не шутка. У нас люди таких шуток не понимают. Сказал, что ты голубой, - значит, и есть голубой, уже не отмоешься.

А ориентация у меня самая что ни на есть нормальная. Я люблю женщин.Есть, конечно, одна проблема, что там скрывать. Не нравятся мне испанские женщины - уж больно они страшненькие. На взгляд привычных испанцев, наверное, ничего. Но по сравнению с нашими, русскими девчонками… Сами понимаете. Разборчивость меня губит, вот что. Всегда она меня губила. И там, в России, и здесь, в Испании.

В советской России я был испанцем. Я ходил в настоящих джинсах, присланных родственниками из Испании, слушал настоящие пластинки Сантаны и «Gipsy Kings». Мне завидовали - поэтому, наверно, временами и били морду. Я варился в общей каше, но большинство считало, что у меня есть своя личная отдушина, из которой я имею возможность сделать глоток кислорода.

Здесь я - русский. У меня испанские имя и фамилия, но русский акцент и русская манера поведения, которую не выведешь ничем, даже испанским вином.

Я, между прочим, не жлоб. Не «новый русский», которых здесь, в Испании, как собак нерезаных. Просто я свободный человек. Я был свободным в России и приехал сюда, чтобы стать еще более свободным.

Наверное, я был прав. Здесь больше возможностей для того, чтоб быть свободным внешне. Здесь выше уровень жизни. Здесь не думаешь о том, не обвалится ли рубль и не обанкротятся ли разом все банки. Но только главное - это внутренняя свобода. Без внутренней свободы ты всегда будешь рабом. И мои испанские родственнички - пример этому.

Отец мой умер в Испании. Всю жизнь он жил в России, всю жизнь болел, но не умирал. А здесь - сгорел за год. Говорят, что от рака. Наверное, это правда. Только я думаю, что его доконало другое - наши испанские родственники.

Здесь много хороших людей. Большинство - хорошие. Нормальные, во всяком случае. Но есть категория людей, которых назвать нормальными нельзя. Я, по крайней мере, не могу. Хотя они считают себя самыми правильными из всех живущих. И уж конечно, имеющими право указывать всем, как жить правильно. Праведно.

Два моих двоюродных дяди, Энрико и Карлос, относятся к такой категории. Говорят, ихний папаша, Освальдо Эскобар Гомес, тоже был таким - известным католическим проповедником. Но я не застал его в живых - к счастью. Мне хватает и двух моих дядь.

Это такая категория людей. Правильные католики. Наверное, они такие же правильные, как хасиды у евреев и приверженцы шариата у мусульман. Среди православных я таких почти не встречал. То ли выбили их всех в революционные годы, то ли сам разгильдяйский русский дух, несмотря на религиозность, препятствует становиться до конца узколобым. Я пил водку с русскими священниками. Они были славными мужиками. С ними было интересно. Они были добрыми людьми.

Послушать дядю Карлоса - никого злее, зануднее и аскетичнее католического Бога нет на свете. Судя по мнению дяди Карлоса, основное занятие Бога - сидеть себе на облаке и высматривать в бинокль, кто там, на Земле, занимается человеческими грешками. Заносить грешников в черный список. Выписывать командировочные удостоверения в ад. А грехи совершают все. Постоянно. Кроме дяди Карлоса, конечно.

Моего дядю Карлоса даже нельзя описать - это надо видеть. Самое большое страдание в его жизни - то, что он не ушел в монастырь. Вовремя не ушел, а теперь он стар и болен. Он боится не выдержать лишений. И у него есть кошки. На кого он их оставит, если уйдет в монастырь?

От дяди Карлоса всегда воняет кошками. У него их штук десять, а может, и больше - попробуй сосчитай. Я один раз был у него дома, сидел там часа три. Мне хватило. Кошки там были везде, мне казалось, что я сижу по пояс в этих мурлыкающих тварях. Как не задохнулся, не пойму до сих пор. Но я терпел. Я прикинулся, что ни черта не понимаю по-испански, я был очень вежлив и любезен. Говорят, я даже понравился дяде Карлосу. Он сказал, что завещает мне свой дом после смерти. Если я буду примерным католиком.

Ну уж нет! Во-первых, дядя Карлос вряд ли помрет в ближайшие сто-двести лет - такие люди самые живучие, хоть и полудохлые с виду. А во-вторых, что я буду делать с этим вонючим домом? Есть только один способ избавиться от его кошачьего запаха - срыть дом бульдозером до основания и построить новый.

Мои родственнички говорят, что я - loco [сумасшедший]. А по-моему, это они - свихнутые, причем на полную катушку.

А что касается того, чтоб быть католиком, я ничего против не имею. Я и так католик, оказывается. Крестили меня в этой вере еще в младенчестве. Но вот только правильным католиком я вряд ли буду. Не получится у меня. Как бы ни старался.

Дядя Карлос говорит, что никогда не имел связей с женщинами, и я ему верю. Это сразу заметно, даже невооруженным глазом. Раньше не имел, а теперь уже поздно. А может быть, всегда было поздно, с самого рождения.

У дяди Энрико есть жена - тетя Кларита. Стало быть, он не такой идеально правильный, как дядя Карлос. Нарушил, так сказать, обет вечной девственности. Думаю, лет десять отсидки в Чистилище ему за это полагается. Чистилище - это специальное место для душ католиков, представителей других христианских конфессий туда почему-то не пускают. Туда попадают души не слишком закоренелых католических грешников, там они проходят соответствующее политвоспитание и санобработку, после чего все же попадают в рай.

Дядя Энрико намного лучше своего братца. И кошек у него нет. Но все равно он занудный. Это у него дома жил отец целый год. И я жил - после смерти отца. Три месяца. На большее меня не хватило.

Жалко мне своего отца. Всю жизнь он был атеистом, преподавал биохимию. А на старости лет попал в такую богадельню, где, простите, рыгнуть нельзя, не прочитав специальную молитву.

Отец не был воинствующим атеистом. И коммунистом никогда не был - более того, тихо саботировал все попытки зачислить его в компартию. Ему была по фигу любая религия - что коммунистическая, что католическая. Жизнь для него выражалась в химических формулах. Если он смотрел на человека, он сразу же прикидывал, какие биохимические процессы идут у этого человека там, внутри. Он был влюблен в биохимию. Это была единственная его любовь, на всю жизнь.

Я думаю, что если бы ему дали почитать книжку под названием «Биохимические процессы божественности», он поверил бы в Бога. Но этой книжки никто не написал. И отец не успел стать верующим человеком. Он просто умер. Его достало все это.

Между прочим, сам я - далеко не атеист, в Бога я верю. И, может быть, вера помогла мне выжить в той заварушке, о которой я хочу вам рассказать. Просто мне кажется кощунственным обращаться с Богом так, как делают это мои дядюшки. Они уничижают Бога, низводят до своего уровня, делают его таким же глупым, как они сами.

В моем представлении Бог - не добрый и не злой. Он даже не правильный .Он просто умнее нас. Умнее настолько, что мы и представить не можем. Я знаю, что Он есть. Я верю в это. Но я не пытаюсь понять Его поступки. Может быть, вы скажете, что я не прав, но так уж я устроен. Я воспринимаю все так, как есть, как устроено Богом. Я - фаталист. Это плохо, наверное, но меня уже не переделать. Это моя жизненная философия.

Я верю в Бога, но католик я плохой. Можно сказать, отвратительный. В средневековье меня сожгли бы на костре как еретика, потому что тогда было менее греховным не верить в Бога вообще, чем верить и иметь на этот счет собственное мнение.

А тот, кому моя философия не нравится, может выучить еще десяток католических молитв и при помощи их попытаться воздействовать на Всевышнего. Можно даже выдумать эти молитвы самому. Потому что все молитвы выдуманы людьми. Не думаю, чтобы Бог занимался такой ерундой, как разучивание псалмов, у него и так дел хватает.

2

К чему я все это рассказываю? Ах, да! Я хочу вам рассказать об одной ночи. Весь мой рассказ - всего лишь об одной ночи. Той самой ночи в Парке Чудес, о которой в газетах написали что-то типа: «Природный катаклизм в Парке Чудес, землетрясение, большой карстовый провал. Много человеческих жертв». И все. Что-то заставило заткнуться всех газетчиков и телевизионщиков, сующих свои носы в любую щель, даже половую.

Там было о чем написать. Даже если газетчики не знали, что произошло на самом деле (а они не знали, потому что кто из нас шестерых стал бы рассказывать им правду?), то одной картины всеобщего разрушения было бы достаточно, чтобы у всей читающей публики встали дыбом волосы на голове. Однако не написали почти ничего. Кто-то заставил их замолчать. Я догадываюсь, кто.

Я расскажу вам. Расскажу, хотя вы мне и не поверите. Люди любят страшные сказки, только они не верят в них. Неприятно верить в то, что такое может случиться с тобой - что рука покойника высунется не откуда нибудь, а из-под твоего дивана, что демон обитает не в каком-нибудь мифическом Колодце Зла, а в твоем унитазе и ежится каждый раз от холода, когда ты сливаешь воду. Страшно не тогда, когда на планете Ркыр пауко-дракон закусывает подвернувшейся на завтрак блондинкой. Страшно то, что происходит с тобой.

Это произошло со мной, и я хочу рассказать об этом. Рассказать не для того, чтобы испугать кого-то, и даже не для того, чтобы донести до людей правду. В конце концов, что это такое - правда?

Просто я начал забывать - также, как уже давно забыли об этом все, кто видел. А их было много. Ван сказал мне, что это неизбежно, что все мы забудем, потому что так написано в Золотой Книге небес.

Так и случилось. Все забыли о произошедшем, как только вышли за пределы Круга. Так, помнили дребедень какую-то, к делу отношения не имеющую. Они были рады, что остались живы. Это было немало - остаться живым в той дрянной заварушке. Очень немало. Не всем это удалось.

А я ничего не забыл. Я просто не мог говорить об этом. Не повезло мне - тот, кто управляет всеми нами, оставил мне память, но сковал язык. Что это было? Наказание за строптивость? Я помнил все, я просыпался с криком среди ночи, когда снова видел гигантские балки, гнущиеся под напором ураганного ветра, как тростинки, видел вагонетки, падающие в бездну, видел безумные глаза людей, сидящих в них, видел рты, открытые в последнем вопле ужаса. Я мечтал забыть все это - так же, как забыли все. Но не мог.

Наверное, эта память должна была убить меня. Добить меня, потому что я не должен был выжить ТАМ. Но я справился и не свихнулся. Я всегда был свободным, но теперь оказался еще и сильным.

Год прошел с той ночи. Целый год. И я не знаю, что было кошмарнее - та катастрофа или год воспоминаний о ней. Я жил как в аду, и никто не мог мне помочь, даже Лурдес.

А потом пришла открытка от Вана. Открытка из Лондона. Там почти ничего не было написано. Только «The Big Weel has turned. All the best. Wang. [Большое колесо повернулось. Всего хорошего. Ван.]». И больше ничего.

Всего одна строчка - вполне в духе старикана Вана Вэя. Не могу даже признаться, что я понял его. «Большое Колесо повернулось»…, Ван всегда изъяснялся, как китаец - немногословно, но многозначно. Любое слово могло означать у него что угодно, но только не то, что вы об этом думаете.

И вдруг меня отпустило. Я по-прежнему не могу произнести об этом ни слова. Но если раньше я не мог написать о той ночи ни строчки, то теперь обнаружил, что могу хотя бы записывать свои мысли. Тот, кто управляет нами, оставил скованным мой язык, но развязал мне руки. Может быть, он ошибся, не предусмотрел что-то, ведь у него так много дел там, наверху? И теперь я пишу эти строки и вздрагиваю в ожидании наказания.

Я спешу. Потому что я начал все забывать. Я больше не вижу снов о том, как Эль Дьябло засасывал в свою воронку все, что мог сожрать, до чего мог дотянуться своими когтистыми лапами. Я больше не кричу по ночам. Я сплю, как младенец, и не вижу снов.

Теперь я боюсь другого. Боюсь забыть. Боюсь не успеть записать самое важное.

Я знаю, что все забуду, и слава богу! Не хочу всю жизнь вспоминать горячий смрад дыхания Дьявола на своем лице. И если эти листки выживут, и не будут стерты кем-либо из Хранителей, и снова попадутся мне на глаза, то я, вероятно, даже не пойму, о чем здесь идет речь. Не поверю, что это случилось со мной.

Парк Чудес открыт, его восстановили быстро. Нельзя лишать удовольствия детишек, да и взрослых, которые хотят прокатиться с «русских горок», промчаться по бушующим волнам и свалиться с высоты под рев вулкана. А что же «Эль Дьябло»? «Эль Дьябло» снова работает - почему бы и нет? Это всего лишь один из аттракционов, причем один из самых безопасных. Вы можете пойти в парк и удостовериться в этом хоть сегодня.

Я спешу. Я должен успеть. Потому что скоро я засну. Засну так же, как большинство людей, которые ходят по улицам, и разговаривают, и смеются, и едят, и любят друг друга. И при этом спят, не видят того, что способны увидеть лишь бодрствующие .

Дьябло заснул. Может быть, он будет спать теперь пятьсот лет. А может, и меньше, потому что мы не дали ему насытиться. Не дай вам бог увидеть, как он проснется от голода.

Потому что когда-нибудь он проснется снова. Обязательно. Так было всегда.

Gaudium magnum annuntio vobis. Habemus carne-ficem. [Радость великую возвещаю вам. У нас есть палач.]

Часть первая: МАТАДОР И БЫЧАРЫ.

1

День Дьявола начался вполне обычно. Не было с утра никаких предвестий того, что он так ужасно закончится. Будильник запищал в семь ноль-ноль, паразит. Заголосил визгливо и даже скандально - как всегда, не вовремя, в серединке самого интересного сна.

Мне снилась девчонка - та самая, черненькая. Самая симпатичная из испанок. Единственная из испанок, которая запала мне в душу.

Черт возьми, никогда не думал, что влюблюсь в испанку. Мне никогда не нравились яркие брюнетки. В моем представлении образу яркой брюнетки обычно сопутствуют тяжелые бедра, пышная грудь, животик - если не круглый, то начинающий круглеть. И, простите, запах пота, перебиваемый наслоениями вылитых в неумеренном количестве дорогих духов. Таково большинство испанок, даже если они перекрашены в блондинистые цвета. Это не в моем вкусе.

Там, дома, у меня были девушки.

Все еще называю Россию своим домом, никак не могу отвыкнуть. А может, и не надо отвыкать? Мне до сих пор бывает страшно при мысли о том, что я не вернусь в Россию. И страшно подумать, что вернусь туда снова. Я живу в Испании уже больше года, я еще не гражданин этой страны, но у меня есть вид на жительство. Я знаю, что стану гражданином Испании. Но прошлая жизнь - она всегда с тобой, она возвращается к тебе по ночам. До сих пор порою во сне я иду по горам Карабаха, где служил в армии, медленно ставлю ноги на неустойчивые камни горной тропинки под блеклым небом, спаленным жарой, и спиной чувствую дуло автомата - азербайджанского ли, армянского, какая разница? Это был наш долг тогда, в конце восьмидесятых - ходить под пулями, чтобы два народа не стреляли друг в друга. Миротворческие силы - вот как это называлось. А они все равно стреляли, их уже ничто не могло остановить. Они стреляли, а мы находились меж двух огней. Мы ловили свои пули. И если бы мне кто-нибудь сказал тогда, что через десять лет я буду жить в Барселоне, и спокойно бродить по улицам в полночь, и смотреть, задрав голову, на звезды, глядящие с черного южного неба в колодцы улиц Готического Квартала, и хлопать по спине человека, с которым только что познакомился в баре, и разговаривать с ним об игре «Реала», я бы засмеялся. У меня была тогда только одна программа-минимум - выжить.

Я выжил. Я научился выживать. И это оказалось совсем не бесполезным умением.

Да, снова о девушках. Конечно, у меня были девчонки там, в России. Смешно думать, что у меня не было девушек, если мне уже двадцать восемь. Пожалуй, дело с этим там обстояло даже получше, чем здесь. Там было все ясно, не было языкового барьера. И пройдя по обычной улице, за один час можно было увидеть больше красивых девчонок, чем здесь за неделю. У меня всегда были девушки. Иногда я даже жил с какими-то из них, если у них было где жить. Я жил с кем-то, и просыпался с кем-то в одной постели, и вяло жевал завтрак, и возвращался вечером «домой», и смотрел телевизор, и о чем-то говорил, и даже ужинал с какими-то людьми, вдруг ставшими нашими общими гостями. Я мог жить так неделями и даже месяцами, а один раз - полгода. Но все равно я уходил.

Один раз я чуть не женился. Опомнился только тогда, когда обнаружил, что уже назначен день регистрации и какой-то красномордый пузатый дядька называет меня «зятюшкой» и подливает мне в стакан самогон. Я позорно сбежал тогда. Я даже был немного испуган.

Кем я был? Зомби? Почему я жил так, что порою не мог вспомнить, что происходило со мной в последний месяц? Я не употреблял наркотиков. Я достаточно попробовал на Кавказе всей этой дряни - и плана, и гашиша, и мака, чтоб сделать вывод, что мне это не подходит. Пил? Тоже не слишком много. Если угощали - вливал в себя всякие жидкости, но никогда не пьянел настолько, насколько хотелось бы. Если нечего было выпить - не вспоминал об этом.

Что со мной было? Порою я ощущал себя полным дебилом. Я говорил себе, что надо прекращать это растительное существование. Иногда пытался убедить себя, что собираюсь поступить в институт, но убежденность в этом была настолько слаба, что я и сам в нее не верил. Я жил, и дышал, и ходил по улицам, и ел, и трахался, и даже где-то работал. Я был вполне приличным человеком. Один раз меня сфотографировали на Доску почета. Но я никак не мог проснуться.

Говорят, я красивый. У меня правильные черты лица - среднеевропейские, не совсем русские и не совсем испанские. Глаза темно-зеленые. Густые темные волосы - без залысин, проплешин и прочих маленьких мужских радостей, которые уже начинают появляться у моих ровесников. Хорошие волосы, которые выглядят замечательно безо всяких там Провитов и Хэдэндшоулдерсов. Но если вы сбреете эти волосы или хотя бы проведете рукой по моей голове, то обнаружите мягкую вмятину на левой стороне. Достаточно большую вмятину, противно проминающуюся под пальцами. По-медицински, кажется, это называется дефект теменной кости - дырка, затянутая только кожей, последствия трепанации черепа.

Я все- таки поймал тогда свою пулю. Хорошо поймал. В смысле, остался жив. Пройди пуля чуток пониже, и меня не спасло бы уже ничто.

Впрочем, мне и так хватило: две операции и пять месяцев в госпитале. И пять лет полурастительного существования.

Я был абсолютно здоров. Был здоров не на сто - на триста процентов. Если до армии я был дохляком, то теперь мог жонглировать пудовыми гирями, хотя с виду оставался таким же худощавым. Я не был больным, мне просто не хотелось думать.

Я был как куколка бабочки, которая висит в заброшенном сортире, прицепившись хвостом к растрескавшемуся потолку. Все думали, что я - тупой из-за последствий черепно-мозговой травмы. А со мной просто происходили метаморфозы. Я медленно превращался во что-то и сам о том не знал.

А что тут такого? Большинство людей так и живет - не думая, куда они идут и идут ли куда-то вообще. Они отживают свой срок, размножаются и умирают. Сейчас то мое существование кажется мне странным. Тогда это было нормально.

Я даже получил профессию. Дело было так: я познакомился на улице с одной девочкой - красивой, конечно. Я всегда знакомился только с красивыми девочками. Поскольку десятиминутные переговоры о том, чтобы лечь с ней в постель, почему-то не увенчались немедленным успехом, я поплелся провожать ее до места учебы. Я не помню, переспал ли я с ней. Скорее всего, переспал. Зато я помню другое: место, где она училась, называлась «Студия циркового жонглирования». И через два дня я уже был студентом этой студии.

Так или иначе, это была единственная профессия, которую я получил - если не считать всяких там профессий кочегара, кровельщика, бульдозериста, грузчика на хлебозаводе, кладбищенского сторожа и прочих. Этим мне приходилось заниматься, но никто не выдавал мне корочек, что, мол, Гомесом Михаилом Ивановичем успешно освоена профессия приемщика стеклотары со сдачей экзамена и оценкой «удовлетворительно». И когда я пересек границу Испании, единственным документом, свидетельствующим о том, что я имею какую-то профессию, была бумажка об окончании Студии циркового жонглирования. Безо всякой оценки.

Я думаю, если бы я получил оценку, то она была бы самой высокой. Когда я пришел в студию, ребятки, большинство из которых были моложе меня лет на десять, занимались уже два месяца. Я стоял и смотрел, как разноцветные шарики мелькают в воздухе, как шарики падают на пол и пытаются удрать от своих неловких хозяев, и тут меня что-то пробило. Я подошел к тренеру и сказал: «Хочу у вас учиться».

На меня посмотрели, как на идиота. Но мне было плевать на это, я уже привык к тому, что на меня смотрят, как на красивого идиота. Я действительно хотел учиться. И через месяц я жонглировал в десять раз лучше любого из этих пацанов. А через четыре месяца, к моменту окончания курса, лучше самого учителя.

Меня звали учиться дальше, говорили, что с моими данными мне нужно быть профессионалом. Мне гарантировали поступление в эстрадно-цирковое училище. Но я просто забрал свою бумажку и ушел. Я не хотел выступать в цирке. Я устроился работать санитаром в морг. Мне было все равно.

Иногда я выступал. Мой учитель вытаскивал меня на сцену, когда нужно было заменить его партнера. Он сдирал с меня грязный халат, провонявший мертвечиной, и надевал на меня накрахмаленную рубашку и эстрадный смокинг. Мы выступали во всяких ночных клубах, казино, дорогих ресторанах, и навороченная публика отбивала ладони и орала от восторга, глядя на то, что мы вытворяли. Мы жонглировали шарами, булавами, горящими факелами, включенными телевизорами, голыми девочками… Тренер отдавал мне деньги пачками, я приносил их домой и флегматично кидал в тумбочку. Я забывал об этих деньгах на следующий день. Я втискивался в автобус и ехал в свой морг, чтобы снова ворочать трупы и бездумно смотреть в кафельную стену, сидя на грязной каталке.

Мой учитель был хорошим человеком. Он был добрым. Как его звали? Не помню… Кажется, я тоже хорошо к нему относился - несмотря на то, что он был голубым. Ни о каких приставаниях с его стороны, разумеется, речи быть не могло. Я всегда имел нормальную ориентацию, а у него было достаточно денег, чтобы общаться с себе подобными. Мне все это было до лампочки.

Но однажды я проснулся. Проснулся, когда обнаружил, что отца нет дома. Я жил тогда с родителями. Я уже говорил, что иногда я уходил и жил с кем-то, но потом всегда возвращался туда, в двухкомнатную квартирку, где я вырос. Меня принимали безропотно. Мама любила меня. Она беспокоилась обо мне, о своем непутевом тупом сыне, таскала меня по врачам - специалистам по мозгам и прочим внутренним органам. Она пыталась меня вылечить. Я проходил обследование, сдавал кровь и мочу, ко мне подключали разноцветные проводки и смотрели, как у меня внутри все устроено и как все работает. Работало все замечательно. Я вяло заполнял бесконечные листы тестов - психологических, интеллектуальных и прочих. Результаты были обескураживающими: по умственному развитию я превосходил выпускника МГУ, психологически был устойчив, как бетонный столб, по скорости физической реакции мог претендовать на профессию наемного убийцы. Профессора чесали в седых затылках, потому что невооруженным взглядом было видно, что я туп и ленив. Я спал на ходу, мне было все по хрену, я забывал, что ел вчера на ужин. И все же был почти идеален, если не считать дырки в голове.

Отца я почти не замечал. В последние годы он все время лежал в больницах. Повезло моей маме, нечего сказать… Двое мужиков - и оба больные, каждый по-своему. Отец харкал кровью. Его обследовали, но не находили ничего - ни туберкулеза, ни рака легких. «У вас бронхит, - говорили врачи, - бросайте курить». Отец не курил никогда. «Вам показана смена климата». Отец проводил в санатории по три месяца каждый год, я давал ему денег на это. Но все равно он харкал кровью. В нашем доме всегда пахло лекарствами.

– Где отец? - спросил я тогда. - Что-то я давно его не видел. Папа в больнице? Навестить его?

– Он уехал, - сказала мама.

– Куда?

– В Испанию. - Мама смотрела на меня с жалостью и привычным страданием - так смотрят на неизлечимо больного ребенка. - Ты опять все забыл, Миша? В последние месяцы только и было разговоров об этом. Неделю назад мы с тобой отвезли его в аэропорт. Сейчас он у дяди Энрико в Жироне. Он звонил, у него все хорошо.

– В Испании… - Я потер лоб, пытаясь собрать разбегающиеся мысли. Я вдруг вспомнил, что я - наполовину испанец. - Это что, навсегда?

– Не знаю… - Мама грустно вздохнула. - Я не знаю, Миша. В последнее время у него было улучшение. Может быть, он поправится? Тогда он заберет тебя к себе. Он всегда говорил, что как только освоится там, в Испании, то вызовет тебя. Ты ведь даже за границей никогда не был.

– Был. В Карабахе, - неожиданно вспомнил я. - Слушай, мам, а как же ты? Если я уеду, ты что, одна здесь останешься?

– Не знаю… - Мама устало опустилась на диван. - Я уже ничего не знаю, Миша. Иногда мне хочется жить так, как живешь ты - не помнить о прошлом и не думать о будущем. Но я так не умею. Не умею…

В тот день меня стошнило. Вырвало на работе, прямо на труп с огрызком головы и развороченным животом, доставленный к нам труповозкой откуда-то из пригородного лесочка. Неизвестно, сколько времени этот бывший человек валялся там в ожидании транспортного средства, но испортиться он успел изрядно. Впервые я осознал, что то, что я вижу, отвратительно. И мой организм моментально среагировал на это.

– Ты че, Михась? - удивленно вытаращился на меня мой коллега, санитар под названием Вася. - Съел чего, Михась? Или с бодуна?

Я не мог ответить. Потому что мой желудок отвечал за меня. Я не мог разогнуться. Я пулей вылетел из морга и два часа сидел на скамейке. Приходил в себя.

В морг я больше не вернулся - почему-то решил, что мне там не место. Успею еще там побывать - когда привезут.

Я вдруг вспомнил, что когда-то мне хорошо давались иностранные языки. Я принялся за английский. Мама говорила, что я трачу время впустую, что мне нужно сразу учить испанский. Но, думаю, она была страшно рада. Никогда я не видел ее такой счастливой. Ее сын неожиданно начал становиться человеком. Мама порхала вокруг меня. Она выписывала все объявления о курсах иностранных языков, покупала мне учебники тоннами, хотя все это мне было совершенно не нужно. Я просто валялся на диване, пил пиво и читал книжку про хоббита.

«There and back again» - «Туда и обратно». Детская книжонка Толкиена на английском языке - адаптированный текст, для тех, кто только начинает. Она попалась мне на глаза на отцовской полке. Мама сказала мне, что я сам купил ее, еще до армии. Я открыл книгу на первой странице и начал читать. Первое же слово оказалось мне незнакомо, пришлось лезть в словарь. А потом - за вторым словом, за третьим, за четвертым…

Я читал эту книжонку два месяца. Я выучил ее наизусть. Я начал думать по-английски. Но еще не мог произнести ни слова вслух.

Я купил магнитофонную кассету и плейер. Когда я ехал в автобусе, то повторял вполголоса английские слова, и все оглядывались на меня. Я не обращал внимания ни на кого.

Иногда отец писал письма. Иногда звонил. Голос у него был глухой. Подолгу говорить он не мог, заходился в кашле. Сообщал, что у него все хорошо. Но в это не верилось.

Он умер через год после того, как уехал. И я поехал на его похороны - в Испанию, вместе с мамой.

Отец родился в Испании и умер в Испании. Но вырос он в Советском Союзе. Вся жизнь его прошла здесь. По-испански он знал не больше двух десятков слов. И вы еще спрашиваете, почему я называю его гипотетическим испанцем?

К этому времени я уже сносно изъяснялся по-английски - гораздо лучше, чем большинство испанцев, которых мне довелось встретить. И я начал учить испанский.

Мы были там недолго. Я хорошо помню кладбище - желтую скалу с выбитыми нишами для урн с прахом, бесконечными табличками и католическими крестами - миниатюрными по сравнению с основательными православными. Здесь слишком мало места, чтобы отводить покойнику апартаменты в полный рост, да еще и с оградой, и со скамеечкой, и с запасным местом для подселения тех, кто загнется позже. Дырка в стене - экономия места и средств. Если я умру здесь, то меня похоронят так же. Я не против. Мне будет уже все равно.

Все, что осталось от моего отца - это красивая коробочка с пеплом. И надпись: «Q.E.P.D. JUAN GOMEZ [Да упокоится с миром]».

Там я впервые увидел своих заграничных родственников. И впервые услышал живой испанский язык.

Мама чувствовала себя очень неуютно - как на чужой планете. Она не понимала, что происходит. Отца больше не было. Погода была отвратительной. Шел бесконечный мартовский дождь, дул холодный ветер. Какие-то люди подходили к маме, брали ее за руку, говорили какие-то слова. Все они были старыми унылыми людьми, одетыми в некрасивую черную одежду. Над головой они держали черные зонтики. Я приблизительно понимал, что они говорили. Мама не понимала ничего, она отвечала невпопад. Даже до неприличия невпопад. Я научил ее нескольким испанским фразам, но она все время говорила «De nada» [Не за что] вместо «Muchas gra-cias» [Большое спрасибо]. Так вообще-то не принято отвечать на сочувствия о покойном. Но люди только снисходительно качали головами. Они улыбались моей маме, но это были улыбки египетских мумий. Я чувствовал пренебрежительное отношение к ней. Я слышал фразы вполголоса: «…Es la viuda de nuestro pobre Juan…» [Это вдова нашего несчастного Хуана] И сразу было ясно, что бедный Хуан потому и был несчастен, что женился на этой русской, вместо того чтобы найти себе достойную испанскую девушку-католичку.

Можно подумать, что в те годы, когда женился мой папаня, испанские девушки набожного поведения рядами стояли в СССР вдоль дорог и размахивали флажками с надписями: «Casase conmigo, рог Dios!» [Женитесь на мне, ради Бога!]

Я думаю, что тогда мама и решила, что никуда не поедет, останется в России. Хотя все как один говорили ей, что надо уезжать из этой ужасной России, где, как они слышали, нечего есть и невероятная преступность. Ей обещали помочь устроиться здесь, в Испании. И я думаю, они не врали. Они хотели сделать ей добро. Они жаждали заполучить ее душу в свои руки.

Но мама умирала от желания вернуться скорее в свою родную ужасную Россию. Ее не радовало ничто - ни магазины, ни архитектура древних городов, ни мрачное мартовское море, ни даже подарки, которыми нас завалили.

Она вернулась домой и была совершенно права. Мои испанские католики свели бы ее в могилу так же быстро, как и отца.

Со мной они не справились. Со мной сам Дьявол не справился, куда уж там каким-то старым тетям и дядям.

А мне Испания понравилась. Я все-таки увидел настоящую Испанию, несмотря на бесконечные похороны и бесконечный дождь.

– Дорогой мальчик, - сказал мне однажды вечером дядя Энрико. Он сидел в кресле и держал меня за руку, кисть его была покрыта желтой пергаментной кожей в коричневых старческих пятнах. - Ты можешь приехать в Испанию. Можешь жить здесь, даже получить гражданство. Я помогу тебе в этом. Твой покойный двоюродный дед Освальдо Эскобар Гомес много сделал для этой страны. К тебе отнесутся благосклонно. Ты можешь написать в документах, что ты испанец и католик?

– Там и так написано, что я испанец и католик, дядя Энрико, - ответил я. Я боялся дышать, чтобы не спугнуть удачу. В тот момент я был готов быть евреем и мусульманином одновременно, лишь бы не сорвалось.

– Ты можешь жить в нашем доме, пока не определишься. Ты знаешь, мы с тетей Кларитой одиноки… Бог не дал нам детей.

Я качал головой, и благодарил, и говорил на ломаном испанском языке о том, что все в руке Божьей. Пожалуй, я даже не слишком лицемерил. Я вдруг резко ощутил свою испанскую половинку. В первый раз. И мне не хотелось терять ее снова.

Пожалуй, судьбу мою решил даже не дядя Энрико. Ее решил один из моих хрен-знает-скольки-юродных испанских братьев. Зовут его Эмилио.

Он старше меня всего лет на пять. Он был самым молодым из родни, присутствующей на похоронах, и, конечно, сразу мне понравился: Такой невысокий, на полголовы ниже меня, худощавый, черненький. В модерновом пиджачке - то ли от Армани, то ли из секондхэнд - понять трудно по причине помятости. Лицо красивое, типичное испанское. Интеллигентное лицо. Очки в тонкой металлической оправе. Иногда Эмилио носит контактные линзы, но обычно недолго - он теряет их или портит по пьянке.

Эмилио оказался своим в доску. Он вырос в другой стране, он ходил в другую школу и лепетал свои первые слова на другом языке. Но мне казалось, что мы выросли с ним на одной улице - настолько мы хорошо понимали друг друга. Я знаю много иностранцев. Да что там говорить, все люди, которые меня сейчас окружают - иностранцы по отношению ко мне. Но никогда я не встречал иностранца, который был бы так похож на меня самого, как Эмилио.

Вот что значит родная кровь. Хотя она и проявилась в несколько неожиданном для благопочтенного семейства Гомес варианте.

Эмилио выглядит вполне благопристойно. Иногда ему удается выглядеть даже респектабельно. И человеку со стороны трудно предположить, что прячется под этой хрупкой интеллигентной оболочкой.

Эмилио - loco. Или, как он предпочитает выражаться по-английски, crazy [сумасшедший].

Он - крейзи с точки зрения Гомесов. Но с моей точки зрения, это самый нормальный человек во всей Испании. У него есть только одна ненормальная черта - он любит «Doors». До умопомрачения.

Нет, конечно, «Doors» - группа неплохая. Я тоже ее ценю, в идеологическом плане - Джим Моррисон и все такое. Но, честно говоря, музыка у нее нудноватая. Крутые тексты - это, конечно, хорошо. Но я люблю, когда еще и мелодия есть, и драйв повеселее. Вот «Deep Purple» - это по мне. К тому же, сколько можно слушать один и тот же концерт? Мы прокрутили «Light my fire» [Зажги мой огонь], наверное, раз сто, пока колесили с Эмилио по Испании на его тачке. Но так во мне ничего и не зажглось.

Это был последний вечер моего первого двухнедельного визита в Испанию. Мыс Эмилио удрали ото всех, чтобы потрепаться и оттянуться на полную катушку. Мы завалились в бар «Кукарача». Бар был грязным и неприличным - вполне соответствовал своему названию. Даже на красном сукне бильярдного стола было огромное грязное пятно - то ли от виски, то ли от мочи, черт его разберет. Зато там было весело, в этом баре. Сидеть там было негде, и все стояли, дрыгались под грохочущий ритм-энд-блюз. Народу там было, как сельдей в бочке - хиппи, водители грузовиков, веселые девчонки со своими мачос, а также люди неопределенного пола и неопределенного занятия. Все эти люди знали друг друга, лакали вино и пиво, орали что-то друг другу, перекрикивая музыку, и хлопали друг друга по плечам. Слово «cabron» [козел] там было обычным обращением к любому человеку, даже незнакомому.

Я слегка оглох с непривычки, но Эмилио тащился на всю катушку. Он уже стрельнул у кого-то «косяк» с марихуаной, бесплатный по случаю чьего-то дня рождения, выкурил его весь, обжигая пальцы на последних драгоценных затяжках, и сейчас наслаждался жизнью as it is [такой какая она есть].

– Мигель, - протрубил он мне в ухо. - Не думай слишком много! Все равно не придумаешь ничего лучше того, что тебе предлагают. Соглашайся!

– Я боюсь! - проорал я.

– Чего?

– Они ведь затрахают меня, эти дядюшка Энрико со своей женой! Сорвусь я, наделаю каких-нибудь глупостей! И все полетит к чертям!

– Ну ты и осел! - Эмилио постучал пальцем по лбу. - Конечно, они тебя достанут в любом случае. Ну и что? Жизнь так устроена - всегда найдется кто-нибудь, кто захочет тебя достать. По крайней мере, делай это с пользой для себя. Они получат свое маленькое удовольствие, насилуя тебя с пыхтением. Ты получишь свою большую прибыль - останешься в Испании! Это своего рода бизнес. Посмотри на меня, Мигель! Ты думаешь, меня никто не трахает? Еще как трахает! И ничего, живой.

Эмилио и в самом деле - пример того, как можно неплохо преуспевать, оставаясь крейзи. Между прочим, он весьма обеспеченный человек. По моим меркам - просто богатый. Он работает агентом по недвижимости, продает коттеджи на Средиземном море - те самые, которые вы, наверное, не раз видели на рекламных проспектах. Но Эмилио позволяет себе быть крейзи в строго отведенное время суток. В восемь вечера он приходит домой, за десять минут готовит себе ужин из полуфабрикатов под музыку, орущую на полную громкость из колонок величиной в человеческий рост. Еще за пять минут он проглатывает этот ужин, запивая его двумя банками пива. А потом падает, не снимая ботинок, на диван, и дрыхнет мертвым сном час, под ту же самую грохочущую музыку. Через час Эмилио просыпается, более или менее свежий, и прыгает в свою «Ауди-купе»двенадцатилетней давности, которую он разбивал по пьянке раз сто и раз сто ремонтировал, хотя давно мог купить себе новую машину. Мне кажется, эта машина - такая же сдвинутая по фазе, как и ее хозяин. Когда я ездил в ней с Эмилио, я всегда вспоминал анекдот: «Полисмен: Мистер, вы превысили скорость! Водитель: Что, я быстро ехал? Полисмен: Нет, вы медленно летели!»

Я не раз летал на этой машине с Эмилио. По сравнению с «Боингом» это действительно было медленно. Но, наверное, там на сиденье до сих пор остались вмятины от моих пальцев. Мне почему-то ужасно хотелось жить в тот момент, когда Эмилио мчался ночью вниз по горному серпантину, позабыв о существовании тормозов, и обеими руками изображал гитариста Джимми Пэйджа в такт музыке, грохочущей из динамиков.

Да… Ну, значит, Эмилио прыгает в свою тачку и медленно летит по направлению к какому-нибудь бару. Там он совершает первый раунд [имеется в виду распитие спиртных напитков в баре] и заодно мучительно решает задачу, с кем ему провести эту ночь. В конце концов он останавливает выбор на какой-нибудь из своих подружек. Вместе с ней и подвернувшимися под горячую руку друзьями он перекочевывает в следующий бар, где совершается раунд под номером два. И так продолжается до тех пор, пока кто-нибудь не заявляет: «Хочу жрать». Тогда они всей толпой направляются в ресторан и ужинают. Происходит это часов в одиннадцать ночи…

Домой Эмилио возвращается в час-два ночи - один или с кем-нибудь, в зависимости от наличия оставшихся сил.

Утром он просыпается в семь часов, выпивает чашку крепчайшего кофе, съедает маленький бутерброд с сыром и отправляется на работу - в соседний городок.

Между прочим, он - классный специалист в своей области, мой Эмилио. Его посылают к самым капризным клиентам. В том числе и русским.

Был я один раз на встрече с русскими клиентами. Эмилио попросил меня помочь в качестве переводчика. Потому что в этом многочисленном новорусском семействе не было ни одного человека, который бы разговаривал на чужом, не новорусском языке. А переводчика нанимать они не хотели, экономили. Они считали, что они - бедные. Правда, дом, который они построили, был раза в два больше, чем соседние дома всяких там англичашек и америкашек. И участок был в два раза больше, хотя для этого пришлось срыть бульдозером половину горы. Обошлось это в половину стоимости самого дома. Зато теперь теща главы семьи собиралась сажать там, на участке, огурцы, помидоры и картошку. Она собиралась таким образом экономить!!! Puta madre! [Испанское ругательство. Довольно неприличное.]

А чего это я возмущаюсь? Какое мое дело, в конце концов? Эта Марьпетровна всю жизнь занималась тем, что копалась в огороде в своей деревне Володоевке. А теперь ее, можно сказать, насильственно вывезли в чужую страну - внуков-оболтусов нянчить. Ну чем ей тут еще заниматься? Пальмы разводить? В супермаркет ходить два раза в неделю? На пляже валяться topless?[Голой по пояс] Тоска ей здесь, да и только. Единственная радость - родные грядочки с картошкой. Картошка, кстати, в каменистой и бесплодной на вид испанской земле дает по два урожая в год. Только собирай да в погреб на зиму клади. Если кто ее есть будет.

Эти люди упорно «экономили» в собственной манере - жали каждую копейку там, где нужно было вложиться, и теряли тысячи баксов там, где можно было этого не делать. Они предпочитали обходиться без переводчика. Они тупо объяснялись со всеми, с кем им приходилось иметь дело, при помощи жестов, подходящих для глухонемых. Все свои дела они делали в России, а в Испанию наезжали два раза в год, вываливая на бедного агента сразу ворох проблем. И когда Эмилио окончательно изнемог от их непереводимых попыток выяснить, что означает та или иная строка в огромном счете, который они должны были оплачивать, он пригласил меня.

Если вы думаете, что я был шокирован, вы ошибаетесь. Я видел таких людей всю свою жизнь. Только раньше они зарабатывали свои шальные бабки в России и там же их тратили, строили трехэтажные гаражи для дружеских посиделок. А теперь появилась возможность выйти на новый уровень, кинуть баксы в другую страну, в недвижимость. А что в этом плохого? Я - не против. Испанцы на этом неплохо зарабатывают. Очень неплохо. России, правда, при этом остается кукиш с маслом. Да только так всегда было, всегда ей этот кукиш оставался. В России так легко украсть. А вот в Испании - намного сложнее.

Как раз это и было камнем преткновения в наших разговорах. Эти люди никак не могли понять, что все, что они здесь делают, находится под контролем - все их деньги в банке, все покупки и выплаты. Что нельзя «сэкономить» на машине кирпича, украв ее у соседа на стройке. Что нужно платить налог на недвижимость, даже если дом еще не достроен. Что набегают проценты. И так далее.

Ор стоял - будь здоров. Почему-то и хозяин, и жена его - красивая, ухоженная женщина - набросились именно на меня, как на козла отпущения. Как будто я был виноват во всех их проблемах. Даже бабуля подавала голос откуда-то с кухни, вякала что-то с рязанским акцентом. Понятно, ей виднее.

Между прочим, с немцами еще сложнее. Когда хозяйка дома протянула Эмилио список недоделок при строительстве, готовясь сражаться за каждый пункт, он схватился за голову и захохотал. Он сказал: «Как я люблю вас, русские женщины!» И в ответ на недоуменные взгляды хозяев достал из своего кейса список дефектов, которые выставил ему один из немецких клиентов. В этом списке было двести шестьдесят три пункта! Там, например, было такое: «На кухне шестая плитка в третьем ряду снизу на стене сдвинута по отношению к соседней плитке на три миллиметра». Или: «Телевизор в гостиной имеет облицовку из черной пластмассы, что не соответствует общей тональности окраски соседствующего с телевизором окна». И прочий маразм.

Мой Эмилио - преуспевающий агент, он умеет решать такие проблемы. Хотя он крейзи, он может прийти на работу в оранжевой рубашке, синем пиджаке, лаковых туфлях и слегка рваных джинсах. Зато он меняет рубашки каждый день.Не надо думать, что Эмилио притворяется, что он ведет двойную жизнь. Просто это естественно для него, так же как и для большинства испанцев. На работе он никогда не говорит об отдыхе. А когда он заканчивает рабочий день, он забывает о работе напрочь. Он живет так, как он хочет жить.

И я сделал свои выводы. Я приехал в Испанию. Я дисциплинированно жил у дяди Энрико три месяца и даже не сорвался и не задушил тетю Клариту, когда она в очередной раз напоминала мне о том, что нужно помолиться перед ужином. Я оказался достаточно приспособляемым, Потому что моя свобода ждала меня впереди.

2

Я снова вспоминаю тот день. День, когда все это произошло. «День Дьявола» - так я буду называть его, чтобы вы не запутались. El dia del diablo. Потому что я буду описывать много и других дней: «День, когда я встретил Девушку», «День, когда я устроился на работу в Парк Чудес». И так далее.

Итак, начало Дня Дьявола. Будильник зазвенел, и я хлопнул по нему рукой. Он обиженно заткнулся.

Мой будильник всегда спешит, минут на пятнадцать задень. Но я нарочно не поправляю его. Мне нравится, что у меня есть пятнадцать лишних минут, чтобы просто поваляться в постели, вспомнить в полудреме что-нибудь хорошее.

Я валялся в постели и вспоминал эту девчонку. Это было действительно то, что стоит вспомнить утром. Хотя…

Хорошо бы, думал я тогда, она бы оказалась в постели здесь, рядом со мной, прямо сейчас. Мне кажется, она не отказалась бы. Что-то было тогда в ее глазах. Желание, вот что было. А я даже не узнал, как ее зовут.

Когда я увидел ее, я стоял на улице. Я, между прочим, большую часть своей жизни проводил тогда на улице. У меня не было еще никакой работы, и поэтому я зарабатывал на жизнь тем единственным, что умею делать хорошо. Я жонглировал.

Здесь полно таких, как я. Слава богу, Испания - страна туристов. Много здесь туристов, в том. числе и богатых - англичан, американцев, немцев, японцев, норвежцев. Русских. Почему бы не кинуть пару песет человеку, который сыграет тебе на гитаре и споет песенку?

Здесь многие зарабатывают подобным образом. Полиция, конечно, теоретически этого не одобряет, но смотрит сквозь пальцы. По сравнению с нашими ментами здешние служители закона - добрые и вежливые, как Санта-Клаусы. Хотя и называют их здесь los cabrones [козлы]. Но какой же это козел, если, обнаружив тебя работающим в неположенном месте, он не хватает тебя за шиворот и не тащит немедленно в кутузку. Он даже не вымогает у тебя денег! Он просто подходит и говорит: «Сеньор, если хотите выступать здесь со своим номером, вы обязаны зарегистрироваться в муниципалитете и заплатить налог. Я даю вам на это два дня». Ты киваешь головой и говоришь: «Конечно, сеньор! Премного благодарен, сеньор!» Ты знаешь, что два дня у тебя в запасе. Через два дня ты перебираешься на новое место, в трех кварталах отсюда.

В Барселоне есть улица, где можно выступать безо всяких проблем. И это самая лучшая улица города. Самая красивая, самая шумная. Центральная часть ее - пешеходная, как московский Арбат. Здесь ходят толпы народа, продираются между торговцами книгами и птицами, фотографируются, смеются и разговаривают на всех языках мира, сидят на скамеечках, едят мороженое, пьют всякие напитки, слушают музыку и наслаждаются жизнью.

Музыкантов на этой улице - пруд пруди. Одна вот только проблема - для того, чтобы проходящий мимо человек остановился и кинул монету в коробку, которая стоит у твоих ног, нужно его чем-нибудь удивить. Иначе проработаешь весь день вхолостую.

Больше всех денег зарабатывают «живые статуи». Я и сам поработал один раз таковой, заменял заболевшего «Колумба». Сосед по квартире подкинул мне такую работенку. Представляете: приходишь в студию, там тебе мажут руки и физиономию краской стального цвета, напяливают на тебя одежду точно такого оттенка, дают в руки картонную коробку и небольшой фанерный пьедестал, и - вперед! Коробку ставишь под ноги, на ней написано: «FOTO, VIDEO = PESETAS [денежная единица Испании]». Такая вот математическая формула. Доходчиво для любого. Ты залезаешь на пьедестал. Отныне ты - статуя, и шевелиться тебе не положено.

Впрочем, в шевелении - весь кайф, нужно только знать, когда это сделать. И уметь это делать. Изящно сменить позу, чтобы дети вокруг заорали: «Смотри! Памятник ожил!», а взрослые смущенно отвели глаза, чтобы не захохотать, не взвыть от того детского восторга, который как-то неуместно показывать друг другу.

У меня это получалось хорошо. Когда мимо пробегал какой-нибудь пузатенький пацан, таращась так, словно видит инопланетянина, я потихонечку подмигивал ему. Обычно детей это срубает, как шашкой на скаку. Если он не падает на землю, то обязательно бежит к родителям. «Папа! Мама! Я хочу сфотографироваться с дядей памятником!!!» В этот момент я меняю позу, по пути делая жест, который означает, что я от души приглашаю сфотографироваться этого карапуза, а заодно и всех его друзей и родственников, и при этом взглядом тактично напоминаю о том, что неплохо бы опустить денежку в мою картонную коробку. Мол, статуям тоже есть надо.

Заработал я тогда неплохо. Но через четыре часа стояния спина у меня уже отваливалась, руки-ноги стали чугунными. Единственная поза, которую мне хотелось принять, это «Колумб, лежащий в гробу горизонтально». Не помню, как я доплюхал до дома.

Нет, не по мне это. Вот жонглирование - это самое то! Это веселое занятие. Они живые - мои мячики. А кастаньеты - тем более живые. Они подпевают мне. Я придумал это сам - жонглировать кастаньетами. При этом я умудряюсь выстукивать ими ритм, довольно сложный. Разноцветные кастаньеты мелькают со всех сторон от меня - спереди, сверху и даже сзади. И выстукивают самбу своими четкими забавными голосками. И если вы не перестали при этом жевать свой гамбургер, значит, у вас нет слуха.

Я могу жонглировать чем угодно, хоть мороженой камбалой. Но это вряд ли понравится зрителям. Мороженая камбала, правда, воняет не так сильно, как жареная. Но все равно попахивает. Это слишком сильные ощущения.

Главное в моей работе - быть экзотичным. И у меня это получается. В национальном испанском костюме, в зеленом камзоле с золотым шитьем и белых штанах я смотрюсь как тореро. Я полон огня. Я - ритм, я - движение. Я - страсть, против которой трудно устоять. И когда я смотрю в глаза женщинам, смотрю в глаза северным сдержанным немкам, англичанкам и норвежкам, их сердца начинают оттаивать. Я чувствую это. Это не стриптиз, конечно, но это призыв, sex appeal [сексуальный призыв]. И часто я вижу, как в глазах их раскормленных спутников появляется ревность, желание съездить мне по морде.

Мне это нравится. Я люблю будить людей.

3

В тот день я жонглировал бандерильями. В тот исторический отрезок времени, который отныне называется «День, когда я встретил Девушку».

Бандерильи - это такие пики, длиной в полметра каждая. Красивые пики, обвязанные желтой и красной мохнатой тесьмой. У них острые стальные наконечники. Бандерильи втыкают в холку быку на корриде, чтобы посильнее разозлить его и выпустить из него излишек крови. Хороший взрослый бык, не какой-нибудь там becerro [бычки моложе двух лет] или novillo [бычки от двух до четырех лет], - это свирепое чудовище. Но меткий удар парой бандерилий останавливает его, когда он несется на пацана-бандерильеро во весь опор. Удар должен остановить быка. Иногда бандерильеро промахивается и зарабатывает себе отличный шанс отправиться на тот свет. Что ж поделать… Чтобы дожить до alterna-tiva [посвящение в матадоры], нужно немало потанцевать перед разъяренной мордой смерти весом в полтонны. Смерти, которая называется бык миурской породы.

Мои быки - это зрители. Не у всех из них есть хвосты и копыта, хотя у многих есть роскошные рога. Я должен раззадорить их, разбудить их, вывести из себя. Они не начнут кидаться на меня - это не принято. Так пусть хотя бы кидают монетки в мою коробку. Платят мне за то, что я остался живым.

Когда я работаю с бандерильями, то выступаю на грани дозволенного. Со стороны вообще невозможно понять, как это мне удается - жонглировать одновременно восемью пиками, да так, что не меньше четырех одновременно находятся в воздухе, подкидывать их плечами и спиной, ловить ногами и запускать обратно в голубое испанское небо. Зрители мои взвизгивают, когда бандерилья летит убийственно острым концом сверху ко мне в рот, и орут от ужаса, когда в последнюю долю секунды я успеваю схватить наконечник зубами. Они уверены, что чертова пика должна с размаху пробуравить мои кишки до самой задницы. Честно говоря, я тоже не уверен, что когда-нибудь это не случится. Ошибки у всех бывают. Но пока я жив, как видите. Пока.

Я слишком много видел в своей жизни смерти, чтобы бояться ее. Я привык к ней. Я умру тогда, когда наступит время, записанное в Золотой Книге Небес. Надеюсь, я приму смерть не от бандерильи - это было бы слишком тупо.

Итак, в тот самый день - «День, когда я встретил Девушку», я работал с бандерильями. Из колонок, установленных на моем мотороллере, играла музыка. Фламенко. Мне в принципе все равно, но лучше, когда выступаешь под музыку. Это производит хорошее впечатление. До этого два месяца я работал вместе с парочкой, которая аккомпанировала мне. Ее звали Жанин, иногда она играла на саксофоне, но чаще трясла баночкой из-под пепси-колы, в которой гремели горошины. Его звали Анри, он играл на гитаре и пел.

Они были французами. Приехали на лето подработатьв Испанию. Собственно говоря, из-за того, что они были французами, мне и пришлось послать их подальше.

Анри играл на гитаре довольно прилично, даже с джазовыми аккордами, но пел только на французском языке. Причем так, как делают это французы - гнусаво и негромко, себе под нос, о чем-то своем, одному ему понятном. Может быть, у них там, во Франции, все тащатся от такого пения. У них это называется «шансон». Но меня от такого шансона тошнило. И моих зрителей, по-моему, тоже.

Я люблю французов больше, чем немцев. Но лучше бы Анри пел по-немецки, залудил бы какой-нибудь тирольский йодль с переливами. Это восприняли бы лучше, чем французское бормотание.

Когда же Жанин брала свой сакс и начинала в него дуть, вообще наступала труба. Я, конечно, понимаю, что девушка с саксофоном - это эротично. Она облизывает губы перед тем, как взять мундштук в рот, и все такое. Только для этого надо быть Кэнди Далфер. А в моей Жанин эротичности было не больше, чем в вешалке для шляп. И мастерство исполнения… Мягко говоря, оно оставляло желать лучшего. Играла она так,, словно выступала в сельском клубе на конкурсе самодеятельности. Никакой импровизации. Трум-пурум-пум-пум. Puta mad re.

Они распугивали всю мою публику, портили ей аппетит. И я расстался с этой парочкой, решил, что фламенко из магнитофона надежнее.

В тот день я работал в Готическом Квартале. Это замечательное место. Когда-то барселонцам запрещали строить дома дальше городской стены. Они же не испанцы, эти барселонцы, они каталонцы. Ужасно гордятся, как и все разновидности испанцев, тем, что они - не испанцы. Каждый говорит про себя: «Я не испанец, я - валенсьянец». Или, к примеру: «Я - андалусиец». Или: «Я - мадриленьо». Все говорят на одном и том же языке, но спорят до хрипоты, какая провинция лучше. При этом пьют вино и обнимаются. Такая вот у них нация.

Так вот, когда-то каталонцы были с кем-то там в ссоре - кажется, с королевским двором в Мадриде. Барселона считала, что именно она должна быть столицей Испании, а не выскочка Мадрид. Мадрид, естественно, имел совершенно противоположное мнение. А потому, чтобы наказать барселонцев за строптивость, запрещено было строить дома за пределами La Muralla [городская стена]. Так и появился Готический Квартал. Это - старая Барселона, та, что находилась внутри городской стены. Каждый квадратный сантиметр был здесь на вес золота. Улицы здесь такие узкие, что нельзя высморкаться с балкона, не попав в глаз соседу, который подсматривает за тобой из окна дома напротив. Улочки узкие, а дома высокие, старинные и очень красивые. К сожалению, стены этих древних домов расписаны снизу совсем не древними надписями. Граффити - вот как это называется. Надписи, которые юные обдолбанные идиоты делают при помощи баллончиков с краской. Вы, наверное, видели такое. Так вот, в Готическом Квартале таких надписей до черта. Что-нибудь типа «LESB1ANA PLEASURE [Лесбиянское удовольствие]», или «LIBERTAD PARA BASCOS!!! [Свободу баскам!]», или даже «SOCIALISMO О MUERTE![Социализм или смерть!]» Идиоты, социализма им захотелось. Не жили они при Советской власти.

Есть в Готическом Квартале одна небольшая площадь рядом со старинным собором из серого камня. Вся эта площадь заставлена столиками. И поверьте мне - не так-то просто найти свободное место за этими столиками, потому что здесь подают кучу всяких холодных закусок,, которых не найдешь в другой части Испании. И наливают какой-то редкостный Jerez, названия которого я так и не запомнил. Для немца, к примеру, один черт, какой херес пить, он вообще пьет пиво. А испанец, стоит ему в первый раз попасть в Барселону, дисциплинированно идет в этот или ему подобный ресторан и говорит: «Рог favor, deme algo local [Пожалуйста, дайте мне ято-нибудь местное]». Он ловит кайф, понятный одним испанцам. Он хочет вернуться к себе в Малагу и сказать друзьям: «Был я в этой Барселоне, пил их хваленый местный херес. Que mierda es! [Ну и дерьмо!] Наш херес лучше».

По мне, так самый лучший напиток - это наша русская водка. Только здесь она жутко дорогая. Когда я говорю, что в России можно купить за три доллара бутылку отличной водки, мне никто не верит.

О чем это я? Черт, опять сбился! Да, выступаю, значит, я на этой самой площади в Готическом Квартале. Подрулил на своем скутере [небольшой мотороллер], прислонил его к стене. Врубил музыку, работаю с бандерильями. Все идет как надо.

Пожалуй, я в тот раз раскочегарился лишку - пошел между столиками. Люди пугаются, когда мохнатые пики летают у самого их носа. Они же не знают, что они в безопасности, что руки мои так устроены, что просто не могут упустить пику без моего ведома.

Но это выгодно - прогуляться между столиков. Это выбрасывает адреналин в кровь людей, отвлекает их от жратвы и выпивки. Это заставляет их лезть в бумажники и охотнее раскошеливаться.

Я не сразу обратил внимание на эту девушку. К тому же она сидела ко мне спиной и даже не пыталась повернуться. Мое внимание привлекло совсем другое - двое парней, сидевших с ней за столиком, разговаривали по-русски.

Эти двое были «быками». Самые натуральные бычары. Я сразу узнаю их. Даже не по одежде - обычно они идут в ближайший магазин и затариваются там по уши местными шмотками. И не по «гайкам» на руках - у иностранцев тоже есть такой обычай - таскать на пальцах кучу колец и печаток. По мордам я их узнаю. По раскормленным жующим физиономиям. И по взгляду - наглому, самоуверенному и все же настороженно рыскающему по сторонам. Не могут расслабиться эти люди, всегда ждут подвоха. Не научила их расслабляться жизнь в России.

Мои бывшие земляки были в изрядном подпитии. На что уж испанцы громко разговаривают, но эти орлы своим ором переходили все грани приличия. Заглушали, прямо-таки скажем, мой фламенко. К тому же матерились, как извозчики. Руками размахивали. Цветастые рубахи их были распахнуты, на мощных грудях висели золотые цепи в два пальца толщиной. Шорты, напоминающие семейные доколенные трусы застойных времен. На ногах - тапочки. Словом, имели мои ньюрашены внешний вид, подходящий для пляжа, а не для ресторана. Но никто на них внимания не обращал. Я с трудом даже представляю, как нужно выглядеть, чтобы на тебя обратили внимание в центре Барселоны. Может 'быть, голову вторую отрастить? Или бивни, как у мамонта?

Никто на них внимания не обращал. Ну, сидят двое пьяных белобрысых мордоворотов, лопочут что-то не по-испански. Немцы, наверное. А им, судя по всему, обидно это было. Вот сидят они, два русских героя, Леха и Вова, два крутых конкретных пацана, в центре Барселоны, пьют ихний херес, жрут ихних улиток со шпинатом, девку классную подцепили, сейчас оттягиваться поедут в полный рост. А кореша-братва далеко в Расее застряли, некому порадоваться на Леху с Вовой. Потому что народ местный - все какие-то фуфлыжники, человеческого русского языка не понимают. Фраера, жируют тут себе в Европах, жизни не знают! К нам бы их! А лучше нас сюда! Мы бы им тут сразу шухер навели, шоб знали, как, в натуре, дела делать надо…

Примерно такой вот базар был у этих братков. Они вели себя так, словно находились на необитаемом острове. Они были твердо уверены, что никто на этой площади не понимает, о чем они говорят. И, в общем-то, они были правы - никто их не понимал и даже не слышал. Кроме меня.

Скорее всего, я тоже не обратил бы на них особого внимания. Но случилось нечто, напрочь выбившее меня из колеи. Слава богу, в тот момент я работал всего с тремя бандерильями. Потому что, будь их в тот момент больше, этих бандерилий, я бы непременно упустил бы парочку и они воткнулись бы прямо в стриженые затылки Лехи и Вовы.

Девушка, которая сидела с ними за столиком, повернулась и посмотрела на меня.

Я уже говорил вам, что мне не нравятся испанки. Но эта убила меня наповал, с первого взгляда.

Грубо я говорю. Привык, наверное, грубовато говорить о женщинах. Так бывает, когда пытаешься скрыть свои истинные чувства. Так проще.

Я не могу описать, что почувствовал в тот момент. Не то чтобы язык мой был беден. Просто это страшно - сказать о том, что ты чувствуешь на самом деле, когда влюбляешься. Страшно показать всем то, что у тебя творится внутри, в душе твоей. Это все равно что оказаться голым на витрине, перед толпой пялящегося на тебя народа.

Боль сдавила мое сердце. И какая-то щемящая грусть - детская и беспомощная. Я вдруг снова почувствовал себя мальчишкой, который не может глаз отвести от самой красивой девочки на танцплощадке, а девчонка эта смеется, и болтает с подружками, и так мило убирает челку со лба нежной рукой, и ты стоишь бледный, прислонившись к стене, и сердце колотится, и невозможно сделать вдох, потому что любовь душит тебя, как грудная жаба, и ты знаешь, что эта девчонка никогда не будет твоей, потому что у нее есть парень, высокий, спортивный, на три года старше тебя., и, конечно, ты ей не чета. И вот она уже уходит с ним под ручку, а ты смотришь на ее хрупкую спину, и она поднимается на цыпочки, и что-то говорит ему на ухо, и они смеются, смеются…

Боже…

Я вдруг обнаружил, что стою с открытым ртом и смотрю на нее, как болван. Каким-то чудом, автоматически, я умудрился поймать свои бандерильи за те секунды, пока был в отключке, и вот сейчас стою, и держу их в руке, и таращусь на эту девушку, а вся площадь таращится на меня и пытается догадаться, что это со мной случилось и почему я перестал кидать в воздух свои желто-красные палки.

– Лех, смотри, в натуре, этот испашка на нашу ляльку запал! Тащится, в натуре, как удав по стекловате!

Один из моих землячков ткнул в меня пальцем и громко заржал. Это спасло меня, вывело из полного ступора.

Я был еще слаб, еще не настолько оправился от поразившего меня удара, чтобы сделать шаг вперед и въехать в морду этому ублюдку, чего он, без сомнения, заслуживал. Я просто суетливо улыбнулся, кажется, даже пробормотал невнятный «пардон» и ретировался к своему мотороллеру.

Я не закончил выступление, но решил сменить бандерильи на безобидные мячики. Потому что руки плохо слушались меня.

Мне больше не стоило глядеть на эту девушку. Это было вредно для моего здоровья. К тому же, я засветился в ее глазах, как полный идиот. Но меня тянуло к тому столику как магнитом. Мне было страшно, что я могу больше никогда не увидеть ее лицо.

Я уже не помнил ее лицо. Только глаза.

«Спокойно, Мигель, - сказал я себе. - Спокойно! Ты только посмотришь на ее личико, и все сразу станет на свои места. Конечно, она окажется уродливым крокодилом. И тебе сразу станет хорошо».

Я снова жонглировал. Я подбирался к их столику бочком, незаметно. Я боялся посмотреть на нее, боялся увидеть ее лицо. Честно говоря, я совсем не был уверен в том, что только что сказал сам себе.

Я боялся, что второй взгляд прикончит меня окончательно. И поэтому в конце концов я оказался спиной к их столику. Стоял к ним спиной и жонглировал своими мячиками, не в силах повернуться к ним.

Парочка бычьих людей уже забыла про меня. Они снова орали в полный голос, перекрикивая мою музыку. А я слушал.

Мне интересно было, о чем может говорить пара редкостных уродов, сидящих за одним столиком с такой красивой девушкой.

4

– Слышь, как ее зовут-то, телку-то нашу? - проорал один.

– А не один ли хер? - язык у другого заметно заплетался. - Че нам ей, письма писать, что ли? Че-то она говорила мне, вроде, как ее имя. Но я в ихнем языке не рублю. Говорят, как нелюди. А еще типа культурными себя считают!

– Ты уверен, что она - проститутка?

– А кто же?

– Че-то с виду не похожа. Смотри, чтоб не было, как в прошлый раз… Помнишь, прокололись мы? Чуть ихние мусора нас не свинтили! Баба какая-то дикая тогда попалась, чумная. Как ты кнутом ей по заднице врезал, так в окно и ломанулась. Голяком прямо. И орет - караул! Еле смотались…

– А хоть бы и не проститутка! Может, так и лучше будет! Эти, профессионалки-то, на них смотреть уж противно. Нам свежачок нужен! Не, ты глянь на нее - просто конфетка! Грудки, попка - супер! Мордашка, опять же, как у модели. Такое кино будет - пацаны дома с руками оторвут!

– Не, ты, в натуре, думаешь, смирная?

– Говорю тебе, проблем не будет! Что голодная, это точно! Как я ей двести баксов показал, глазки так и засветились!

– А ты ей объяснил, что ей делать-то надо будет?

– Как я ей объясню-то, мудила ты стоеросовый? Я ж сказал тебе, что по-ихнему не волоку. Только «пердон» да «грасьяс». Да ниче там объяснять не надо. За бабки они все что хошь сделают! Ты че, их не знаешь, девок этих?

– Ладно. Значит, так: сперва ты ее… а я снимаю. Потом наоборот. Потом я камеру на стол ставлю, на автомат. И мы ее с обеих сторон. А потом уж, как раскочегарится, доставай свой кнут и браслетки. Только не бей сильно - зашибешь еще, чего доброго, до смерти. И так хорошо орать будет. Видео будет - закачаешься!

– Ну ладно. Пора сваливать. В сортир только сходить. Отлить надо.

– Погодь. И я с тобой.

– А она… ничего? Не сбежит?

– Куда она денется? Пока она свои баксы не получит, сама будет за нами бегать, как козочка…

5

Я услышал, как за моей спиной громыхнули стулья. Два урода встали и пошли отливать.

Я повернулся и посмотрел на нее. Я уже не боялся, что это добьет меня. Мне уже не было страшно за себя, потому что то, что я услышал, вернуло мне часть моего рассудка - достаточную, чтобы что-то попытаться сделать.

Теперь мне было страшно за нее.

– Сеньорита, - сказал я ей негромко по-испански, не прекращая жонглировать. - Вы напрасно связались с этими двумя bastardos [ублюдки]. На вашем месте я бы сейчас встал и ушел, пока они не вернулись из туалета.

– Иди к черту, клоун, - сказала она и прикурила сигарету. Руки ее едва заметно дрожали. - Это не твое дело.

– Это неподходящая компания для приличной девушки. Эти два грязных extranjeros [иностранцы] опасны для вас. Хотите узнать, что они говорят о вас?…

– Мне плевать на то, что они говорят! - Глаза ее полыхнули яростью. - Ты - тоже extranjero. Я слышу это по твоему произношению. Не лезь мне в душу, клоун. У меня свои проблемы.

Мои самые худшие предположения сбылись. Она оказалась красивой. Очень красивой. Ей было не больше двадцати пяти лет. Темные гладкие волосы до плеч. Черты лица - чуть неправильные, но милые настолько, что невозможно оторваться. Это была та самая девушка, из-за которой я скитался по свету. Мечтал встретить ее, хотя и не знал еще, как она выглядит. Боялся встретить, потому что знал, что это вдребезги расколотит мою свободу.

Лицо ее было чуть усталым, чуть грустным. Но это «чуть» было только снаружи. Видно было, что там, внутри ее, пылал настоящий костер. Ее тошнило от этих двух ублюдков ничуть не меньше, чем меня. И все же она соглашалась с ними идти. Вынуждена была. В каком-то смысле, сейчас я был свободнее ее. Потому что у меня был выбор, а у нее - почти нет.

Она еще не знала, что я тоже пленник. Я стал пленником, как только увидел ее. Ее пленником. И выбора у меня тоже не было.

Я должен был попытаться справиться с собой, залить свое пламя ледяной водой - хотя бы на время.

Я должен был сделать то, что собирался сделать, как можно лучше.

– Я понимаю их язык, - сказал я. - Они садисты. Они жестокие ублюдки, и единственное место, где им нужно находиться, - это тюрьма…

– Хватит, отвяжись! - Она повернулась ко мне спиной и вцепилась в стакан с вином так, что пальцы ее побелели, Она больше не хотела разговаривать со мной.

Она разговаривала со мной грубо, но это было напускным. Я говорил с ней о том, о чем она сама боялась думать. И сейчас она оборонялась от меня. Ей и без того было страшно.

Впрочем, время для разговора закончилось. Парочка быков уже вываливалась из ресторана обратно на площадь.

Обычно на корриду быков выпускают по одному. Два быка, носящихся по арене и воняющих навозом - это слишком много для одного тореро. Даже если он жонглер.

И когда они подскочили ко мне, роя копытами землю, роняя на землю слюну от нетерпения поднять меня на рога и громко выражаясь на бычьем языке, я сказал «Hasta luego! [Пока!]», свернул свою мулету [красная тряпка, которой дразнят быка] и ретировался.

Мое время еще не пришло. Время фаэны [финальный поединок быка и тореро в корриде].

6

Я прошелся между зрителями с коробкой и собрал те деньги, которые полагались мне за выступление. Денег было меньше, чем обычно. Сам виноват - выступил сегодня позорно, скомкал все представление. Так и не дошел до своего коронного номера с бандерильей во рту. Можно было попытаться исправить положение - потрепаться с кем-нибудь из сеньоров, вынуть у сеньора из-за шиворота шарик и проглотить его, показать пару фокусов детишкам, подмигнуть какой-нибудь дамочке…

Ни к чему сегодня было все это. В конце концов, деньги всегда заработаем. Я ретировался к своему скутеру, запихнул бандерильи и прочий инвентарь в сумку. Я взял своего «ослика» за повод и повел его за угол. Я сделал вид, что закончил свое выступление, что устал, но в целом доволен жизнью, что мне плевать на все и так далее. На самом деле я внимательно наблюдал в зеркальце заднего вида за моими подопечными быками и моей красивой девушкой. Кроме них, ничто меня в этот момент не интересовало.

За углом я быстро изменил внешность. Собственно говоря, в этом-то ничего необычного не было, я всегда меняю внешность после своих выступлений. Я содрал с себя тесный зеленый камзол тореадора - шикарный снаружи и весь пропотевший изнутри. Я быстро натянул безразмерную белую майку. А потом взял носовой платок и стер со своей физиономии грим.

Я стал совсем другим человеком. Эти трое не узнали бы меня сейчас.

Девушка неспроста назвала меня клоуном. Я и в самом деле выступаю, намазав себе лицо толстым слоем белого грима. Не совсем клоун, конечно. Не рисую я себе огромный оранжевый рот и черные круги под глазами величиной с чайное блюдце. Моя маска - скорее что-то вроде Пьеро. Немного сентиментальная, немного аристократичная.

Зачем? Почему я разрисовываю себе физиономию, хотя выступать в гриме в такую жару - удовольствие ниже среднего? Объясняется это очень просто - я не хочу иметь лишних проблем. А они у меня уже были. Еле выпутался - спасибо, братишка Эмилио помог. Но он же и подкинул мне идею тогда, когда выволок меня из чертовой полиции, и отвез к себе домой, и налил стакан виски, потому что после полицейского департамента у меня на лбу было написано: «Мне нужно срочно тяпнуть стакан».

Эмилио сказал мне тогда: «Будь осторожнее, Мигель, ты еще не получил гражданства. Ты - иностранец здесь, Мигель, не забывай об этом. А иностранец, который во второй раз имеет проблемы с полицией из-за нелегальной работы, рискует нажить себе большие неприятности. Конечно, это Испания. Тебе повезло, брат, что ты попал в приличную страну. Во Франции тебя за такие штучки посадили бы в самолет, и через три часа ты оказался бы в родной любимой Москве. В Германии, долбанутой на порядке, ты бы мог даже угодить за это в тюрягу. Но и в Испании не советую шутить тебе с этими los cabrones - всегда можно нарваться на такого идиота, что даже я помочь тебе не смогу»…

«Что же мне делать?» - мрачно спрашиваю, а рука тянется за вторым стаканом виски.

«Найди себе официальную работу, - говорит Эмилио, а сам отодвигает от меня бутылку с виски, потому что это старый добрый шотландский Glenfiddich pure malt, здесь его пьют маленькими глоточками, а не хлещут, как я, стаканами. - Устройся на какую-нибудь работу. Или придумай что-нибудь, чтобы не попадаться больше на глаза этому каброну Фернандесу. Потому что он глаз на тебя уже положил»…

И я придумал.

Проблема моя заключалась в том, что слишком много людей таскается сейчас с видеокамерами. Напялит беззаботный турист японскую «варежку» на лапу и пялится в глазок. Я со своим трюком для него - экзотика. Видеосъемка для него - развлечение. А для меня это уже улика, причем очень весомая. Вовсе не радует меня перспектива снова быть вызванным в департамент и увидеть там на экране видака свою морду с бандерильей во рту.

Вот так- то. Поэтому я и накладываю грим. Теперь вы все поняли. Поняли и даже одобрили. А если и не одобрили, то это особого значения не имеет.

Потому что суть заключается в том, что я стер свою краску с лица и стал более или менее похож на нормального человека. А потом надел мотоциклетный шлем и стал похож просто на мотоциклиста, которых в Барселоне пруд пруди. Еще пять минут назад я привлекал внимание целой площади, а теперь я стал настолько неприметен, что взгляд останавливался на мне не дольше, чем на каком-нибудь дереве или мусорном баке.

Я стал предметом уличной обстановки. Я стоял и ждал. Я был уверен, что они должны выйти именно через этот проулочек. Я предполагал, что они воспользуются такси. Потому что ездить на своей машине по Барселоне - занятие для людей, привычных к хроническому стрессу. Движение в центре города такое, что Москва с ее пробками может показаться безлюдной пустыней. И если ты никогда прежде не ездил по этим улицам, да еще и вмазал крепкого спиртного выше всякой меры, за руль тебе лучше не садиться - далеко не уедешь.

Я оказался прав. Они прошли мимо меня. Один из них чуть не свалился на меня, потому что походка у него была, как у пьяного матроса во время шторма. И все равно они меня не заметили. Они вышли на центральную улицу и начали размахивать руками, пытаясь выловить такси.

Я завел свой скутер и тихонько последовал за ними. Я молил бога, чтобы какой-нибудь резвый полицейский не остановил меня за нарушение правил. Потому что в этот момент я нарушал все правила уличного движения, какие только существуют в Испании.

Черный «Рено» с желтыми шашечками на борту остановился, и они упали внутрь. Втиснулись все втроем на заднее сиденье, сдавили бедную девчонку с двух сторон могучими плечами. Наверное, все еще боялись, что она сбежит или ляпнет что-нибудь неположенное шоферу.

Шофер был пожилым человеком, и это более чем устраивало меня. Старички не любят спешить, они уже свое отспешили. Если ты едешь в такси и твой шофер - старикан, который нарочно цепляет каждый светофор и не пытается вылезти из ряда, то это раздражает. Хочется наорать на него и даже врезать по шее. Но если ты преследуешь такси на мотороллере, то неторопливый старичок за рулем - это благо, чистое удовольствие. Хочется от всей души поблагодарить его и дать ему хорошие чаевые.

В городе я держался в хвосте безо всякого труда. Я уже говорил, что центр Барселоны - сущий ад для машин. Они ползут как черепахи, едва не цепляя друг дружку блестящими боками. Они сдерживают свои лошадиные силы - как мустанги, запертые в ущелье. Они хрипят от нетерпения, мечтают вырваться на свободу, но сделать ничего не могут. Они пойманы в ловушку города, перегруженного автомобилями.

Для маленького шустрого мотороллера здесь не то что рай, но вполне удобоваримое место. Здесь многие ездят на таких же скутерах, как у меня. На забавных «осликах» с маленькими колесами. Это, конечно, менее комфортабельно и престижно, чем «Линкольн». Но стоит вам час потолкаться в автомобильной пробке в том же «Линкольне», и вы вспотеете, несмотря на кондиционер. Вы почувствуете зависть к парням на мотороллерах, пролезающим в щели между грустными большими машинами, шкворчащими, как недовольная яичница.

В городе я был хозяином положения. Но через час мы (черное такси и я на «хвосте») все же протолкались через забитую автомобилями и людьми Барселону и вылезли на автостраду.

Я побаивался. Побаивался того, что водитель такси, почувствовав свободу, надавит на «тапочку» и полетит со скоростью сто шестьдесят километров в час к неизвестной мне резиденции двух русских бандитов. Это было бы серьезным осложнением, потому что мой скутер, не самой дорогой марки, никак не выжимал больше ста двадцати.

Но мой старичок за рулем был последователен в своей неспешной манере езды. Мне хотелось остановить его, вытащить из машины и расцеловать. Потому что он шел ровно на сотке, ni mas ni menos [не больше и не меньше], и следовать в его фарватере было занятием незатруднительным и даже приятным. Может быть, пара быков на заднем сиденье материла его на чем свет стоит - на своем, на родном русском, потому что других языков они не знали.

Но только он вряд ли обращал на это внимание. Он флегматично пилил на средней скорости, и все обгоняли его. Кроме меня, конечно. Я ехал в правом ряду, держась так, чтобы между мной и черным «Рено» были два больших грузовика. Я не хотел, чтобы меня заметили раньше времени.

Фортуна благоволила ко мне.

Не подумайте, что я был спокоен в тот момент. Сердце мое, кажется, стучало в два раза быстрее обычного. Голова же, напротив, еле-еле варила свою рисовую кашку. Я дико боялся. Я собирался совершить черт-те что - такое, чего я никак не мог позволить себе в этой стране, будучи иностранцем с видом на жительство. С моим зыбким статусом я должен был вести себя тихо, как мышка, и безропотно выполнять все законы. А я гнался за какими-то двумя туристами и их девушкой, и минимум, что я собирался сделать - нарушить неприкосновенность их жилища. О максимуме говорить не будем. Я был зол, но не до такой степени, чтобы убить этих двух мясистых увальней. Чего, вполне вероятно, они заслуживали.

Я боялся. Боялся прежде всего потому, что эти двое были русскими, причем русскими самого мерзкого сорта. Они словно вылезли из моих страшных снов, из моих ночных кошмаров, отвратно ухмыляясь, воняя потом и перегаром. В России я боялся бы их меньше, там это было привычно. А теперь я выпал из обоймы. Я расслабился, уже усвоил, что закон имеет в Испании гораздо большее значение, чем в России. И мне тяжело было осознавать, что в этой ситуации от испанского закона не было ни малейшего толка. Что я могу рассчитывать только на себя.

В самом деле, что я мог сделать сейчас? Обогнать их на мотороллере и вырулить поперек дороги, перерезав им движение? Начать разборки прямо на автостраде? Я представил, как два быка тяжело и недвусмысленно вылезают из машины, вежливо интересуются, какого хрена мне надо. Я объясняю им на чистом русском, что они козлы и должны отдать мне свою девчонку. И лежу потом на обочине с разбитой мордой, смотрю в небо и хлопаю глазами. Или еще хуже: сижу в полицейском участке, и прижимаю к фингалу под глазом тряпочку, смоченную холодной водой, и пишу объяснительную, что сделал это исключительно из гуманистических побуждений, потому что подслушал их разговор и понял, что два бандита собираются надругаться над девушкой и снять ее в порнофильме против ее воли.

Мне не стоило попадать в полицию - ни по какому поводу, пусть даже самому справедливому. Поэтому я молчаливо ехал за черным такси по загородному шоссе и давил в себе страх.

7

«Рено» вкатился в какую-то area residencial [поселок, состоящий из коттеджей с небольшими участками]. Здесь был высокий каменный забор и единственный въезд на территорию. Мне пришлось последовать за ними, держась на приличной дистанции. Конечно, я мог бы поддать газу и прилепиться прямо к их заднице, но тогда я открыто подставил бы себя. Нарисовался бы в полный рост.

И все- таки я потерял их. Нас разделяли две сотни метров, когда такси свернуло в какой-то проулок справа. Сотни коттеджей с одинаковыми белыми стенами составляли содержимое этого стандартного поселка.

Дома росли из склонов горы, как опята из пня, и дороги извивались между ними, как черви. Дорожки разветвлялись в самых неожиданных направлениях и не оставляли мне шанса хотя бы случайно наткнуться на любимых соотечественников.

Я осадил своего «ослика» и медленно поплюхал обратно ко въезду. Я остановился у ресторанчика под названием «Rosita» и стал ждать.

Пустой, освободившийся от пассажиров «Рено» появился минут через десять. Я бросился наперерез ему, размахивая руками, как ветряная мельница Сервантеса.

– Сеньор, - сказал я заплетающимся языком. - Плиз спик ми… Май амигос русос… Плиз! Дос амигос и ун чика! Спик ми намбэр оф хаус! Муй аградесидо! Йо буско зэм. Аи эм ихний фрэнд. Грасьяс [Пожалуйста, скажите мне. Мои русские друзья… Два друга и один девушка. Скажите мне номер дома! Премного благодарен! Я ищу их. Я есть ихний друг. Спасибо! (смесь ломаного английского и испанского)].

Если бы я говорил на нормальном языке я бы, пожалуй, вызвал подозрение у водителя. Но сейчас я выглядел так же безобразно, как пара его пассажиров. И говорил на таком же отвратительном языке.

К тому же я сунул старичку десять тысяч песет - хорошую плату за несколько маленьких вопросов. Мне было не жалко этих денег. В конце концов, должен же я был чем-то отблагодарить его за замечательную, неторопливую езду.

– Numero dieciocho, en la calle Verde. A la dere-cha [Номер восемнадцать на улице Зеленой. Направо (исп.)], - сказал шофер, запихивая купюру во внутренний карман пиджака. - Hombre, - вдруг добавил он и внимательно посмотрел на меня, словно оценивая, такойли я дебил, как мои русские друзья, или все же имею пару извилин в голове. - Estan muy borrachos. Dema-ciado. Es mal, no me gusta [Дружище, они очень пьяные. Чересчур. Это плохо, мне это не нравится (исп.).].

– A mi tampoco [Мне тоже (исп.).], - сказал я. Оседлал свою тарахтелку и поехал.

Мне тоже все это не нравилось. Очень.

8

Дом номер восемнадцать был вполне обычным коттеджем: белая шершавая штукатурка, нахлобученная треуголка черепичной крыши, толстые стены, небольшие аккуратные окна. Задницей дом втиснулся в гору, в каменистую землю. С задней стороны он имел только один этаж - второй, потому что первый утонул в горе. А на меня дом смотрел двухэтажным фасадом. Даже как бы улыбался зубастым балконом, подмигивал окнами, в которых отражалось нестерпимо блестящее небо. «Входи, - говорил он, - попробуй войти, тореро. И я с удовольствием выкину тебя со второго этажа, прямо в этот бассейн без воды, переломаю твои косточки о его твердое дно. Потому что я - частная собственность, тореро. В меня нельзя входить просто так, без разрешения. Входи, и я выплюну тебя через разбитое окно. И ты попадешь в тюрьму. А потом тебя депортируют обратно в твою варварскую страну, а я останусь здесь. Потому что я - чистый испанец, в отличие от тебя».

Я промолчал, не хватало еще только вступать в споры со всякими там тупыми домами. Я задвинул свой скутер в кусты, чтобы он не мозолил глаза. Я перелез через изгородь - скорее декоративную, чем преграждающую путь. И оказался во дворике.

Коттедж этот построили совсем недавно. Может быть, его даже еще и не совсем достроили, потому что в большом овальном бассейне, выложенном мелкой голубой плиткой, вместо воды находился всякий строительный мусор.

Наверное, он принадлежал русским, этот коттедж. Потому что он был несуразно большим по сравнению со своими соседями-коттеджами. И потому что не был достроен - чуть-чуть. Так часто бывает. Замахивается какой-нибудь ruso nuevo [Новый русский (исп.).] на шикарный домище. «Че там по мелочи бабки кидать? - говорит этот человек своим друганам где-нибудь в саратовской бане. - Налепили эти испашки домишек, как скворечников! А я хочу дом, типа, нормальный. Большой, типа». Приходит он в испанскую фирму, которая занимается строительством, пьет халявный кофе, перебирает проекты, оттопырив для важности губу, и в конце концов тыкает ногтем в фазенду, приличествующую скорее Джону Траволте, чем торговцу запчастями для «Волги». «Эту, - говорит он. - И, типа, побыстрее. Типа, с бабками проблем не будет».

А с деньгами всегда есть проблемы. Потому что случается вдруг в России кризис, или выборы, или смена правительства. Или просто сбываются чьи-то мрачные прогнозы. Президент привычно болеет пневмонией, рубль с радостным уханьем валится в пропасть, доллар молчаливо взлетает в облака. Спрос падает. Запчасти ржавеют на складе, а должники разбегаются, как крысы, по явочным квартирам и пережидают, пока набьют морды всем их ни в чем не виноватым родственникам.

Новый русский чешет в репе - он не думал, что так получится. Он думал, что ему всегда будет фартить. Он расслабился. Он только вчера просадил полштуки зеленых в ресторане и еще двести баксов кинул на шлюх. А тут такое… К нему приходит факс из Испании, где черным по белому написано - заплатить десять тысяч долларов до конца года. Он лезет в свой бумажник и обнаруживает там только новенький, неиспользованный синий презерватив с сантиметровыми шипами и головой лягушки. Человек расстроено крякает и начинает искать выход из положения.

Все выходит не так, как он думал. За его драгоценную недвижимость в Испании, оказывается, можно выручить денег в полтора раза меньше, чем он уже туда вбухал. И нужно платить каждый год приличную сумму за содержание дома. И оставлять дом недостроенным, оказывается, весьма накладно - здесь вам не Россия. В общем, куда ни кинь, везде хрен, а не белая булочка.

Остается одно - сдать дом в аренду. И то еще чертовы арендаторы воротят нос и говорят, что ни к чему им такое большое помещение, и бассейн не работает, и до моря целых триста метров вниз под гору…

И идет тогда наш горемыка к своим корешам, с которыми недавно еще только пил пиво в бане. А теперь должен он им небольшую гору денег - причем в инвалюте. И говорит он корешам своим: «А не хотите ли вы, кореша мои любезные, - говорит он им, - оттянуться со всем удовольствием на средиземноморском побережье Испании? Хата у меня там, как вы знаете, забубённая. И арендаторы висят у меня на проводе день и ночь и просят, козлы, сдать ее. Никаких, типа, денег не жалеют. Но я вам сдам ее за сумму в два раза меньшую, причем исключительно из уважения и по дружеской любви к браткам»…

Вова и Леха кивают квадратными затылками. Они, типа,, согласны. Они собирают шмотки и едут оттягиваться в Испанию.

Всю эту историю я придумал тут же, стоя перед домом номер 18 на Зеленой улице. Может быть, все было совсем не так. Просто фантазия у меня слишком богатая, и скучно мне было лезть в этот дом, и разбираться с этими хмырями без придуманной мной предыстории. К тому же мне хотелось верить, что дом этот действительно принадлежит какому-нибудь русскому. Неважно, какому. Потому что при мысли о том, что я могу залезть в дом к немцу или американцу, законопослушная душа моя взвизгивала и пыталась пуститься наутек.

Вокруг не было никого, ни души. Испания молчаливо пребывала во времени сиесты - послеобеденного отдыха, священного ничегонеделания. Народ дисциплинированно дрых в постелях, отгородившись от палящего солнца непроницаемыми жалюзи, собирал силы для ночного веселья. Я был один, и никто не собирался мне мешать.

А потому я не стал терять время. Я решительно подошел к двери, которая находилась под балконом, и взялся за ручку.

Дверь была заперта. Я обошел дом и попробовал открыть заднюю дверь - тихонечко, чтобы не создавать лишнего-шума.

Безрезультатно. Мои орлы были не настолько тупыми, чтобы оставлять двери открытыми.

Большая двустворчатая дверь на балконе, на втором этаже, была приоткрыта. Деревянная дверь, двустворчатая, с круглым верхом - огромная, почти что ворота.

Мощный вибрирующий ритм поп-музыки доносился оттуда, и музыка эта очень не нравилась мне. Наверное, Леха с Вовой уже начали свои игрища Мне нужно было спешить.

Я бросил взгляд в бассейн и увидел там лестницу - здоровенную, деревянную, тяжелую, состряпанную кое-как и наполовину изломанную - вероятно, брошенную строителями. Но меня вполне устраивала и такая.

Я вытащил ее из бассейна и приставил к балкону. Я обливался потом - не столько из-за жары, сколько из-за страха.

Я лез на балкон. В руках я держал две бандерильи. Какое-никакое, а оружие. Хотя в этот момент я предпочел бы что-нибудь более серьезное или хотя бы что-нибудь более устрашающее. Например, подствольный гранатомет.

Я уже приблизительно продумал все, нарисовал в своей не в меру развитой фантазии. Значит, так, вот как это все произойдет: я распахиваю дверь, ору по-испански: «Ни с места, полиция!» Мои жлобы с жалобным писком вываливаются в заднюю дверь и бегут голыми по улице, беспомощно размахивая своими мужскими принадлежностями…

Нет, пожалуй, это слишком мягкий вариант, такого не бывает. Все будет по-другому. Я распахиваю дверь и прыгаю внутрь, как Джеки Чан, в каждой руке по бандерилье. «Козлы позорные! - ору я по-русски. - Ща Миша Гомес вам отмашку сделает! Мордами к стене, или я за себя не отвечаю!» Но они, конечно, сдаваться так Просто не собираются. Вова выхватывает пистолет и целится мне прямо в сердце. Он уже нажимает на курок, но я успеваю метнуть бандерилью. Она попадает точно в ствол пистолета и закупоривает его намертво. Раздается взрыв, пистолет разлетается на части. Оба бандита падают без сознания, изрешеченные осколками.

Финал у этих двух сценариев был одинаковым: я поворачиваюсь к кровати, где лежит моя девушка - связанная, обнаженная и изумительно красивая. Она смотрит на меня огромными глазами. Восхищение и любовь - вот что написано в этих глазах. Я подхожу к ней и опускаюсь на одно колено. Я пытаюсь развязать веревки, которыми она спутана, но узлы слишком крепки. Тогда я вцепляюсь в узел зубами, уткнувшись носом в ее шелковистую кожу, и вижу, как высоко и волнительно вздымается ее грудь.

– Сеньора, - говорю я. - Я же предупреждал вас, что эти двое иностранцев - bandidos и bastardos [Бандиты и ублюдки (исп.).].

– Не надо слов! - Она прикладывает уже освобожденный пальчик к моим мужественным губам. - Я знала, что вы придете, что освободите меня! Ведь это судьба…

Вы, конечно, смеетесь. Вы думаете: «Здоровый взрослый бугай, а размечтался, как мальчишка! Мы думали, что ты немножко умнее, Мигель Гомес! С такими фантазиями только романы для дамочек писать…»

И вы абсолютно правы. Потому что реальность не имела ничего общего с тем, что я нафантазировал. Реальность, собственно говоря, была очень лаконичной. Очень короткой.

Она выразилась только в одном звуке.

«Бум мм!»

Как только я просунул свою глупую башку в дверь, что-то тяжелое въехало в мой череп, и я, кувыркаясь, полетел в беспросветный мрак.

9

Я открыл веки. И не поверил своим глазам.

Я валялся на куче полугнилых шкур в какой-то мрачной комнатушке. Стены ее, сложенные из огромных, грубо обтесанных камней, едва освещались фитильком, плавающим в чашке с жиром. Запах стоял здесь ужасный. Вонь горящего жира, вонь годами немытых тел, вонь испражнений. И еще смрад смерти. Почему-то именно смертью пахло здесь, в этом темном и холодном каземате. Я хорошо запомнил запах смерти, когда работал в морге.

Я пошевелился и застонал. Дотронулся рукой до головы - на ней была здоровенная ссадина. Кровь текла по лбу, стекала на глаза, так что я с трудом мог разлепить ресницы. Я попытался приподняться и тут же упал обратно. Боль раздирала меня изнутри.

Две фигуры, облаченные в бесформенные балахоны, стояли рядом. Одежда одного человека была грязно-бурого цвета, и на ней были нашиты голубые многоконечные звезды. Ряса другого человека была белой, не менее, впрочем, грязной. Лица людей скрывали глубоко надвинутые капюшоны. В полумраке я различал только глаза, внимательно глядящие на меня.

На моих русских быков эти двое не были похожи никоим образом.

– Non aya lugar de mas ofender a nuestra Santa fe, - произнес один из людей, тот, что был одет в белое, - asi en los que hasta aqui dios ha querido guardar como en los que cayeron se enmendaron e reduzieron a la santa madre yglesia [Нельзя допустить дальнейшего оскорбления нашей святой веры как в отношении тех, кого Господь сохранил невредимыми, так и в отношении тех, которые пали, раскаялись и вернулись к святой Матери-Церкви (староиспанаский язык).

Он говорил на странном языке. Кажется, это была разновидность испанского - древняя, наполовину напоминающая латынь.

– Святой Матери-Церкви? - Губы человека в буром балахоне искривились в усмешке. - Уважаемый Фернандо де ла Крус, вы все еще верите в святость Папы и его прислужников здесь, в Испании? Вы, alumbrados [«Иллюминаты» - мистическое учение католического христианства. Появилось в Испании в конце XV века] - забавные люди. Забавные и наивные. Вас обвиняет в греховной ереси Инквизиция. Вас пытают в подвалах демоны, рядящиеся под святош. Вас выводят на аутодафе с кляпами во рту, Вас лишают имущества, публично порют розгами, ссылают на каторгу. Благодарите Бога, что вас еще не сжигают живьем, как скрытых евреев. И все же вы верите в то, что Святая Церковь может вернуться к истинной вере!…

Этот человек говорил на таком же архаичном испанском, однако почему-то я понимал его без труда.

– Церковь погрязла в грехе, - сказал Фернандо де ла Крус. - Это несомненно. Но Бог милостив. Он простит заблудших, простит раскаявшихся. Нужно лишь возвыситься до непосредственного соединения с Богом. И внешние религиозные обряды могут лишь помешать этому соединению. Внутренний свет, озаряющий наши души, исходит от самого Бога, а не от предписаний Папы и его церкви. Мы, иллюминаты, не нуждаемся ни в каких человеческих указаниях и должны поступать лишь так, как диктует нам наш внутренний, божественный свет! Религиозные обряды, иконы и церкви нужны лишь для необразованных людей, как нужны игрушки детям. Люди, поднявшиеся на истинную высоту, должны обходиться без них, так как все внешнее отвлекает от созерцательной жизни, от соединения с Богом. И пусть Инквизиция преследует нас! Ибо мученичество всегда было уделом истинных христиан! Да воздастся нам…

– Довольно, дон Фернандо! Я хорошо знаю суть вашего учения. - В голосе человека в бурой рясе не было насмешки - скорее уважение, смешанное с нетерпеливостью. - Прошу прошения, дон Фернандо, но дела наши спешны и не терпят отлагательства. Я не могу долго удерживать своей магической властью здесь этого человека. Силы мои слабы, и скоро он вернется в свое время, предназначенное ему Богом. Нам надо решить, что делать с ним.

– Это и есть он? - Дон Фернандо снова уставился на меня. - Этот странно одетый человек и есть ваш Clavus [Ключ (лат.).], уважаемый Рибасде Балмаседа?

– Да. - Тот, кого назвали де Балмаседой, осторожно дотронулся до меня длинным сучковатым посохом. - Это он, ошибки быть не должно. Я тщательно составил заклинание - на это у меня ушло полтора года. И звезды сегодня наконец-то расположились благоприятным для сего дела образом. Это он, Clavus.

– Кто я? - Потрескавшиеся губы мои едва шевелились. - Клавус? Какой еще клавус? Я - Мигель. Мигель Гомес. Разрешите представиться, ваши светлости…

– Нам неизвестно твое мирское имя, - голос Балмаседы был хладнокровен. - Но роль твоя значительна. Ты - рука Промысла Божьего, и мы допустить не можем, чтобы ты умер, не выполнив своего предназначения.

– Умер? - Я покачал головой, насколько это позволяла боль в разбитом лбу. - Но я вроде бы не собираюсь умирать.

– Там, в своем времени, ты скоро умрешь. По прошествии получаса тебе перережут горло и швырнут тело твое на съедение собакам. Мы знаем об этом, ибо так сказали волшебные книги.

– Эти, что ли, быки отмороженные? - пробормотал я. - Они мне там глотку попишут?

– Говори на языке образованного человека, если хочешь, чтобы тебя поняли, - вмешался дон Фернандо. - Да, двое человеков, не сознающих, что творят, ибо ведомы рукой Диавола, врага Господа нашего, должны убить тебя там. Им кажется, что они тешат свои низменные страсти. Но на самом деле они пойманы в ловушку диавольского наваждения - так же, как и ты. Сети Сатаны расставлены широко, и трудно не угодить в них грешнику.

– Вы хотите спасти меня?

– Мы должны спасти тебя, юноша! - Голос дона Фернандо звучал торжественно, может быть, даже несколько помпезно - ему явно нравилось быть спасителем. - Груз твой велик, и лишь тебе нести его! Не можем мы, озаренные светом Господним, допустить, чтобы погиб ты из-за глупой ошибки и La Puerta del Diablo [Врата Дьявола (исп.).] не были закрыты. Лишь поэтому пренебрег я, иллюминат, советом Господа нашего не прибегать к колдовствам и волхвованиям. Лишь потому преступил я через грех свой и страх свой и обратился к помощи могущественнейшего и скрытнейшего из магов Каталонии - Рибаса де Балмаседы. И пусть покарает за то меня рука Вседержителя нашего…

– Дон Фернандо! - де Балмаседа говорил уже явно с раздражением. - Не поминайте имени Господа всуе, ибо не вам судить, кто ближе к нему! Оставьте ваши святые речи для ваших последователей. У нас остались лишь считаные минуты для выполнения нашей миссии. - Он кивнул на большие песочные часы на полу. - Итак, спрашиваю я вас, Фернандо Хавьер Менее де ла Крус, признаете ли вы, что сей человек, находящийся в сей комнате, - истинный Clavus?

– Да! - Де ла Крус, похоже, был слегка напуган властным голосом мага, заполнявшим сейчас всю комнату. - Признаю!

– Тогда да свершится воля Божия!

Де Балмаседа преклонил колена и опустился на пол рядом со мной. Он извлек из складок своего балахона глиняную бутылочку, вытащил из нее пробку и протянул мне.

– Пей, Clavus, - сказал он мне.

– Подождите… - я слабо сопротивлялся. - Вы, это, сеньор Балмаседа, уж объясните мне, дураку такому, во что я ввязался. Что это за Врата Дьявола? И что у меня за миссия такая секретная? И наконец, что мне делать там, когда я снова наедине с этими быками окажусь? У меня ж голова вся разбита, еле двигаюсь. Может, вы мне оружие какое дадите? Мушкеты у вас еще не изобрели? Хотя бы саблю…

– Мигель Гомес, замолчи! - Одна рука мага грубо схватила меня за затылок, другая ткнула горлышком бутылки прямо мне в рот. - Не заставляй меня сомневаться в результатах моей работы! Ибо не может быть таким глупцом Clavus, проводник воли Божьей! Ты должен сам познать суть вещей! Пей! Ты все увидишь сам!…

Я разжал зубы, и снадобье полилось мне в рот, обожгло мою глотку. Оно остановило мое дыхание, потому что едкий запах был непереносим. Я захрипел, пытаясь сделать вдох, и забился на полу.

Последнее, что я видел - это песчинка, одиноко скользнувшая из верхней чаши часов в нижнюю.

10

Я открыл глаза, На этот раз я вполне поверил тому, что увидел. Потому что это была моя реальность. Я сидел на полу в гостиной комнате того самого дома, в который проник только что без приглашения. Я сидел на полу, прислоненный для устойчивости к стене. Руки мои были заведены за спину и скованы наручниками, а цепь их была пропущена сквозь решетку камина. Толстый железный прут каминной решетки надежно удерживал меня от дальнейших глупостей.

Я, дурень, сунул голову свою прямо в ловушку. И получил по глупой голове чем-то твердым - скорее всего, вот этой кочергой. Она валялась у камина и была покрыта кровью. Моей кровью.

Меня треснули по башке, и поделом - не будь таким раззявой. Размечтался, понимаешь ли. Супермен нашелся. Вообще фантазия у меня развита не в меру. Сколько времени я был в отключке - минут десять? И за это время такая чертовщина мне привиделась. Каземат какой-то, Испания времен Инквизиции. Славная парочка - какой-то повернутый сектант (иллюминат, кажется?) и маг с неприличным названием де Балмаседа. Один в нестираном белом балахоне, другой - в нестираном коричневом, со звездами.

Расскажешь кому - засмеют.

Хотя самому мне было не до смеха. Вляпался я здорово, по самые уши. Вова и Леха завершали приготовления к съемке своего хард-порно. Они уже скинули потные майки и остались в цветастых трусах до колен. Когда я увидел их обнаженные торсы, мне захотелось засмеяться и заплакать одновременно.

Это ж надо! Ну почему я так по-идиотски подставился? Сидел сейчас, прикованный к камину, и ничего не мог сделать. Ведь если бы я вступил в обычную, честную драку с этими двумя бугаями, я бы навешал им обоим по ушам так, что они вспоминали бы об этом всю жизнь. И это были бы не самые приятные воспоминания для них.

Я - не ходячая груда мяса, нет у меня гипертрофированных мышц, накачанных анаболиками. Я не умею драться ногами, как Брюс Ли, и выражение лица у меня не такое убийственно-хладнокровное, как у Стивена Сигала. Но все мои годы, начиная с армии, я занимался в основном физической работой. Я - жилистый, подвижный. Я отжимаюсь сто двадцать раз и подтягиваюсь тридцать пять. Я могу сделать сальто назад и сесть в шпагат - хоть в продольный, хоть в поперечный. Работа у меня такая. Я - жонглер и немножко акробат. Кулаки у меня здоровые и увесистые, могу вас уверить. Русские кулаки. И реакция превосходная - это сказал мне один боксер-перворазрядник, которому я поставил два фингала за пять минут.

Короче говоря, внешне я - самый обычный молодой человек. При росте в сто восемьдесят пять я вешу семьдесят пять килограммов. Не слишком много. Но все эти килограммы - чистые мышцы. По сравнению со средним испанцем я долговязый и худой. По сравнению с Вовой и Лехой я был низеньким и безнадежно тощим, потому что в каждом из них было не меньше ста двадцати кило - навскидку. И росту больше ста девяноста. Они были здоровыми быками, вполне созревшими, чтобы отправлять их на бойню.

Для корриды они, конечно, подходили плохо. Потому что черные быки миурской породы, которых выгоняют на арену, состоят, кажется, из одних мышц. Они хорошо тренированы, эти мощные испанские быки. Мои же, пардон, соотечественники больше походили на свиней. Они были розовыми по причине некоторой обгорелости на солнце. Они были гладкими и блестящими. Они были огромными. И еле двигались. Жира тут было явно больше, чем мышц. Если мышцы вообще были.

Не знаю, кому они собирались продавать свое самопальное порно. Я бы такое кино не купил, меня стошнило бы на втором кадре. Не от девушки, конечно, а от Вовы с Лехой.

Девушка была красивая. Я, в принципе, и так хорошо представлял, как она выглядит. Ее обтягивающее платьице, в котором она сидела там, в Барселоне, ничего не скрывало. Но теперь, когда на ней не было этого платья, она была просто ослепительна. У меня даже голова закружилась от такого зрелища.

Плохо она на меня действовала. Плохо. Я видел много голых девчонок в своей жизни. Со сколькими я спал? Не знаю, сосчитать не могу - память у меня плохая. И многие из них были, наверное, красивее этой испанки. Но для меня это не имело особого значения, потому что она сводила меня с ума. Я был определенно болен. Мне даже пришлось закрыть глаза, чтобы перевести дыхание и не кончить прямо сейчас, в таком неудобном положении.

На ней не было почти ничего, только узкие трусики из черной блестящей кожи. Причем сидела она, расставив ноги, и на трусиках ее был вырез в самом интересном месте.

Конечно, это они надели на нее такую порнографическую одежонку. Скоты. Потому что она ничего такого сама надевать бы не стала. Я думаю, что ей очень не нравилось то, что сейчас происходило. Я думаю даже, что она пыталась сопротивляться этим двум бугаям, потому что была привязана веревками - отдельно каждая рука и нога. Она была распята в сидячем положении, а во рту ее был кляп.

Предупреждал же я ее, с кем она имеет дело. Но она предпочла пойти с этими уродами. А ведь могло получиться все иначе: она должна была встать, пока эти двое орошают писсуары, и быстро пойти вместе со мной к моему мотороллеру. И через пять минут мы бы летели вперед, к нашей любви и свободе. А потом мы сидели бы в лучшем ресторане и пили изысканное вино. Она сама заказала бы это вино, потому что я в испанских винах не разбираюсь. Я дарил бы ей самые красивые цветы на свете, целовал бы ей руки. А потом у нас была бы ночь - самая счастливая в нашей жизни. Потому что я никогда бы не расстался с ней. Я убил бы любого, кто подошел бы к ней ближе чем на десять шагов…

А теперь мы связаны, как бараны перед закланием. И пара жирных свиней собирается глумиться над нами.

Может быть, это и в самом деле - ловушка Дьявола? Потому что так быть не должно.

Я снова открыл глаза. И пожалел об этом. Потому что один из них, по имени Вова, смотрел прямо на меня.

– Гляди-ка ты, оклемался! - сказал он. - Я уж думал, он того, концы отдал. Ты его хорошо кочергой приложил, Лех.

– Ага! - Леха, тоже повернулся ко мне. - Нет, ты прикинь, в натуре, фраер какой! Пилил за нами на инвалидке своей с самой Барселоны, думал, что не заметим. А потом вокруг дома начал шмонаться, за ручки дергать. По лестнице полез. Они что, все идиоты такие, эти испашки? Сразу видно, никогда в нормальной стране не жили, не привыкли бояться. Козел… Вот что с ним теперь делать?

– Шлепнуть его, - сказал Вова. - Он же это, типа жонглер - по улице шляется, шарики свои кидает. Человек никому не нужный. Никто его искать не будет. А если мы его отпустим, он нам такого шухера тут наведет… Он вообще не из этой пьесы, лишний он.

– Сейчас прямо?

– Сдурел, что ли?! - рявкнул Вова. - Твое дело сейчас чего? Кино снимать! Девчонка вон совсем раскисла! Стегнешь ее пару раз кнутом, мигом резвой станет! Оттрахаем, снимем все как надо! Ас этим циркачом потом разбираться будем - без свидетелей.

– В другую комнату его, может?

– Пусть сидит, смотрит. Потом на том свете будет чего вспомнить.

Я сидел и тупо молчал. Не приходило мне в голову ничего подходящего, что мог бы я сказать в этой ситуации.

Бычары все еще возились. Может быть, супераппаратуру свою настраивали - простенькую видеокамеру под названием «Сонька»? Jlexa уже спустил трусы и стоял ко мне задницей - толстой, розовой, размера пятьдесят шестого. Девушка отчаянно дергалась на диване, пытаясь вырваться из веревок.

Леха щелкнул в воздухе кнутом. Дурным кожаным кнутом, купленным, вероятно, в магазине «Все для садомазохистов и онанистов». Вова пошел к видеокамере и заглянул в глазок.

– Пойдет, - сказал он. - Давай!

Мне стало совсем плохо. Я завозился, пытаясь хоть как-то ослабить руки в чертовых браслетках. Я забормотал что-то вполголоса.

Я бормотал что-то. Я произносил какие-то слова, звучащие вполне осмысленно. Самое удивительное, что я этих слов никогда не слышал. И тем не менее я тихо, но четко выговаривал слова на незнакомой мне латыни.

Это звучало как заклинание. Или как молитва.

И когда я произнес последние слова: «…Deo Volente! Sanctus! Amen!»[ Волею Божьей! Свят! Аминь! (лат.)], в наручниках, сковывающих меня, что-то тихонько звякнуло.

Они разомкнулись, эти наручники, и упали на пол.

Я сидел, не в силах пошевелиться. Потому что я был невероятно испуган. Кровь отлила от лица моего. Я никогда не встречался ни с чем сверхъестественным, я даже не верил в сверхъестественное. И вот теперь я сам, самостоятельно, прочитал заклинание, избавившее меня от цепей. И даже не знал, откуда оно взялось в моем съежившемся от страха мозгу.

Знал. Знал, конечно. И хотя мне больше пристало бы радоваться в тот момент, потому что руки мои были свободны и я получил отличный шанс выжить, я с трудом дышал от страха.

Потому что это значило то, что мне вовсе не привиделись те двое людей в балахонах и каземат, в котором я валялся на гнилых шкурах. Они существовали на самом деле - здесь, в Испании, много веков назад. И я каким-то образом в самом деле побывал там.

Девчонка заорала, как ненормальная. Я вздрогнул и снова вернулся к реальности.

Оказывается, бегемот Леха уже вытащил тряпку из ее рта и пытался засунуть туда что-то другое. Он уже начал свое кино. Судя по всему, он успел пару раз хлестнуть мою девушку плеткой, потому что на левой руке ее вспухали багровые полосы.

Я вдруг ощутил, насколько ясна моя голова - словно не били по ней сегодня чугунной кочергой. Я почувствовал, насколько легко и послушно мое тело.

Наступило время фаэны.

11

– Эй ты! - громко сказал я по-русски и поднялся на ноги. - Поросенок жирный! Повернись сюда!

Леха, казалось, поворачивался целый час. Долгий час растянутых секунд, утонувших в прибое адреналина. И я медленно делал свои пять шагов от камина - плыл в кричащей, напряженной тишине. И в тот момент, когда круглое свинячье лицо уставилось на меня круглыми от изумления глазами, оно встретилось с моим кулаком.

Наверное, мне нужно было сделать по-другому - бить его старательно, долго, с пыхтением, вымещая всю ненависть нормального гомо сапиенса к человекообразным скотам. К свиньям, попирающим копытами своими наше достоинство и наш разум, заваливающими навозом своим ту грань, что отделяет человека от животного. Мне нужно было переломать ему кости, разбить коленом то, что он считал своим мужским сокровищем. Но в этот момент я был не просто самим собой. Я был кабальеро, я защищал честь дамы и не мог опуститься до такого.

Мой удар - он был своего рода пощечиной, вполне крепкой. Потому что Леха полетел через всю гостиную, приземлился на стеклянный круглый стол и рухнул вместе с ним на пол, расколотив его на тысячу осколков.

И в тот же момент я был сбит с ног. Я совсем забыл про другого двуногого, про Вову. Он бросился на меня, как борец сумо, всей своей полуторацентнерной тушей. Я упал навзничь, треснулся бедной своей спиной о твердые плиты пола. И полтораста килограммов вонючего свинячьего мяса и сала шлепнулись на меня сверху, выбив дыхание.

Он возился на мне, пытаясь добраться до моего горла. Хотел задушить меня, гаденыш. И я никак не мог скинуть его - слишком уж он был тяжелым. Я пытался выпростать руки свои из-под этой туши, а он не давал мне сделать это. Он сжимал мои руки коленями, он потихоньку полз вперед и скоро уже сидел на моей груди. Наверное, он когда-то занимался борьбой. А почему бы и нет? Не всегда же он был таким жирным? Многие быки начинают свой путь с занятий спортом.

И в тот момент, когда он добрался-таки пальцами до моей глотки, я вытащил одну руку из-под него - правую. Этого было достаточно.

Его передние конечности упирались в мою шею. Он пыхтел, стараясь отжать мой подбородок от груди. Я вынес свою свободную руку вперед и ударил локтем по его рукам.

Есть такой прием. Я долго разучивал его, когда был в армии, а теперь впервые применил на практике. Это хороший прием, потому что основан на законах физики.

Руки его согнулись от моего удара, и он полетел лицом прямо на меня. Я нагнул голову вперед, и нос его встретился с моим лбом - с размаху.

Кто не знает - могу проинформировать: лоб по твердости значительно превосходит нос. Так что я не пострадал. Чего нельзя сказать о Вове. Если б нос его был подлиннее, он выскочил бы с другой стороны его дубовой головы. А так он просто вдавился с хрустом. Вова хлюпнул кровью, глаза его закатились, и он начал медленно сползать с меня.

Я помог ему, поддал коленом, и он грузно шлепнулся на пол. Не знаю - был ли он в сознании. Какая, в конце концов, разница? Есть такая категория людей, которая проводит всю жизнь, не приходя в сознание - он был как раз из таких. Лежал себе тихо, дышал громко ртом, и ладно.

А я поднялся. Поднялся с большим трудом, потому что после этого падения я уже не ощущал легкости в теле, и нога у меня плохо двигалась. А на шее, наверное, были кровавые царапины от Вовиных грязных ногтей. Словом, я получил сегодня свое сполна. И справедливо полагал, что с меня хватит.

– Привет, - хрипло сказал я. - Я же предупреждал тебя, глупая ты девчонка, что эти двое иностранцев - bandidos и bastardos.

– Извини. - Она прятала взгляд. Наверное, неудобно ей было, что она оказалась такой глупой. А может быть, стеснялась оттого, что сидела передо мной, раздвинув ноги, в таком несколько экзотическом костюме и не могла пошевелиться. - Ты что собираешься делать? Может быть, это… Ты хочешь меня? Прямо сейчас?

– Ты еще глупее, чем я думал, - пробормотал я и зашарил взглядом по комнате, пытаясь найти что-нибудь острое, чтобы перерезать веревки.

Всегда так. В уме придумываешь какие-то высокие фразы, чуть ли не стихами говоришь. А произносишь первые слова - и вот она, тупость и банальщина. Наверное, оскорбил девушку. Но и она тоже хороша! Конечно, я хотел ее, она ясно видела это. Это нельзя было бы скрыть даже тремя парами ватных штанов. А что я мог поделать? Она действовала на меня как болезнь. Яс трудом контролировал себя.

Хоть бы ножик завалялся в этой чертовой гостиной! Ничего подходящего!

Ага, вот! Две мои бандерильи лежали в углу. Наконечники их имели не слишком острые грани, но все же возможность перепилить веревку,была. Я взял обе и пошел к моей девушке.

– Не бойся. Тыкать в тебя этими пиками не буду. Надо перерезать веревки и уходить отсюда. Пока твои свиньи не очухались.

– Спасибо… - едва слышно прошептала она.

12

И все же это был еще не конец истории. Если вы думаете, что на этом все кончилось, вы ошибаетесь.

Один раз я был свидетелем такого - на корриде. Я был свидетелем того, как тореро, уже уложивший своего последнего быка, уже предвкушавший роскошный обед в обществе друзей и подружек, получил удар рогом под ребро.

Он оказался жертвой своей самонадеянности. Потому что бычок, вроде бы уже совершенно мертвый, вдруг поднялся на ноги и пырнул его, торжествующего тореадора, стоящего с воздетыми вверх руками и снисходительно принимающего рукоплескания трибун.

Его унесли с арены, того тореро. Я не знаю, умер ли он. Бык проткнул его насквозь, а я, как видите, пока жив. Хотя, по всем законам логики, давно должен кормить червей.

Я стоял на коленях перед моей девушкой. Я только что перерезал последнюю веревку. Я уже думал, в какой хороший магазин отвезти мою даму, чтобы купить ей новое платье взамен разорванного. И вдруг я увидел, как глаза ее округляются.

Она увидела что-то там, сзади меня, такое, что привело ее в ужас.

Я еще не успел повернуться. Моя голова, конечно, начала движение туда, по направлению к источнику опасности. Но я уже знал, что это за опасность. Бык по имени Леха - я не добил его. Не добил, потому что был плохим тореро. Я просто отправил его в аут и успокоился. А он ожил.

Вероятно, мне уже приходилось убивать людей. Я и сам точно не знал, убил ли я кого-нибудь. Мне не повезло четырежды - я попадал в Карабахе в такие заварушки, где был только один выбор - убивать или быть убитым. Четыре раза мой взвод влетал в засаду - не так уж и мало для года службы. Но тогда неясно было - сам ли ты убил этого человека или кто-то другой из твоего взвода? Потому что автоматные очереди грохотали со всех сторон, лупили по барабанным перепонкам, заставляя втягивать голову в плечи, и пули выбивали твердые осколки из камней, за которыми ты прятался. И ты стрелял - сперва в белый свет, а потом, уже попривыкнув, стрелял более осмысленно, целился в черные фигурки, которые перебегали от камня к камню, и кто-то из них валился, и кто-то из наших падал, схватившись за развороченный живот и беззвучно матерясь белыми губами…

А потом они лежали рядком на твердой земле. И солнце палило, и все смотрели на них, и все что-то шептали почти неслышно. Может быть, молились, хотя мы были комсомольцами и молитв нам не полагалось. И мухи появлялись - первые черные мухи, откуда-то они всегда узнавали, что пришла смерть и есть новая еда для их личинок. А мертвые лежали рядком - наши и чужие. Убитые. И наших всегда было меньше. А чужих больше, намного больше. Ведь не зря же нас учили убивать. Убивать мы умели лучше. Тогда, за много лет до позорной войны в Чечне. Чужих убитых было больше, и это почти наверняка означало, что кто-то из них убит моей пулей. Убит мною…

В конце концов я поймал свою пулю. Может быть, камень, за который я упал, был слишком мал. А может быть, я слишком уверовал в свою счастливую звезду и не вовремя высунул глупую голову, чтобы лучше видеть, куда стреляю…

Вот о чем я, наверное, думал в ту долю секунды, пока поворачивался навстречу опасности. А может, и не думал. И даже скорее всего, не думал, потому что не было времени подумать обо всем этом.

Я просто поворачивался и видел уже боковым зрением, что бык действительно ожил, и даже стоит, расставив ноги, как агент ФБР из какого-то сериала, и держит обеими руками пистолет, смотрящий прямо мне в лоб. И даже мысль успела судорожно мелькнуть - не может быть такого, откуда у быка этого пистолет, не может быть такого здесь, в Испании, куда просто так не провезешь оружие, и получить лицензию на ношение оружие этот дебил, конечно, здесь не может…

А руки мои уже знали. Знали, что это - самый настоящий пистолет, и совсем неважно, откуда он взялся. Руки мои знали и действовали совершенно независимо

от меня, самостоятельно они действовали. А может быть, и не самостоятельно, только вот командовал ими теперь не я, а кто-то другой свыше. Во всяком случае, мне хочется верить, что это был кто-то свыше.

И в тот момент, когда я завершил свой поворот и увидел зрачок ствола и дьявольское пламя, вырвавшееся из этого зрачка, потому что бык уже нажал на курок, чтобы убить меня и разрушить мой мир, в этот самый момент руки мои успели вытянуться вперед меня и вытянуть передо мной две мои бандерильи, которые они держали в своих пальцах:

Руки мои скрестили бандерильи и составили крест из двух мохнатых желто-оранжевых палок.

А губы мои вдруг произнесли слово. Это было очень короткое слово, один лишь звук, и я никогда не слыхал его доселе. Я не запомнил его тогда, к сожалению. Но я сказал это слово - едва слышно.

И пуля остановилась. Она тюкнула в перекрестье моих бандерилий, но силы у нее уже не было. Она упала на пол, как обычный сплющенный шарик из металла, и покатилась под диван.

Бык Леха уже снова давил на спусковой крючок своего пистолета. Он даже успел нажать на него. Но вторая пуля полетела в потолок. Потому что я метнул свои бандерильи - обе сразу, как бандерильеро кидает их в быка. Они коротко взвизгнули от радости, мои палки. Они вошли в бычью плоть обе одновременно, как стая пираний атакует свою добычу. Они воткнулись в грудь бычиного человека, они не проткнули его, но опрокинули на спину. Бросок был очень сильным. Это был бросок профессионального жонглера, который втыкает ножи в дерево с расстояния пятидесяти метров.

А дальше я опять сделал что-то непонятное. Я не подскочил к поверженному быку, и не добил его шпагой, и не отрезал ему уши в знак своей победы. Я вообще не смотрел на него больше. Вместо этого я схватил свою девчонку в охапку и потащил ее на балкон.

Я не помню, как я вытащил ее из этого дьявольского дома, как спускался, держа ее на плече, по ломающейся под ногами лестнице, как перемахнул вместе с ней через ограду и как пули осатаневшего от ярости и все еще живого быка свистели вокруг нас. Потому что очнулся я в тот момент, когда мы уже летели на моем скутере по шоссе. Она сидела сзади меня, прижалась ко мне, обхватила меня руками, чтобы не слететь на полном ходу на дорогу. Меня мотало по дороге, как пьяного.

– Стой! - Я вдруг понял, что она кричит мне прямо в ухо. - Ты с ума сошел?! Остановись, ты убьешь нас обоих!

Я сделал резкий вдох - мне показалось, что я совсем и не дышал с тех пор, как начал свое безумное бегство. Я осторожно начал сбавлять скорость. Я оглянулся вокруг. И, конечно, увидел то, что и следовало ожидать в такой ситуации.

Машины притормаживали, объезжая нас. Водители таращились из окон, едва не теряя контроль над управлением. Кое-кто даже гудел и махал нам из окна рукой. И было отчего - моя девчонка сидела за моей спиной абсолютно голая, если не считать кожаных трусиков, которых почти и не было. Один сплошной вырез.

– Может быть, ты все-таки остановишься? - Она прекратила орать и говорила теперь убийственно ледяным тоном. - Мне нужно что-нибудь надеть. Мне не нравится, что половина Испании таращится на мою голую попу.

Я остановился.

– Там, в сумке, камзол, - сказал я, не глядя на нее. - Одежда, в которой я выступаю. Достала его? Надевай.

– Он потный!

– Надевай. Сейчас мы заедем куда-нибудь, и я куплю тебе одежду.

Она молча плюхнулась на сиденье и обняла меня сзади. Камзол мой бархатный, шикарный, вонючий все-таки надела. Все же лучше, чем ничего.

В город заезжать мне не хотелось, слишком экстравагантный был вид у моей девушки. Пожалуй, так и на полицию нарваться можно.

Мне повезло, на ближайшей автозаправке был небольшой магазинчик. Я остановился. Народу здесь не было, только парнишка у колонки близоруко таращился на нас, очевидно, соображая, не галлюцинации ли у него начались.

– Подожди здесь, - сказал я. - Сиди на скутере, не вставай. Тебе лучше не вставать. Камзол короткий, сразу все видно…

Она молчала.

Я зашел в магазинчик и, не выбирая, купил майку и девчоночьи брюки-слаксы. Хотел купить трусики, но передумал. И так уж продавщица, тетка лет пятидесяти, смотрела на меня с подозрением.

– Грасьяс, - пробормотал я. - Можем мы воспользоваться вашим туалетом, сеньора?

– Да, - хрипло сказала женщина. - Туалет открыт. Может, вы все-таки купите нижнее белье вашей девочке, hombre [Дружище (исп.).]? Она одета во что-то странное.

Я поглядел в окно. Девчонка моя все-таки встала и стояла теперь во всей красе, да еще и камзол расстегнула - для вентиляции, наверное. Puta madre.

– Спасибо, не нужно. - Я схватил одежонку и вылетел из магазина чуть ли не бегом.

– Что ты делаешь?! - зашипел я и схватил ее за руку. - Ты ведешь себя, как…

– Ты купил? - Она вырвалась. Улыбалась так, что я чуть с ума не сходил. - Ты все еще хочешь меня, тореро? Давай одежду.

– Вот… - Я сунул ей сверток. - Слушай, тут не все, конечно, но мы сейчас поедем и купим… Можешь переодеться в туалете, он открыт.

– Ага. - Она стащила с себя мой камзол и бросила на мотороллер. - Да, вот еще что… Не обижайся на меня. Спасибо тебе, правда! Ты - замечательный.

Она обняла меня за шею и поцеловала. А потом пошла к туалету. Я смотрел на нее со спины и обалдело хлопал глазами. Голова моя кружилась. Походка у нее была, как у супермодели. И попка… Dios [Боже… (исп.).]…

Она захлопнула за собой дверь. А я медленно опустился на землю, сел прямо на бордюр, потому что стоять уже не мог.

Я сидел и смотрел, как идиот, на дверь этого злосчастного туалета, на которой висела табличка «Privado» [Частный (исп.).]. Не мог глаз оторвать. Я представлял, как она сейчас там умывается, и переодевается, и делает что-то еще… И я знал, что пройдет минут пять, и она выпорхнет - такая красивая, что сердце мое снова даст перебой, и скажет: «Привет, тореро. Как тебя зовут? Мигель? Здорово! Поехали, Мигель»…

А еще я почему-то вспоминал то место, в котором очнулся, когда получил кочергой по голове. Не хотел вспоминать, но все же вспоминал этот смрадный каземат и двух людей, которые рассматривали меня, валяющегося в углу, как выходца из другого мира. Вспоминал двух людей, которые не дали мне умереть сегодня. Которых не могло существовать и которые все же существовали. Я вынужден был признать это. Потому что крест, составленный из двух бандерилий, и короткое заклятие из одного слова остановили пулю. Это нелегко - остановить пулю. И если пуля расплющивается о деревянную палку, то это уже колдовство. А что же иначе?

И вот что еще… Если верить словам Фернандо де ла Круса, препоганейшая ситуация, в которой я имел счастье побывать сегодня, была только цветочками по сравнению с тем, что мне предстояло в будущем. Я, оказывается, был каким-то Клавусом, и место, где мне предстояло выполнить свою, неизвестную мне самому миссию, называлось «La Puerta del diablo».

He очень- то приятное название, смею заметить.

– Простите, сеньор… - Кто-то дотронулся до моего плеча, и я чуть не заорал от неожиданности. Это была та самая матрона из магазина, может быть, владелица этой заправки или жена владельца. Взгляд у нее был начальственный. - Ваша девушка… она не заснула там? Она находится там уже двадцать минут. Это частное заведение, и вы не можете…

– Да-да, конечно… - Я заулыбался извинительно, вскочил на ноги.- Задумался снова, кремлевский мечтатель. - Эй! - Я деликатно постучал пальцем по двери. - Ты скоро… дорогая?

Черт побери. Я даже не узнал, как ее зовут. Ответа не было. Только звук текущей воды. Я испугался. Я потянул дверь на себя. Она бесшумно открылась.

В туалете никого не было.

Там было окно в задней стене туалета. Квадратное окно, довольно большое. И оно было распахнуто. Моя девушка, моя прекрасная дама, из-за которой я сегодня чуть не лишился жизни и попал в странную мистическую историю, сбежала от меня.

Кожаные трусики висели на светильнике. Я тупо сорвал их и сунул в карман.

– Это что еше такое?! - сварливый голос сеньоры раздался из-за спины. - Она взяла мою помаду! И измазала зеркало! Que escandalo! [Какое безобразие! (исп.)]

Только теперь я увидел надпись на зеркале, расплывающуюся большими кровавыми буквами.

«ПОЧЕМУ ТЫ НЕ УБИЛ ЭТИХ БЫКОВ, ТОРЕРО?» - было написано там.

Часть вторая: ПОЛЫНЬ В СЕРДЦЕ

1

Я думаю, теперь вы начали потихоньку разбираться, что к чему и что это за девушка такая, о которой я думал утром того дня, который называю «Днем Дьявола». Впрочем, я думал об этой девушке не только тем утром, теперь я думал о ней постоянно. Я думал о том, кто она такая, и как ее зовут, и почему так странно она себя вела, и почему сбежала от меня. Я сам придумывал ей имена - каждый день новое, и сам сочинял ее биографию, и сам разговаривал с собой от ее имени. Она жила день и ночь в моем воспаленном воображении, и в то же время я совершенно не представлял, где ее искать и увижу ли я ее когда нибудь еще в своей жизни.

Короче говоря, она стала моей навязчивой идеей. Сами понимаете, это не очень хорошо - иметь в голове навязчивую идею. Это разбивает вашу свободу к чертовой матери. Но я ничего не мог с собой поделать. Она выбила меня из колеи, эта красивая девчонка. Выбила из колеи даже больше, чем пара не добитых мной русских быков и загадочное видение, посетившее меня, пока я валялся в отключке.

Я, конечно, пытался найти ее. В первые недели я таскался каждый день на ту площадь, где в первый раз увидел ее. Само собой, ее там не было. Я не работал там,на этой площади - я не мог там работать, чтобы не примелькаться. Я просто сидел и пил. Честно говоря, после того дня пить я стал очень много, старался растворить свою депрессию в литрах спиртного. Ничего хорошего, разумеется, из этого не выходило. Я просто сидел час за часом за тем самым столиком, на том самом стуле, на котором когда-то сидела она. Я даже сделал специальную пометку на этом стуле, и если он перекочевывал куда-нибудь за другой стол, находил его и с извинениями возвращал обратно. Я сидел на этом стуле и поглощал все, что можно выпить, без разбора. Я тупел, но тоска моя не становилась от этого слабее. Она грызла мое сердце, как голодный пес обгладывает кость, найденную на помойке. Иногда я забывался и стонал от этой боли, и люди за соседними столиками оглядывались на меня. На лицах их было написано сочувствие.

Как видите, я заболел. У меня была болезнь под названием «неразделенная любовь». И конечно, я думал, что это - смертельно и неизлечимо. Я вовсе не собирался подыхать, но чах на глазах. Жить мне стало неинтересно.

Один раз я даже познакомился с двумя девчонками, хорошенькими голландками, лет двадцати, каждая чуть ли не выше меня ростом, светловолосыми студенточками. Вернее, они познакомились со мной. У меня были единственные свободные места за столиком, и они приземлились туда. Они были замечательными, эти девушки. Они щебетали, как птички. Они стащили меня с просиженного стула и повезли к себе. Они пытались сбить мою депрессию, как сбивают температуру. Кажется, я им понравился, хотя и не представляю, кому я мог понравиться в таком сопливом состоянии. А может быть, они просто жалели симпатичного хмурого парня. Я сказал им, что я - тореро и меня выгнали с работы, потому что я не смог убить двух быков. Мне было хорошо с ними, только я ничего не мог сделать в ту ночь. Мы просто сидели, и пили что-то, и трепались, и целовались почти по-дружески, а утром я проснулся с ними в одной постели. Я тихонечко вылез, оделся и пошел домой. Мне было стыдно перед ними, потому что они меня хотели, а я их- нет.

Кстати, тогда я вспомнил фразу, которую моя девчонка, моя любимая хулиганка, написала на зеркале: «Почему ты не убил этих двух быков, тореро?»

В самом деле, почему?

Для меня было совершенно ясно, почему я не убил их, хотя мог это сделать без особого труда. Потому что я вовсе не собирался никого убивать. Все-таки они были людьми, а я - не убийца. Я очень мирный и порядочный человек, между прочим. Непонятно для меня было другое. Почему она, моя девушка, моя прекрасная дама, хотела, чтобы я их убил?

Наверное, она была еще слишком юна и не понимала ценности человеческой жизни. Они жестоко обидели ее и, с ее точки зрения, заслуживали сурового наказания. Смерти…

Нет, не так все это было. Что-то подсказывало мне, что совсем не проста была моя девушка. Она была искушена жизнью гораздо больше, чем мне бы этого хотелось. И истинных мотивов ее поведения я понять не мог. Не мог, и все тут. Наверное, слишком туп был.

Дьявольское наваждение - вот что все это было. Правы были эти двое - де ла Крус и де Балмаседа.

Это были проделки Рогатого.

2

Я был болен - уже сказал, какой болезнью. Но оказалось, что болезнь эта - хроническая. И как у любого хронического заболевания, бывают у нее периоды обострения и светлые промежутки. Поэтому напрасно я боялся умереть. Наметились у меня скоро признаки улучшения состояния.

Началось это тогда, когда кончились деньги. За три недели я благополучно пропил все, что заработал и отложил за последние полгода. Я остался на мели. Жрать же мне по-прежнему хотелось, несмотря на неизлеченную любовь.

Что ж, болен - не болен, а работать надо. Снова я достал свои шарики, и кастаньеты, и бандерильи, количество которых уменьшилось на две, и прочие причиндалы. Я даже постирал свой камзол. И пошел на улицу - жонглировать.

Хотя душа моя была больна, тело чувствовало себя довольно неплохо. Несмотря даже на трехнедельное неумеренное употребление алкоголя. Оно прекрасно управлялось со своей работой, мое тело. Оно жонглировало с каждым днем все лучше.

И однажды случилось то, что давно должно было случиться. Я нашел работу. Вернее, она сама нашла меня.

Я отработал тогда свой номер с бандерильями. С блеском. Все зрители бросили жевать свою паэлью и смотрели на меня, а когда я поймал бандерилью зубами, все дружно заорали от восторга. Открытое кафе, в котором я выступал, находилось за городом. Оно стояло около большого шоссе. Здесь было два десятка столиков и все были заняты, потому что кормили в этом заведении хорошо.

Я прошелся между столиками и собрал свою жатву - довольно скромную, правда. Особенно с учетом того, что мне предстояло «отстегнуть» бабки хозяину этого кафе. Только один господин неожиданно положил в мою коробку неплохую купюру.

– Подойдешь потом ко мне, мучачо [Парень (исп.)], - сказал он. - Поговорить нужно.

И посмотрел на меня внимательно, оценивающе. Ощупал глазами с головы до ног.

О чем он собирался со мной говорить? Черт его знает. Сперва я решил, что он - один из тех богатых гомосексуалистов, которые твердо уверены, что за свои деньги могут купить любого парня. И в этом случае разговор у меня с ним был бы короткий - я бы вежливо послал его на три буквы. Я много чего попробовал в своей жизни, но однополой любви не пробовал. И пробовать не собираюсь.

Я ходил и собирал свои деньги, затем разговаривал с хозяином заведения, толстым Мартинесом, а сам незаметно поглядывал в сторону этого господина. Я прикидывал, стоит ли к нему вообще подходить или лучше незаметно улизнуть на мотороллере, от греха подальше.

И все же я решил подойти к нему. Гомосексуалистом он не был, в этом я готов был поклясться. Было этому господину лет около сорока пяти, и выглядел он, как типичный macho [Самец, щеголь (исп.).]. Я, между прочим, ничего не имею против мужиков, выглядящих как мачо. Я даже сам хотел бы выглядеть таким пижонистым самцом, только денег у меня для этого маловато. Потому что если ты, поддавшись соблазну мачизма, пойдешь в дешевый магазин и купишь там что-нибудь а Lа Антонио Бандерас, то будешь выглядеть соответственно - как дешевый поддельный Бандерас.

Этот выглядел, как настоящий дорогостоящий мачо. Он сидел, положив ногу на ногу. Он откинулся на спинку синего пластикового кресла и курил сигару. Не толстую длинную «Гавану», которыми смачно чадят американцы. Он курил тонкую испанскую сигару - дорогую, с хорошим душистым табаком. Он выпускал дым тонкой струйкой, создавая вокруг себя аристократическую атмосферу. На нем была ослепительно белая рубашка с воротничком-стойкой и двумя рядами маленьких пуговиц из черепахового панциря. На нем были черные брюки, выглаженные, безукоризненно подогнанные в талии, с широким поясом. А на ногах у него были черные узконосые туфли с тонкой подошвой, сделанные из лаковой кожи, настолько отполированные, что в них отражалась половина Испании.

Волосы у него были смазаны бриолином и зачесаны назад - волосок к волоску. Небольшие бакенбарды. И, разумеется, тонкая щеточка усов - как фирменный знак законченного мачизма в его североиспанской разновидности.

Я подошел к нему.

– Садись, амиго [Друг (исп.)], - сказал он, качнув ногой и показав мне сигарой на кресло. - Раздумываешь? Я вижу, ты раздумываешь, зачем я тебя позвал? Не окажусь ли я богатым педерастом и не предложу ли тебе денег за твою невинную задницу? Об этом ты думаешь?

– Да, - ответил я и плюхнулся в кресло.

– Ну, и что ты скажешь на этот счет?

– Вы - не maricon, - сказал я. - Это видно невооруженным глазом.

– Спасибо за комплимент! - Он захохотал, и сразу стало видно, какие у него хорошие, ровные и белые зубы. - Что будешь пить?

– Я за рулем, - скромно ответил я.

– Тогда пиво.

– Виски.

– Ого… - Брови его чуть-чуть поднялись вверх. - И какое же виски ты предпочитаешь, амиго?

– Шотландское blended, - сказал я. - Chivas Regal. Предпочтительно - «Королевский салют». Неплохое пойло, двадцать один год выдержки.

Я назвал самый дорогой сорт виски, который знал. Сам я его, конечно, никогда не пробовал. Но почему бы не хлебнуть глоточек на халяву?

– Хм… - Мужчина озадаченно качнул головой. - Ты хоть представляешь, сколько стоит это твое пойло?

– Точно не помню. Баксов двести пятьдесят за бутылку. Недорого, конечно. Просто я думаю, что в этом заведении вряд ли найдется что-то более дорогое и приличное.

– Понятно. - Мужчина снова улыбнулся. - Сатагего, - подозвал он официанта. - Принесите-ка нам пару виски. «Королевский салют» у вас есть?

– Боюсь, что нет. -Парнишка-официант извинительно осклабился. - Это слишком дорогой сорт для нашего заведения. Могу предложить вам «Джонни Уолкер».

– Давайте. На ваше усмотрение. - Мой незнакомец снова затянулся сигарой и уставился на меня. - Меня зовут Габриэль Феррера. А вас как, уважаемый ценитель виски?

– Мигель Гомес, - Я протянул руку. - Будем знакомы.

– Ты - иностранец, Мигель? Из какой ты страны? Португалец?

– Я - из России, - сказал я.

– Ты - русский? Настоящий русский?!

Почему- то всегда так. Стоит сказать кому-нибудь, что ты из России, и на тебя начинают смотреть, как на инопланетянина. Это «новые русские» нам репутацию подпортили. Никто теперь не может поверить, что русский может быть нормальным, хорошо говорить на испанском, не иметь в кармане пачку долларов, перетянутую резинкой, и не держать пальцы врастопырку.

– Я - полуиспанец-полурусский, - сказал я. - И у меня есть вид на жительство.

– Это хорошо. - Феррера потер пальцем подбородок, что-то рассчитывая в уме. - Это совсем неплохо.

– Неплохо? Что - неплохо?

– Хорошо, что ты полукровка. Полукровки - они талантливые. Я и сам - полукровка. Папа из Валенсии, а мама из Мадрида. - Феррера захохотал над своей шуткой, понятной только долбанутым испанцам. - И вид на жительство - это совсем неплохо.

– Рог salud! [За здоровье! (исп.)] - торжественно произнес я, поднял стакан и выпил свою порцию виски одним глотком. Феррера посмотрел на меня, как на умалишенного.

– Еще виски! - показал я палец официанту. - Господин Феррера, мне очень нравится сидеть тут с вами, в вашей компании и пить за ваш счет. Но, к сожалению, я испытываю сейчас некоторые финансовые трудности и поэтому вынужден постоянно работать. Мне придется покинуть вас минут через пятнадцать, и мне бы хотелось выяснить, в чем состоит ваше дело ко мне. Так сказать, gist of the matter [Суть дела (англ.).].

– Так, - произнес он. - Ты говоришь еще и по-английски. Это тоже хорошо.

– Это просто замечательно!

Он уже начал доставать меня своими «хорошо» и «неплохо». Я решил, что сейчас тяпну свое второе виски - залпом. И поеду.

– У тебя есть медицинская страховка?

– Есть, разумеется. В принципе, она мне не особенно нужна. Я никогда не болею.

Вот оно что. Он, наверное, страховой агент. Попытается мне сейчас всучить какую-нибудь разновидность медицинской страховки с суперскидками. Тоже мне, нашел клиента - полунищего жонглера с видом на жительство. Я был о нем лучшего мнения.

– Я имею в виду другое. Не болезни. У тебя очень рисковый номер с этими бандерильями. Когда-нибудь ты все-таки зазеваешься и захлопнешь свою пасть на полсекунды позже, чем полагается. И тогда ты будешь похож на барашка на вертеле. Тебе понадобится хорошая медицинская страховка.

– В этом случае мне понадобится хорошее место на кладбище. У вас нет недорогого местечка на кладбище про запас, сеньор Феррера? Я бы оплатил авансом.

– Я не страховой агент, - сказал Феррера. - Между прочим, ты мог бы быть со мной повежливее. И оставь свои не слишком умные шутки, потому что я хочу предложить тебе работу.

– Какую?

Не могу сказать, что я подпрыгнул от радости. Потому что мне часто предлагали работу. Узнав о том, что я - безработный и еще не гражданин Испании, мне предлагали работу. Разумеется, без официального оформления. Это хороший способ сэкономить деньги - нанять парня-иностранца за треть цены и заставить его пахать, как Папу Карло - строителем, или сезонным рабочим на винограднике, или мыть посуду и убираться в баре. Меня это не интересовало.

– Ты был когда-нибудь в Парке Чудес?

– Да.

– Я -менеджер. Я работаю в этом парке и могу предложить тебе там неплохую работу.

– Господин Феррера, - я говорил очень серьезно. - Я иностранец, но через некоторое время надеюсь стать гражданином Испании. Я не хочу иметь неприятности с административным отделом по делам иностранных граждан. Поэтому меня может устроить только официальная работа, совершенно законно оформленное рабочее место.

– Ты и так скоро будешь иметь неприятности с административным отделом, - проворчал Феррера. - Если бы ты тренькал на гитаре или рисовал углем портреты, это бы еще куда ни шло. Но твой убойный номер с бандерильями - это маленький вулкан, на котором ты сидишь голой задницей. Он слишком заметен. Я уже слышал о тебе от половины Барселоны, Мигель, в том числе от нескольких полицейских. Счастье твое, что эти полицейские - твои тайные поклонники. Они в восторге от твоего номера и закрывают глаза на то, что ты работаешь нелегально. Но когда-нибудь ты напорешься на какого-нибудь принципиального осла. И, как минимум, останешься без этой работы. А как максимум…

– Я уже напарывался, - сказал я.

– Фернандес? Каброн Фернандес?

– Да.

– Понятно… - Феррера провел пальцем по своим тонким усикам, словно проверяя, не изменили ли они свою идеальную форму. - Ты уже понял, Мигель? Я слышал о тебе. И специально нашел тебя. Нашел, чтобы предложить тебе работу. Ты будешь работать у нас, в Парке Чудес. Жонглером. И будешь показывать свой номер с бандерильями.

– Я буду оформлен официально?

– У нас работает много иностранцев, Мигель. И все, кто выступает с какими-либо номерами, работают на совершенно законных основаниях. И если бы хоть один из них работал нелегально, я бы давно вылетел со своего места и ходил бы сейчас не в брюках от Verri, а в дырявых грязных джинсах - как ты.

– Я куплю себе такие же. - Я посмотрел на брюки Габриэля с обожанием. - С первой получки.

– Твоей первой получки на такие не хватит. - Феррера смахнул с атласной ткани несуществующую пылинку. - Это эксклюзив. Но одеться более или менее по-человечески ты сможешь. Я подскажу тебе, где.

– Но… - Я колебался. - Парк Чудес довольно далеко от Барселоны - сотня с лишним километров. Мне неудобно будет ездить каждый день туда на поезде. И дорого.

– Ты снимаешь здесь квартиру?

– Да.

– Снимешь квартиру там. В ближайшем городке, в Ремьендо[Название города вымышлено автором.]. Там живет большинство наших сотрудников. Мы поможем подобрать тебе недорогую квартирку.

– Секундочку… Дайте подумать…

Я все еще сомневался, глупец, и причина была проста. Я не хотел уезжать из Барселоны, потому что все еще надеялся встретить здесь девушку. Мою девчонку, которая сбежала от меня. Искать ее здесь, в огромнейшем городе, было все равно что искать иголку в стоге сена. Но я еще недостаточно выздоровел, и поиски эти были одним из симптомов моей болезни. Психического расстройства под названием любовь.

– Извини, я чего-то не понимаю… - Феррера наконец-то допил свой виски. - Ваша светлость хочет жить только в Барселоне? Вашему сиятельству катастрофически будет недоставать рева машин за окнами? И ваше высочество не сможет заснуть спокойно, если хотя бы раз в день не посетит комплекс Гауди и не положит цветы к памятнику Колумбу? Конечно, этот вопрос можно уладить. Я думаю, руководство нашей компании сможет присылать каждый день «Роллс-Ройс» к подъезду вашего дворца. Чего не сделаешь, чтобы заполучить такого выдающегося жонглера…

– Извините, я - осел, - быстро сказал я. - Я согласен. Я перееду из Барселоны, ничего страшного.

Я решился. Просто в голову мне пришла новая мысль - не менее бредовая, впрочем, чем все предшествующие. Я подумал о том, что в Парке Чудес я смогу встретить свою девушку с большей вероятностью, чем в распухшей от перенаселенности Барселоне. Парк Чудес посещает огромное количество испанцев, они едут туда со всей страны. Правда, это в основном дети и их родители. Но почему бы моей девушке не съездить в Парк Чудес хотя бы раз в год? Это вполне вероятно, особенно если она живет где-то в этой части Испании.

– Я согласен, - сказал я.

– О боже мой! - Габриэль Феррера воздел руки к небесам. - Невероятно! Он согласен! Надо устроить грандиозный банкет по этому поводу! И карнавальное шествие с голыми девочками!

– Когда можно к вам подъехать? - Я боялся ляпнуть лишнее слово, чтобы не спугнуть этого изумительного Габриэля Ферреру. Я уже готов был молиться на него и клял себя за тупость и капризность.

– Сейчас. Сейчас и поедем.

– Но у меня скутер… У вас, наверное, хорошая машина, сеньор Феррера. Я не угонюсь за вами на своем «ослике», сеньор Феррера.

– За моей машиной не угонится и самолет. - Феррера гордо выдохнул дым тонкой струйкой в потолок. - Поехали. Твой скутер кинем ко мне в багажник.

– Скутер? В багажник? - Я был слегка потрясен. Что же это за машина такая, в багажнике которой может уместиться мотороллер?

– Пойдем. Увидишь.

Габриэль Феррера кинул деньги на блюдечко, на котором лежала бумажка со счетом, и мы отчалили.

Потом уже, когда мы пилили с крейсерской скоростью по автостраде в машине Ферреры, оказавшейся огромных размеров джипом, я спросил его:

– Кто вы, господин Феррера? Почему вы так добры ко мне? Кто вас послал ко мне? Небеса?

– Ага. Лично святые Петр и Павел. Выписали мне командировку. - Феррера повернулся ко мне. - Слушай, Мигель, ты ведь живешь здесь уже достаточно давно. Какого ты мнения об испанцах?

– Очень хорошего. Испанцы - замечательные люди.

– Так вот, я - типичный испанец. Честно говоря, мне позвонил твой дядюшка Энрико, которого, я думаю, ты считаешь занудным старикашкой. Он очень обеспокоен твоим поведением, Мигель. А ведешь ты себя, как идиот. Ты мечтаешь об испанском гражданстве, а сам делаешь все, чтобы это гражданство не получить. Ты работаешь нелегально и при этом нагло светишься в самом центре Барселоны. У тебя уже были неприятности с полицией. К тому же ты - русский! Ты знаешь, какая репутация здесь у русских? Я не знал, что ты - русский. Энрико не сказал мне. Я думал, ты португалец. У Гомесов много родственников в Португалии.

– Я не русский, - упрямо сказал я. - Я - испанец.

– Какой ты испанец?! - Феррера хлопнул ладонью по рулю. - Ты даже не представляешь, какой ты русский! Только со стороны это можно понять. Я, кстати, не говорю, что это плохо, Я люблю вас, русских. Я читал Чехова, и у меня есть пара русских друзей - это замечательные люди, потрясающие интеллектуалы. Но дело совсем не в этом. Кем бы ты ни был, свои шансы на получение гражданства ты значительно подпортил. И если бы не твои занудные дядюшки-католики и не твой братец Эмилио, человек с большими связями, тебе давно могли бы предложить покинуть эту страну.

– Извините… - Уши мои горели от стыда. Что бы еще сказал Феррера, если бы узнал о моей дикой выходке со вторжением в дом тех двух быков? - Дяде Энрико я обязательно позвоню, поблагодарю его. Я съезжу к нему в гости. Он любит меня, я знаю…

– Энрико ничего не говори. - Феррера усмехнулся. - Он не хотел, чтобы ты знал, что он просил помочь тебе. Видишь ли, он мечтает, чтобы ты занялся какой-нибудь приличной работой. Но поскольку ты ни на что больше не способен, кроме как метать свои кастаньеты, он, скрепя сердце, согласен и на это. Только негласно. Не выдавай меня, Мигель, когда навестишь своего дядюшку. И навести его обязательно.

– Спасибо вам большое, господин Феррера! Не знаю даже, как вас отблагодарить…

– Себя благодари. Если бы не был таким потрясающим жонглером, я бы мог пристроить тебя только разве что подметать дорогу. Посмотрел я на тебя сегодня и чуть не подавился креветкой. И от души выругал Энрико: не мог, старый зануда, позвонить мне раньше! Видите ли, считает он работу жонглера неприличной… Ты давно работал бы у меня. Только не думай, что тебя будут на руках носить. Работать придется много и дисциплинированно. Никто там твои выходки терпеть не будет. И научись говорить вежливо с достойными людьми! С твоей манерой разговора тебе только с панками общаться…

Он говорил и говорил, а я кивал головой и почти ничего не понимал. Душа моя пела. В этот момент я любил всех людей на свете.

И больше всех я любил Габриэля Ферреру. Я клялся себе, что с первой зарплаты я куплю бутылку «Королевского салюта» и подарю ее этому потрясающему человеку.

Что, кстати, я и сделал. Когда я стучался в кабинет к господину Феррере с подарочным набором виски, сердце мое бешено стучало. Я боялся, что Феррера скинет меня с лестницы вместе с моим виски, что вполне было ему по силам. Мужик он был мощный. Как оказалось, раньше он был акробатом, но неудачно сломал руку лет пятнадцать назад, в результате чего перешел к карьере менеджера.

– Привет, - сказал Феррера. Он сидел за столом и заполнял какие-то бумаги. На носу его были очки стоимостью в три моих месячных зарплаты. - Тебе чего?

– Вот… - пробормотал я, ставя свой Chivas Regal на стол. - Это вам; господин Феррера. Да.

– Взятка, - констатировал Феррера, поправив очки пальцем. - Вы знаете, сеньор Гомес, что я обычно делаю, когда мне дают взятку в виде бутылки виски «Королевский салют», выдержка двадцать один год, стоимость бутылки двести сорок долларов?

– Нет. - Я соображал, как побыстрее унести ноги.

– У меня есть специальная тактика действий в подобных случаях. - Феррера постучал карандашом по столу. - Очень эффективная тактика, смею заметить. Подойдите вон к той стене, Гомес.

Я подошел.

– Видите декоративную панель? Коричневую?

– Да.

– Нажмите на нее, Гомес! - произнес Феррера голосом инквизитора.

Я нажал на эту квадратную хреновину. Я был уверен, что меня тут же убьет током или на голову мне упадет тяжелое и острое лезвие гильотины. Я даже невольно зажмурился.

Заиграла хрустальная музыка, и небольшой кусок стены отъехал в сторону, открыв зеркальный бар.

– Стаканы для виски видишь, Гомес?

– Да.

– Бери парочку и дуй сюда. Лед в холодильнике. И дверь запри. Не хочу, чтобы видели, как я пьянствую на работе.

Ох уж эти испанцы…

3

Вот так- то я и попал на работу. В замечательное место, которое чуть не стало моей могилой. В Парк Чудес.

Я мог бы рассказать вам о Парке Чудес. Мог бы рассказать о каждом укромном уголке этого огромного Парка, потому что я знаю здесь каждый уголок. Я очень люблю это место. И не только потому, что это место отдыха и наслаждения жизнью, место, где ты можешь расслабиться и позабыть о своих бедах и где никто не будет вымогать у тебя деньги и не плюнет тебе в лицо.

Прежде всего, я люблю это место потому, что знаю людей, которые это место создали. Нельзя было просто так придумать, и распланировать, и нарисовать в чертежах все эти дорожки, и причудливые здания, и безумные аттракционы, и построить их, и просто получать деньги от этого предприятия по производству развлечений. Нет. Тогда это было бы огромным трупом, валяющимся на десятках гектаров бесплодной земли - гигантским трупом парка, холодным, мрачным и уж никак не веселым.

Любовь - вот что было вложено в Парк всеми людьми, которые создали его. Любовь, и немножко сумасшедшинки, и не утраченное взрослыми людьми детское восприятие мира.

Пожалуй, я не буду вам подробно рассказывать о Парке, описывать его устройство. Потому что это будет просто рекламой, а я не вправе превращать свою исповедь в рекламный ролик. Я не умею это делать, да и не хочу. Просто приезжайте сюда сами, и вы увидите все своими глазами. Ей-богу, стоит это сделать хоть один раз в жизни - особенно если у вас есть дети.

Парк Чудес - это царство детей. Причем довольно больших детей - от десяти до двадцати лет. Детей в том возрасте, когда сексуальное чувство уже пробуждается, и в том, когда оно становится уже довольно сильным, и даже чересчур сильным, но еще нельзя, не разрешено откусить от запретного плода, но уже так хочется, и желание лезет через край, грозя разнести все на кусочки. Я вижу это в глазах подростков Парка Чудес. Иногда они достают меня, эти неугомонные мальчишки, у которых темные усики пробиваются над верхней губой, и девчонки, вполне уже развившиеся, с грудью, и с круглой попкой, и со всем, что полагается девчонкам, чтобы сводить с ума одноклассников. Они достают меня своим грачиным ором и бешеной, нерастраченной энергией. Гораздо проще иметь дело с влюбленными парочками - теми, что чуть постарше. Молодожены и просто любовники - эти уже немного ленивы, они уже получили то, что хотели, они знают, что в любой момент могут получить это снова и столько, сколько захочется, и в то же время они еще не надоели друг другу. Они томны и нежны, эти парочки, они ходят, взявшись за руки, и в соприкосновениях их звучит: «Милый, я хочу тебя»…

Здесь очень много взрослых и даже пожилых. Причем если дети в основном испанские, то вот пенсионеры-то - со всех концов света. Спросите меня: как выглядят пожилые парочки в Парке Чудес? И я скажу вам - выглядят они замечательно! Сексуальная энергия, составляющая ауру Парка Чудес, заряжает их, подпитывает их, хотя они, может быть, сами этого не сознают, и заставляет сердца их биться быстрее. И вот уже совсем не по-стариковски блестят глаза, и упругой становится походка, и радостно сияют фарфоровые зубы, и седые головы с аккуратно уложенными прическами вертятся из стороны в сторону - что бы такого еще увидеть?

А увидеть здесь есть что. Честно говоря, здесь даже слишком много всего. Он просто идет по дорожке, и ест мороженое, и читает большие щиты с надписями на всех языках мира, где разъяснено, куда пройти, чтобы свалиться в воду с высоты двадцати метров на надувном плоту или прокатиться вверх тормашками на грохочущей вагонетке. Но в сущности, ничего читать не надо, потому что вы все равно не успеете попасть на все аттракционы. Расслабьтесь, подчинитесь Парку Чудес, и он проглотит вас. Проглотит, чтобы утопить в волне удовольствия. И если вы не получите удовольствия от этого, то вы просто фригидны…

4

Bay!!! И это я такое написал?! Да, пожалуй, надо все-таки подкинуть эти листочки в наш рекламный отдел. Может быть, выпишут мне премию песет этак тысяч в пятьдесят? А лучше в сто. Хотя вряд ли… Сексуальная энергия, грудки, попки и все такое… Цензура зарубит. Нет, скажут, у нас ничего такого. У нас все прилично, скажут. Хотя поймут, конечно, и внутренне со мной согласятся. А может быть, какая-нибудь симпатичная девчонка из рекламного отдела даже подойдет ко мне и скажет тихонечко: «Мигель… Слушай, у тебя там есть интересные мысли. Мы могли бы их обсудить в подходящей обстановке»…

Размечтался.

Так уж я устроен. Все на свете я вижу сквозь призму желания и любви. Она преломляет истинный свет, моя призма, раскладывает ясный и холодный цвет на сотни цветов и оттенков, превращает его в яркую радугу. Но такой уж я человек.

Не говорите мне, что я - сексуальный маньяк. Вовсе нет. Я просто романтик. Неисправимый романтик.

Не говорите мне, что я - здоровый жизнерадостный идиот. Мне приходилось десятки раз сталкиваться с людьми, которые считали себя холодными интеллектуалами, слугами разума. Они смотрели на меня свысока, потому что я выучил наизусть меньше книг, чем они. Они были уверены, что знают в этом мире все, что способны подвергнуть анализу и переварить в своих рафинированных мозгах любую загадку, заданную нам бытием.

Все они были несчастливы, эти люди. Ибо единственным выводом их теоретических изысканий было то, что мир плох, что мир несовершенен, грязен и жесток, и переделать его к лучшему нет никакой возможности. Эти люди были непрактичными и с трудом справлялись с жизнью без посторонней помощи, даже если были богаты. Часто они были больны. И в любом случае они не получали удовольствия от жизни. Они были фригидны.

Я и так знаю, что мир жесток. Меня достаточно били в этой жизни и не раз пытались убить. Но я выжил и даже улыбаюсь. Я не верю в то, что мир нельзя переделать. Потому что, когда я создаю радугу в небе из своих разноцветных шариков, когда я вытаскиваю конфетку из уха у загрустившего карапуза и заставляю его смеяться, когда я тихо шепчу в нежное девичье ушко: «Guapa, te amo» [Красавица, я тебя люблю {исп.).], и щеки девушки вспыхивают смущенным румянцем, я переделываю этот мир. Я переделываю его лично для себя, леплю для собственного пользования - таким, каким я хочу его видеть. Улыбчивым и нежным, как раннее утро.

5

Опять лирическое отступление. Все, хватит. Я обещал рассказывать вам все по порядку, а сам сбиваюсь, отступаю от хода событий на каждой странице. Виноват. Постараюсь исправиться.

Итак, я стал работать в Парке Чудес. Парк Чудес - это место, где представлены самые разные уголки земли. Например, кусочек парка под названием «Восток»: здесь играет китайская музыка, стоят здания с квадратными черепичными крышами, висят надписи с замысловатыми иероглифами, и статуи драконов таращатся на вас выпученными зелеными глазами. А еще здесь есть замечательный китайский цирк, где танцует девочка по имени Ань Цзян. Я зову ее Анюткой. Но это уже моя личная достопримечательность…

А вот - «Канзас», широкая улица с двухэтажными деревянными домами, мощенная булыжником. Здесь ходят ковбои в шляпах, в кожаных штанах с бахромой, со шпорами на узконосых сапогах и с ногами такими кривыми, словно полжизни просидели верхом на бочке. Конечно, кабак здесь называется «Saloon», там танцуют канкан и играют музыку кантри. Здесь есть даже большой эшафот с виселицей и туловищем, только без головы. И вы можете забраться по лестнице на этот эшафот, подойти сзади к этому туловищу и просунуть голову в петлю. И скорчить жуткую рожу, и высунуть язык до пояса, старательно изображая повешенного. И ваши друзья будут хохотать и фотографировать вас на память. Только мне почему-то не нравится эта шутка. Я ни разу не совал голову в эту петлю - не хочу искушать судьбу.

А еще есть «Джунгли» и «Античный Рим». Может быть, я расскажу о них потом, если время останется.

Сам я работаю в той части Парка Чудес, которая называется «Мексика». Потому что должность у меня такая - изображать тореадора. А тореадоров не бывает ни в джунглях, ни в Китае. Их не было даже в античном Риме. Гладиаторы - были. А тореадоров - не было.

А вот в Мексике есть коррида, да еще какая! Я видел по видеомагнитофону, специально интересовался. Конечно, истинные испанцы заявляют, что коррида в Мексике второсортная, как и все в Латинской Америке. Но на то они и испанцы - завоевали половину Америки, навели там свои порядки, а теперь говорят: «Это - не наше». Я претензий не имею, поскольку и сам не настоящий испанец. Я - semiruso [Наполовину русский (исп.).].

Зато я выгляжу почти как настоящий матадор. Мой старый, зеленый, местами протертый до дыр камзол я, конечно, не выкинул. Я сделал его экспонатом своего личного музея, потому что его недолго, пусть полчаса, но все же носила моя девушка. Еще в этом музее были ее трусики, которые она оставила мне на память. Они лежали в кармане этого камзола, а камзол висел в моем шкафу. Собственно говоря, шкаф и был моим музеем - с двумя экспонатами.

А мне сшили все новое, Выглядел я теперь что надо! Может быть, вы не разбираетесь в этом. Какая вам разница, как я одет? Тореадор как тореадор. Короткий жакет, едва достающий до талии. Он темно-зеленый и расшит золотом так, что при ярком солнце смотреть на него больно. Золотые рукава, золотые огромные эполеты на плечах. Широкий атласный синий пояс. Короткие обтягивающие бриджи - чуть ниже колена, тоже все в золотой вышивке и с золотыми (или почти золотыми) пуговицами. Розовые чулки и мягкие черные туфли без каблуков, но с пряжками.

Ничего себе, - скажете вы. Это уже не мужик, это что-то невероятное! Украсил себя, как петух, и счастлив!

И тут вы, конечно, будете абсолютно не правы. Потому что это не я придумал такой костюм. В такой одежде тореадоры выступают уже несколько столетий. Это традиция. Красивая традиция, смею вас заверить. Конечно, начинающий бандерильеро может бегать по арене в джинсах или белых штанах. Но настоящий матадор, выходящий на фаэну, не может позволить себе такого. Костюм его стоит целое состояние, но он обязан его сшить. Иначе какой же это матадор?

Чего это я расхвастался? Можно подумать, я - настоящий тореадор… Я и на корриде-то был раз десять в своей жизни - в качестве зрителя, разумеется. Причем в первый раз меня здорово тошнило, особенно когда бык поднял на рога незадачливого тореро. Я уже рассказывал вам об этом. Я даже не досидел до конца этой первой своей корриды. Я два дня есть не мог, когда вспоминал бурую кровь на желтой утоптанной земле арены - кровь бычью и человеческую. Я думал, что никогда больше не пойду на это отвратительное зрелище, придуманное садистами-испанцами. А через две недели купил себе билет - на воскресенье. На корриду…

Предмет моей гордости - то, что эту одежду сшил мне портной, который шьет костюмы для настоящих торерос. Семья его занимается этим испокон веков. Разумеется, шьют такие костюмы только мужчины. И Леону Рамиресу, который сшил костюм мне, было далеко за семьдесят.

Габриэль Феррера лично позвонил ему в моем присутствии,

– Привет!!! - заорал он в трубку так, как будто провода были лишними и он намеревался докричаться до соседнего города лишь посредством своего мощного голоса. - Дядя Леон, это я, Габриэль! Да!!! Сын Диего Фер-реры! Да!!! Почему я бросил тебя?! Никто тебя не бросал! Да! Я заезжал к тебе два месяца назад, между прочим! Ты забыл уже? Сегодня! Сегодня приеду! Жди! Hasta la vista! [До встречи! (исп.).]

Я слегка оглох.

– Он глухой абсолютно, - сообщил мне Феррера, запихивая мобильный телефон в карман. - Ни черта не слышит старичок Рамирес. Но шьет как бог. Сейчас я тебя с ним познакомлю.

Портной жил в Таррагоне, поблизости. Но добирались мы к нему долго, потому что Феррера битый час рыскал по bodegas [Винным погребкам (исп.).], разыскивая какой-то особый, одному ему известный местный сорт вина. «Для дяди Леона, - говорил он с нежностью, - ему будет приятно». Наконец искомое было найдено, и мы могли без позора войти в дом старичка Рамиреса.

Не таким уж он старым оказался, этот Леон. Со слухом у него действительно было туговато, но выглядел он вполне бодро. Нос его, сиреневый и великоватый в размерах даже для испанца, выдавал в нем изрядного любителя вина. Руки у него были огромные, и кожа на пальцах задубела от десятков лет работы с иглой.

– Габриэль, - сказал он после необходимой порции объятий и хлопания по плечам. - Что привело тебя к старому Леону? Хочешь узнать, кто сейчас лучший из торерос в Барселоне? Или посоветоваться насчет своего племянника Хосе?…

– Вот этот мучачо, - Феррера подтолкнул меня в спину. - Ему нужно сшить костюм тореадора. И побыстрее, если можно. Ему нужно для работы. Парк Чудес все оплатит.

– Мигель, - сказал я и протянул руку для рукопожатия. - Добрый день, господин Рамирес.

Я чувствовал себя очень смущенно. Я впервые здоровался за руку с настоящим портным, который шьет одежду для настоящих тореадоров. Для лучших тореадоров.

– Но он же - не тореро! - Рамирес смотрел на меня с недоумением. - Я по глазам вижу, что он - не тореро! Извините, Мигель, к тому же мне кажется, что вы - иностранец. Я не шью костюмы тем, кто не тореро. И тем более я не шью костюмы для того, чтобы их вывозили из страны в качестве сувениров. Это нарушило бы репутацию моей фамилии. А деньги… Они не имеют для меня значения. Извините. Вы ведь - не тореро, Мигель?

– Я - не тореро, - уныло сказал я. - Я не могу убивать быков. У меня не получается - даже тогда, когда это нужно.

– Он Гомес, - Феррера хлопнул меня по спине. - Он самый настоящий Гомес, племянник Энрико Гомеса. Костюм твой никуда не уедет, дядя Леон, он останется в Испании, я об этом позабочусь. А что касается профессии этого мучачо… Он покажет тебе. Ты пока лжешь ему, Мигель?

– Конечно… - Я понемногу приходил в себя. - Только не здесь. Здесь я расколочу все. Нужно выйти во двор.

В самом деле, небольшой домик Рамиреса был настолько набит всяким хламом, что жонглировать здесь можно было только разве что под столом. Это был настоящий музей. Куда там моему музею из двух экспонатов… Чего здесь только не было, и все - посвященное корриде. Стены были увешаны самыми разнообразными предметами: три пары огромных бычьих рогов, красные мулеты и тяжелые расшитые плащи тореадоров с неотстирывающимися коричневыми пятнами крови.

Шпаги, вымпелы и флажки. Чеканки из желтой меди. И фотографии, бесконечные фотографии - цветные, и черно-белые, и какие-то совершенно уже выцветшие, светло-коричневые. На многих из этих снимков можно было узнать Леона Рамиреса - старого, и далеко не старого, и совсем молодого, но везде выделяющегося своим носом, похожим на руль парусника. Он стоял в обнимку с людьми в костюмах тореадоров. Костюмов, которые он сшил собственными руками на протяжении длинной своей жизни.

А еще в этой комнате были бандерильи. Целый пучок их стоял в вазе на полу. Конечно, они тоже были реликвиями. Но я все же набрался наглости.

Я произнес:

– Сеньор Рамирес, можно, я возьму несколько бандерилий? Штук шесть.

– Ты - бандерильеро? - Рамирес зашевелил мохнатыми бровями. - И куда же ты будешь их кидать? В стену?

– В воздух. - Феррера сам подошел, и набрал шесть пик, и дал их мне. - Сейчас увидишь, дядя Леон. Да, вот еще что - у тебя есть жакет матадора, дядя Леон?

– Есть…

– Дай.

– Зачем? - В глазах старика мелькнуло недоверие.

– Дай. Нужно.

И действительно, старикан полез в древний коричневый шкаф. Он долго возился в шкафу, согнувшись, выставив к нам тощий зад и придерживая рукой дверцу, которая норовила отвалиться. Наконец извлек что-то.

– Это, - сказал Рамирес. - Сам Asesino Carlos выступал в нем. Кажется, он подойдет по размеру.

Я не знаю, кто такой был Карлос и почему у него была прозвище Asesino - «Убийца». Но когда я надел его жакет, мне невольно захотелось подтянуться, встать на цыпочки, как это делают тореадоры, и взмахнуть плащом, и почувствовать, как рога быка рассекают напряженно сжавшийся воздух совсем рядом, в смертельно опасной близости, в родственной близости, и пот выступил на моей спине…

– Пойдемте, сеньор, - произнес я. - Я покажу вам…

Во дворике Рамиреса было тоже не очень-то много места. Но у меня даже не было мысли, что я могу уронить бандерильи или задеть ими какое-то из растений, растущих здесь в изобилии, как в джунглях. Я даже не знаю, как я работал - не чувствовал этого, не видел глаз двух моих зрителей, да и не было мне до этого дела в тот момент. Я просто жил - в тесном движущемся промежутке пространства и времени между вертящимися, острыми пиками. Я даже не стал ловить бандерилью зубами - потому что слишком много было в этом позерства, и показного геройства, и несовместимо это было с этим местом и с этими старыми выцветшими пиками, настоящими бандерильями, не раз сидевшими в холке живого быка. Еще живого…

И вдруг все кончилось. Я обнаружил, что стою и смотрю на старого Леона, а он смотрит на меня. И из глаз его текут слезы.

– Спасибо, сеньор Рамирес, - сказал я. - У вас очень хорошие бандерильи. Возьмите их обратно.

– Не надо. - Старик вытер крючковатым пальцем слезу, затерявшуюся в одной из морщин его коричневого лица. - Оставь их себе, мучачо. Конечно, ты не тореро. Но ты - el maestro real [Настоящий мастер {исп.).] в своем деле. Браво!

И он медленно захлопал в ладоши. Вот так я получил свой костюм тореадора. Настоящий костюм. Я заработал его.

6

Так я и жил теперь. В определенное время, два раза в день, начиналось представление, в котором я принимал участие. Это было мексиканское представление. И работал я теперь не под диско-музыку и даже не под фламенко. Мне подыгрывали марьячи - музыканты, под музыку которых пляшут свои танцы мексиканские обитатели ранчо. Проще говоря, скотоводы. Впрочем, играли мои марьячи вполне хорошо, ритмично. Происхождение все мои мексиканцы имели испанское, никто из них ни разу в Мексике не был и не собирался там побывать. Я уже говорил, как испанцы относятся к Латинской Америке. Кажется, единственный латинос, которого они все поголовно любят - это Че Гевара.

Я выступал пять раз в неделю. А два дня у меня были полностью свободными.

Короче говоря, ничем не занятого времени у меня теперь было хоть отбавляй. Поначалу мне даже скучновато было. Я ведь уже привык колесить на своем мотороллере с утра до вечера, останавливаться там, где есть возможность заработать хоть пару песет, и показывать свое искусство. Я привык быть свободным.

Теперь я зарабатывал побольше. Ненамного. Зато у меня была легальная работа и нелегальное, но очень весомое покровительство щеголя и ловеласа Габриэля Ферреры. Он чем-то был обязан моему дядюшке Энрико. Хотя чем он мог быть ему обязан? Феррера так же походил на правильного католика, как я - на Папу Римского.

Может быть, все дело было в симпатии Ферреры ко мне как человеку? Мне хотелось верить именно в это.

Ни о каких «левых» подработках жонглером, конечно, больше речи быть не могло. Я пробкой вылетел бы из Парка Чудес. А потом и из Испании.

Мне было скучновато. Я быстро исследовал все близлежащие бары, я познакомился со многими людьми, но друзей себе, конечно, не нашел. Я редко нахожу себе друзей.

А потом я подружился с Анюткой.

Ей трудно давался испанский язык. Я могу ее понять. Я, например, по-китайски и двух предложений не выучил, хотя Анютка повторяла мне их сто раз. Слишком большая разница между восточными и европейскими языками. Другая цивилизация, другой мир.

Я слонялся без дела в перерыве между двумя выступлениями. Мне уже надоело ходить по Парку и смотреть на отдыхающий народ, слушать ребячий гвалт. И в этот момент я шел по зоне, закрытой для туристов. Здесь, между прочим, не менее интересно.

В этот день наиболее интересным местом показалась мне небольшая травянистая лужайка. На этой лужайке находилась девушка. Она выполняла какие-то упражнения. Двигалась она плавно, ноги ее в просторных сатиновых шароварах мягко ставили ступни на траву, руки совершали медленные пассы, разглаживая невидимую воздушную ткань. Движение ее не прекращалось ни на секунду, одна поза перетекала в другую, как меняют свою форму облака в небе - естественно и грациозно.

Это было очень красиво. И это показалось мне совсем нетрудным. Я тоже захотел так сделать.

Я не стал спрашивать разрешения. Я просто встал неподалеку, шагах в десяти, и стал двигаться вместе с ней.

Это оказалось дьявольски тяжелым занятием. Через две минуты мои постоянно полусогнутые ноги запросили о пощаде. Я уж не говорю о том, что я не успевал повторить движения за девушкой. Хуже было другое: то, что казалось таким легким и естественным со стороны, было совершенно невыполнимо. Невозможно удержать равновесие на согнутой левой ноге в то время, как правая нога идет назад и влево, и вот уже даже пяткой невообразимо вперед, и туловище перекручивается, а законы тяготения ласково зовут тебя плюхнуться на шелковистую травку и плюнуть на все к чертовой бабушке.

Что я и сделал.

– Слушай, как это у тебя получается? - спросил я, глядя снизу вверх на девушку. - Это кунг-фу, да?

– Что? - девушка вдруг обратила внимание на то, что я существую на свете и лежу рядом на траве. Она даже остановила свое движение. - Здравствуйте. Что вы сказали, сеньор?

– Я не сеньор. - Я встал в полный рост. Девушка была ниже меня на полторы головы. Она была маленькой и изящной, как куколка. И она была китаянкой. - Меня зовут Мигель. Я говорю: это - кунг-фу? То, что ты сейчас делала?

– Гун-фу - это неправильный название. - Она мило улыбалась. - Гун-фу - это значит просто «мастерство». Или «старание». Так называют европейцы. Китайцы называют «у-шу». Это значит «боевое искусство». Это правильный название.

– Какое же это боевое искусство? - изумился я. - Боевое - это, например, карате или айкидо. Вот, к примеру, Стивен Сигал - он любому голову открутит. Это - боевое! А у тебя - просто танец какой-то. Хотя и красиво, правда.

– Это - тао. - Она откинула со лба челку. - Это такой порядок… Ну, порядок упражнений…

– Комплекс, - подсказал я.

– Да, комплекс. Есть такой Цай Мэнь - Школа Змеи. Там много разных тао. Я учу эти ком… комплекс. Тао. Надо долго делать тао. Потому что тао сначала шепчет, потом негромко говорит и очень нескоро начинает разъяснять тайну. Человек делает тао, а тао делает человека. И когда я все знаю, никто не может на меня нападать. Потому что я могу делать боевое искусство. И я буду бить его морду. Может быть, совсем.

– Не верю, - заявил я самоуверенно. - Мне, например, ты не сможешь набить морду. Тем более совсем. Потому что ты маленькая симпатичная девушка, и я сильнее тебя. Тао здесь не поможет, природа возьмет свое.

– Сила - это мало. Сила - только внешнее. Сила - это совсем не искусство. Искусство - тут, внутри. Здесь, и здесь, и здесь. - Она показала пальчиком на свой лоб, а потом на сердце, а потом на живот. - Надо учить искусство, чтобы правильно распределять свою ци.Тогда большая сила не нужна. Слабый преодолеет сильного, а мягкий - жесткого…

– Давай подеремся, - вдруг ляпнул я. - Не в самом деле, конечно, - так, понарошку. Мне просто не верится, что такая девчушка, как ты, может побить меня. Это только в кино так бывает. На самом деле сразу станет ясно, кто чего стоит.

– Кино - глупое. Там специально все придумано. Я видела много кино. Смеялась. -Девочка стояла, водила нерешительно носком серой своей тапочки по траве. - Вы хотите попробовать со мной спарринг? Я не знаю… Другие могут увидеть, и это будет нехорошо. Они будут думать, что я хотела вас избить. Совсем. Меня будут выгонять. Вы такой хороший жонглер… Плохо, что вы будете ходить с синими глазами.

– Никто не будет тебя выгонять. - Я уже пританцовывал от нетерпения. - Здесь тебе не Китай. Мы - свободные личности. Хотим - морду друг другу бьем, хотим - вино пьем. Ты не бойся, я по-настоящему бить не буду. Я буду медленно бить, а ты мне какой-нибудь приемчик покажешь…

– Вы можете быстро бить, - проговорила она, лукаво опустив глаза. - Бить руками и ногами. Вы хороший жонглер, господин Мигель. Вы должны уметь делать это быстро…

Начал я все же потихонечку. Не дай бог, кто-нибудь увидит со стороны - решит, что я напал на бедную девчушку. На спарринг это походило мало, потому что из одного меня можно было сделать полторы таких куколки, как эта девочка. У нас были разные весовые категории.

Я начинал медленно. Я встал в стойку - среднюю между боксерской и каратистской, как нас учили в армии. У нас это называлось «боевое самбо». И, пританцовывая, свободно помахивая кулачищами и покачивая головой, пошел в атаку.

Я контролировал все пространство. Я чувствовал себя достаточно уверенно. Я участвовал в драках десятки раз, и побеждали меня гораздо реже, чем побеждал я. И то оказывался я в нокауте только в тех случаях, когда противников было двое-трое - как минимум.

Первый мой удар был медленным. Не удар - скорее имитация удара. Так только, дотронуться ногой до плеча девушки. «Обозначить удар» - вот как это называется в спортивной терминологии.

Имеются в виду синяки под глазами.

Но я не дотронулся до нее. Она даже не пыталась парировать мое движение, не поставила блок, просто скользнула в сторону. Она как бы говорила: «Ну что же вы, господин жонглер? Почему вы двигаетесь, как черепаха?»

Я разгонялся постепенно. Бил ногами все быстрее и быстрее, перешел от медленных боковых закруток к прямолинейным и тупым майя-гери, но так ни разу и не дотянулся до нее.

– Стоп! - Я остановился и вытер пот со лба. Я тяжело дышал. - Подожди… Так нечестно! Ты обещала подраться со мной, а сама бегаешь от меня! Если твое искусство состоит лишь в уклонении от ударов, так и скажи. И не говори тогда, что ты можешь побить меня. Совсем ,как ты изволила выразиться. Но если ты способна нанести хоть один удар, то сделай это!

– Хорошо. - Девушка чуть заметно поклонилась мне. - Я просто хотела показать вам, чтобы вы били быстрее, что вы не должны бояться сделать мне вред. И… - она замялась. - Извините… Вы совсем не умеете работать ногами. Это делается совсем по-другому. Вы можете делать что-нибудь вашими руками?

– Умею… - пробормотал я и даже слегка порозовел. - Кое-что умею.

Наверное, она не очень понимала, какой смысл могла иметь ее фраза на любом из европейских языков.

– Тогда лучше руками… Делайте это руками.

Не думайте, что я рассвирепел и бросился на нее, как бык на красную тряпку. Совсем наоборот. У меня хорошее самообладание, я становлюсь хладнокровным в минуты опасности. Конечно, эта изящная китаянка не была для меня опасной. Но я представил, что она - настоящий противник, убийца, намеревающийся вырвать мне глотку. Я представил, что поставил на кон свою жизнь.

В последнюю долю секунды я понял, что переборщил. Что серия ударов, которую я зачал в себе, и выносил, и выплеснул на это красивое личико, способна изуродовать девчонку. Что если пройдет хоть один удар, то моя китаянка получит сотрясение мозга - в лучшем случае.

На этот раз она не отступила. Я видел ее лицо, спокойное и сосредоточенное, на расстоянии вытянутой руки, я мог бы дотянуться до него, если бы она позволила.

Я выполнил серию из пяти ударов - отработанную и безотказную. Четыре удара обычных, в разные части тела. И один последний - локтем правой руки - в лицо. Она не могла знать эту серию, это была чисто российская комбинация. Спецназовская. Но она поставила четкий блок руками на каждый из первых моих четырех ударов. И пока рука моя двигалась, рассекала космос, чтобы нанести окончательный, пятый удар, она сделала нечто такое, чего я никогда не видел.

Она опередила меня. Присела почти до земли, а потом выпрямилась, как пружина, и толкнула ладошками меня в грудь. Обе мои ноги одновременно оторвались от земли. Я взлетел в воздух и приземлился на задницу метрах в трех от девушки.

Хуже всего было то, что я не мог сделать вдох. Толчок ее, не такой уж, казалось бы, и сильный, пришелся в какую-то точку, которая перекрыла мое дыхание. Совсем.

Очнулся я от боли в мочке уха. Очнулся и обнаружил, что девушка сидит рядом со мной на корточках и трет мое ухо кончиками пальцев.Я взвыл от боли.

– Тихо, - сказала она и приложила пальчик к губам. - Не надо, чтобы все слышали, как вы кричите. И надо боль, чтобы вы жили. Это сейчас пройдет.

Действительно, боль уходила. Я так и лежал на траве. Повернулся на бок и взял ее за руку, дотронулся пальцами до ее щеки. Кожа ее была изумительно нежной.

– Как тебя зовут?

– Ань Цзян. - Она положила свою руку поверх моей. - Вам стало лучше?

– Мне очень хорошо… - Я закрыл глаза и гладил ее по лицу. - Я буду звать тебя Анюткой. Хорошо? Это имя такое русское - Анютка.

– Хорошо. Только Ань - не имя, это apellido [Фамилия (исп.).]. А имя - это Цзян.

– Неважно. - Я с кряхтением сел на траву. - Слушай, Анютка, ты можешь научить меня так драться? Так же, как ты.

– Это может быть… - Она опомнилась, порозовела, срочно высвободила свою руку из моих пальцев. - Если вы будете заниматься каждый день.

– И сколько это займет?

– Немного. - Она задумалась. Считала что-то в уме. - Десять лет. Но если научиться не очень хорошо, то меньше. Лет пять.

– Замечательно.

Я счастливо улыбнулся. Впереди у меня была целая вечность.

7

Не подумайте, что я влюбился в Ань Цзян. Вовсе нет. Мне было хорошо с этой девушкой. Сперва мы просто встречались с ней, и она давала мне уроки, и вежливо прощалась со мной, когда мне нужно было бежать на представление. Потом я пригласил ее в ресторан, и мы болтали с ней обо всем на свете, и мы перешли с ней на «ты». А скоро мы стали настоящими друзьями. Она бегала за мной хвостиком, и порою я прилагал большие усилия, чтобы остаться наедине. Она смотрела на меня своими милыми восточными глазами, она кротко улыбалась, и я чувствовал себя полной свиньей, потому что вчера сбежал от нее, чтобы в одиночестве надраться в баре и проснуться утром в пятиспальной кровати у какой-то местной красотки, имени которой я не помню - то ли Дикая Роза, то ли Просто Мария. Ань Цзян учила меня древнему искусству у-шу, а я взамен пытался давать ей уроки испанского. Мы дурачились с ней, у нас были какие-то свои приколы, которых никто, кроме нас, не понимал. Мы расставались с ней поздно ночью. Мы целовались с ней. У нас было с ней все. Не было только одного - общей постели.

Потому что Ань Цзян была девочкой.

Я выяснил это довольно скоро - в тот вечер, когда пригласил ее в ресторан.

Я вспоминаю, как все это начиналось. Мы занимались с ней на той самой лужайке. Каждый день. Она была очень терпелива, моя маленькая китайская девушка. Довольно трудное занятие - учить у-шу здоровенного дылду, которому под тридцать лет, который в жизни своей служил в армии, и дрался, и изучал боевое самбо, и убивал людей из автомата. Потому что его приходится не учить, а переучивать. У меня были свои стереотипы, крепко вбитые в покалеченную голову. Я всегда хотел побеждать, я верил в превосходство физической силы, почти всегда был агрессивен.

Я помню, как Цзян стояла, как рисовала передо мной фигуры в воздухе своими изящными ладошками, как говорила мне:

– …Из у-цзи [Беспредельная пустота (кит.).] самообразовалась Вселенная. Она проявляется в состоянии Великого предела. Есть инь и есть ян .Внешняя сила груба, в ней нет взаимодействия двух сторон. В ней есть подъемы и остановки, есть перерывы, есть и разрывы. Старая сила доходит до истощения, а новая не рождается. В этот момент легче всего победить человека. Настоящее искусство использует волю и не использует силу - ли, от начала и до конца оно идет мягко, не прерываясь, оно проходит полный круг и возрождается вновь. Круговорот его безграничен…

– Подожди, Анютка… - Я старался говорить как можно мягче. Я перебил ее, сделав над собой усилие, потому что это было наслаждением для меня - стоять, и слушать ее, и любоваться ею, красивой девочкой, совершенным созданием природы. - Как тебе удается это, Анютка? Обычно ты говоришь по-испански гораздо хуже. Извини… Почему, когда ты начинаешь объяснять мне эти древние истины, ты говоришь, как поэт? Что происходит с тобой?

– Я занимаюсь… - Цзян опустила глаза. - Я беру словарь и перевожу то, что хочу сказать вам завтра.

– Когда ты занимаешься? У тебя есть время?

– Ночью.

Она стояла и глядела вниз, пыталась рассмотреть что-то в вытоптанной траве. Это было признаком крайнего ее смущения.

– Анютка, солнышко… - Я задохнулся, подкатило что-то к горлу. - Значит, ты не спишь ночью, чтобы лучше подготовиться к занятиям со мной? Ты специально заучиваешь все эти тексты на испанском? Господи… Ты просто чудо!

– Это совсем не трудно, - быстро произнесла она. - Мне все равно надо учить язык. И… почему бы и нет? Вы - мое единственное занятие здесь, в этой стране. Единственное, кроме работы.

Я не спросил, есть ли у нее парень. И так было ясно, что нет.

– Слушай, Анютка… Откуда ты так хорошо знаешь все это? Про инь и ян, и все такое? Откуда ты знаешь у-шу?

– Я - мастер спорта, - она наконец-то подняла глаза. - У нас это так называется. Наша страна развивает спорт. У нас Народная Республика. У нас дети могут ходить в секцию, и это бесплатно, за это не платят денег. Это социализм.

– Это знакомо мне, - усмехнулся я. - Я и сам вырос при социализме. Сам ходил в какую-то секцию. Пионеры в красных галстуках, дедушка-бровеносец, пять звездочек… Знаю я эти сказки.

– Не надо ругать! - Она сердито махнула рукой. - Это легко - ругать! Надо жить так и понять, что делали для нас. Здесь я не могла бы так. У меня был учитель там… И он учил меня не для денег. Мы были как его дети…

– Ты скучаешь по дому? Почему же ты уехала оттуда? Почему? Ты, маленькая девчушка, бросила свой дом, и своего учителя, и свой социализм, и своего Великого Кормчего Мао. Ты предала их?

– Мао был плохой! - Ярость и боль полыхнули в ее глазах. - Я ненавижу Мао! Он убил много людей. Он убил моего отца. Социализм… Это не важно для меня, важен Китай. Но там трудно сейчас, много уезжают. Уезжают, кто может. Это обычно. У меня была возможность уехать, и я сделала это. Но я не предательница, нет! Не говорите так, Мигель! Вы не должны так говорить! Потому что ваше слово очень важно для меня! Не говорите…

Она заплакала. Уткнулась лицом мне в грудь, а я стоял и гладил ее по голове, по гладким шелковистым волосам, и чувствовал себя последней скотиной.

Я хорошо понимал ее. Может быть, понимал так, как никто в этом месте. Ей было одиноко. И тем более одиноко, что попала она в общество, в котором все было устроено по-другому. На ее родине остались люди, которых она любила. Она оторвалась от своих корней, и теперь, как растеньице, пересаженное в чужую почву, тянулась к чему-то, что могло согреть ее солнечным светом.

Она тянулась ко мне.

Я вдруг почувствовал тоску. Вспомнил свой город, где я родился и вырос, точку на карте, воткнутую волей истории в холодную середину России. Вспомнил старые улицы, по которым любил бродить. Древние дома с арками, перекошенными ревматизмом времени. Мартовские проплешины луж на асфальте. Желтые любопытные глазки мать-и-мачехи. Шелест берез на ветру. Усталые лица старух. Довольные физиономии студентов на автобусной остановке после экзамена. Прозрачные сосульки, оплакивающие зиму. Тополиный майский снег, медленно плывущий по тротуару…

Я скучал по своему дому, по тому, что оставил там. Я ощутил вдруг, насколько я русский. И насколько мне не хватает всего старого, привычного, родного. Мама моя тоже осталась там. И я не знал, что случится с ней завтра.

– Не плачь, Анютка, - прошептал я. - Не плачь. Все будет хорошо.

8

В тот вечер я пригласил ее в ресторан. И она очень обрадовалась.

– Да, - сказала она, засветившись, как солнечный зайчик. - Спасибо! Я даже знаю, куда мы пойдем. Мы пойдем в китайский ресторан!

Святая непосредственность! Не оставила мне возможности для выбора. Ну не мог я сейчас объяснять ей, что китайские ресторанчики - не место для вечернего посещения. Тем более, если ты приглашаешь девушку в ресторан в первый раз. Днем перекусить - это да. Дешево и быстро - Happy menu, курица в двадцати разновидностях, бамбук, горка белого риса с нахлобучкой из кетчупа. Соевый соус, зеленые огурцы, плавающие в бульоне…

Не могу сказать, что я относился к любителям китайской пищи.

– Я позвоню и закажу столик на сегодня, - сказала она. - Правда, это в тридцати километрах отсюда. Но мы доедем, потому что надо ехать только туда. Там готовят правильно. И там работает мой дядя Сяо Мин. Это он помог мне устроиться сюда, в Парк Чудес, на работу. Он будет рад видеть нас.

Опять дядя… Дядя Энрико, дядя Карлос, дядя Леон, дядя Сяо Mин. Нельзя пройти по Испании, чтобы не наступить какому-нибудь дяде на ногу.

Я со вздохом согласился.

– Звони, - сказал я ей. - Транспорт у меня есть. Доберемся как-нибудь.

Трудно быть настоящим кавалером. Но я оказался не прав. Потому что я еще не пробовал настоящих китайских блюд. И тот ресторан, под на званием «Бао Дин», в который притащила меня Цзян, заставил меня полюбить китайскую кухню.

Ресторан выглядел достаточно солидно. Он не ютился на первом этаже какого-нибудь дома - стоял отдельным зданием и даже имел свой собственный садик - не такой уж и маленький по испанским меркам. Садик ограждала низкая решетка с прозрачным квадратным узором. В садике росло нечто китайское - судя по изломанности силуэтов низких деревьев. У входа в ресторан застыли мордастые гипсовые львы, раскрашенные бронзовой краской. Вечерний ветерок тихо покачивал полотнища из красной ткани, на которых были написаны столбцы иероглифов черной тушью.

– «Весна на лиловой аллее прекрасна, без радостей наша недолгая жизнь пуста и напрасна!» - перевела надпись Цзян.

– Здорово! - восхитился я. - Тонко подмечено! А что написано там, на другом транспаранте?

– «Ты душу распахни, пей радости вино, и седине к вискам не позволяй пробраться».

– Не позволю, - заверил я. И тут же придумал собственный стих. - «Вино рекой у нас польется и стопроцентной радости добьется». Неплохо?

– Ужасно, - сказала Цзян. - Чтобы вам написать хороший стих, надо много учиться.

Внутри тихо звучала китайская музыка. Атмосфера была камерной, расслабляющей. Ажурные фонарики, вырезанные из рисовой бумаги, висели над каждым столом и создавали разноцветный полумрак. Почти все столики были заняты, но никто не разговаривал громко. Благовонный дымок поднимался из курильницы в Углу и ароматно истаивал в воздухе. Мне нравилось здесь. Уже нравилось.

Цзян что- то тихо сказала официанту, и он исчез. Через минуту появился китаец лет сорока, небольшого роста, аккуратный и крепко сложенный. Он был одет в белую рубашку и черный пиджак. На шее его сидела черная атласная бабочка.

– Wanshang hao! - сказал китаец, отвесив поклон и глядя на меня глазами счастливого бульдога. - Kanjian nin, wo hen gaoxing! Tashi shui? Tajiao shenme mingzi? [Добрый вечер! Рад вас видеть! Кто это? Как его зовут? (кит.).]

– Wanshang hao! - ответила моя Анютка и тоже поклонилась. - Tajiao Miguel Gomez. Wo gen ta shi hao pengyou. Women dou zai yikuair gongzuo [Добрый вечер! Его зовут Мигель Гомес. Мы с ним хорошие друзья. Мы вместе работаем (кит.).].

– Та shi haokan [Он красивый (кит.).], - Китаец улыбался так, как будто я собирался подарить ему миллион юаней.

– Buenas noches! [Добрый вечер! (исп.)] - Я тоже изобразил что-то вроде улыбки и поклона. - Извините, я не совсем понял, что вы сказали. Я плохо учил китайский в школе.

– Это мой дядя Сяо Mин, - прощебетала Анютка, - Он сказал «добрый вечер». И еще сказал, что вы красивый сеньор.

– Да, да! - залопотал китаец на ломаном испанском. - Сенор Мигель ошень красивая!

– Понятно… - произнес я на русском, улыбаясь так, что начало ломить скулы. - В таком случае я скажу тебе, братила ты моя китайская, что ты тоже красивая хоть куда… И если ты произнесешь еще хоть слово на своем тарабарском языке, то получишь по лбу. Надеюсь, ты меня не отравишь сегодня вечером?

– Да, да… - Сяомин засуетился. Слов моих он, конечно, е понял. Но, может быть, до него дошло, что неприлично разговаривать в присутствии гостя на языке, который тот не понимает. - Пожалуста! Садитесь туда. Туда!

Oн отвел нас к окну и усадил за столик. Стол был рассчитан на четверых, но мы сидели с Анюткой вдвоем. В центре стола стояла жаровня - не электрическая, как в дешевых китайских ресторанчиках, а с настоящими угольками, вспыхивающими в полумраке раскаленными точками.

– Bay! - сказал я. - Мы тут не сгорим?

– Это маловероятно. - Ань Цзян деловито изучала меню. - Это гореть не будет, если вы не будете кидать туда бумагу. Вы что хотите кушать?

– Котлеты по-киевски и квашеную капусту. Да, вот еще что… Тут водка есть? Мне полный стакан - в качестве противоядия.

– Вы опять шутите, - строго сказала Анютка, сдвинув бровки. - Здесь есть китайская кухня, и немножко филиппинская, и еще вьетнамская - тоже немножко. A el Vodka здесь не бывает.

– И что же здесь пьют? - поинтересовался я, неуклонно зарабатывая себе репутацию алкоголика. - Мне надо выпить чего-нибудь крепкого - хотя бы виски.

– Вам надо кушать, - сказала Анютка тоном, не терпящим возражений. - А пить надо после. И если вы не знаете, что надо заказывать, я буду делать это сама. А вы не будете жалеть. Хорошо?

– Vamos a ver [Увидим (исп.).], - ответил я. - Только побыстрее. Я есть хочу.

Я не пожалел. Кормили в этом заведении так, что у меня глаза лезли на лоб. Честно говоря, я даже не помню толком, что ел, и даже не пытался узнать. С виду это мало походило на человеческую еду, но это было упоительно вкусно. И поэтому я не хотел знать, из чего это было приготовлено. Я только постанывал от наслаждения, когда отправлял в рот очередную порцию длинных, тянущихся на полметра из тарелки, бледных и слизистых на вид отростков растительного происхождения, имеющих божественно тонкий вкус.

Поначалу, правда, у меня возникли некоторые проблемы. Потому что я отказался есть палочками.

– Попроси, чтобы принесли вилку, -сказал я Анютке. - Нож могут не приносить, я умею есть и без него. У меня воспитание такое - мне и вилки достаточно.

– Будете есть палочками, - заявила Анютка.

– Я не умею.

– Я вас научу.

– Я тупой. У меня не получится.

– Вот, смотрите. - Девочка взяла пальчиками палочки и ловко подцепила из тарелки кусочек чего-то зеленоватого - то ли моллюска, то ли мяса неизвестного науке животного. - Это очень просто. Делайте, как я.

– Ага! - Я бодро вставил палочки между пальцами и направил их в кучу овощей. В результате одна палочка выпрыгнула и утонула в стакане с соком, другая улизнула под стол, а овощи с нескрываемым удовольствием свалились на скатерть и остались лежать там.

– Вот… - сокрушенно произнес я. - Я же говорил. Может, мне руками есть? Или прямо ртом из тарелки? У вас так не принято?

– Так едят свиньи. - Цзян взяла своими палочками из моей тарелки изрядную порцию риса, смешанного со специями. - Видите, как просто? Открывайте рот.

Я открыл рот, и Анютка переправила туда все, что подцепила на свои палочки.

– Вкусно, - заявил я. - Еще.

– Вы должны сами…

– Еще!

Она кормила меня как птенчика, и полресторана исподтишка наблюдало За нами. По-моему, все мужчины в этом заведении мне завидовали.

– Простите… - Официант дотронулся до моего плеча. - У сеньора нет палочек?

– Ага! - Я жевал, и что-то свешивалось у меня изо рта. - Они упали. На пол.

– Вам дать новые?

– Дать. Пары три. Я страшно неловкий.

Я немедленно получил три бумажных упаковки с палочками. Я открыл все три и устроил небольшой цирк.

Мне еще не приходилось жонглировать китайскими палочками для еды. Это не самый подходящий объект для жонглирования, они слишком легкие. Но я справился. И когда три палочки сновали у меня между пальцами, я подцепил одной из них грибок из тарелки и подкинул его в воздух. Грибок совершил тройное сальто и упал прямо в мой открытый рот.

– Ay, mi madre! [Аи, мама моя! ( исп.)] - воскликнул я. - Кажется, у меня начало получаться!

– Прекратите! - Анютка задыхалась от смеха. - Так неприлично…

– А так? - Я подкинул все шесть палочек, и они по очереди воткнулись в горку риса.

– Амиго, - обратился я к официанту. - У вас есть еще эти чертовы палочки?

Кажется, я снова потерял все. Я же говорил вам, у меня руки не тем концом вставлены…

– Есть. Я дам вам сколько угодно… Узкоглазый парень-официант, услужливо стоявший рядом и таращивший глаза на то, что я вытворяю, не выдержал и громко захохотал. И тут же покраснел, закрыл рот рукой, пробормотал «простите» и убежал за кулисы.

– Вот он, оскал капитализма, - констатировал я. - Не дают человеку проявить свои истинные чувства. Скажи своему дяде, чтобы не лишал его премиальных. Он, в конце концов, не виноват!

– Вы - противный обманщик! - заявила Цзян. - Вы можете есть палочками. И вы будете есть ими…

– Буду, - я кивнул головой. - Но только в одном случае. Если ты, солнышко мое, перестанешь называть меня на «вы». Потому что я вздрагиваю каждый раз, когда ты произносишь свое «Usted» [«Вы», вежливое обращение в Испании.]. Мне тогда кажется, что мне уже лет шестьдесят. Ты будешь называть меня рог tu [На «ты» (исп.).], и немедленно. Иначе я такое представление здесь устрою, что тебя сюда больше пускать не будут, даже несмотря на протекцию твоего замечательного дяди Сяопина!

– Сяо Mина…

– Неважно.

– Хорошо, - произнесла она неуверенно. - Я буду звать… тебя… на «ты».

Это был замечательный вечер. Честно говоря, я устал выпендриваться и мирно доел палочками все, что было у меня в тарелке, а потом доел и то, что было в тарелке у Анютки, потому что порция была слишком велика для ее хрупкой фигурки. А потом мы заказали десерт - жареное мороженое и ягоды личжи в сиропе. В ресторане все успокоились и перестали разглядывать меня, поняли, что на сегодня представление закончено. А мы сидели с Анюткой и разговаривали. Я даже получил разрешение на стаканчик виски. Мне стоило больших трудов разъяснить моей Анютке, что сухое вино меня не забирает и мне нужно что-нибудь покрепче. И что доза в двести граммов не является для меня смертельной, потому что я русский, а не китаец.

– Анюточка, - сказал я, нежно гладя ее руку. - Прости меня. Я обидел тебя сегодня днем?

– Нет, что ты! Это я глупая. Мне просто очень нужен кто-то. Я, конечно, могу приехать сюда, в этот ресторан - здесь мой дядя и некоторые другие родственники. Но это далеко. Ты знаешь, в нашем городке, Ремьендо, у меня совсем нет друзей. Мне бывает очень грустно.

– А китайские рестораны? По-моему, в Ремьендо их полно. Значит, должны быть и китайцы.

– Это другие китайцы. Они не из Народной Республики. Они из Сяньгана [Гонконг.]. Они живут здесь давно. У них европейские имена, и они смеются над нами.

– Понятно… - Я сделал глоток и плеснул виски Анютке в ее стакан из-под сока. - Давай выпьем.

– Я не пью. - Цзян смушенно улыбнулась, махнула рукой. - Я не буду.

– Будешь. - Наверное, я был уже немножко пьян, и мне, по русской привычке, обидно было, что кто-то не хочет со мной пить. - Это нетрудно. Только надо сразу. Залпом, понимаешь?

– Я знаю, - вдруг сказала она. - Я видела, как ты пьешь. Никто больше так не пьет. Ты поднимаешь голову и выливаешь в себя сразу все, что есть в стакане. Это русские так пьют?

– Да. - Я ощутил вдруг гордость за великую русскую нацию. - Главное - правильное дыхание. Иначе задохнешься. Выдыхаешь весь воздух, запрокидываешь голову и вместе со вдохом выпиваешь. Точнее - вливаешь. Ты правильно сказала - это должно литься прямо в твою глотку. Беспрепятственно.

– Я тоже так выпью. Только… - Она замялась. - Я в кино видела. Там пили, когда начинали говорить рог tu. И целовались…

– Это называется «выпить на брудершафт». - Я взял стакан в руку. - По-испански - рог fraternidad. Понимаешь? Мы с тобой как брат и сестра после этого будем.

– Да… - Анютка порозовела. - А что, после этого можно только как брат и сестра? И ничего больше нельзя? Ну, понимаешь…

– Понимаю. - Я с размаху чокнулся с Анюткиным стаканом так, что он едва не развалился, и влил бурую жидкость в глотку.

А Анютка… Она сделала точно так же. Она оказалась хорошей ученицей. Она даже не захлебнулась, хотя пила виски в первый раз в жизни. Только глаза у нее полезли из орбит, и она схватилась за горло.

– Ой! - прошептала она. - Я не думала, что это так сильно. У меня голова кружится.

– Поцеловаться забыли, - хрипло сказал я.

А потом встал, перегнулся через стол и поцеловал ее в губы - по-настоящему. Так, чтобы помнила этот поцелуй всю жизнь. Губы Ань Цзян были немножко сладкими, у них был слабый вкус базилика. Они были нежными. Она ответила мне, ответила со страстью. Хотя, может быть, это был первый поцелуй в ее жизни.

Надеюсь, дядя Сяопин, или как там его звали, не наблюдал за нами в этот момент из-за портьеры.

А потом я шлепнулся на свой стул, высокий стул из плетеного бамбука. Я сидел, откинувшись на спинку, и голова моя кружилась. Наверное, не меньше, чем у этой китайской девочки.

Но я справился с собой, потому что я еще любил другую девушку - ту, что сбежала от меня. Я знал, что еще увижу ее. Я знал, что, когда я увижу ее, брошу все на свете. И я не хотел предавать Ань Цзян - Анютку, милую девочку семнадцати лет, так зависящую от меня.

Я обнаружил на столе недоеденный салат, вооружился палочками и начал его жевать. Неспешно.

Глаза Анютки плавали. Нужно было срочно приводить ее в чувство.

– У тебя есть novio [Парень, жених (ней.).]? - спросил я.

– Novio? - Анюта медленно возвращалась на грешную землю. - Нет. То есть… Дядя Сяомин познакомил меня с одним китайским парнем. Его зовут Чэнь, он скоро получит гражданство. Дядя сказал, что он хороший жених для меня. Мы должны пожениться через два года, и тогда я останусь в Испании.

«Я твоему дяде голову оторву», - подумал я. И ничего не сказал, потому что дядя был абсолютно прав. Они почему-то всегда правы, эти дяди разных национальностей, проживающие на территории Испании.

– Тебе он нравится, этот Чэнь?

– Нет. Я и не видела его почти. Он такой… обычный. Мне нравишься ты.

– А я - необычный? - я смотрел на Цзян пьяноватым взглядом из-под полуприкрытых век.

– Ты - самый лучший. Ты даже не представляешь, какой ты! Я один раз слышала, как наши девчонки в раздевалке тебя обсуждают. Они такое говорили… Неприлично даже. Ты представляешь, они все в тебя влюблены!

– Представляю…

Ничего необычного здесь не было. Девчонки, разговоры… Все было, как обычно. Только одно было не как всегда. Анютка, судя по всему, была влюблена - в меня. И я был влюблен - это было моей болезнью. Увы, влюблен, и увы, не в Анютку. Такой вот любовный треугольник с одной отсутствующей стороной. Где носило эту отсутствующую сторону, одному Богу было известно.

– Ты когда-нибудь занималась любовью? - Я не смотрел ей в глаза, чтобы не смущать.

– Что ты имеешь в виду? Трахаться?

Я слегка поперхнулся салатом. Из всех испанских слов, обозначавших определенное действие, непосредственная Анютка выбрала именно это - не самое приличное.

– Да. Откуда ты знаешь это слово?

– Знаю. Это любимое слово наших танцовщиц. - Она опустила взгляд. - Я никогда не делала это. Правда.

– Ты - virgen [Девственница (исп.).]?

– Да. Но…

– Это хорошо.

Это было хорошо. Потому что это решало многие проблемы.

– Но… Я не думаю, что это совсем хорошо. - Она сбивалась, торопилась сказать мне то, о чем, может быть, мечтала сказать уже несколько недель. Виски раскрепостило ее. - Это просто глупо - быть virgen в моем возрасте. И я хочу… Я хочу узнать, что такое любовь. Я хочу сделать это с тобой!

Я снова подавился салатом - на этот раз более основательно.

– Нет. - Я качнул головой. - Нет. Не такой уж у тебя большой возраст. Не спеши.

– Но почему?

– Нет! - Я протянул руку и сжал ее пальцы. - Не спеши, когда-нибудь ты поймешь…,

Она закусила губу и отвернулась - наверное, чтобы я не увидел ее слез. Она была еще совсем юной девочкой, и довести ее до слез было легко, несмотря на то, что она была мастером у-шу и в совершенстве владела своим телом. Те, кто писал древние трактаты по боевому искусству, учили бороться с врагом. Но они не учили бороться с любовью. Этому могла научиться только она сама.

– Я знаю, - сказала вдруг она, повернувшись ко мне. Глаза ее блестели. - У тебя в сердце выросла полынь.

– Еще чего, - обиделся я. - Ну ты скажешь…

– Полынь - это звучит как аи.Это значит «любовь» по-китайски. Так мы говорим. Я вижу - любовь выросла в твоем сердце. Но ты любишь кого-то другого, не меня. Кто она?

– Не знаю. - Я горько усмехнулся - глупо было, в самом деле. - Я видел ее один раз в жизни и даже не спросил, как ее зовут.

– Но она красивая? - Цзян перегнулась ко мне через стол. От нее едва заметно попахивало виски. - Расскажи, какая она!

– Dejalo [Оставь это (исп.).], - я махнул рукой. - Забудь все, Анютка. Не торопи события, и тогда все будет хорошо. Ты мне веришь?

– Да.

Она смотрела на меня, чуть наклонив голову, и улыбалась, и мне снова становилось хорошо.

Хотя если бы я знал, чем кончится вся эта история, волосы встали бы дыбом на моей голове.

День Дьявола был еще впереди - у меня и у Ань Цзян. И у многих других людей.

Хорошо, что человек не ведает своего будущего.

9

А дальше жизнь моя потекла более или менее размеренно. Приключения, конечно, были. Не получается у меня без приключений.

Теперь у меня была Анютка. Жила она недалеко, в паре кварталов от меня, в том же городке. Снимала небольшую квартиру вдвоем с другой девчонкой, филиппинкой, Паулой, которая тоже работала в нашем Парке. Теперь я каждое утро подруливал к дому Анютки. Она выбегала, садилась на мой мотороллер, обнимала меня сзади, и мы мчались на работу. Мы вечно опаздывали.

Я уже говорил, что мы не спали с ней. Хотя она периодически совершала атаки на меня. Совершала покушения на мою высоконравственность. Иногда, когда мы засиживались допоздна у меня в квартирке, она говорила мне: «Я останусь у тебя». «Ты должна идти, - говорил я ей. - Паула будет волноваться». - «Пауле наплевать, - сообщала мне Анютка, - она сегодня вообще ночевать не придет, останется спать со своим рыжим Джефом. Она имеет большую удачу, чем я - он ее любит». «Тем более нужно идти, - упорствовал я, - ваша квартира будет пустой, и туда могут забраться воры!» - «Нет, я боюсь идти! Сейчас ночь, и на меня могут нападать бандидос!» - «Я провожу тебя», - со вздохом говорил я, и полчаса мы шли по ночному городу, где народу на улицах было больше, чем днем. Народ веселился и пил свое вино, и, уж конечно, не было никаких бандидос. А потом еще час мы стояли у Анюткиной двери, и целовались, и разговаривали, и опять целовались, и я отказывался зайти к ней хотя бы на чашечку кофе, и говорил, что поздно, и надо идти спать, потому что завтра мы будем, как обычно, опаздывать…

Странно было все это. Любой человек, который хорошо знал меня, сказал бы, что я свихнулся. И был бы в чем-то прав.

Анютка была очень хорошенькой девочкой. Для китаянки она была просто красавицей. На нее постоянно оглядывались на улицах. Она была милой и веселой. И она заводила меня. Когда ее маленькие ручки гуляли по моему телу, я заводился так, что чуть не сходил с ума. И все же я не доводил дело до конца. И часто, проводив ее до дома, я шел в первый попавшийся бар, где выпивал стакан виски и снимал на ночь какую-нибудь девчонку, с этим у меня проблем не было. У меня была уже определенная репутация в нашем городке. Reputacion de macho hambriento [Репутация голодного самца (исп.).]1.

А чего бы вы хотели? Попробуйте сами так - целый день тесно общаться с замечательной красивой девчонкой и не иметь возможности… Ну, вы понимаете, о чем речь. Естественно, я набрасывался после этого на других девиц, как озверевший орангутанг. Я размазывал их по кровати, совершал с ними акробатические этюды, доводил их до абсолютного восторга. А сам думал в это время о своих двух девушках - об Ань Цзян и о той, которая от меня сбежала. Я еще никак не мог сделать выбор.

Конечно, я мог бы справиться со своей бредовой любовью, остановить свой выбор на Анютке. Она перебралась бы ко мне жить в тот же день, в тот же час, когда я сказал бы ей об этом. И мы жили бы счастливо.

Но… Но недолго.

С Анюткой нельзя было поступать так. Она была воспитана по-другому. Понятия о свободной любви у нее были самые приблизительные, примерно такие: «Пусть другие этим занимаются, но для меня это не подойдет». Она была достаточно серьезна в этом вопросе. И лечь в постель с Ань Цзян в любом случае означало одно: через некоторое время нам предстоял бы законный брак.

А я вовсе не собирался жениться. Можно было назвать десяток причин этому, но самая главная причина была одна: я просто не хотел жениться.

Пожалуй, я был слишком непостоянным. Я привык к свободе и не хотел себя ни в чем ограничивать. Так что если бы даже я слицемерил перед Цзян и самим собой, если бы я позволил ей выйти за меня замуж, то через некоторое время я сорвался бы. Может быть, я не ушел бы от нее, но гулял бы налево. А это было чревато. Потому что Цзян была мастером боевых искусств.

У меня уже был печальный прецедент. По неопытности я привел домой одну девушку слишком рано, часов в девять вечера. Девушку звали Элиза. Она была бельгийкой - голубоглазой блондиночкой, немножко пухлой и жизнерадостной, как овечка. Мы встречались по меньшей мере раз в две недели. У нее не было никаких претензий ко мне, просто ей нравилось заниматься со мной любовью. Про Цзян она не знала ничего, на свою беду.

В этот день я сказал Анютке, что меня не будет. Что я уеду к брату в Барселону. Или к дяде в Жирону. Или к медведям на Северный полюс. Короче говоря, я взял

отпуск.

И только мы с Элизой выпили вина, и поболтали, и посмеялись, и наконец-то раздели друг друга, и даже успели приступить к самому увлекательному занятию, как раздался звонок в дверь.

– Ой! - Элиза остановила свои движения. - Кто-то идет. Нужно открыть.

– Не обращай внимания… - Я пытался продолжить.

Звонок трещал без умолку. Потом дверь загрохотала от ударов,

– Мигель, открой!!! - знакомый голос раздался из-за двери. - Пожалуйста! Я знаю, что ты здесь! Мне надо с тобой говорить!!!

Надо сказать, что квартирка у меня совсем маленькая. У меня нет никакой прихожей, и входная дверь выходит практически в единственную комнатку. И то, что кричат за дверью, слышно очень хорошо. Тем более, когда орут во всю глотку.

Цзян, это она. Su puta madre!!! Carramba!!! Y maldita sea!!! [Несколько испанских ругательств средней степени неприличности.] Принесло мою маленькую китайскую девочку в самый неподходящий момент. Что ты будешь делать?

– Не открывай, пусть думает, что тебя нет дома, - сказала шепотом Лиз. Она, похоже, перепугалась, и было отчего. Грохот стоял такой, как будто в дверь ломился взвод спецназовцев.

– Не получится. Она видела, что у меня свет в окне горит. Если не открою, может дверь высадить. Решит, что со мной что-нибудь случилось.

– Кто это? - Элиза спешно натягивала трусики.

– Цзян. Мы с ней работаем.

– Что?! - На этот раз заорала Элиза. - Эта маленькая китайская засранка? Ты и с ней спишь, animal [ Животное ( исп.).]?

– Нет… - Я замахал руками. - Нет, мы просто работаем вместе. Одевайся, Лиз, и не шуми. Я сейчас выйду на лестничную площадку и узнаю, что ей нужно. А потом вернусь. Не обижайся, Лиз.

– Вот еще, больно нужно! Плевать мне! - Элиза яростно сдирала с себя одежду, которую успела надеть. Сняла все, кинула трусики посреди комнаты и шлепнулась на кровать поверх одеяла. - Плевать на все! - сказала она. - Пусть заходит кто угодно. Я не собираюсь ни от кого прятаться. Тем более от чертовых китайских обезьян!

– Ah, las mujeres!…[ Ох уж эти женщины!., {исп.)]

Я высунул свою физиономию на лестничную клетку. Ань Цзян имела вид фурии. Глаза ее сверкали и, кажется, даже светились в темноте, как у разъяренной кошки.

– Ты обманул меня! - громко заявила она. - Ты сказал мне, что уехал, а сам не уехал! Ты остался дома!

– Я в курсе, - сказал я ледяным тоном. - Ну и что? Можешь считать, что меня нет дома. Нет меня, понимаешь? Занят я. Извини, у меня важные дела. Завтра увидимся.

Я попытался закрыть дверь, но Цзян вцепилась в ручку мертвой хваткой и тянула ее на себя.

– У тебя там кто-то есть? Почему ты не хочешь меня пустить?

– Анютка, - сказал я, внутренне свирепея, но все еще сдерживая желание спустить ее с лестницы. - Иди домой, детка. Не выводи меня из себя,…

Я не успел договорить. Не успел объяснить, что такое неприкосновенность жилища и частная жизнь и что приличные люди заранее договариваются о визите, и так далее. Потому что дверь бешено рванулась, я получил удар ногой в грудь и влетел внутрь комнаты. А Цзян влетела за мной, захлопнув за собой,дверь со столь яростной силой, что чуть не вылетели стекла в окнах.

Элиза возлежала на моей кровати в бесстыдной позе римской гетеры и наблюдала за происходящим с мстительным удовольствием.

– Su crimen lo condeno [Его преступление осудило его (исп.).], - произнесла она торжественным голосом.

Элиза любила показать свою образованность. Она была студенткой в Брюссельском университете, а в Ремьендо приезжала на лето, к каким-то своим родственникам - купаться в Средиземном море, совершенствовать испанский язык, гулять по вечерам в шумной компании своих сверстников и кружить головы симпатичным местным парням - таким охламонам, как я.

На этот раз ей лучше было держать язык за зубами.

– Заткнись, - произнесла Цзян. Произнесла тихо, но у меня мурашки поползли по спине от ее сиплого, сдавленного голоса. Я никогда не слышал, чтобы она говорила так. - Убирайся отсюда, puta [Шлюха (исп.).].

Я сидел на полу и туго соображал, что мне предпринять.

– Что?!! - заорала Элиза. - Кто здесь - puta?! Я - puta? Да ты сама - puta, у la hija de gran puta, y la mona barata de Chino manchado! Me cago en tu padre! Tortiller!!! [Поток испанских выражений, в которых ораторша неуважительно отзывается о Китае, о матери и отце Ань Цзян, а также о ее сексуальной ориентации.]

Она выражалась и выражалась. Пожалуй, она довела свой испанский до полного совершенства - в смысле ругательств.

Когда материшься на чужом языке, не думаешь, как это грязно звучит для того, кто на этом языке разговаривает. Это не каждый может выдержать.

Я не думаю, что Анютка хорошо соображала в этот момент. Потому что она совершила поступок, который вовсе не соответствовал созерцательному восточному мировоззрению. Она быстрым четким шагом подошла к Луизе и схватила ее за глотку.

– А-а!!! - завопила неуемная бельгийка. - Драться?! Сейчас я тебе покажу, tu puta madre!

Она вскочила на колени и полоснула ногтями по щеке Анютки. Она собиралась как следует отделать наглую китайскую девчонку. Но не успела это сделать.

Ань Цзян уклонилась от следующего удара. А потом поднырнула под орущую голую Лиз, размахивающую всеми конечностями, и швырнула ее через всю комнату.

Полет бельгийки был не слишком изящным. Она влетела в стену, грохнулась всем телом. Визг ее взвился до непереносимо высокой ноты и резко оборвался. Она сидела на полу, хватала ртом воздух, глаза ее были круглым и от боли и от ужаса. Она медленно двигалась на попе назад, перебирая ногами. Она пыталась отодвинуться от Цзян, которая наступала на нее с решительным выражением лица. Кажется, Цзян совсем съехала с катушек.

Я наконец-то опомнился. В последнюю секунду я совершил прыжок через всю комнату и схватил Цзян сзади. Я облапил ее, прижав ее руки к ее туловищу - так, что она вздохнуть не могла. Я все-таки был намного сильнее ее, хотя и не мог справиться с ней в открытом бою. Теперь я поймал ее хитростью. Она попыталась стукнуть пяткой по моей стопе, но я уже знал эти ее штучки, расставил ноги, встал в стойку, в которой она не могла меня достать.

– Успокойся немедленно… - прошипел я ей в ухо. - Идиотка, что ты делаешь?

– Я убью ее! - выкрикнула вдруг Анютка и сделала еще одну попытку вырваться. - Она плохая! Она так называла меня! И ты предал меня! Ты - brutal! [Скотина (исп.).]

– Лиз - беззащитная девчонка. Такая же глупая, как и ты, но только гораздо слабее тебя. И сейчас ты избиваешь ее, пользуясь ее слабостью. Подумай, что бы сказал сейчас твой учитель? Он устыдился бы тебя! Я напишу ему, как ты бьешь беззащитных…

Анютка резко обмякла в моих руках. Это была серьезная угроза, и она знала, что я могу ее осуществить. Она сама дала мне адрес своего учителя. И даже сказала, что ее учитель, Хэ Юн, знает русский язык, потому что учился в Советском Союзе.

Я разжал руки, и Анютка упала на колени. А потом прижалась лицом к полу, и плечи ее затряслись. Она беззвучно заплакала.

Я опустился на пол рядом с Лиз. На лице ее не было никаких отметин, но на плече наливался багровым цветом здоровенный синяк. Коленки и локти были ободраны,

– Как ты, Лиз, милая? Тебе больно?

Лиз потянулась ко мне руками, обняла меня за шею, прижалась ко мне всем телом, словно стараясь завернуться в меня, защититься мной. Губы ее дрожали, лицо было мокрым от слез.

– За что она меня? За что?

Она сидела так, прильнув ко мне, спрятав лицо свое на моей груди, и всхлипывала. Я нежно гладил ее, жалел ее. А сам смотрел на Анютку, которая лежала на полу и безутешно плакала. Анютку мне было жалко просто безумно.

– Анютка, солнышко, иди сюда, - позвал я шепотом.

И она подняла голову. Щеку ее пересекали три красных отметины - следы от ногтей Элизы. А в глазах ее, покрасневших от слез, я прочитал страх. Страх, что я накажу ее, прогоню ее, глупую маленькую девчонку, совершившую недостойный поступок.

– Нет… - тихо сказал я и покачал головой. - Я ничего тебе не сделаю, малыш. Иди сюда.

Она подползла ко мне на четвереньках и прижалась лицом к моим ногам. Поднималась все выше и выше, пока не села рядом со мной.

Так мы и сидели втроем, на полу, прислонившись к стене. Одной рукой я обнимал Лиз, а другой - Цзян. А они обе обнимали меня. И конечно, соприкасались между собой.

Цзян вздрогнула, когда неожиданно дотронулась до руки Элизы. А потом пальцы ее медленно поползли вдоль плеча бельгийки. Добрались до груди Элизы, потрогали ее сосок, сразу же напрягшийся, и поползли вниз. Нежно заскользили по животу и утонули в ложбинке между ногами Лиз.

Лиз сжала ноги и сделала несколько глубоких вдохов. Это было совершенно неожиданно для меня. Я никак не думал, что драка моих девчонок кончится этим.

– Цзян… Ты любишь девушек?

– Я люблю тебя. - Глаза Анютки были закрыты, она приблизила губы к моему уху, дышала возбужденно. - Я люблю только тебя, Мигель, ты знаешь об этом. Но ты меня не любишь, ты меня не хочешь. Ты хочешь ее. эту девочку. Я хочу знать, как это - спать с ней? Что у нее есть такого, чего нет у меня?

Она попыталась убрать руку, но Лиз остановила ее, положила ладонь на ее предплечье.

– Еще… - Губы Лиз приоткрылись, и язык заскользил по ее губам. - Тосате [Потрогай меня (исп.).].

– У тебя хорошо получается, - заметил я Анютке не без некоторой ревности.

– Я делала это много раз. - Цзян уже облизывала мое ухо. - Но только с девочками. В нашей школе были только девочки. Нам не разрешали разговаривать с мальчиками. А нам хотелось… Так хотелось…

– Ты - лесбиянка?

– Нет, совсем нет. У нас это было обычно. Все знали, что это неправильно, но все делали это. Я привыкла к этому. Но сейчас я хочу тебя.

Мокрые ее пальцы схватились за молнию на моих джинсах. Молнию, само собой, заело. Анютка боролась с ней, и я думаю, если бы проклятая молния продолжала упорствовать, Анютка просто сломала бы ее. Она смогла бы это сделать. Но я не дал ей сделать это.

– Все, хватит. - Я поднялся на ноги - не без труда, потому что девчонки цеплялись за меня, каждая со своей стороны. - Все, все, все…

Я пошел к дивану и сел на него. Я обхватил голову руками и закрыл глаза.

– Все, - повторял я, - bastante. Mas que bastante [Достаточно. Более чем достаточно (исп.).].

– Почему? - Я открыл глаза и обнаружил, что Лиз очухалась и подбирается ко мне с явными намерениями.

– Почему? - повторила она. - Мы можем заняться этим втроем. Прямо сейчас.

– Перестань! - Я резко отодвинулся. - Лиз, не делай глупостей. Ты ничего не понимаешь!

– Почему? - промурлыкала она. - Все я понимаю. Нечего здесь понимать.

– Анютка! Ты тоже этого хочешь?

– Нет… - Цзян уже вскочила на ноги и оправляла рубашку, распахнувшуюся на груди. - Нет! Лиз, отойди от него, прошу тебя по-хорошему…

Элиза отпрянула от меня как ошпаренная. Она не хотела еще раз спланировать по воздуху и совершить аварийное приземление.

– Вы сумасшедшие! - заявила она, натягивая одежду. - Вы - просто los dos locos [Двое спятивших (исп.).]. Мигель, почему ты не занимаешься с ней любовью? Она такая хорошенькая, и она так хочет тебя. Она вся просто истекает соком…

-Потому… - Я мрачно качнул головой. - Цзян, допустим, мы будем заниматься с тобой любовью. Что ты скажешь, если узнаешь, что я встречаюсь еще с одной девчонкой? Ну, иногда…

– Я убью ее, - заявила Анютка. - И тебя отлуплю, Мигель. Потому что муж… Ну, он не должен делать так.

– Понятно? - Я стукнул кулаком по дивану. - Понятно, Лиз? Для нее заниматься любовью и жениться - это одно и то же. Да?

– Да, - сказала Анютка совершенно прямолинейно.

– Хватит! - Я вскочил на ноги. - Цзян! Ты хочешь посадить меня на цепь и кормить с рук, как любимую собаку! Но я никому не дам покушаться на мою свободу! Она слишком тяжело мне досталась, моя свобода. Значит, так! Я официально заявляю, что, во-первых, жениться ни на ком не собираюсь! И поэтому у нас с тобой, Ань Цзян, отношения останутся чисто дружескими. Сексом мы с тобой заниматься не будем, пока ты держишь меня под надзором, как полиция нравов. А во-вторых, я заявляю вам, что у меня есть девушка, которую я люблю .Правда, я не знаю, как ее зовут и где она живет, но это не имеет особого значения. Я все равно люблю именно ее и найду ее обязательно. Вот так! А кого это не устраивает, может убираться к чертовой матери!!!

На этот раз обе мои девчонки посмотрели на меня, как на сумасшедшего. Лиз даже покрутила пальцем у виска.

– Eres bicho raro! - сказала она. - Миу гаго [Странная ты тварь! Очень странная (исп.).].

Лиз, конечно, ушла от меня. Иногда мы с ней сталкивались случайно - в барах нашего маленького городка трудно не встретиться. Она всегда отворачивалась и делала вид, что меня не знает.

Ань Цзян, конечно, осталась. И уже на следующий день она притворилась, что ничего не произошло.

Она умела притворяться, когда хотела.

Часть третья: МУКИ АДОВЫ НА ЗЕМЛЕ

Вот так закончилось одно из моих приключений. А вскоре я попал в новое, еще круче. И причиной тому стал мой братец Эмилио.

Я уже говорил вам, что братец мой работал до упаду, но и развлекаться любил в полный рост - в смысле на всю катушку. И хотя он и не был наркоманом, иногда любил покурить травку или даже гашиш.

Я неизменно отказывался от этого. Я мог напороться виски, как свинья, и орать на весь бар, и употреблять не слишком приличные выражения, и проснуться утром с дикой головной болью. Пил я иногда больше, чем следовало. Но я не употреблял наркотики. Совершенно не употреблял.

В армии я видел, что наркотики делают с людьми. Наблюдал, как ребята, здоровенные накачанные жлобы, начавшие с «травки», переходят к маковой соломке, и вот уже садятся на иглу, и превращаются сначала в психопатов, готовых перестрелять полвзвода из-за пустяка, а потом - в слюнявых зомби с черными кругами под глазами и единственной мыслью в пустой башке - об очередной дозе. Я тоже попробовал тогда наркотики, всякие и разные. И решил, что это не для меня.

У меня был небольшой отпуск - целых три дня. И я решил съездить в гости к Эмилио.

Мало того, он тоже взял несколько дней отпуска, чтобы посвятить их мне. Он заявил, что отдыхать я совершенно не умею и он научит меня это делать. Что мы обойдем все злачные заведения его городка, и попробуем все пойло, которое производится в этой части Испании, и познакомимся со всеми девочками, которые будут того заслуживать.

1

Естественно, Анютку я с собой не взял. Я боялся, что население городка, в котором жил Эмилио, может поредеть после этого. Правда, Анютка хорошо вела себя после истории с Лиз, но я не ручался, что не может случиться рецидив. Я даже был почти уверен, что когда-нибудь он произойдет.

Первую половину первого дня мы просто трепались с Эмилио. Я рассказал ему о том, как я встретил свою девушку и как разбирался с двумя быками. Все я ему рассказал - кроме, пожалуй, того, что попал в прошлое и видел там двух странных людей и что они спасли меня от смерти. Потому что я почти забыл об этом, уже и сам не верил в эту бредятину. Мало ли что могло показаться человеку, которого приласкали кочергой по темечку?

Эмилио слушал меня, и хлопал ладонями по коленям, и орал: «Increible!!!» [Невероятно (исп.).] Он никак не мог поверить, что мне так повезло, что я попал в такую классную заварушку. Он откровенно завидовал мне. Взамен он попытался рассказать, как оказался один раз во Франции в горах на двадцатиградусном морозе. «У меня была не очень теплая куртка, - сказал он. - И все чуть не подохли от холода. Представляешь?»

Я представлял. Звучало это, прямо-таки скажем, не очень впечатляюще, особенно для жителя России.

Только я не стал говорить об этом Эмилио.

«Estupendo» [Здорово (исп.).], - сказал я.

А потом мы начали свой полет. Мы промчались по барам городка, как «Конкорд», потерявший управление, сметая на своем пути все, что могло быть сметено. Причем все это носило лавинообразный характер. Не думаю, что две столь маленькие зверушки, как мы с Эмилио, могли бы вызвать такое тотальное веселье и разгильдяйство. Но мы выступали в качестве катализатора цепной реакции, в которой вскоре начинали принимать участие десятки людей - полупьяных и просто пьяных, но неизменно веселых и добродушных. И все мы двигались толпой от одного заведения к другому.

Дело в том, что в этой части Каталонии шла череда праздников, фиест. Волна праздников катилась по городкам, и в ней тонули все, кто в состоянии был передвигаться и вылезти на улицу. Сегодня фиесту праздновали в одном городишке, завтра - в соседнем, и так далее. График празднования был составлен еще пару веков назад, и все знали его наизусть. И, отпьянствовав и отплясав в своем городке всю ночь, половина его жителей перебиралась на следующий вечер в соседний, чтобы продолжить фиесту там.

Сначала часть улиц отгораживали деревянными перегородками. По ним пускали молодых бычков. Бычки неслись резвым стадом, оставляя кучи навоза и пытаясь подцепить на рога парней, которые бежали впереди них. В последний момент парни успевали вспрыгнуть на барьер, чувствуя себя героями. Забава называлась «Стампида». На русский язык это слово можно перевести как «Топталка».

Я отказался участвовать в этом действии. Недавно я чуть не получил свой удар рогом, и слово «бык» вызывало у меня отрицательные эмоции. Не хотел я, чтобы кто-то снова топтал мои хилые телеса.

А дальше, ночью, всех желающих поили бесплатно - дешевым пойлом, состоявшим в основном из кока-колы и кофейного ликера. Алкоголя там было немного, но после пятого-шестого стакана ударяло не только в мочевой пузырь, но и в голову. По улицам бродили люди в карнавальных костюмах. Все они кого-то изображали.

– …Стой!!! Стрелять буду! - Парень лет двадцати пяти наставил на нас пистолеты. Девочки дружно взвизгнули от восторга, а Эмилио тут же повернулся к парню тошей задницей и изобразил, что раздвигает ягодицы.

– Стреляй сюда, - заявил он. - Может быть, хоть какое-то удовольствие получу.

– Перестань, - я отпихнул Эмилио. - Ты кто, ban-dido? - спросил я парня.

– Сам ты бандидо. - Парень попытался ковырять стволом пистолета в носу. - Я - барбудо [Бородач (исп.).Так называли себя кубинские' революционеры 50-х годов.]. Я - Фидель Кастро. Не видишь, что ли?

Парень был голубоглазым и светловолосым, что редко встречается среди испанцев. На подбородке его висела черная бутафорская борода, державшаяся на ушах при помощи резинки. Парень был одет в камуфляжный костюм, грудь его пересекала красная атласная лента с парой картонных орденов, а голову украшала жеваная зеленая кепка, списанная из обмундирования бундесвера. Он был так же похож на Фиделя Кастро, как я - на Нельсона Манделу.

– Здорово, Фидель. - Я схватил его за пистолет, купленный в игрушечном магазине. - Как там у вас, на Кубе?

– Клево. Янки гоу хоум! Социализм или смерть!

– Дурень ты, - сказал я. - Не жил ты при социализме. Там бы тебе быстро задницу надрали. Дурень.

Может быть, это было не совсем вежливо, но «Кастро» не обиделся. Он побрел дальше, размахивая своим стаканом и пистолетом и время от времени оглашая толпу криками: «Руки вверх! Социализм или смерть!» Я усмехнулся ему вслед.

Никто никому не пытался бить морду. Это я помню хорошо. Остальное вспоминаю с трудом.

Еще я помню, что на третий, последний день проснулся в кровати, часа в четыре пополудни. Голова у меня не то чтобы раскалывалась, но брякала от любого движения, как старая алюминиевая кастрюля. Местонахождение мое было мне совершенно неясно. Пришлось вежливо спросить об этом у девушки, случайно оказавшейся в той же самой кровати, под одним одеялом со мной:

– Sorry… shit… Where am I?[ Извините… черт… Где я? (англ.)]

– Ты что, испанский язык забыл? - Девушка нашаривала рукой сигареты на столике. - Вчера ты говорил на нем хорошо. Много говорил.

– Пардон… - Я пытался выловить хоть одну мысль в своей черепной коробке. - Я… это… где?

– У меня. - Девушка приподнялась на локте, в темных глазах ее сверкнули предвестники бури с громом и молниями. - Может быть, ты спросишь еще, как меня зовут?

– Да. - Я жалко улыбнулся. Меня мутило. От виски. От жизни. От самого себя. От всего. - Как вас зовут, сеньора?…

Я громко икнул.

– Скотина!!! - заорала девчонка и вскочила с постели. Она была в кружевном лифчике, едва закрывавшем великолепную грудь. Другой одежды на ней почему-то не было. - Так ты ничего не помнишь?!

– Нет…

– Ты обещал на мне жениться! Ты говорил, что ты - русский аристократ, миллионер, потомок русских царей. Сын последнего русского императора! Что у тебя три дворца там, в этой вашей России!!!

– Нет. - Я слабо помахал в воздухе рукой. - Это невозможно, нашего последнего императора расстреляли семьдесят лет назад. Наверное, я что-нибудь перепутал.

В результате я был вышвырнут на улицу в полуголом виде. Вслед мне полетели одежда, один ботинок и бутылка виски с некоторым количеством жидкости внутри. Бутылку я поймал перед самой землей, не дал ей разбиться. И тут же употребил ее содержимое, влил внутрь себя. Не могу сказать, что я стал соображать лучше, но определенное болеутоляющее действие это оказало.

Потом я поймал такси. Остановил, едва не упав на капот машины.

– Ты пьян, приятель, - сказал таксист. - Пьян с утра. Это вы тут вчера всю ночь куролесили? Полгорода на ушах стояло.

– Д-да, - сообщил я. - М-мы немножко п-повесе-лились. А сейчас м-мне надо домой.

И упал на переднее сиденье. Потому что на заднем уже лежали двое borrachos [Пьяных (исп.).] и дрыхли.

– Куда тебе? - спросил таксист, отворачиваясь от перегарной волны, исходившей из моего организма.

– К… Эмилио. Адрес н-не з-знаю… Где-то т-там… Я махнул рукой вперед. Или назад.

– Я знаю, - сказал таксист. - Здесь все это знают. Поехали.

И таксист отвез меня к Эмилио.

2

Прошла неделя после того, как я погостил у Эмилио и мы с ним «слегка оторвались». Я давно вернулся к себе в Ремьендо, потихоньку восстанавливал здоровье. Даже возобновил утренние тренировки с Анюткой - они хорошо действовали на меня. И, кстати, очень пригодились мне в будущем.

А где же gran aventura? [Большое приключение? (исп.)] - спросите вы. Где большое приключение, которое ты нам обещал? Неужели попойка с Эмилио - это и есть большое приключение?

Подождите. Все будет.

Тем утром я собрался отправить очередное письмо маме. Я даже написал его. Парочка конвертов без марок У меня валялась, и марки были.

Я стащил эти марки у Эмилио. Экспроприировал. Все равно они валялись у него на столе без дела. Не думайте, что я украл у него марки - я спросил разрешения. Невнятно, конечно, спросил. А он невнятно ответил. Что-то типа «Иди к черту». Что, конечно, означало согласие.

И теперь, уже оправившийся от интенсивного отдыха, здоровый телом и в ясном сознании, я стоял на кухне и держал в руках две марки. Конверт с письмом лежал на столе, уже запечатанный.

Я лизнул марки. Облизал их как следует, потому что клей на них, похоже, был старый и не давал привычного ощущения, когда марка прилипает к языку. И шлепнул эти цветные квадратики на конверт.

Это было последним, что я наблюдал в этой реальности. Потому что меня кинуло куда-то в сторону.

Ноги мои решительно забастовали, отказались держать меня, и я рухнул как подкошенный. Я лежал на полу в кухне как паралитик, и единственное, что я мог еще делать, это дышать и пускать слюни. И еще наблюдать за предметами в кухне. Там было на что посмотреть. Странно они вели себя, эти предметы, меняли свои очертания. Стол, под которым я лежал, вдруг вздрогнул и почесал одной ногой о другую. Ноги его медленно обрастали полосатой шерстью. В конце концов столу надоело стоять и чесаться, он взбрыкнул задними конечностями как зебра, взмахнул хвостом с кисточкой на конце и умчался куда-то в саванну. На месте его осталась только кучка лошадиного навоза.

В тело мое медленно возвращалась чувствительность. Я даже смог чуть-чуть приподнять голову, чтобы оглядеться.

Вокруг становилось все темнее. За окном уже была беспросветная тьма. Да и окошко стало совсем маленьким, сузилось, загородилось толстой решеткой. Посудные шкафы уплошались, врастали в стену, пока полностью не исчезли в ней. Стена теперь была сложена из неровных камней, скрепленных грубым серым раствором. Тапочки мои, только что валявшиеся у самого моего носа, подозрительно смотрели на меня маленькими бусинками глаз, обнюхивали меня длинными усатыми мордочками. Одна из них даже попыталась взобраться на мою руку. Я дернулся, и они понеслись прочь, волоча по земле длинные голые хвосты. Они превратились в крыс.

Пожалуй, в том, что теперь окружало меня, не было ничего нереального. Все закончило свою трансформацию, переварило свои странные промежуточные формы и стало вполне определенным. Только это была совсем другая реальность. Не реальность моей кухни. Реальность холодного каменного бункера. И я снова валялся в нем на полу.

Когда- то я уже был здесь и не могу сказать, что сохранил об этом радужные воспоминания. Мне вовсе не хотелось сюда возвращаться.

Я очухался совсем, сел на ворох старых вонючих шкур, пошевелил пальцами, поднес руки близко к глазам, чтобы убедиться, не превратились ли они во что-то непотребное. Например, в звериные лапы.

Нет, это были мои руки. Это был я, собственной персоной. Только вот одежда у меня была другой. Теперь на мне была просторная черная рубаха без пуговиц, короткие широкие штаны из серой холстины и веревочные сандалии на ногах.

Что- то важное сегодня отсутствовало в этой комнате. Ага… Компании мне не хватало. В прошлый раз здесь было еще двое людей: иллюминат Фернандо де ла Крус и Рибас де Балмаседа в грязном балахоне со звездами -человек, которого называли магом.

Де Балмаседа утверждал, что это он перенес меня сюда. Но тогда он сам здесь лично присутствовал. Если и в этот раз я имел дело с его проделками, то неплохо было бы ему появиться здесь собственной персоной. Объяснить, какого черта ему от меня нужно, и быстренько отправить меня обратно на кухню. Тем более, что там, на кухне, на этот раз никто не собирался меня убивать. А я даже не успел позавтракать.

– Эй… - произнес я шепотом. - Сеньор де Балмаседа! Вы где? Не будете ли вы любезны подсказать мне, что происходит?…

Тишина. Потрескивание горящего жира в плошке светильника было единственным звуком здесь.

Я поднялся, сделал несколько шагов по комнате, посмотрел в оконце. Оно выходило на глухую стену, сложенную из камней - такую же, как и в моем каземате.

Нужно было выбираться отсюда. Я не знал, где сейчас существовал реально - здесь или все же в моем, двадцатом веке? Но это было не так уж и важно. Чувствовал я себя вполне реально. Это не было похоже на сон. А значит, нужно было спасать свою шкуру, уносить отсюда ноги.

Нужно было хотя бы произвести рекогносцировку. Небольшую разведку - желательно без боя.

Я обследовал комнату. Никакой мебели, не за что зацепиться взгляду. Только небольшой лист пергамента, коричневый от старости, висел на стене, прибитый ржавым гвоздем. На нем был начерчен какой-то план, что-то вроде средневекового замка в разрезе. Я снял этот пергамент со стены и свернул в трубочку. Если вернусь в наше время, цены ему не будет.

Куча шкур лежала в углу. Я опустился на колени и зашарил под ней рукой, скривившись от мерзкого запаха. Наткнулся на что-то круглое. И вытащил череп - человеческий, вонючий, с выбитыми зубами, полуистлевшей кожей и остатками длинных черных волос. Швырнул его в угол, едва сдержав рвоту. Нет, под эти шкуры я больше не полезу. Хватит с меня работы в морге.

Ага. Сундучок в углу - деревянный, обшитый медными позеленевшими полосами. Даже ключ торчит в замке. Это уже поинтереснее будет. Я осторожно поднял сундучок и тряхнул его. Он не был пустым. Там, внутри, что-то брякнуло. Надеюсь, не человеческие кости?

Замок заржавел, ключ никак не хотел проворачиваться в нем. Я вынул ключ и опустил его в чашку с расплавленным жиром. Подержал там и снова вставил в скважину. Замок щелкнул и открылся.

В сундучке лежало несколько предметов, завернутых в черную мешковину. Так… Кинжал. Отлично. Еще один кинжал. И еще один. Замечательно.

Всего их было шесть штук - кинжалов. Или, вернее, ножей. Все они были одинаковые - не очень большие, с рукоятками, украшенными изображением человечков. Человечки, вытесненные на рукоятках, стояли на коленях, и руки их были сложены в молитвенной позе. Остроконечный клинок ножа - сантиметров пятнадцать длиной. В части, прилегающей к рукоятке, он также был украшен выпуклым орнаментом - головой льва в геральдической рамке. А вдоль всего клинка шли тонкие ребра, поднимающиеся над плоскостью лезвия. Эти ребра придавали клинку прочность, он становился толстым и негнущимся, несмотря на то, что сделан был из светлой среднезакаленной стали. Небольшая гарда разделяла рукоятку и клинок - два толстых усика с окончаниями в виде птичьих головок.

Я не так уж хорошо разбираюсь в холодном оружии. Но в этой разновидности кинжалов я разбирался. Потому что передо мной были метательные ножи.

У меня тоже имелись метательные ножи - там, в моем времени. И они были по-своему хороши. Внешне они мало отличались от тех, что я держал сейчас в руках. Только современные ножи мало подходили для убийства. Они были цельной штамповкой из промышленной стали, их не ковали вручную. И хотя они были прилично сбалансированы и их с успехом можно было использовать в номере на сцене, я не отважился бы выйти с ними против настоящего врага. Они не были созданы для того, чтобы втыкаться в глотки людей.

То, что я вынул из сундучка и рассматривал сейчас, было идеальным орудием для убийства. Средняя часть лезвий была тупой, чтобы не поранить руку при метании, зато кончики клинков были наточены так, что могли пробить медный лист. Когда я проверил балансировку, уравновесив нож на указательном пальце, то застонал от восторга. Тот, кто делал эти ножи, знал свое дело.

Сделаны эти ножи были не в моем времени. Никак не в моем. Наверное, это был век пятнадцатый-шестнадцатый - я слабо разбирался в этом.

Еще в сундуке была какая-то лента из неплохо выделанной овечьей кожи - насколько я понял, перевязь для этих самых метательных ножей. Я надел ее, вставил ножи в колечки и сразу почувствовал себя вооруженным.

Кто припас все это в комнатушке? Кто поставил мне светильник и заправил его? Кто знал, что я не могу обращаться ни с мечом, ни с алебардой, а только с метательными ножами? Может быть, за мной все-таки наблюдали, заботились обо мне? Заботились о том, чтобы меня убили не сразу, а только после того, как я выполню свою, неизвестную мне миссию?

В таком случае, могли быть еще какие-то подсказки. Стоило поискать их здесь.

В комнате не было двери, только маленькое зарешеченное окошко. Может быть, меня замуровали? Нет, такого не может быть. Когда я попал сюда в первый раз, то обратил внимание, что двери не было и тогда. И все же люди каким-то способом попадали сюда. Я читал когда-то, что в замках были потайные двери, замаскированные настолько хорошо, что неопытный глаз не мог различить их.

Я взял светильник в руки и обследовал каждый сантиметр стен. Я вставлял нож в каждую подозрительную трещину. Один раз я даже вскрикнул от радости - мне показалось, что я нашел что-то, похожее на небольшое медное кольцо. Я дернул за него, и оно осталось у меня в руках. Я кинул его в сторону.

Не то. Все не то…

Крысы. Здесь были две крысы. Куда-то же они делись? Это, конечно, были две новоиспеченные крысы, только что изготовленные из моих тапочек. Но крыса есть крыса, она всегда знает, куда бежать, как спасаться бегством.

Единственное место, куда могли деться две мои крыски, были кошмы в углу - те самые, из-под которых я недавно выудил чью-то полуразложившуюся голову. Я скрипнул зубами от отвращения, решительно взялся за верхнюю из шкур и кинул ее в другой угол. Потом следующую шкуру. И следующую…

Под шкурами, на полу, как я и ожидал, лежали человеческие останки, нарубленные кем-то - может быть, много лет назад. К счастью, здесь был неполный комплект. Две руки, отрубленные по локоть, и две ноги -по колено.

И еще здесь были две мои крыски. Они сидели, прижавшись друг к другу серыми бочками, и смотрели на меня выжидательно, даже, как мне показалось, по-дружески. Не убегали от меня.

– Ну, крысенята, - сказал я и сам вздрогнул от звука своего голоса. - Где тут выход? Показывайте.

Крысы молчали.

Я опустился на колени. И сразу увидел очертания люка, квадратной плиты в каменном полу. Люк был довольно большим, я пролез бы в него без труда, если бы он был открыт. Но он был закрыт наглухо. И если бы даже у него была ручка, вряд ли я смог бы его сдвинуть. Базальтовая плита, закрывавшая люк, весила центнера два. Скорее всего, существовал какой-то механизм, сдвигающий эту плиту вниз. А значит, должен быть и рычаг, запускающий эту машину. Не дистанционным же пультом, в конце концов, она управляется?

Ага… Я нашел в одном из углов люка металлический кружок, вдавленный в камень - небольшой, около сантиметра диаметром. Это могло бы быть скважиной для ключа. Тонкого круглого ключа. Только ключа у меня не было.

Я сел на полу и задумался. Больше часа я уже барахтался здесь. Правда, я вооружился. Но в остальном результат был минимален.

В глаза мне бросилась одна из отрубленных рук. Когда я начал обследование люка, брезгливо отшвырнул ее ногой, и теперь она лежала неподалеку и показывала мне средний палец в неприличном жесте. А на пальце что-то блестело.

Я наклонился и посмотрел. Это был большой серебряный перстень.

Я сел обратно. Вовсе мне не хотелось стаскивать этот перстень с мертвой руки - частично сгнившей, частично высохшей, со сморщившейся и побуревшей кожей. У меня были другие проблемы - мне нужно было как-то выбраться отсюда. Жир в чашке кончался, а это значило, что скоро я к тому же останусь в полной темноте.

– Tomalo, - произнес вдруг голос. - Toma este anillo [Возьми. Возьми это кольцо (исп.).].

Я вскочил на ноги и схватился за нож. Я озирался вокруг, готовясь обороняться. Но никого не было.

Голос, который я слышал, не был моим внутренним. Он был вполне живым мужским голосом, совсем не похожим на мой. Откуда он мог исходить?

– Ты где? - произнес я. - Ты невидимка?

Ответа не было. Фитиль в чашке упал, явно намереваясь погаснуть. Я успел подхватить его кончиком ножа и придал ему более или менее вертикальное положение. Минуты три света у меня еще оставалось. Не больше.

Я бросился к мертвой руке, валяющейся на полу, как к деснице Господней. Перстень снимался плохо, но, орудуя ножом и срезая кожу с пальца, как стружку, я все-таки сделал это.

Я уже догадывался, зачем нужен этот перстень.

Он был довольно массивным и выглядел не слишком изящно. Он был, как я уже говорил, серебряным, но из средней его части шел стальной шип, сделанный в виде граненого конуса, острого на конце, сантиметра три длиной. Это был боевой перстень - своего рода разновидность кастета. Мне приходилось видеть такие в музее. Если с размаху засветить такой штуковиной в висок, можно свалить не только человека, но и лошадь.

Но это было еще не все. Конус этого перстня не был ровным, грани его имели нарезки - неглубокие, но довольно хитрой конфигурации.

Это могло быть ключом.

Фитилек еле мерцал, доживал последние мгновения. Я спешил, как мог. Надел перстень на средний палец правой руки, встал на люк, на колени и вставил конус в то колечко, которое посчитал замочной скважиной.

Свет тихо вздохнул и умер. Я оказался в кромешном мраке.

Я медленно поворачивал руку вместе с перстнем. Я молился. Слава Богу, я вспомнил те молитвы, которые заставила меня выучить занудная тетушка Кларита. «Deus, cuius verbo sanctificantur omnia, benedicteonem Tuam effunde super creaturas istas… In nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti» [Боже, чьим словом освящается все, ниспошли благословение Твое на сие сотворенное Тобою… Во имя Отца и Сына и Святого Духа… ( лат.).]…

Я произносил слова, смысл которых плохо понимал. Но я верил сейчас. Мне даже не нужно было заставлять себя верить. Потому что здесь, в этом средневековом каземате, Бог казался большей реальностью, чем мое собственное бытие. Бог не мог не существовать. И я не просто бормотал слова, придуманные людьми за тысячу лет до моего рождения. Я обращался к самому Создателю. Я надеялся, что он услышит меня, что простит меня за все прегрешения, которые я успел наделать в жизни своей. Ибо если не Бог простит грешников, то кто же?…

Бороздки и выступы перстня зацепились за что-то. Перстень начал поворачиваться сам, без моего участия. Скрежет раздался глубоко из-под пола. Плита, на которой стоял я на коленях, медленно начала опускаться вниз.

3

Плита медленно опускалась, а я стоял на ней на четвереньках. Я не знал, куда я двигаюсь, потому что вокруг была абсолютная темнота. Я надеялся, что спускаюсь не прямиком в ад.

Как оказалось, надеялся напрасно.

Плита вздрогнула и встала. Я зашарил во мраке ногой, нащупал пол и осторожно слез со своего постамента. Я двигался, пока не дотронулся вытянутой рукой до стены. И пошел вдоль нее в поисках выхода. Здесь должен был существовать выход, потому что воздух в этой комнате был относительно свежим.

Я вздрогнул, когда услышал скрежет за своей спиной. Плита возвращалась на место. Лифт доставил меня вниз, и теперь я должен был действовать по собственному разумению. Уповая, разумеется, на волю Господню.

Ага, вот оно. Каменная арка, чуть выше моего роста. Я сделал вдох и решительно отправился туда. «Навстречу приключениям» - мог бы я сказать. Только тогда я не думал о приключениях. То, что я бормотал тогда про себя, было жуткой смесью обрывков латинских молитв и русских матерных ругательств. Пожалуй, почтенный маг Рибас де Балмаседа был прав в том, что не появился здесь собственной персоной. Потому что, наткнись я на него сейчас, он не отделался бы фингалом под глазом и парой выбитых зубов. Я хорошенько поработал бы над ним. Он этого заслуживал. И никакая магия ему бы не помогла.

Дальше шел коридор. Потолок его был низковат. Я медленно продвигался вперед, пригнув голову, чтобы не расшибить ее обо что-нибудь в кромешной черноте. Я не знаю, сколько я шел так. Мне казалось, что не меньше часа. Или десяти часов. Я совершенно потерял ориентацию во времени.

И вдруг я увидел впереди отсвет. Маленький желтый лучик выходил из стены слева, и пылинки плясали в его призрачном конусе.

Я добрался до него и заглянул туда. Это было похоже на глазок. Маленькое отверстие в стене, судя по всему, было предназначено для того, чтобы за кем-то подглядывать.

Я увидел комнату. Я наблюдал за происходящим сверху. Я не знаю, как это было сделано - так, что из небольшого отверстия я обозревал сразу всю комнату. Но видимость была хорошей. И то, что я увидел, очень мне не понравилось.

Это была комната пыток - достаточно большая и достаточно хорошо освещенная. У стены стоял стол, а за ним сидели три человека в коричневых сутанах с широкими белыми воротниками. Сверху было хорошо видно, что головы у них были выбриты - не полностью, а так, что над ушами оставался венчик волос. Тем, кто не знает, объясню - так выглядят католические монахи.

Они сидели за столом, покрытым черной скатертью. На столе стояло высокое медное распятие, и песочные часы, и горящие тонкие свечи необычной высоты - чуть ли не в метр каждая. А еще там лежала большая книга - один из монахов макал в чернильницу гусиное перо и писал в ней.

– Итак, - произнес он, - продолжим. Франсиско Веларде, ваше дело рассмотрено сеньорами инквизиторами, уважаемыми лиценциатами Хуаном Белтраном и Кристобалем Эресуэло, в присутствии дона Луиса де Рохаса, главного викария, замещающего судью, и советниками. Ввиду единогласия в отношении вашего дела, Франсиско Веларде, вы должны сознаться и покаяться для облегчения вашей грешной совести!

– В чем я должен каяться? - прохрипел тот, кого назвали Франсиско Веларде. - В том, что я люблю Бога нашего так, как и должно любить его? В том, что денно и нощно обращаюсь к Нему и слышу глас Его, подобный гласу вопиющего в пустыне разврата вашего и сребролюбия вашего, жалкие вымогатели денег, прячущиеся под маской благочестия? Конечно, вы достигли единогласия в отношении моего приговора! Воры всегда достигают единогласия, когда речь идет о чужом имуществе. Да, я был достаточно богат. Но теперь я лишился всего! Вы забрали все, что у меня было, именем святой инквизиции. Чего вы еще хотите? Не довольно ли с меня? В чем мне каяться?! Вы продаете индульгенции - отпущение грехов за деньги. Неужели денег моих, что вы отняли у меня, недостаточно, чтобы отпустить все грехи мои на двести лет вперед?

Франсиско было лет около сорока. Он был человеком худым, если не сказать изможденным. Это было видно, поскольку он был полностью раздет. И еще было видно, что над ним уже неплохо поработали. Рот его был разорван с обеих сторон, и трудно было уже различить, где кончаются разбитые губы, а где начинается сплошная кровавая рана. Обритая голова вся была покрыта коричневыми пятнами - словно огромными мертвыми мухами. Тело его покрывали фиолетовые полосы кровоподтеков. Он сидел на деревянном стуле с высокой спинкой. Руки его были завернуты назад и связаны за спинкой стула. Ступни его ног находились в черных ящиках с винтами. А на бедре была грубая колючая веревка. В веревку эту была пропущена палка, она закручивала веревку настолько, что веревка впилась уже не в кожу - в мясо. Нога Франсиско посинела. Он испытывал невероятную боль и все же держался достойно.

– Речь его обличает в нем еретика, - заявил инквизитор, повернувшись к двум своим коллегам. - И все же мы творим правосудие, а потому не должны делать поспешные выводы. Еще раз повторяю: Франсиско Веларде, ваше дело рассмотрено всеми уважаемыми людьми, которым должно его рассмотреть. И все они пришли к выводу, что вы говорите неправду, отрицая греховную свою ересь. Но, из любви к Богу, мы милосердно предлагаем вам до начала пытки сказать правду, для облегчения вашей совести…

– Пытки… - Веларде усмехнулся бы, если бы ему позволил это сделать разорванный рот. - Стало быть, мне предстоят пытки? А что же тогда было тем, что я уже вынес? Если это не пытки, то что же тогда?

– Так вы хотите сказать правду, Франсиско Веларде? - невозмутимо произнес инквизитор.

– Я уже сказал правду. Какой-то особой правды для вас у меня не существует.

– Ввиду сего, по рассмотрении документов и данных процесса, мы вынуждены присудить и присуждаем сего Франсиско Веларде к пытанию огнем и веревками и, при необходимости, прочими средствами, по установленному способу, чтобы подвергался пытке, пока будет на то воля наша, и утверждаем, что в случае, если он умрет во время пытки или у него сломается какой-либо член тела, это случится по его вине, а не по нашей, и, судя таким образом, мы так провозглашаем, приказываем и повелеваем в сей грамоте…

Инквизитор громко читал, а подсудимый сидел и корчился от боли, связанный и искалеченный. Рядом с ним стоял большой полукруглый металлический чан на трех ножках, в нем горел огонь. К стене были аккуратно прислонены предметы необычной конфигурации - похожие на большие крючки, вилы и зазубренные пилы. Все они были ржавыми, покрытыми высохшими потеками крови. Только острые части их были наточены и сверкали в свете пляшущего в очаге огня. Инструменты для пыток - вот что это было такое.

И все это называлось ПРАВОСУДИЕ.

Волосы встали дыбом на моей голове. Я, конечно, представлял, что такое святая инквизиция. Теоретически. Но теперь я понял, что это такое на самом деле. Нужно увидеть это своими глазами, чтобы понять, что это. Все это уже было в истории человечества - повторялось раз за разом, как дурной сон. И я уже видел такое своими глазами.

Когда я был мальчишкой, мы часто играли во дворе в войну. В фашистов и НАШИХ. Никто не хотел быть фашистом. Все хотели быть НАШИМИ. Гордо стоять, изображая сцену допроса, надменно поворачивать голову к мучителям и произносить громким героическим голосом: «Я ничего не скажу вам, проклятые фашисты! Можете меня пытать!!!»

И мы пытали друг друга. Изображали, что пытали, потому что так было в фильмах. Отвратительные фашисты пытали там отважных партизан, и те хладнокровно переносили все жалкие потуги вырвать у них правду: о том, где находится партизанская база, и сколько у партизан оружия, и где находится подпольный обком.

Мы играли. И я еще не знал тогда, и никто из нас, мальчишек, не знал, что на самом деле все совсем не так. Что чаще всего настоящие пытки бывают не тогда, когда пытают врагов на войне. Чаще всего свои пытают своих .И вовсе не из желания узнать какую-то правду. Пытают своих из ненависти. Из любви к деньгам, которые можно у них отнять. И просто из любви к пыткам. Из удовольствия заглянуть в глаза человеку, которого ты знал много лет, и теперь ты можешь посмотреть, как расширяются его зрачки, когда раскаленное железо протыкает кожу, и мрак затопляет сознание, и крик вырывается из горла, потому что нет уже сил терпеть боль, Разрывающую на части тело.

Свои пытают своих.

Я увидел это живьем, когда служил в армии. Мне не повезло, я попал прямиком на войну. И это была гражданская война на Кавказе. Я думал, что сойду там с ума. Мы разнимали их - вчерашних соседей, только вчера еще приглашавших друг друга на свадьбу, а сегодня охотящихся друг на друга с винтовками. Они уже сошли с ума, полностью. И когда мы хватали плачущего человека (армянина ли, азербайджанца ли - какая разница?) с отрезанной головой мальчика в руках, головой, которую он только что сам отрезал у живого ребенка, и он, рыдая в полный голос, говорил нам, что должен был так сделать, что на то есть воля Божья, потому что он должен отомстить, потому что эти - звери, и они сделали так же с его детьми, и они отравили пять тысяч халатов в Звартноце, и дали их детям, и все умерли, и они клали женщин на дорогу, на асфальт, и переезжали их машинами, и вырезали им половые органы, - мы уже ничего сделать не могли. Мы только могли плакать ночью в подушку. Но никто из нас не делал даже этого. Мы очерствели тогда. Мы оглушали себя - кто водкой, кто наркотиками, а кто-то (как я) просто говорил себе, что немного осталось, что скоро вернемся на гражданку и все кончится…

Когда мы демобилизовались, проблемы только начались. Души наши были отравлены. Я уже рассказывал о том, каким дебилом я стал и как не скоро вышел из этого состояния. Но я знаю многих людей, моих бывших друзей по роте, для которых это кончилось хуже. Гораздо хуже.

Только не говорите мне, что все это произошло из-за распада Советского Союза. Что если бы продолжался социализм, то они не стали бы убивать друг друга. Что при коммунистах все было хорошо. Не терплю я такого фарисейства. Не могу видеть, как старичок с портретом Усатого на груди шамкает: «А ведь при Сталине все было хорошо, правильно все было! Жидов и интеллигентов стреляли, и порядку было больше! Никто безобразиев не позволял! А рабочий человек жил как следовает». Потому что это не имеет отношения ни к коммунизму, ни к социализму. Это было то же самое - свои отстреливали своих. Конечно, этот старичок всю жизнь работал токарем на заводе, делал свою норму, участвовал в своем социалистическом соревновании, а по вечерам пил свою водку и бил свою жену. Кому до него было дело? Никому. А в кабинетах Лубянки разговаривали «по-партийному» со своими -с теми, кто молился тому же самому коммунистическому богу. Но оказался слишком умен, или слишком честен, или просто перешел кому-то не тому дорогу, или просто попал под горячую руку. Попал под разверстку: «Выловить столько-то троцкистов, столько-то правоуклонистов, столько-то космополитов. И расстрелять всех к чертовой матери Только сперва пытать их как следует». Чтоб помучились. Чтобы рассказали все честно .Чтобы, когда шли на свое аутодафе, на свой расстрел, публичный или скрытый, плакали, и говорили, что согрешили, и каялись в ереси, измене горячо любимому делу Ленина - Сталина…

Все это уже было… Боже мой… Знает ли Бог, сколько садистов с наслаждением удовлетворяли низменные страсти свои к терзанию человеческой плоти, прикрываясь Его именем?

И сейчас я снова видел такое: ничтожные люди пытали человека. Несомненно, верующего человека. Верующего, наверное, более искренне, чем они сами. И поэтому он заслуживал пыток, заслуживал боли, и зазубренных крючьев, и даже смерти. Мучительной смерти. Какую правду они хотели от него узнать? О какой правде вообще можно было сейчас говорить? Правда существовала только одна: они заполучили его в свои лапы, и он был обречен.

Я уехал из России именно поэтому. Потому что началась война в Чечне. И то, что я много лет видел в кошмарных снах, заново переживая свою службу в армии, теперь увидел по телевизору. Сводки событий в новостях - сперва бравурные, затем все более пессимистические. А потом обреченные глаза матерей, пытающихся узнать сыновей своих в куче обгорелых трупов. И, наконец, окровавленные отрезанные головы русских мальчишек в грязном, садистском и все же правдивом фильме Невзорова.

Я уехал сюда, в Испанию. Я читал историю Испании и знал, что история эта черна и жестока, как сам ад. Испанцы все века убивали своих .Убивали друг друга безо всякой жалости - тысячами и сотнями тысяч. И только сорок лет назад перестали делать это. И за эти сорок лет достигли вдруг такого расцвета, что смогли себе позволить стать нацией доброй, и улыбающейся, и необычайно жизнерадостной.

Я жил среди испанцев. Я знал их достаточно хорошо. Я любил их. Я даже завидовал их темпераментному жизнелюбию. И только теперь, заглянув в этот чертов глазок, я поверил в то, что инквизиция существовала на самом деле. Что это не было ложью, кошмарным бредом параноика.

В комнате появилось еще два человека. Одеты они были в серые балахоны, а на головах их сидели серые колпаки, закрывающие лица полностью, с прорезями для глаз и для рта.

Вы видели таких людей на рисунках - так обычно изображают средневековых палачей. Именно так они и выглядели. Именно палачами они и были.

Один из них взял инструмент, похожий на двурогую вилку, и положил его в огонь.

– Пусть раскалится получше, - сказал он. - Потому что ты - очень неразговорчивый, еретик. Ты делаешь ошибку. Все равно ты расскажешь все. Я не могу сказать, что жалею тебя, потому что это было бы противно Богу - жалеть проклятого еретика. Но все же я могу дать тебе хороший совет: говори охотнее. Рассказывай все, и это уменьшит твои муки.

– Что? - просипел Веларде. - Что я еще могу сказать вам? Вы и так все знаете обо мне. Убейте меня побыстрее, прошу вас. Убейте меня, если на то есть воля Господня. Проявите христианскую милость ради Матери Божьей…

– Назови имена. - Инквизитор привстал с места. - Назови нам тех, кто, как и ты, проповедовал лютеранскую ересь! Назови нам их, и судьба твоя будет облегчена! Может быть, ты даже будешь отпущен. Ибо Бог всемилостив, и мы, проповедники воли Божией…

– Я же сказал вам, что я не лютеранин!!! - Веларде дернулся в своих путах, пытаясь вырваться, глаза его горели яростью. - Сколько раз повторять вам, тупые ослы, хвастающиеся своей ученостью, что я не имею никакого отношения к лютеранству! Я - alumbrado!!! Я - иллюминат и не скрываю этого! Но я не имею никакого отношения к ереси подлого немца и не могу быть судим за это! Кто позволил вам подвергать таким пыткам иллюминатов? Мы - католики, всего лишь католики! Мы не замешаны в иудействовании, мы не терпим ереси Лютера и сами боремся с ней! С каких это пор с alumbrados стали обходиться, как с презренными морисками? [Мориски - насильно крещенные испанские арабы.]

– Да. - Инквизитор снова сел на свое место, и два других монаха безмолвно кивнули головами. - Да, так и было. До сих пор вы, проклятые иллюминаты, пользовались негласным покровительством сверху. Но хорошие времена для вас кончились! Карл V отрекся, и теперь у нас новый король. И, смею заметить, Филипп II умнее своего сиятельного отца. Умнее и благодетельнее. Он не заигрывает более с еретиками - такими, как вы, греховные alumbrados. Потому что он понимает всю опасность протестантской ереси. Он выжигает ее каленым железом! Он предпочел бы остаться королем без подданных, чем иметь еретиков среди своих подданных. А чем, скажи, ваша иллюминатская ересь отличается от лютеранской? Да почти ничем! Вы рядитесь в тогу истинной веры, считаете себя безгрешными, а сами обманываете верующих своим мистицизмом. Вы выступаете против святых обрядов, против церкви, против икон, против самого Папы! Вы утверждаете, что сие внушено вам Богом - но кто докажет, что сие не исходит от Дьявола? Вы действуете по наущению Дьявола. И в этом вы равны отвратительнейшим лютеранам!

– Мы католики… - Веларде говорил едва слышно. - Мы католики. Не избивайте иллюминатов, почтенные инквизиторы. Это не добавит вам ни денег, ни добродетели.

– Вы - гнусная секта, наущаемая врагом нашим, Дьяволом! - На этот раз вскочил с места другой инквизитор - жирный боров с визгливым голосом. - Супрема приказала нам, святой инквизиции, учредить за вами особый надзор! Великий инквизитор Вальдес написал в своем письме Папе нашему, Павлу IV, что лютеранская ересь ведет начало от тех., кого зовут иллюминатами! И он прав, тысячу раз прав! Будь моя воля, я бы сжег вас всех живьем на костре, так же, как мы сделали это год назад с четырнадцатью лютеранами в Вальядолиде, и избавил бы мир от богомерзкой скверны!

– Тише, почтенный Эресуэло. - Главный из троицы инквизиторов тронул за рукав толстяка, и тот тут же остыл, сел на место. - Вы чересчур усердны в своем праведном деле. Грешник, конечно, будет наказан по злодеяниям своим, но никто не намеревается сжигать его. Если он, конечно, покается… - Инквизитор хитро сощурился. - А он обязательно покается. Он расскажет нам о своих сообщниках…

– Нет. - Веларде плюнул в сторону инквизиторов. - Ничего я вам не скажу.

– Ну что ж, понятно. - Главный инквизитор, похоже, был доволен. - Тогда приступим.

Палач вынул из огня свой инструмент, раскалившийся почти добела. Второй палач встал сзади стула, схватил пытаемого за уши и прижал голову его к спинке стула. Первый палач высоко поднял свой отвратительный инструмент и медленно опустил его. Раздалось шипение, и запахло горелым. Франсиско завопил так, что у меня заложило уши.

Теперь я понял, что за коричневые пятна были на голове у Веларде. Это были места, где кожа обуглилась.

Я отпрянул от глазка, не мог я больше этого видеть. Будь моя воля, я ворвался бы сейчас в эту комнату и перебил всех этих садистов-инквизиторов. Нет, пожалуй, я не стал бы их убивать. Нельзя убивать людей, какими бы кошмарными они ни были. Я просто вырубил бы их и вытащил отсюда несчастного Франсиско. Он Никак не заслуживал таких пыток.

Глупо было так думать. Что мог я сделать один в этой крепости, где наверняка полным-полно вооруженных стражников?

Я медленно побрел дальше. И скоро наткнулся на следующий глазок.

4

Здесь допрашивали женщину. Она была обнажена до пояса, связанные руки ее лежали на коленях. Ее еще не пытали. Наверное, ее и не было нужды пытать, потому что она и так ничего не скрывала. Она, бедненькая, испуганная до смерти, и так соглашалась со всем тем, что говорили ей четыре урода с бритыми макушками, сидящие за столом. Она была готова признаться в чем угодно и просила благородных великодушных сеньоров инквизиторов не применять к ней пытки. И вот тут-то она, конечно, ошибалась. Потому что пытки были фирменным блюдом в этом заведении, ради них-то все это и затевалось. И четверо людей в бурых сутанах уже облизывались в предвкушении лакомого зрелища.

– …И все же она упорствует в своей ереси, - заметил один из них. - Придется допросить ее должным образом - прибегнув к пытке! Палач!…

– О, нет! - Женщина упала на колени и воздела связанные руки перед собой. - Прошу вас!… Милостивые сеньоры! Что я еще не сказала? Я призналась вам, что принадлежала к отвратительной секте alumbrados…

– Ты еще не призналась в своей лютеранской ереси!

– Да, да, я признаюсь, - поспешно сказала женши-на. - Если вам будет так угодно, досточтимые господа, я могу признаться и в этом. Правда, сама я не ругала Папу, клянусь. Я не отрицала власть Папы, и не отрицала существование Чистилища, и не говорила, что молитвы Ave Maria и Salve надо читать не дальше слов mater dei. Я была хорошей католичкой! Но я знала одного фламандца. Он говорил много дурного про испанцев, говорил, что они - грешники и свиньи, и много добра говорил про фламандцев. Говорил, что у фламандцев правильная вера, и говорил, что Лютер - святой…

– Как звали этого нечестивого иностранца?

– Я не помню! - Женщина зарыдала. - Я видела его всего два раза! И он…

– Вот видите, уважаемые лиценциаты. - Инквизитор наставительно поднял указательный палец вверх. - Обвиняемая созналась в страшном грехе. Лютеранская ересь - что может быть страшнее? Отпустить лютеранина без пыток - это согрешить перед Богом. К тому же, она упорствует в нежелании своем выдать своих отвратительных сообщников…

Женщина обреченно молчала, оцепенев от ужаса. Она наконец-то поняла, куда попала.

– …а потому обвиняемая донья Катерина де Ортега приговаривается к tortura del agua [Пытке водой (исп.).], снисходительно учитывая то, что она женщина благородного происхождения и имеет склонность к примирению с Богом…

Палач извлек из ящика огромную воронку. Потом он схватил бедную женщину за руки, швырнул ее на скамью и начал привязывать ее ноги к скамье широким черным ремнем.

– В каком виде будет проведено испытание, коллега? - обратился один из инквизиторов к другому. - Per os или per anum?[Через рот или через заднепроходное отверстие? (лат.)]

Я отвернулся от глазка. Не хотел я видеть то, что произойдет дальше. Я представлял, как это происходит, видел в Музее инквизиции. Такая пытка применялась обычно к женщинам. У этих садистов пытка водой почему-то считалась более великодушной. Жертву клали на скамью вверх лицом, привязывали и в рот ей вставляли специальную воронку. В воронку наливали воду, литр за литром. Несчастная должна была глотать все это - или захлебнуться. И скоро живот ее раздувался, как пузырь. Боли были адские. Мало того, если обвиняемая упорствовала и не хотела сознаваться в том, в чем ей было предписано признаться, ее били деревянной палкой по животу. Несколько хороших ударов - и внутренности разрывались…

Впрочем, до этого доходило редко. В цели добрых, благочестивых и набожных инквизиторов не входило убить свою жертву. Ее надлежало только должным образом искалечить, но оставить в живых. Чтобы жертва могла доползти до аутодафе [Аутодафе (auto-de-fe) - акт публичного покаяния еретиков, оглашения их приговора и часто - исполнение наказания (вплоть до сожжения).], взобраться собственными ногами на помост и предстать перед ликующей глазеющей толпой черни и знатными вельможами, восседающими на креслах из черного бархата. Произнести слова покаяния перед Богом. И может быть, даже быть прощенной, «примирившейся с Богом». После чего раскаявшийся милостиво приговаривался к тюремному заключению, нередко пожизненному, или к ссылке, или к заключению в монастырь, или к публичной порке розгами. И уж конечно, в любом случае - к конфискации имущества, каковое, по воле Божьей, отходило в государственную казну.

Я мог бы еще много рассказать об этом. Но если вы захотите узнать об этом побольше, вы сами об этом прочитаете. Так интереснее - узнать обо всем самому.

А я двинулся дальше. Я был голоден, и мне хотелось пить. Но еще большей жаждой во мне было желание действовать. Я хотел знать, для чего помещен в эту мрачную темницу.

И скоро я узнал это. Следующий глазок, на который я наткнулся, был последним. Я заглянул в него и увидел своего знакомого - дона Фернандо де ла Круса. Того alumbrado, с которым имел разговор не так давно.

Его тоже пытали, но не так уж и сильно. Так, подкручивали веревки на руках и ногах - скорее для виду, чем для боли. Дон Фернандо орал как оглашенный. Его не надо было сильно пытать, он трепал языком со всей скоростью, на которую был способен. Он называл имена всех своих друзей, и единоверцев, и знакомых, и просто мужчин, и женщин, и даже детей. Он обвинял всех их в иллюминистской ереси, и в лютеранской, и в иудействовании, и в исполнении исламских обрядов, и во всех грехах, которые существуют в больных католических мозгах. Он покупал себе избавление от боли. Секретарь за столом довольно строчил пером, он едва успевал записывать.

Я скривился от отвращения. Я знал, чего будут стоить всем этим людям, не виновным ни в чем, лживые наветы де л а Круса. Потому что по законам инквизиции denunciacion - одиночный донос - был достаточным поводом для ареста обвиняемого, для описи его имущества, а заодно и главным доказательством его вины. Всех этих людей вызовут в инквизиционный трибунал, и если кто-нибудь из них не явится, то он автоматически будет считаться закоренелым еретиком, вплоть до при-говорения к смерти. Явятся все как миленькие и будут строго опрошены в отношении грехов своих. И самым лучшим способом в этом случае будет немедленно раскаяться во всем, что тебе предъявлено, хотя бы ты этого и не совершал и даже не знаешь, собственно говоря, о чем речь идет. Лучше немедленно раскаяться. Потому что если обвиняемому повезет и его сочтут виновным лишь в малых грехах, речь пойдет всего лишь о денежном штрафе - разумеется, достаточно внушительном, и об abjuratio de levi [Так называемое «малое покаяние»], и об ущемлениях в правах. В этом случае обойдутся даже без аутодафе. Если же он начнет упорствовать хоть в малейшей степени, или будет уличен во лжи (а это случалось очень часто, поскольку ученые господа инквизиторы после тайного следствия знали о малограмотном подсудимом гораздо больше, чем он сам знал о себе), то его ждет допрос с пытками, audiencia de tormento - то, свидетелем чему я был сейчас. На пытках признавались очень быстро и в чем угодно. Попробуй не признайся…

Но самыми страшными грешниками считались nеgativos - упорные, отрицающие вину свою еретики. Их ждала relaxation al brazo seglar - выдача в руки светской власти. Это было самое страшное наказание. Инквизиция этим как бы заявляла, что ей с преступником делать нечего, так как душу его спасти нет возможности, и светской власти остается только казнить его. Такая выдача означала сожжение на костре. Однако к тем, кто после произнесения приговора публично каялся, проявляли величайшее снисхождение. Их сперва душили насмерть, а потом уже сжигали. Нераскаявшихся сжигали на костре живыми.

Такое вот правосудие. Такая вот Божья любовь.

Франсиско Веларде, которого я наблюдал на первом из допросов, был, судя по всему, отрицающим свою вину еретиком, negativo. Его ждал костер. И он вызывал y меня гораздо большую симпатию, чем обмочившийся от страха де ла Крус. Хотя де ла Круса я ни в чем обвинять не мог, он был просто дитя своего времени.

Будь моя воля, я вытащил бы их всех из этих отвратительных казематов. Но что я мог сделать?

– Ты должен спасти одного человека, - услышал я вдруг тихий голос у самого уха. - Всего одного человека ты можешь спасти. В том будет тебе помощь Бога.

– Где вы? - я резко обернулся, но рядом со мной опять никого не было. - Где вы, Рибас де Балмаседа? Откуда вы говорите со мной?

– Я - далеко. Мой голос - это магия. Но я могу видеть тебя, могу направить тебя в действиях твоих, С1аvus. Теперь ты все видел сам. И ты должен спасти одного человека - дона Фернандо де ла Круса.

Во мне вспыхнул гнев. Дон Фернандо был человеком, которого я стал бы спасать в последнюю очередь. Но я промолчал. Не я делал окончательный выбор в этой ситуации. Сейчас меня больше интересовало, что вообще я мог предпринять в этой крепости, наверняка содержащей немало вооруженных стражников.

– Иди вперед. Коридор скоро кончится. Ты сам все увидишь. Будь осторожен.

И я пошел вперед.

5

Я еще не успел дойти до конца коридора, когда услышал звуки. Это было похоже на рычание собаки. Я немедленно извлек два ножа из их гнезд и взял их наизготовку. Правда, я не был уверен, что смогу попасть в собаку без труда, потому что вокруг была абсолютная темнота. Собаки ориентируются в темноте по запаху очень хорошо. И у большого пса было бы преимущество передо мной.

Но скоро появился и свет - сперва призрачный, а потом все более сильный. Я медленно, стараясь передвигаться бесшумно, подобрался к решетке.

Я стоял по одну сторону большой решетчатой двери, склепанной из толстых ржавых прутьев. А по другую сторону находилась небольшая комнатка, и там был человек. Он сидел на охапке сена, вжавшись затылком в каменный угол, алебарда его лежала на полу. Он спал. Он храпел. Храп его и был тем звуком, который я принял за рычание собаки. Берет его сполз на лоб, и запах крепкого винного перегара распространялся по всей комнатке.

Это был первый стражник, встретившийся на моем пути. Особого впечатления на меня он не произвел. Он был очень маленьким, почти карликом. И еще, судя по всему, он был очень пьяным.

На двери висел большой замок. Я осторожно потрогал его, подергал за дужку. Так просто открываться он не хотел. А на поясе у стражника висела связка ключей. Она очень понравилась мне - такой, знаете ли, антиквариат. Мне захотелось заполучить ее в свои лапы, и немедленно.

Я тихонько свистнул. Стражник всхрапнул мне в унисон.

Я свистнул сильнее. Он и не думал просыпаться, идиот. Я мог бы убить его без труда. Но если бы я метнул в него свои кинжалы сейчас и он остался бы лежать трупом в дальнем углу, я не добрался бы до его связки ключей, не дотянулся бы. Мне нужно было, чтобы он подтащил свои ключи поближе. Вместе с собой.

– Эй, ты, осел!!! - заорал я во всю глотку. - Ты проснешься когда-нибудь, el hijo de gran puta?!! [Сын большой шлюхи (исп.).]

Человечек встрепенулся. Поднял голову на тонкой шейке, как птенец, зашарил мутным взглядом вокруг.

– Я здесь! - завопил я. - Ты что, не видишь меня, проклятый католик?

– Ты… хто? - Стражнику, кажется, удалось сфокусировать взгляд. - Т-ты, мать твою, что там д-делаешь?

– Я грешник, - гордо произнес я. - Я - великий еретик, и сейчас я пытаюсь сбежать из вашей сраной тюрьмы, Меня зовут Мартин Лютер Кинг [Мартин Лютер Кинг - известный американский проповедник XX века, защищавший права негров. Стражник путает его с немцем Мартином Лютером - основоположником протестантской церкви (1483-1546 гг.)]. Не слышал о таком?

– Лютер? - Стражник медленно поднимался на ноги, цепляясь за стены. - Ты - сам Лютер?! Но я слышал, что ты уже подох…

– Сам ты подох! - Я пританцовывал от нетерпения. - У тебя нет желания меня арестовать? Ты должен арестовать меня. За меня обещана большая награда!

– Щас!!! - Человечек понесся на меня, выставив корявую свою алебарду вперед. Как ни странно, метил он довольно точно. Я лениво подвинулся вправо, и ржавое его оружие прошло в десяти сантиметрах от моего бока, между прутьями двери. Я быстро просунул руки между прутьями и схватил человечка за лохматые нечесаные волосы.

– Как тебя зовут? - спросил я.

– Х-х-хуан…

– Извини, братишка Хуанито. У меня мало времени…

С этими словами я треснул лбом Х-х-хуана о железный прут. Человечек счастливо улыбнулся и рухнул на пол. Я подтянул его поближе и снял связку ключей с его пояса. И через две минуты я уже открыл замок и стоял, расставив ноги, над вырубленным стражником. Раздумывал, стоит ли мне взять его алебарду с собой в дальнейшее путешествие.

Решил не брать. Со мной были метательные ножи, а с алебардой я обращаться не умел. Ни к чему тащить с собой лишний груз. Я швырнул в коридор охапку сена, потом бережно кинул на нее Хуана вместе с его ублюдочной алебардой. И закрыл дверь на замок. Пускай проспится.

Я присел на корточки и развернул пергамент, который нес с собой. Это был план той самой крепости, в которой я сейчас находился. Ага, вот этот потайной коридор. Вот комнатка стражи, в которой я сейчас сижу на корточках. А вот комнаты для допросов. Не так уж и далеко.

Вперед.

Коридор, по которому я шел теперь, был гораздо шире и выше, и факелы неплохо освещали его. И значит, здесь должны были находиться люди. Что, честно говоря, меня не радовало.

Я старался идти тихо. Но я уже обнаружил себя каким-то неизвестным мне способом. И стража уже бежала ко мне. Они вылетели на меня, ощетинившись мечами и копьями. Их было четыре человека.

И тут же осталось два. Я еще не успел подумать, а у передних двух торчало в груди по ножу - руки мои сделали работу за меня. Эти двое сделали по инерции по паре шагов вперед, а потом рухнули на пол…

Я уже стоял как вкопанный, и в каждой моей руке снова был нож. И двое оставшихся тоже остановились. Они прекрасно знали, что не успеют сделать ничего, что я уложу их на месте, стоит им только сделать лишнее движение. Они тяжело дышали, на лицах их выступили крупные капли пота.

– Не убивайте нас, сеньор gigante [Великан (исп.).], - сказал один из них. - Пощадите нас, милостью Божией. Ради Всевышнего!

Они все были удивительно низкорослыми, такими же карликами, как тот пьяный Хуан. Чуть больше полутора метров каждый. По сравнению с ними я, со своими восьмьюдесятью пятью сантиметрами роста, действительно был настоящим великаном. Странно - почему такую мелочь набирают в стражу?

– Хорошо. - Я показал глазами на дверь справа. - У тебя есть ключи?

– Да… милостивый государь.

– Открывай замок. Что это?

– Кладовка.

– Хорошо. Полезайте туда. И этих двух своих тащите туда же. Быстро!

– Да, да, конечно! - человечки спешили, волокли в дверь раненых своих товарищей. - Да хранит вас Господь за ваше милосердие…

– Замок!

– Да… - Стражник протянул мне замок, в котором торчал ключ. Я схватил его за грудки и подтянул ближе к себе. Он зажмурился от ужаса.

– Там много еще стражников?

– Еще четверо. Но они в другом крыле крепости. Они сюда не должны прийти. И еще стража у выхода - два человека. У них есть мечи и щиты.

– Где допрашивают иллюминатов?

– Это недалеко, пятьдесят шагов отсюда…

– Там есть кто-нибудь? Кто может быть моим соперником? Настоящим соперником?

– Только Альваро. Это один из палачей. Он невероятно сильный, он сильнее быка. Он не такой высокий, как вы, но он сильнее вас. Никто не может ему противостоять. Он убивает одной рукой.

– Спасибо. - Я зашвырнул стражника в кладовку и защелкнул замок.

Пока все шло гладко. Но, судя по всему, мне предстояла встреча еще с одним быком.

Vamos a ver, Miguel. Vamos a ver!. [Увидим, Мигель. Увидим (исп.).]

6

Комнаты для допросов оказались за углом, недалеко от места нашего необычайного сражения, прославленного бы в веках, будь оно известно широким массам бродячего рыцарства. Я надеялся, что никто не слышал звуков этого сражения. А то, пожалуй, мне не поздоровилось бы, несмотря на мои доблесть и неустрашимость, покрывшие меня неувядаемой славой с ног до головы. Теперь мне нужно было уповать более на внезапность и военную хитрость, чем на отважный и открытый кавалерийский наскок.

Так думал я и сам удивлялся изящности и высокому полету своих мыслей, достойных пера самого Антоньо де Торкемады, написавшего, как известно всякому просвещенному читателю, «Повествование о непобедимом рыцаре Оливанте Лаврском, принце Македонском, ставшем, благодаря чудесным своим подвигам, императором константинопольским» [Речь идет об одном из напыщенных рыцарских романов (1564 г.), которые высмеивает Сервантес в «Дон Кихоте».]. Однако же парение духа моего было прервано тем, что заглянул я с великою ос-торожностию в глазок, имевшийся в толстой дубовой двери камеры допросов, и обнаружил, что в комнате оной нечестивые инквизиторы пытают высокоблагородного дона Фернандо де ла Круса…

Все, я достиг конечной цели своего путешествия. Теперь остались мелочи: вломиться в комнату, подраться с тремя бритыми доминиканцами, одним горбатым секретарем и одним палачом. Надавать им всем достойных тумаков, освободить, выказывая знаки почтения, благородного дона, вывести его из этих казематов, посадить рядом с собой на белого коня и унестись в заоблачные дали. К черту на рога.

Я оторвал глаз от двери и пошел дальше.

– Подожди, что ты делаешь?! - тут же услышал я встревоженный шепот мага у самого уха. - Дон Фернандо здесь, в этой камере. Ты что, не видел его?

– Видел.

– Освободи его! Немедленно! На то есть воля Божья!

– Отвяжитесь, сеньор Балмаседа.

Рибас де Балмаседа продолжал что-то бормотать мне в ухо, а я упрямо шел вперед. Он сам был виноват. Лично надо присутствовать при таких событиях! Хитро придумал - сидит где-то там, в безопасном месте, командует по своему магическому радио, а я должен подставлять задницу. Пошел к дьяволу!

Во вторую дверь я заглядывать не стал. Я и так знал, что там допрашивают Катерину де Ортегу, иллюминатку. Это было, конечно, неблагородно с моей стороны - не заступиться за женщину. Но я предполагал, что с ней не сделают ничего ужасного, поскольку она не отрицала вины своей и вела себя покаянно. А я знал, что могу спасти только одного человека. И я уже сделал свой выбор.

Я хотел помочь тому, кому уже никто не мог помочь, кроме меня. Кого, вероятнее всего, ждал костер, потому что он плюнул в лицо своим мучителям.

Третья дверь была слегка приоткрыта. Я устроил перевязь для кинжалов поудобнее, взял в каждую руку по ножу и шагнул вперед.

Похоже, здесь была временная передышка, связанная с тем, что пытаемый в очередной раз потерял сознание. Один из палачей обливал его из глиняного кувшина водой, второй устраивал поудобнее в горящем очаге свой жуткий инструмент.

Я сделал пять быстрых шагов и оказался у стола с инквизиторами. Они оторопело вытаращились на меня.

– В чем дело?! - завизжал вдруг один из них, тот самый толстяк. - Какое право имеют входить на заседание трибунала всякие простолюдины? Кто допустил этого босяка на audiencia de tormento? Палач, выведи его отсюда! И пусть будет наказан примерно за свою неучтивость! Сто розог ему! Нет, двести!

– Это кто здесь простолюдин? - прошипел я, приставив нож к его жирному горлу. - Ты хоть представляешь, с кем имеешь дело, жирная и неграмотная свинья?

– Если ты не босяк, то, по крайней мере, разбойник! - прохрипел монах. - Брось свой нож, негодяй, иначе костер покажется тебе легким развлечением…

Я уже собирался гордо произнести что-нибудь вроде: «Я - благородный дон Мигель Гомес де Ремьендо, сын Хуана I Нижегородского, лиценциат, магистр теологии, странствующий кабальеро», - но взглянул на свою одежду и осекся. Холщовые рубаха и штаны, веревочные сандалии… Люди благородного сословия так не одеваются.

– Неважно. - Я слегка уколол толстяка острием в шею, и он взвизгнул. - Да, я и вправду разбойник, о благородстве имею очень смутное представление. Во всяком случае, я не настолько благороден, чтобы пытать огнем и веревками ни в чем не повинных людей! Я просто и неблагородно перерезаю глотки тем людям, которые мне мешают, особенно жирным доминиканским монахам, лживым шакалам, алчным прислужникам Папы и Дьявола! А поэтому советую всем вам не совершать никаких движений без моего приказа. Очень советую. И если вы будете плохо себя вести…

Наверное, я произносил слишком длинную и выспреннюю речь. Короче надо было: «Лечь мордами в пол, руки на затылок и не дышать!!!» Потому что я не слишком испугал их. Один из палачей опомнился. Он выхватил из чана свои двурогие вилы с раскаленным докрасна наконечником и метнул их в меня. Он сделал это на редкость быстро, его мастерству можно было позавидовать. К тому же он учел мою ошибку. Я держал правой рукой нож у горла инквизитора, свободна была только левая моя рука.

И все же я успел. Метнул в него нож левой рукой и схватил этой же рукой летящий на меня двузубец. Я хорошо умею ловить предметы на лету. Потому что я - жонглер.

Лучше бы я этого не делал. Лучше бы я уклонился, пусть даже свалился бы при этом на пол. Я вполне успел бы это сделать. Мои хватательные рефлексы профессионального жонглера подвели меня. Я привык ловить все, что мне кидают. И на этот раз я поймал вилы из раскаленного железа.

Я завопил так, что сам чуть не оглох. Я выронил вилку прямо на сутану монаху, и она задымилась. К тому же во время броска я резко дернулся и чиркнул монаху ножом по горлу. Не думаю, что я перерезал его, потому что люди с перерезанным горлом так не визжат. Они булькают. Но из царапины на шее толстяка текла кровь, от сутаны его валил дым, и он был уверен, что его подожгли и обезглавили одновременно. Он верещал и взывал к Божьей Матери голосом тоньше, чем у кастрата.

Главный инквизитор, сидевший ближе всех к двери, воспользовался суматохой. Он свалился со стула на четвереньки и помчался к выходу с похвальной для любого четвероногого скоростью. Наверное, мне не нужно было трогать его, но я уже плохо соображал. Я метнул в него нож - тот, что еще находился у меня в правой руке, обагренный кровью толстяка. Нож воткнулся в ягодицу инквизитора. Инквизитор взвыл и все же нашел в себе силы для последнего прыжка и исчез за дверью.

Так, один сбежал. Этого еще только не хватало.

Я попытался охладить свою голову, хотя левая рука болела так, что лишала меня разума. Так. Так-так-так… Растак, разэдак.

Я обвел глазами комнату. Толстяк перестал визжать, опустил голову и осторожно ощупывал свою шею - очевидно, проверяя, нельзя ли вложить в рану персты, как это делали в отношении Христа. Я думаю, что он чувствовал себя великомучеником и прикидывал грядущее свое место в сонме католических святых. А палач, в которого я метнул нож, лежал на полу недвижно. Нож торчал из его груди, выше сердца, вонзившись по самую рукоятку. Он, очевидно, был мертв. Мне вовсе не хотелось бы, чтобы он умер и оставил смертью своей несмываемый грех на моей душе. Но для меня все же лучше было бы, если бы он умер. Потому что у меня и без него было много противников.

Второй палач стоял без движения. В руках он все еще держал кувшин.

– Ты не собираешься на меня нападать? - спросил я его. - Предупреди меня сразу, и я убью тебя без лишних мучений.

– Нет, сеньор… Прошу вас…

– Возьми веревку. Иди сюда.

Он взял моток веревки и пошел к столу. Я осторожно отступал спиной к стене, соблюдая между нами дистанцию метра в три. Я помнил о том, о чем предупредил меня стражник - среди этих палачей есть один, который мог стать мне серьезным соперником. С меня хватало и обожженной руки. Я не собирался распрощаться еще и с жизнью.

– Связывай этих двух жирных святош, - сказал я палачу. - И покрепче. Я слежу за тобой.

– Да, конечно, сеньор…

Тем временем я добрался до моего пленника. До моего negativo Франсиско Веларде. Он уже очухался, таращил на меня глаза, круглые от изумления. Но он ничего не мог сказать, потому что изо рта у него торчала тряпка.

– Я пришел за тобой, голубчик, - сказал я и вытащил кляп у него изо рта. - Ты как? Идти сам можешь?

Он отрицательно помотал головой. Говорить он тоже не мог. Он вообще был еле жив.

Я удрученно нахмурился и перерезал веревки, которые его держали. Потом взял большое дубовое полено, которое лежало около очага, и шагнул к столу.

Палач уже заканчивал связывать инквизиторов. Может быть, он даже перестарался в этом, сделал это слишком профессионально. Посадил двух доминиканцев спиной к спине и скрутил так, что веревки впились в их тучные тела, совершенно утонули в складках жира. Но, в конце концов, они того заслуживали. Они пытали веревками тысячи людей из года в год. Пусть теперь попробуют, что это такое.

Палач заканчивал свою работу. Он стоял ко мне спиной. Я поднял полено и с размаху опустил на его затылок, закрытый серым колпаком. Он попытался обернуться - крепким оказался. Но уже не успел. Схватился руками за стол, упал на колени, сдирая со стола скатерть с подсвечниками, и рухнул на пол, вниз лицом.

Вот что я натворил. Никогда не ожидал от себя такой прыти.

Я даже не мог сказать, что был доволен собой. Потому что у меня не было времени думать об этом. Один из чертовых инквизиторов сбежал, и хотя скорость его передвижения, вероятно, была значительно снижена ножом, торчащим в заднице, с минуты на минуту мне следовало ожидать новой партии стражников.

И тут я вздрогнул. Источник света находился сзади от меня. И я увидел, как Над тенью моей головы на стене взметнулась другая, черная тень. Я не успел повернуться, смог только несколько податься в сторону. Это спасло мою голову, но не спасло мое плечо. На левую мою ключицу обрушился страшный удар. И я покатился вниз.

Я полетел под стол. Я был оглушен, но тело мое думало за меня. Оно кинуло меня под стол, и следующий удар пришелся по столу. Деревянные доски треснули, и стол просел. Но я нырнул между ножек и, проворно перебирая ногами, откатился к стене. Я лежал на полу, я тяжело дышал и смотрел на человека, который медленно приближался ко мне, держа в руках здоровенную дубину. Боли в плече я почти не чувствовал. Но я не чувствовал и левой своей руки. Ее словно не было, моей руки.

Человек этот был палачом. Тем самым, которого я счел мертвым. Нож и сейчас торчал из его груди. Но этот человек вовсе не был трупом - он был, как говорится, живее всех живых.

Он снял свой колпак, и теперь я видел его отвратительное лицо. Кожа его, вся исполосованная шрамами, была цвета обветренного мяса. Лиловый пористый нос был провален в переносице - так, словно человек этот много лет болел сифилисом. А глаз был только один - утонул в набрякших веках. На месте другого глаза была яма, затянутая розовой кожицей рубцов.

Он не говорил ничего, смотрел на меня равнодушно - так смотрят на кролика, пойманного в силок, перед тем, как убить его ударом палки по голове. Он размахнулся дубиной и ударил, намереваясь переломать мне голени. И наклонился при этом.

Я отпрянул, и дубина прошла мимо. А потом я резко выпрямил ноги, ударил палача ногами в живот со всей силой, на которую был способен. Он отлетел к противоположной стене и шлепнулся на спину. Дубина его покатилась в сторону.

Мне нужно было бы резво вскочить на ноги и добить его. Но у меня никак не получалось вскочить резво. Я поднимался медленно, со стоном, цепляясь за обломки стола. Палач в другом конце комнаты делал то же самое - медленно поднимался.

И вот мы уже стояли, не спуская друг с друга глаз. Я судорожно ощупывал пальцами свою перевязь. Проклятье, ножей там не было. Пока я катился под стол, все три оставшихся кинжала вылетели из гнезд и теперь валялись на полу, сзади от палача.

Теперь я был безоружен. И он тоже. Он даже не думал поднимать свою дубину - деревянную, грубо окованную железом. Он медленно двигался на меня и засучивал рукава.

– Ты - Альваро? - Я попытался двинуться назад, Но отступать было некуда.

– Да. - Его безобразная физиономия растянулась в усмешке. Зубов в его вонючей пасти было не более четырех, и цвета они были скорее черного, чем даже серого. - Я - Альваро Мясник. Ты слышал обо мне?

– Да.

– Это хорошо. Меня знают все, от Гранады до Сарагосы. Все знают, какой я хороший мясник. Как хорошо я рублю мясо…

Он был ниже меня, как и все люди, встреченные мной здесь. Но весил он больше меня раза в полтора. И плечи его были гораздо шире моих. Он был невероятно мощен. Кисти его, с короткими толстыми пальцами, с вырванными ногтями, напоминали кувалды. Предплечья, толщиной почти с мою ногу, поросли длинными черными волосами.

Я попытался скользнуть вбок, но он неуловимо быстрым движением перехватил меня, попытался вцепиться мне в глотку и промахнулся. Я сделал это первым. Я схватил его за горло правой рукой, потому что левая рука у меня не работала.

Мои руки были длиннее. Это было моим преимуществом. И теперь я держал одноглазого мясника на расстоянии вытянутой руки, и он не мог достать мою глотку.

Пока не мог.

Преимущество мое было мнимым, потому что я не мог ничего сделать. Я не мог задушить его, не мог сломать ему кадык. Его шея была слишком мощной, мышцы на ней были как камни. И я стоял, и тщетно пытался сделать хоть что-нибудь.

– Ты высокий, иностранец. Но ты слабый. - Он усмехался, и слюна текла из угла его рта. - Ты похож на фландрийца. Вы, чертовы еретики северяне, все такие. Я много убивал вас, фландрийцев, и голландцев, и англичан, и алеманов. Вы еретики. Вы слабые.

С этими словами он ударил ладонью по моему предплечью. Это было похоже на удар чугунной сковородкой. Рука моя подогнулась, и пальцы разжались. Он схватил меня, но почему-то не за горло, а за лицо. Одна лапа его обхватила мой рот и подбородок. Я задыхался, я никогда не думал, что ладонь может так вонять. Наверное, он никогда не мыл руки. Другой рукой он стиснул единственную мою здоровую руку - как клещами. Я не мог пошевелиться.

– Ты хорошенький мальчик. - Альваро Мясник приблизил гугнивую свою пасть к моему лицу. - Красивый. У тебя даже есть все зубы. Ты какой-то странный. Я раньше не видел таких. Откуда ты?

– М-м-м!… - попытался я промычать что-то из-под его ладони.

– Неважно. Совсем не важно. Я употреблю тебя, красавчик. Ты не против? Ты не должен быть против. Только знаешь… У меня болезнь. Французская. Я подцепил ее в Марселе, когда отбывал каторгу на галерах. Но пусть тебя это не пугает. Французская болезнь - это не страшно. Все равно ты сегодня умрешь…

С этими словами он отпустил мое лицо и зашарил рукой по моим ягодицам, полез в мои штаны. Я стоял, совершенно обомлев. Никак я не ожидал, что мое путешествие, пускай опасное, пускай жестокое, но все же отчасти романтическое, окончится таким казусом. Что меня изнасилует каторжник-сифилитик с четырьмя зубами во рту и грецким орехом в голове вместо мозга.

Я стоял и даже не сопротивлялся. А он, конечно, принял это за мое согласие. Уже издавал похотливое хрюканье, дышал взволнованно. Любовничек… Ослабил свои тиски. Зашарил пальцами под своим балахоном - искал, очевидно, инструмент своей жизнедеятельности, полусгнивший от болезни.

Я собрался. Я знал - у меня только секунда на то, что я собирался сделать. И только одна попытка. Я сделал резкий выдох и схватился за рукоятку ножа, торчащую из его груди.

– Ты чего, гаденыш?! - заорал он. Я моментально получил пощечину - такую, что мир обрушился со звоном, как хрустальная люстра Большого театра. Но пальцы я не разжал. Проклятый нож никак не вытаскивался. Он крепко сидел между ребрами этого живучего монстра.

– Получай! - он ударил меня другой рукой в солнечное сплетение.

Нож наконец-то выскользнул из его тела, и я, не удерживаемый больше ничем, полетел по воздуху и грохнулся головой об пол. Пальцы мои ослабели, отпустили нож, на который я так рассчитывал, и он зазвенел по камням. Мясник надвигался на меня бесформенной черной тушей. Все расплывалось в моих глазах. Я сделал последнюю попытку сделать вздох и отключился.

7

Очнулся я оттого, что кто-то лил на меня воду.

Еще не открывая глаз, я вспомнил все: что Альваро Мясник вырубил меня, что он собирается изнасиловать меня, а заодно заразить дурной болезнью. И только потом убить.

Все это никак меня не устраивало. И даже не могу сказать, что больше.

Я чуть- чуть пошевелил пальцами правой руки. Двинул ногами. Все слушалось меня -более или менее.

Я вспомнил уроки Цзян, моей милой девочки Анютки. Она учила, что делать в таких случаях, как из горизонтального положения резко перейти в стойку и при этом не дать себя убить.

Я немного приоткрыл глаза. Надо мной нависал черный силуэт. Человек лил на меня воду, приводил в чувство. Не хотел, наверное, насиловать меня в бессознательном состоянии. Чувства ему нужны были.

«Раз, два, три», - сосчитал я про себя. И начал свое движение.

Это была довольно сложная комбинация. Не могу сказать, что там, дома, я отработал ее до автоматизма. Но на этот раз у меня получилось неплохо, Особенно если учесть, что каждый поворот давался мне с дикой болью. Но стоило потрудиться. В конце концов, я спасал свою задницу - в прямом смысле этого слова.

Здесь был один перекат вбок, один кувырок через левое плечо с ударом ногой, потом еще один кувырок с подсечкой «вертолетом» и наконец последний кувырок с опорой на правое плечо, после которого я оказывался на ногах в низкой стойке, лицом к спине противника. Все это называется «выход из круга». Ничего особенного. Можете попробовать, действует эффективно. Если вас окружает много противников, второй из описанных кувырков можно не делать. Лучше сразу встать на ноги и бежать. Чем быстрее, тем лучше.

Таким образом, я оказался за спиной соперника, который после моего удара ногой спикировал на инквизиторский стол и доломал его окончательно. Сейчас он лежал без движения и смотрел в потолок. Это был Франсиско Веларде.

Надо мне было открыть глаза как следует, перед тем как начать свои акробатические этюды. Потому что я ударил ногой того человека, которого хотел спасти. Это он лил на меня воду, приводил в чувство. Я проклял себя за поспешность. Обругал себя такими словами, цитировать которые здесь не решусь.

А Альваро Мясник? Что же он? Он лежал у стены скрючившись, в огромной луже крови. И кровь еще текла из раны на его груди. Он был мертв. Совершенно очевидно, мертв.

– Франсиско! - Я бросился к Веларде. - Вы слышите меня?

Молчание. Господи, не хватало только убить еще и его! Я бросился к кувшину с водой, окатил бедного Франсиско и начал хлопать его по щекам.

– Что? - Глаза его вдруг резко открылись. - Я жив? Я еще не на том свете?

– Нет. Пока нет. Как вы, Веларде? Вы можете идти?

– Не уверен. - Веларде говорил едва слышно. Он сделал попытку приподняться на локте. - Возможно, если бы я полежал пару часов, я бы смог медленно идти…

– Нам надо уходить немедленно! Сейчас здесь будет вся стража!

– Они уже там. - Веларде показал на дверь, почему-то запертую изнутри на засов. - Они ждут нас. Мы не выйдем отсюда живыми.

– Кто запер засов?

– Я. Я услышал, что они бегут.

– Почему они не ломают дверь?

– Они ждут. Они боятся вас. Я думаю, что тот, кто убежал отсюда, рассказал им про вас. Какой вы невероятный гигант. Они ждали. Они надеялись, что Альваро справится с вами. Теперь они увидели, что он мертв. Теперь они, конечно, попытаются войти. Но они боятся вас.

– Спасибо вам, Франсиско, - с чувством сказал я.

– За что?

– За то, что вы убили Мясника! Я не знал, что вЫ такой молодец. Что можете с ним справиться.

– Я не убивал его…

– А кто же это сделал?

– Вы.

– Я?!

– Вы выдернули нож. Это убило его. Разве вы не знаете, что нож нельзя выдергивать без лекаря? Сосуды открываются, и дух покидает тело.

– Конечно! - Я хлопнул себя рукой по лбу. - Идиот я!

В дверь уже начали ломиться. Сперва орали какую-то чушь вроде: «Откройте именем святой инквизиции!» А потом начали таранить дверь. Но я не спешил с действиями. Засов был железный, длиной метра в полтора, адверь крепкая, дубовая. Времени у нас еще было немало. Я просто хотел дать Франсиско время хоть немного прийти в себя.

– Козлы, - заметил я философски. - Святые задницы, гореть им в аду!

– Не богохульствуйте. - Веларде улыбнулся, если можно было назвать улыбкой эту болезненную гримасу лица с разорванным ртом. - Как вас зовут, сказочный богатырь?

– Мигель. Мигель Гомес. И вовсе я не богатырь. У нас много таких.

– Много? Из какой вы страны?

– Из Испании.

– Из Испании?! - Брови Франсиско удивленно поднялись. - Но у вас очень странный говор, я не всегда понимаю его. И выглядите вы очень необычно. Я почти никогда не видел огромных людей.

– Да какой я огромный? Это вы тут все карлики. - До меня начало доходить, в чем дело. - Наверное, это акселерация. Я читал где-то, что в Средние века люди были сантиметров на двадцать ниже обычного роста современного человека. А я - высокий даже для нашего времени.

– Акселерация? Средние века? Сан… сантиметров?… Как вы сказали? Я не знаю таких слов. - Веларде морщил лоб, пытаясь вспомнить. - Я ученый человек, лиценциат. Но мне непонятно. Простите…

– Какой сейчас год?

– Тысяча пятьсот шестидесятый от Рождества Господа нашего, Иисуса Христа. Пятнадцатое августа.

– Bay! - Я хлопнул ладонью по колену. - Это ж надо, куда меня закинуло! А я - из самого конца двадцатого века.

– Я же говорил - он демон! - раздался вдруг визг из угла. - Только демон может переходить во времени и бесчинствовать безнаказанно в святом месте! Он демон из ада, а то и сам Дьявол!

Я подскочил от неожиданности. И увидел у стены двух монахов, сидящих на стульях и связанных спина к спине. Я совсем забыл про них.

– А-а, господа инквизиторы! Я-то думал, что вы уже на том свете.

– Ты, исчадие адово! Сгинь, сгинь, пропади, наваждение лютое! - Толстый доминиканец попытался плюнуть мне в лицо, но во рту его было сухо. - Auditorium nostrum in nomine Domini…[ Помощь наша в имени Господа… (лат.)]

– Молись, молись, жирный святоша. Только знаешь, у меня для тебя плохая новость. У нас в аду для таких, как вы, инквизиторов-доминиканцев есть специальный зал пыток! Вы истязаете здесь, на земле, невиновных людей именем Божьим! Вы разрываете их кожу, терзаете плоть их огнем, подвешиваете их на дыбе и корчитесь от наслаждения, глядя, как жертвы ваши кричат от непереносимой боли! Вы вливаете им внутрь воду, пока не начинают рваться кишки, вы сдавливаете их пальцы в тисках и медленно крутите винты, вы протыкаете кожу иглами… Вы приговариваете их к костру, а сами ерзаете от нетерпения побежать и поскорее запустить ваши жадные персты в добро, конфискованное у несчастных! Золото - вот ваш единственный Бог! Так это?

– Нет, нет… - забормотал инквизитор. Глазки его бегали.

– Так ли это?! - заорал я и схватил его за глотку.

– Так! - Инквизитор задергал связанными ногами, выпучил глаза. - Так. Простите, милостивый сеньор Демон Из Ада, истинная правда, что так. Но я не самый сребролюбивый, клянусь… Я знаю многих из инквизиции, кто жаден, как сам Сатана! Я назову их немедленно…

– Заткнись, гнусный доносчик! - Я отпустил его горло. - Я не убью тебя сейчас, не хочу марать руки свои о такую кучу дерьма, как ты! Но помни: то, что свершаете вы, инквизиторы, на этом свете, есть самый наистрашнейший грех пред Богом! И муки ваши на том свете будут неописуемы и бесконечны! Не будет в них перерыва даже на Страшный суд, не увидите вы Чистилища, не будет вам надежды на прощение, ибо вам уготовлена прямая дорога в ад, на самое дно его, в самое пекло! Сам Дьявол разорвет ваше горло кривыми когтями своими, и назначены вам будут муки: за каждую иглу, загнанную под ноготь жертв ваших, вам острый кол да загнан будет; за каждую веревку, закрученную на Руке либо ноге, скручено все ваше тело будет тысячу Раз, подобно веревке; за каждого осужденного, сгоревшего на костре, будете гореть вы десять тысяч лет, и кричать в корчах, и не сможете вы задохнуться, и остаться в огне без чувств, ибо не отмерен будет срок мук ваших здовых…

Я замолчал. Наверное, я перестарался в своих описаниях. Потому что у ног монаха расплылась лужа мочи, а сам он сидел без сознания. Глаза его закатились под лоб, рот был открыт, и слюна текла на подбородок. Я обошел вокруг стола и посмотрел на второго доминиканца. Он тоже был в обмороке.

– Вот она, разящая сила слова. - Я взял скатерть со стола и накинул на инквизиторов. - Пусть посидят в темноте, подумают о своем поведении. Тем более, что их, кажется, скоро освободят.

Похоже было на то. Дверь с той стороны уже рубили топором. Это была на редкость прочная дверь. В наше время в нее просто бросили бы пару гранат, и она разлетелась бы на куски. Но здесь гранат не существовало, и дверь пока держалась.

Пока.

– Их освободят… - задумчиво произнес Франсиско. - Их освободят, а нас с вами сожгут на костре. Если мы, конечно, доживем до костра. Если же нас замучат до смерти и мы не доживем до аутодафе, что вполне вероятно, то нас сожгут in effigie [Посмертно (лат.).].

– Черта с два! Простите за богохульство. - Я вспомнил вдруг, что желательно предпринять какие-то действия, чтобы унести отсюда ноги. Я нагнулся, собрал с пола три оставшихся кинжала и вставил их в гнезда перевязи. Потом повернулся к Веларде.

– Как вы себя чувствуете, Франсиско?

– Уже лучше. - Франсиско медленно, опираясь на мою руку, встал. Стоял, смотрел на меня и улыбался.

– Почему вы улыбаетесь?

– Мне приятно… Просто приятно, что в будущем будут такие люди, как вы - высокие, красивые и свободные.

– Да. - Я смущенно кашлянул в кулак. - Возможно, и так. Но мне бы все равно не хотелось, чтобы меня поджаривали на костре. Тем более, такие жирные индюки, как эти, - я кивнул на монахов.

– Вы можете что-нибудь предложить?

– Могу. - Я достал из-за пазухи сверток. - Вот пергамент с планом этой самой крепости. Только здесь написано на каком-то чертовском языке, так что я ни черта не пойму! Простите…

– Интересно… - Франсиско не обратил внимания на то, что я в очередной раз помянул черта. Он внимательно разглядывал пергамент, водя по нему длинными пальцами. - Это всего лишь сокращенная латынь. Все очень просто, я могу прочитать это.

– Мы сейчас вот здесь! - Я ткнул пальцем в план. - Вот в этой комнате. И, смотрите, сюда подходит какой-то коридор, нарисованный пунктиром. Может быть, это потайной ход?

– Да. - Веларде изумленно поднял руки. - Dios! И здесь есть потайная дверь. И написано, как ее открыть. Это не столько план крепости, сколько план тайных ходов!

– Как ее открыть?!

– Идите к стене. К той, задней, за стулом!

– Иду. Тут полки для инструментов палачей.

– Левее. - Веларде сам уже ковылял ко мне. - Уберите этот ящик.

– Ну… - Я сгорал от нетерпения, и на то у меня была веская причина От внутренней поверхности двери Уже начали отлетать щепки. Грохот от ударов стоял, как в преисподней. Веларде стоял нагнувшись и считал камни в нижнем ряду стены.

– Вот этот камень!

– Этот? - Я надавил на камень изо всей силы.

– Не давите. Тут написано, что по нему надо стукнуть три раза молотом.

– Ага! - Я прыжками помчался за большим молотком, который лежал на полке. - Бью!

– Подождите! - Веларде протиснулся в самый угол, схватил меня за пояс. - Теперь бейте.

Верхняя часть двери со скрежетом развалилась. Оттуда с победным воплем появились две верхние половины каких-то людей. Я положил молоток на пол, схватил два ножа из перевязи и метнул их. Не знаю, попал я или нет, но парочка стражников с криком провалилась обратно.

Я взял молоток и три раза врезал по камню. И тут же плита, на которой мы стояли, понеслась вниз.

Если тот потайной спуск, которым я воспользовался в первый раз, можно было назвать обычным лифтом, то теперь, без сомнения, мы имели дело с лифтом модернизированным, скоростным. Он грянулся о землю так, что зубы мои клацнули друг о друга. И тут же я получил ощутимый толчок в грудь, не удержался и полетел на землю. Веларде плюхнулся на меня сверху.

– Вы что, Веларде?!

Я хотел было возмутиться бесцеремонностью иллюмината, но вдруг увидел, что плита, на которой мы только что стояли, взмыла обратно вверх. Она взлетела вверх со скоростью ракеты и заткнула дыру в потолке, из которой мы только что имели счастье спуститься. Погас единственный источник света, я снова лежал в кромешной темноте. И Веларде лежал на мне.

Под руками моими был не камень, а рыхлая земля.

– Земля, - сказал я. - Здесь грунт на полу. И пахнет плесенью. Похоже, мы вывалились из этого чертового замка.

– Это не замок. - Франсиско наконец-то сполз с меня и, кажется, делал попытку подняться. - И даже не крепость, как вы его называли. Это просто очень большой дом. А точнее, много больших домов, связанных между собою. Раньше этот дом принадлежал одному богатому марану [Мараны - крещеные испанские евреи.], по имени Алонсо Гарсиа. А потом достался святой инквизиции. Они устроили здесь свое логово. Этот маран был очень хитрым и осторожным, как и все мараны. Говорят, он устроил в своем доме множество скрытых дверей и проходов, а также сделал тайный подземный ход, ведущий за черту города. Но никто из инквизиторов за двадцать лет так и не нашел всех этих секретов.

– А что случилось с этим мараном? - поинтересовался я.

– Сожгли, - сказал Франсиско безо всякого чувства. - Он оказался скрытым иудеем. Дед его, оказывается, был евреем. А сам Алонсо Гарсиа признался под пытками, что является скрытым иудеем и исполняет законы Моисея. Его сожгли.

– Скрытым евреем… - пробормотал я. - Знакомые дела. Я-то думал, что это Гитлер придумал. А тут, за четыреста лет до него…

– Что? - переспросил Веларде. - Что вы говорите?

– Ничего. - Я встал и отряхнул руки от земли. - Нам пора топать, высокочтимый лиценциат Веларде. А то на голову нам свалится орда наших преследователей.

– Не свалится. Вы сохранили пергамент?

– Да.

– Там сказано, что plazo de retencion [Срок задержки (исп.).] механизма этого тайного спуска - четыре часа. Иными словами, даже если они ударят по этому самому камню три раза, снова сработать он может только через четыре часа, когда мы будем уже далеко за городом.

– А вы молодец, Франсиско. - Я покачал головой. - Я думал, вы только в теологии соображаете…

– Не только, друг мой. Не только. И мы пошли дальше. На ощупь.

8

Путь наш был прямым и однозначным, как канализационная труба. И это радовало. Хотя и скучно было идти, но свернуть с пути и запутаться было невозможно.

Веларде быстро выбился из сил. Я тоже чувствовал себя неважно, левая рука еще плохо слушалась меня, но по сравнению с Веларде я был свеж, как огурчик. Честно говоря, я с трудом понимал, как он вообще умудряется передвигаться после тех жестоких пыток, которые к нему применяли.

Веларде прошел не более трехсот метров. Потом я услышал в тишине его задыхающийся шепот:

– Подождите… Мне надо немного отдохнуть.

– Франсиско, давайте я понесу вас на плечах. Я смогу.

Это было правдой. Несмотря на то, что я устал, я вполне мог нести его на плечах - как мешок с картошкой. Он и весил-то, наверное, почти как мешок с картошкой, килограммов пятьдесят. Как я уже говорил, Франсиско Веларде был изможденным человеком небольшого роста.

– Не получится… Здесь слишком низкий потолок…

Это тоже было правдой. Временами я задевал макушкой рыхлый потолок, и земля сыпалась мне за шиворот.

– Пойдемте. - Я нащупал во мраке руку Веларде, приподнял его, положил его руку на свои плечи. - Я буду помогать вам идти. Нам нужно выбираться быстрее. Не нравится мне этот подземный ход. Им не пользовались уже много лет, из потолка растут корни. Я боюсь, что в любой момент он может обрушиться.

– Спасибо вам. - Веларде поднимался, и чувствовалось, какой болью отдается в теле его каждое движение. - Вы, наверное, благородный идальго, сеньор Гомес? В вас чувствуется высочайшая образованность!

– Это просто приметы двадцатого века. У нас любой человек может быть образованным, даже жонглер. Дворяне у нас бывают, но… мало кто знает, что они дворяне. Кроме них самих. А чтоб быть образованным, нужно не звание и титул. Нужно желание прежде всего.

– А деньги?

– Деньги нужны, конечно. И немалые. Но за деньги не купишь знание. За деньги можно купить только диплом. А без желания знать никакие деньги тебе не помогут.

Я промолчал, конечно, о том, что у меня самого никакого диплома, кроме бумажки об окончании жонглерской студии, не имелось. Но я и в самом деле тянулся к знаниям. Я читал книги. Знания легко давались мне. И я знал многих людей, которые кичились высшим образованием, а сами были тупыми как пробки.

Подземный тоннель никак не кончался. С одной стороны, это было хорошо - чем дальше мы уйдем от гадючьего логова инквизиции, тем лучше. Но, с другой стороны, Веларде совсем уже устал. Он еле перебирал ногами, дрожал от холода и временами стонал от боли. Нужно было отвлечь его. Нужно было поговорить о чем-то. И я спросил первое, что мне пришло в голову.

– Эти двое инквизиторов чуть не умерли от страха, когда я рассказывал им о муках адовых. А что же вы, Франсиско? Вы не были испуганы. Вы не думаете, что я посланец из Преисподней? Вы не боитесь ада?

– Нет, вы не посланец из Преисподней. И я не боюсь ада. Я вообще не верю в существование ада.

– Не верите? Но какой же вы тогда христианин? В Библии ведь говорится про ад…

– Видимо, вы не читали Библию, сеньор Гомес. - Веларде было трудно говорить, но он говорил, и страстная убежденность появлялась в его голосе. - В Библии ничего не говорится об аде. Адские муки придумали люди - такие, как эти инквизиторы. Те, кто творит ад на земле. Они придумали ад и Чистилище, чтобы оправдать грехи свои.

– В Библии не говорится про ад?

– Нет, ни слова. Если Бог любит человеков, то как же он может истязать их? Вот что говорится у Екклесиаста: «Все идет в одно место; все произошло из праха, и все возвратится во прах. Живые знают, что умрут, а мертвые ничего не знают, и уже нет им воздаяния, потому что память о них предана забвению». Понимаете - нет здесь ни слова об огненном аде! «Мертвым нет воздаяния!»

– Но это же плохо! - Я даже разволновался. - Если нет воздаяния и нет адских мук за прегрешения, то что удержит людей от зла? Если не верить в ад, то получается, что на этом свете можно творить все, что захочешь!

– Эти верят в ад. - Франсиско ткнул пальцем в направлении покинутой нами инквизиции. - Ну и что с того? Стали ли они от этого менее грешными? Нет! Напротив, они сами решают, что является грехом, а что нет. Они предписывают сами, именем Бога, что нам делать, а что нет. Станет ли человек, верящий, что Бог истязает людей, считать пытку чем-то отвратительным? Вряд ли. Напротив, он найдет себе оправдание в мерзких делах своих. Те, кто верит в Бога жестокого, часто так же жестоки, как их Бог.

– Да, теперь я понимаю, почему вас считают еретиком…

– Еретик для них - это прежде всего человек, который пытается думать. Пытается думать сам, а не слепо следовать схоластическим догмам. Если это так, то я горжусь званием еретика. И многие гордятся, пусть их и жгут за это на кострах.

– Но если нет ада, где же тогда воздаяние для негодяев? Неужели все грехи останутся безнаказанными?

– Не останутся. Об этом тоже сказано в великом Слове Бога. Вспомните, как рек сам Иисус: «Приходит час, когда все, находящиеся в могилах, услышат голос Его и выйдут; сотворившие благое - в воскресение жизни, сделавшие злое - в воскресение суда». Грядет Великий суд, и Бог тогда устранит Зло, и земля тогда превратится в Рай. Но места в этом Раю не будет для таких, как эти инквизиторы. Те, кто сеял при жизни зло, просто исчезнут навсегда, и не будет им прощения. «Не станет нечестивого; посмотришь на его место, и нет его. А кроткие наследуют землю и насладятся множеством мира».

Я задумался. Раньше я никогда не думал о таких вещах. Я и Библию-то, честно говоря, не читал. Так, Новый Завет в адаптированном переводе пару раз пробегал глазами. Для меня и так были ясны все противоположности: Бог с раем и Дьявол с адом. Хочешь - верь, не хочешь - не верь. Свобода выбора…

– А Дьявола, что, тоже нет, стало быть? - спросил я.

– Есть.

– Почему?

– Читайте Библию. Там говорится о нем.

– У вас железная логика, Веларде! - Я начал ерничать. - Оказывается, все очень просто: существует только то, что есть в Библии! Если в Библии сказано, что есть демоны, то, значит, они существуют. А если там нет ни слова про самолеты, значит, они не существуют!

– А что такое самолеты?

– Ну, это такие летательные машины. Люди летают на них по воздуху. Очень быстро передвигаются.

– Люди не могут летать, - уверенно сказал Франсиско. - Летательных машин не существует. Многие пробовали их построить, но ничего у них не получилось. И не получится.

– Ага, полетишь с вами, теологами, - проворчал я. Расхотелось мне с ним говорить. Он был намного образованнее меня в том, что касалось божественных наук. Но в остальном он был полным неучем, средневековым человеком. Может быть, одним из моих предков.

Скоро повеяло свежим воздухом. И через пять минут путь наш окончился. Мы вышли из подземного хода, вылезли из полуобвалившейся дыры в земле. Она находилась на склоне холма. Городская стена была уже далеко, и сам город терял во тьме свои очертания - расползся внизу, в долине, огромным неровным пятном. Нас окружала летняя испанская ночь - теплая и ласковая. Звезды мелкими точками были рассыпаны по ночному небу - такие же звезды, как и в моем времени. В остальном здесь все выглядело по-другому. Не было здесь ни заасфальтированных дорог, ни полей, засаженных ровными рядами низких кустов винограда, ни узких полосок блестящей пленки, обтягивающих бока холмов - так в наше время выращивают клубнику. Только невысокие старые горы, поросшие короткой травой. И тихий шепот ветра.

Зато здесь был человек. Всадник. Он стоял, держа под уздцы двух лошадей. Он был одет в темный плащ. Шляпа с широкими полями была надвинута на его лоб и бросала черную тень на его лицо. На поясе его висел узкий длинный меч.

– Добрый вечер, сеньоры, - сказал он. - Приветствую вас, сеньор Clavus и досточтимый сеньор де ла Крус. Счастлив, что предприятие наше закончилось успехом и вы благополучно выбрались из мрачных казематов инквизиции. Судьба сегодня благосклонна к нам, милостью Божией.

Веларде не ответил ничего. Он стоял, и дрожал на ветру, и цеплялся за меня из последних сил, чтобы не упасть.

– Привет, - сказал я. - Клавус - это, наверное, я. Хотя у меня есть имя. Меня зовут Мигель Гомес, и я предпочитал бы, чтобы вы называли меня так. А досточтимого дона Фернандо де ла Круса с нами, увы, нет.

– Где же он?!

– Там остался. - Я махнул рукой в сторону города. - Я думаю, ничего страшного с ним не случится.

– Но почему? В планы наши, насколько я знаю, входило освободить именно сеньора де ла Круса! И то, что он остался в застенках, может иметь самые тяжелые последствия…

– Не знаю я ваших планов. - Я начинал выходить из себя. - Вы не изволили посвятить меня в ваши планы. Я вообще не знаю, кто вы такие! Вы выпихнули меня на арену боя, как гладиатора с завязанными глазами! Я вообще с трудом понимаю, как мне удалось выжить в этой заварушке и еще вытащить сего достойного человека. Это сеньор Франсиско Веларде - не менее достопочтенный, чем ваш де ла Крус! И я требую, чтоб ему немедленно была оказана помощь. Он срочно нуждается в помощи…

– Приношу свои глубочайшие извинения, - спешно сказал человек. - Меня зовут Педро. И я всего лишь слуга. Слуга благородного сеньора Рибаса де Балмаседы. Мне приказано встретить вас здесь и доставить в имение его со всей наивозможнейшей заботой и с елико возможной поспешностью.

– Тогда поспешим, Педро. - Я припоминал, ездил ли я когда-нибудь на лошади. Выходило, что если и ездил, то только в детстве, на пони, вокруг клумбы за десять копеек. - Как мы поедем?

– Я возьму сеньора Веларде и поеду с ним. Сам он на лошади, вероятно, держаться не сможет. А вы поедете на другой лошади, сеньор. Надеюсь, у вас это не вызовет затруднений?

– Нет, - сказал я и полез ногою в стремя.

9

Мы ехали около часа. Веларде хлебнул крепкого вина из фляжки и теперь спал, покачиваясь в седле. Педро бережно придерживал его. Я, промучившись минут двадцать, кое-как приспособился к рыси лошадки и даже перестал сползать набок.

Местность вокруг была определенно знакома мне. Я готов был поклясться, что уже проезжал здесь. А точнее, буду проезжать - через четыреста лет, когда появлюсь на белый свет, и переберусь в Испанию, и буду ездить каждый день на работу на своем скутере.

Через четыреста лет в этих окрестностях построят Парк Чудес.

Это было то самое место, я все более убеждался в этом. Пока же эта местность была довольно безлюдной. Никто не встретился нам на пути. И слава богу! Меньше всего мне хотелось бы сейчас видеть людей, особенно стражников из города. За нами должны были выслать погоню. И то, что нас до сих пор не догнали, говорило, вероятнее всего, о том, что сбежали мы удачно. Что наши преследователи не знали, в каком направлении мы совершили свою эскападу.[ Escapada - бегство (исп.).]

– Значит, сеньор Рибас де Балмаседа - благородный дворянин? - спросил я Педро.

– Да, он знатный и богатый идальго.

– А… А я думал - он просто маг. Творит всякие колдовские штучки, живет где-нибудь в хижине на отшибе и сушит жаб…

– Не говорите так, - Педро понизил голос. - Непозволительно называть человека магом в присутствии посторонних лиц! Ибо обвинение в колдовстве - очень опасный грех. Человек, заподозренный в колдовстве, легко может быть обвинен в сношении с Дьяволом и попасть на костер. Прошу вас, не стоит говорить о том, что дон Рибас - маг. Он достопочтенный hidalgo [Идальго, испанский дворянин (исп.).], воин, храбро сражавшийся в жизни своей на многих войнах и во многих странах в защиту веры Христовой. Да, он был в плену у мавров и научился у мавров многим премудростям, неведомым обычным людям. Но хозяин мой, дон Рибас Алонсо де Балмаседа - добродетельный христианин. И никто не имеет права обвинять его в колдовстве…

– Извините.

Я замолчал. Ехал и думал о том, как легко было попасть на костер в этом обществе, зацикленном на чистоте Santa fe.[Святая вера (исп.).] Я надеялся, что застрял в этом мрачном времени не навсегда. Потому что понятия не имел, как нужно себя вести, чтобы выглядеть если не ревностным, то хотя бы нормальным католиком. Здесь было столько условностей, что, боюсь, даже мой дядюшка Карлос, попади он сюда, был бы быстро обвинен в какой-нибудь ереси - по неопытности.

Имение дона Рибаса было похоже на небольшой замок. Оно было хорошо защищено от непрошеных гостей и разбойников, каковых немало существовало в эти неспокойные времена. Каменная стена высотой метра в три окружала его со всех сторон. Педро подъехал к полукруглым, наглухо запертым воротам и спешился. Он долго бухал кулаком в створки, но только лай собак с той стороны был ему ответом. Наконец в воротах открылось маленькое окошко, и оттуда появилась заспанная усатая физиономия.

– Открывай быстрее! - Педро, похоже, едва удерживался от желания засветить привратнику между глаз. - Хозяин заждался нас, а ты спишь, нерадивый бездельник!

И через пять минут мы предстали перед очами хозяина гасиенды - самого Рибаса де Балмаседы. Мага и колдуна, как бы его там ни называли.

10

– Так-так-так… - Де Балмаседа задумчиво барабанил пальцами по столу. - Вы нарушили наши планы, сеньор Гомес. Но теперь я думаю, что, возможно, многое поправимо. Если на то будет милость Божья…

Я рассказал ему все, что произошло со мной. Мне удалось рассказать все более или менее связно, несмотря на то, что во время рассказа я громко чавкал, булькал вином и вытирал рот рукавом. Я уничтожил трех или четырех куропаток, жаренных на вертеле, большой ломоть пресного хлеба, запил их огромным кувшином вина и только теперь почувствовал, как блаженное чувство сытости растекается по моему телу. Я даже простил де Балмаседу. Я больше не испытывал желания набить ему физиономию, тем более что вряд ли мне удалось бы это сделать. Дон Рибас был настоящим воином. Он изрубил бы в капусту пятерых таких, как я, за пять минут.

Теперь он выглядел совсем иначе, чем во время первого моего визита в средневековую Испанию. Не было на нем идиотского бурого балахона с нашитыми звездами. Дон Рибас был одет так, как и надлежало одеваться знатному дворянину. Он сидел в кресле, положив ногу на ногу. Высокий и пышный кружевной воротничок подпирал его величественную голову. Ослепительно белыми были и манжеты из атласного кружева, обрамляющие его кисти - по-аристократически длинные, с ухоженными ногтями, но сильные и привычные к тяжелому оружию. Рубашка из драгоценного индийского шелка переливалась зеленым изумрудом под темно-синим камзолом тонкой фламандской шерсти. Шпага висела на поясе де Балмаседы, и он поглаживал ее рукоятку и золоченый витой эфес, выкованный с невыразимой изящностью и вкусом.

Он словно сошел с картины Веласкеса, хотя, насколько я понимал, Веласкес к этому времени еше и не появился на свет.[ Великий испанский художник Диего Сильва де Веласкес (1599- 1660) вошел в историю мировой живописи как мастер, в совершенстве владевший искусством психологического портрета] Рибасу де Балмаседе было около пятидесяти лет. Голова его была лысой и по форме напоминала остроконечное яйцо. Остатки черных волос были тщательнейшим образом подстрижены и уложены. Аккуратная бородка клинышком, тонкие усики… Я начинал понимать, откуда берут происхождение современные мне испанские щеголи, подобные Габриэлю Феррере.

– Я приношу свои извинения, сеньор Гомес, что все случилось именно так и что вы оказались в Доме инквизиции в неподготовленном состоянии, - произнес Балмаседа и приложил руку к сердцу в вежливом жесте. - Я выражаю восхищение вашей храбростью и воинским мастерством, приведшим к освобождению несчастного Франсиско Веларде, и, в свою очередь, попытаюсь объясниться. Произошел ряд странных событий, нарушивших запланированную нами очередность действий. Прежде всего, инквизицией был произведен арест многих alumbrados, в том числе и моего ближайшего сподвижника Фернандо дела Круса, с которым вы уже имели честь быть знакомым. Это стало неожиданным для всех нас, поскольку до сих пор иллюминаты пользовались покровительством одной важной персоны в Толедо, а именно графа S. Как я только что узнал, граф был на днях злодейски убит неизвестными личностями, и немедленно вслед за этим начались упомянутые мной репрессии в отношении иллюминатов. Я думаю, что все это - звенья одной цепи и является делом рук коварнейшего Вальдеса, Великого инквизитора Испании. Он уже погубил толедского архиепископа Карансу, единственного честного человека в своре папских шакалов. Он же, Вальдес, добился от Папы Римского, Павла IV, нового бреве [Бреве - письмо от высшего католического руководства, имеющее значение закона.] на свое имя. Если раньше у еретиков и рецидивистов был хоть один способ избежать смерти - покаяться, то теперь, согласно новому бреве, их раскаяние может считаться неискренним и они все равно подлежат смертной казни! Господи, есть ли справедливость на земле твоей?

Он воздел руки вверх.

– Угу. - Не могу сказать, что я много понимал в его речи, но в этот момент заприметил на столе блюдо с замечательнейшей рыбой, нарезанной тонкими янтарными ломтиками, истекающими жиром. И я решил пока воздержаться от лишних вопросов и уделить внимание изысканному деликатесу.

– Таким образом, начались гонения на alumbrados, - продолжал Балмаседа, - и де ла Круса арестовали. Поскольку он является крайне важной фигурой в осуществлении нашего общего Плана, а именно одной из вершин Пятиугольника, я немедленно начал обдумывать действия, могущие привести к его освобождению. Сам я должен был тщательнейшим образом скрывать хоть какое-то свое отношение к иллюминатам, чтобы самому не попасться в сети инквизиции. Таким образом, переговоры с Супремой о денежном выкупе за освобождение де ла Круса исключались. Мне необходим был человек, могущий вытащить дела Круса не только из тюрьмы, но и из самого ада. И звезды указали мне на такого человека. Это - вы, сеньор Гомес!

– Польщен, - буркнул я и сделал большой глоток вина из серебряного бокала на тонкой высокой ножке.

– Разумеется, вызов ваш в наше время и подготовка ваша для этого опасного предприятия тщательнейшим образом были продуманы мной и учеником моим, Педро. И Педро побывал уже в тайной комнате Дома инквизиции и оставил в ней все то, чем вы в последующем не преминули разумно воспользоваться. Но самое главное - в этой комнате должен был находиться в момент вашего появления и я сам! Чтобы надлежащим образом объяснить вам вашу задачу и наилегчайшие способы ее осуществления.

– Да? - Я рыгнул - тихонечко, чтобы громким звуком сим не портить обшей аристократической атмосферы. - И где же, позвольте спросить, вы были, почтенный сеньор де Балмаседа? Не скрою, что отсутствие ваше в оном месте вызвало у меня некоторые трудности, едва не переросшие в осложнения фатального характера.

– Вы появились там раньше запланированного времени! На два часа раньше. Это было плохо не только потому, что меня еще не было в оной комнате, но также и по той причине, что еще не был закончен допрос обвиняемых иллюминатов и вам пришлось заниматься освобождением не из камеры, содержания, что было бы легче, а из самой комнаты допросов. Я не успел бы подойти к вам в любом случае, потому что находился в своем замке, вы же, вместо того чтобы ждать, начали действовать с достойной изумления скоростью и в течение часа уже выбрались из этой комнаты самостоятельно. Но самое главное, для меня остается великой загадкой, каким образом вы оказались в этой комнате в это время? Ведь я еще не закончил все приготовления и не произнес главного вызывающего заклинания. Возможно, случилось что-то там, в вашем времени?

– Случилось, - сказал я. - Я лизнул пару марок и пошел в аут.

– Простите? - Похоже, моя фраза не имела для Балмаседы ни малейшего смысла. - Что вы лизнули?

– Марки, - объяснил я. - Почтовые. Вы их еще не изобрели. Так что забудьте…

– И наконец, самым большим сбоем в нашем плане является то, что вы освободили не сеньора де ла Круса, а племянника его, лиценциата Франсиско Веларде. Несмотря на всю значимость совершенного вами подвига, я не могу не укорить вас, сеньор Гомес. Как вы могли так поступить? Ведь я же ясно подсказывал вам: освобожден должен быть именно дон Фернандо де ла Крус, и никто иной!

– Ваш дон Фернандо - предатель! Честно говоря, я удивляюсь, как вы, сеньор Балмаседа, такой благородный дон, возлагаете какие-то надежды на такого слабодушного человека? Да, конечно, я понимаю, что пытки заставят разговориться любого человека. Но нельзя же при этом закладывать всех своих знакомых - направо и налево, без вины и без разбора! Я не удивлюсь, если он и вас выдаст инквизиции, почтенный де Балмаседа, черт подери!

Я стукнул кулаком по столу.

– Нет, меня он не выдаст… - Дон Рибас теребил свою бородку. -Он слишком умен для этого. В сущности, сейчас на нем нет особых грехов, кроме иллюминатской ереси. И он может успешно откупиться. Но если он признается в пособничестве колдовству, аутодафе ему не избежать. Конечно, у дона Фернандо есть свои особенности… Не слишком приятные. Вероятно, за пламенностью и убежденностью его речей прячется слабая душа. Но все же он Посвященный. И ему известно о нашем Плане.

– Отлично! - Я поднялся в полный рост. - А теперь у меня есть пара вопросов. И если вы на них не ответите, на мою помощь можете больше не рассчитывать!

– Хорошо. На некоторые вопросы я, возможно, отвечу. - Балмаседа устроился в кресле поудобнее, посмотрел на меня с интересом. - Хотя, молодой темпераментный сеньор, могу отметить, что участие ваше в сием предприятии не зависит от вашего желания. Не зависит оно и от меня, хотя меня очень радует, что именно вас милостивая судьба выбрала в качестве Клавуса. Ибо все, что мы имеем счастие или несчастие свершать, предопределено свыше, самим Богом. Только он решает, что делать нам и каков наш жребий…

– Вы все время упоминаете неких Посвященных, - буркнул я и сел обратно на свой стул. - Я тоже желаю быть Посвященным. Я хочу понимать, что я делаю и ради чего меня выдергивают из моего цивилизованного времени, не дав даже позавтракать, и заставляют бегать по загаженному экскрементами замку и сражаться с какими-то нечесаными недоумками. Меня, между прочим, чуть не изнасиловали сегодня!

– Альваро? Это он?

– Да. - Меня передернуло, когда я вспомнил, как вонючие лапы палача шарили по моему телу. - Я убил его, прирезал этого bastardo.

– Браво! - Балмаседа изящно похлопал, подняв руки перед собой. - Я вижу, что вы действительно хороший воин, Мигель! Убить самого Альваро Мясника! Что ж, для начала неплохо.

– Что у вас там за План? Что вы за человек, сеньор де Балмаседа? Вы могущественный маг! В наше время никто не может вытворять такое, что умеете вы! И как все это связано - иллюминаты, вы, этот самый План и моя скромная персона?

– Видите ли, в чем дело, - Балмаседа сделал какой-то неопределенный жест рукой. - Мне пришлось много путешествовать, и бывать в разных странах, и даже бывать, как бы это сказать помягче, в плену у неверных…

– У мавров.

– Да.

– Вас продали в рабство?

– Нет. - Гримаса отвращения появилась на его лице. - Нет, Бог миловал меня, и мне не довелось побывать в унизительной роли раба. Напротив, мавры отнеслись ко мне весьма благосклонно, и, общаясь с образованнейшими людьми султаната, мне удалось получить некоторые весьма специфические знания…

– Магию.

– Нет, не совсем так. - Взгляд Балмаседы утратил вдруг туманность, и он посмотрел на меня с жесткой ясностью. - Речь идет совсем о другом. Знаете ли вы, мой молодой друг, что такое демоны?

– Ну… - Я замялся. - Это, типа черти такие. Из ада. Да я и не верю в них.

– Напрасно. - Балмаседа качнул головой. - Напрасно, друг мой. Не верящий в демонов подвергает себя серьезной опасности. Особенно если в судьбе его записано стать убийцей демонов.

– Это кому, мне что ли?

– Вам. Вам, Мигель Гомес. Вам предстоит стать Убийцей демонов. Consagrado.[ Посвященный (исп.).] Убийцы демонов - это и есть Посвященные.

– Знаете, по-моему, где больше всего людей, верящих в демонов? В больнице для душевнобольных. Не верю я в демонов. В Бога еще с натяжкой верю. А в чертей? Извините…

– А в магию верите?

– Теперь - да.

Попробовал бы я не поверить в магию после всего того, что со мной случилось.

– Значит, и в демонов поверите - после того, как увидите их воочию.

– Что-то не хочется мне видеть демонов воочию. - Я поежился.

– Дьявол, враг Создателя нашего, не одинок, - сказал Балмаседа. - Он окружает себя множественными слугами. Но слуги эти вовсе не из ада. Я вообще не уверен, что ад существует - в таком виде, как представляют его себе правоверные христиане. Демоны - такие же природные создания, как и люди и животные. Но природа их совершенно иная. Тело их слабо и непрочно, и только временами принимает оно определенную форму, ужасную в своей разрушительной силе. Тела демонов слабы, но дух демонов сильнее в тысячи раз, чем души обычных людей. Демоны принадлежат к другим мирам. Мы, Посвященные, называем их тонкими мирами .Тонкие миры окружают наш большой Средний Мир со всех сторон. Но обычно проходы в тонкие миры прочно закрыты - такова воля Создателя. Собственно говоря, демоны - это и есть обитатели тонких миров. Они древни, как сама Вселенная, и они, в большинстве своем, бессмертны. Многие из них безвредны и даже дружественны людям. Но есть многие, совращенные Дьяволом, что стремятся вредить людям. Они восстают против законов Бога и прорываются в мир наш, и поистине ужасны последствия этого. Так же, как демоны эти - служители Дьявола, так же и мы, consagrados - служители Бога. Истинные служители. Независимо от религии, и от страны, и от времени, в котором выполняем мы долг свой. Мы удерживаем равновесие в этом мире, чтобы злобные твари не разорвали его на части и не превратили землю в ад!

– Как же вы можете называть себя убийцами демонов, если, по вашим словам, демоны бессмертны?

– Убить демона - это убить тело его. Тогда дух оного демона изгоняется обратно в мир его, и многие тысячи лет пройдут, прежде чем он накопит достаточно сил, чтобы создать себе новое тело или войти в чье-то чужое тело и выйти из мира своего в большой Средний Мир, чтобы нести злобу и разрушения.

– Да… - Я обхватил голову руками. - Значит, демоны окружают нас со всех сторон? Что-то я не слышал в нашем времени о том, чтобы кто-то воевал с демонами - кроме разве что двух десятков закоренелых психопатов, готовых видеть нечистую силу даже в сломанном утюге!

– Consagrados - скрытная каста. Мы свершаем дела свои в тайне, и много лет проходит, прежде чем мы находим по особым признакам мужчину или женщину, могущего стать Посвященным, и учим его ремеслу нашему. Когда я попал к маврам, в Алжир, так и случилось. Я был дерзок, я любил свободу и скорее совершил бы грех и наложил руки свои на себя, чем стал бы рабом. Но я был отмечен одним из местных Посвященных. Он выкупил меня и взял к себе, и скоро я уже знал, какой крест мне предстоит нести всю мою жизнь.

– Тогда я могу вам предложить хорошую кандидатуру в Посвященные. Это Франсиско Веларде. Он замечательный человек. По-моему, он подойдет не хуже вашего де ла Круса. Нет, правда! Видели бы вы, как он держался на допросе!

– Посмотрим… - Балмаседа слегка нахмурился. - Нужно будет испытать его. А с вами, милостивый государь Гомес, вопрос уже решен. Вы отмечены печатью господней, и хотите вы того или нет, но ваш удел…

– Нет, подождите! - Я замахал руками. - Вы знаете, дон Рибас, я - ужасный разгильдяй по жизни. Я постоянно попадаю в какие-то идиотские истории, я трах… простите, занимаюсь любовью со всеми симпатичными бабенками, которых встречаю на своем пути, и я не уверен…

– Это хорошо. - Дон Рибас улыбнулся. - За мной тоже есть такой маленький грешок. Всю жизнь был. Но это одна из характерных черт для многих убийц демонов - любвеобильность. Видите ли, сам Бог дал нам любовь! Любовь мужчины и женщины - что может быть прекраснее, ближе к божественному просветлению? Наши монашеские ордена - доминиканцы и иезуиты - проповедуют аскезу и воздержание. И что же, это делает их лучше и возвышеннее? Они полны желчи и злобы, и рукоблудие является для них лучшим выбором, альтернатива которому - мужеложество, к которому они постоянно и прибегают, жалкие mari-cones. Простите.

– Так… - Я снова потянулся к кувшину с вином, но он был, увы, пуст. - Сеньор де Балмаседа! Еще стаканчик этого вашего з-замечательного вина, и я, пожалуй, соглашусь быть consagrado. Набить морды паре невоспитанных клыкастых демонов - хм, а почему бы и нет? Тем более, что и девочки, оказывается, не возбраняются!

– Не слишком ли много вы пьете, Мигель? - Балмаседа дернул за шнур, висевший на портьере, и появился Педро. - Педро, принеси, пожалуйста, еще вина. Этого, из Сарагосы, которое присылает нам кривой Мендоса. Молодой сеньор в восторге от него. Nos omnes biberimus rubrum toxicum, diabolis capiat posteriora nostra.[ Все мы будем пить красный яд, и Дьявол допьет остатки за нами (лат.).] Кстати, как там наш гость, сеньор Веларде? Как его драгоценное здоровье?

– Лучше, много лучше. - Педро смотрел на меня с некоторым подозрением. Видимо, прикидывал, как скоро я упаду со стула после такого невероятного количества употребленного вина. - Сеньор Веларде спит. После снадобий, которые вы дали ему выпить и которым смазали его раны, он должен быстро прийти в себя.

– Наливай, Педра, - сказал я. - Не жмись. Я сегодня хорошо поработал, Франсиско спас. Я сегодня человека замочил, между прочим. Насмерть. Мне стресс снять надо. Тебе приходилось когда-нибудь человека на тот свет отправлять, Педра?

– Приходилось, сеньор Гомес, - вежливо сказал Педро. - И не одного. И зовут меня не Педра, а Педро. Прошу прощения. Педра - это звучит неприлично.

Он удалился, унося с собой пустой кувшин.

– Подумаешь… - Я помахал в воздухе рукой. - Гордый какой! Много он народу поубивал! Скажет тоже…

– До того, как стать моим учеником, Педро был солдатом. Ему тридцать семь лет, и пятнадцать из них он воевал. А вам, сеньор Гомес, следовало бы поучиться У него сдержанности. И трезвости.

– Я - русский! - гордо заявил я, уперевшись обоими кулаками в стол. - Вы хоть в курсе были, когда выбирали меня на роль Посвященного, что я - русский?

– Что такое «русский»? - холодно поинтересовался дон Рибас.

– Это национальность! Мы - великая нация, между прочим! И мы пьем лучше всех! В смысле - мы пьем, сколько в нас влезет, и нам х-хоть бы хрен! Не пьянеем…

Я горделиво махнул рукой и нечаянно сшиб со стола тарелку и пару бокалов. Тарелка разбилась. Бокалы покатились по полу.

– Пардон! Между прочим, это на счастье!!! - весело заявил я. - Так, значит, еще по стакану, и вы рассказываете мне про ваш План. Че мне т-там делать надо. Я это, не подведу. Б-будьте уверены. Все будет в ажуре…

Дон Рибас Алонсо де Балмаседа щелкнул пальцами, и я явно увидел, как из ладони его вылетел рой голубых искорок. Они плясали в воздухе, как крошечные феи из сказочного леса. Рот мой расплылся в улыбке от уха до уха. Никогда мне не было так хорошо.

«Дон Рибас, - хотел сказать я. - Дай я тебя поцелую в лысину. Классный ты мужик, хоть и средневековый, мать твою! Плюнь ты на своих демонов. Пойдем, в бар завалимся. Двинем там по сто вис каря»…

Но я не сказал этого. Вместо этого я медленно сполз на пол. Последнее, что я слышал, когда Педро нес меня, было:

– Положи его на кровать, друг мой. Ему пора возвращаться. Пора…

Слова плавали в вине, как маленькие серебристые рыбки. Я в последний раз устало икнул и закрыл глаза.

11

Я лежал на полу в своей кухне. Это была моя кухня, вполне обычная. Правда, все предметы в кухне медленно покачивались, но скорее всего это было связано с вином, которое еще шумело в моей голове. Я был еще изрядно пьян. Только веселье куда-то ушло.

Из комнаты доносился разговор. Два голоса - мужской и женский.

– Ну что ты будешь делать? - сказал Эмилио. - Пропал, поганец, и все тут! Где теперь его искать? Уже сутки, как нет его. Хоть бы по телефону позвонил, что ли.

– Надо обращаться в полицию, - твердо произнесла Цзян. - Потому что Мигель очень умеет попадать в разные авантюры и плохо тогда делает контроль над собой. К тому же он любит бить морды разным плохим людям. И они могли бить его сами. И он может лежать сейчас в какой-нибудь больнице.

Знала бы моя Анюточка, каким плохим людям я бил морды за эти сутки! Нет, не поверит. Нормальный человек в такое не поверит.

Я попытался сесть, но снова свалился на пол. Голова моя дико кружилась.

– Эй, люди, - тихо позвал я. - Помогите встать. Я сам не могу.

Они примчались на кухню, топая, как носороги. Не знаю, чего им больше хотелось в этот момент - обнять меня или дать мне по физиономии. Изумление было написано на их лицах. Изумление и невероятное облегчение.

– Dichosos los ojos! [Глазам своим не верю! (исп,)] - заорал Эмилио. - Ты когда yспел прийти?! Мы только что здесь сидели, на кухне, минут пять назад! Ты как сюда попал?

– Телепортировался. - Я скривился, потому что вопль Эмилио иглой вонзился в мою больную голову. - Не ори, ради бога! У меня башка раскалывается.

– Понятно, - Цзян смотрела строго, руки сложила на груди. - Ты опять пьяный. Ты пил много виски. А теперь лежишь на полу. А мы тут беспокоились про тебя, потому что ты не был целый день и не приходил работать.

– Меня закинуло в прошлое. - Я облизал губы сухим языком. - А дон Рибас Алонсо де Балмаседа… Это он напоил меня. Я так понимаю, что специально, чтобы я потерял сознание и телепортировался обратно. Он колдун, этот дон Рибас, Там еще инквизиция была…

– Алкогольный бред, - констатировал Эмилио. - Наш русский упился до чертиков. Слушай, братишка, я же предупреждал тебя - не пей столько, будешь иметь проблемы… Ты посмотри - ты же весь в синяках. Опять подрался, что ли.?

– Попробовал бы ты не напиться, если бы ты убил человека, - пробормотал я. - Посмотрел бы я на тебя.

– Ты еше и убил кого-то? - Глаза Эмилио полезли на лоб.

– Да. Зарезал одного гада - Альваро Мясника. Он палач, сифилисом меня хотел заразить. Да ты не беспокойся, это не здесь, а в тысяча пятьсот шестидесятом году от Рождества Христова.

– Так, - скомандовал Эмилио. - Берем этого шизофреника за руки, за ноги и тащим в ледяной душ. Пусть протрезвеет маленько. Иначе он меня до инфаркта доведет.

– Не надо в душ, - запротестовал я. - Положите меня на диван. Я и так отойду. Только мне надо тоника - холодного, литра два. Он в холодильнике стоит.

Уговорил, кажется. Наклонились надо мной Эмилио и Анютка, дабы помочь встать. Эмилио нежно обхватил меня за живот и приподнял. И тут же заорал и уронил меня обратно на пол. Так, что я шмякнулся затылком о линолеум.

– Т-ты полегче, мать твою, - пробормотал я. - Че ты меня бросаешь-то как? Как прям не знаю кого…

– Я укололся! - Эмилио рассматривал дырку на своей рубашке. - Что у тебя там?

Он задрал майку у меня на животе и присвистнул:

– Ого! Посмотри, Цзян! Твой дружок еще и с холодным оружием по улицам шляется. Нет, по нему определенно тюрьма плачет!

– Это что? - спросила Цзян.

– Это? - Я с трудом поднял голову и посмотрел на свой живот. - Это нож.

– Я догадался. Ты им что, колбасу режешь? Таким кинжалом? Настоящим.

– Это метательный нож. Оттуда, где я был. Вот вам, кстати, доказательство.

Голый мой живот перепоясывал черный пояс из овечьей кожи. И только одно из семи гнезд было занято. Там находился метательный нож - тот единственный, который я не использовал и с которым дошел до самого имения дона Рибасаде Балмасёды.

– Мне нужно уходить на работу. - Цзян смотрела на часики. - Ты сейчас не можешь уходить на работу, Мигель?

– Нет. - Я протянул руку. - Анюточка, солнышко, иди сюда поближе.

Она присела на корточки и погладила меня по голове.

– Мигель… Ты - loco. Ты знаешь это?

– Да. Я - consagrado loco.[ Посвяшенный сумасшедший (исп.).]

– Я не буду целовать тебя сейчас, потому что ты пахнешь… Неприятно. Как muerto.[ Мертвый (исп.).

– Я живой, - сказал я. - Это не мой запах. Это запах других… Других мертвых. Я приму душ и снова буду пахнуть, как живой. Я расскажу тебе все, что случилось, солнышко. Потом. Ты скажи там на работе, что я заболел. Я выйду завтра. Обязательно.

– Ты не сможешь завтра.

– Смогу.

– Я возьму твой скутер?

– Да. Езжай осторожно.

– Хорошо. Да… вот еще что. Я тебя люблю. И она все же поцеловала меня.

12

Я лежал на диване. А Эмилио нервно ходил по комнате.

– Слушай, - сказал он. - Это ты стащил у меня пару марок? Признайся честно.

– Не стащил, а взял, - сказал я. - Ты сам разрешил мне взять их.

– Я? Разрешил?! Не может такого быть! - Он стукнул себя кулаком по лбу. - Наверное, я был очень пьяный.

– Наверное. Думаешь, я один бываю очень пьяный?

– Ну, и где сейчас эти марки?

– Чего ты привязался к этим несчастным маркам? Использовал я их. Приклеил на конверт. Он на кухне лежит.

– Приклеил?! - заорал Эмилио. - Ты что, лизал их? Языком?!

– Не ори, - я сделал страдальческую гримасу. - А чем я еще мог лизать их, если не языком? Чем еще можно лизать марки?

– Боже мой!… Боже, почему ты дал мне брата-идиота?!! - Эмилио понесся на кухню и вернулся через две секунды с моим конвертом. Глаза у него совершенно вылезли из орбит от изумления.

– Глаза заправь на место, - сказал я. - А то линзы свалятся. Ты объяснишь что-нибудь, черт подери?

Эмилио захохотал. Он рухнул на стул, и сидел, и истерически, до слез, хохотал, держа перед собой конверт. Марки отклеились от конверта и медленно спикировали на пол.

– Плохой клей, - отметил я. - Не держит ни черта. Я, когда еще приклеивал их, обратил на это внимание.

– Там вообще не было клея, - сказал Эмилио. Он все-таки дохохотался, и контактные линзы его сползли от слез куда-то на шеки. Теперь он достал свои специальные баночки и мочил линзы в растворе.

– А что же там было?

– ЛСД.[ ЛСД - синтетический наркотик е галлюциногенным действием.]Знаешь, что это такое?

– Слыхал. Знаешь, кто ты, Эмилио? Ты - наркоман проклятый! Загонишь меня когда-нибудь в могилу.

– Ты что, обе сразу лизнул?

– Да.

– Тогда понятно. - Эмилио прилепил-таки линзы к своим глазам и теперь усиленно моргал. Глаза у него были красные, как у кролика. - Двойную дозу ЛСД, значит, ты принял. Неудивительно, что ты путешествовал в шестнадцатый век. Мог и вообще копыта отбросить.

– Я на самом деле был там, в шестнадцатом веке. Только вот ты, со своим ЛСД, все испортил. Я потерял сознание и попал в Дом инквизиции на два часа раньше, чем планировалось. Меня чуть не убили из-за этого.

– Слушай, хватит, а? - Эмилио встал, и подошел ко мне, и нависал сейчас надо мной острым своим клювом. - Я же тебе объясняю: все это были гал-лю-ци-нации!!! Понимаешь? От ЛСД еще и не так улететь можно. Я, например, один раз на динозавров охотился. Что там шестнадцатый век?…

– А где же я был тогда все эти сутки? И нож откуда этот метательный?

– Откуда я знаю, где ты шлялся? Крыша у тебя съехала, ну ты и пошел гулять куда-то - в полной отключке. Так бывает. Куролесил где-то. Физиономия вся в царапинах. Надеюсь, ты не прирезал никого на самом деле.

– А домой я как попал? Обратно на кухню?

– Думаю, так же, как и мы, - через окно. Я вчера утром обнаружил, что марок нет, и сразу ломанул к тебе. Отмахал сто километров за полчаса. Несся, как ветер. Приезжаю - а тут подружка твоя стоит у двери. Цзян. Девчонка изумительная, кстати. Говорит, что ты не открываешь. И на работе не появился. Ну, думаю, все, труба. Найдем сейчас труп в квартире. Я говорю: «Цзян, у тебя ключ есть?» Она: «Нет. Я залезу через окно, оно открыто». И что ты думаешь? Влетела на третий этаж, как кошка. Я обалдел прямо. Как это у нее так получается?

– Она мастер спорта.

– Вот. Открыла мне дверь изнутри. Тебя нет. Я - в трансе. Все, думаю, подставил братишку. Принял братишка дозу и улетел через форточку.

– Вы здесь ночевали?

– Она ночевала, тебя ждала. А я домой ездил. Сегодня вернулся, за час до твоего прибытия. Она, чувствуется, тебя любит очень. Такая девчонка замечательная! И умница, и красивая. И фигурка такая… м-м-м! Редкое сочетание. Повезло тебе.

– Повезло…

– Ты, это… Живешь с ней?

– Нет. Мы просто друзья.

– Как?! - Эмилио не поверил. - Она что, не соглашается?

– Она соглашается. А я - нет.

– Que va![ Да ну! (исп.)] - Эмилио воздел руки к небесам. - Я чего-то не понимаю.

– Она - девочка. Не делала этого еще никогда.

– Ну и что? Это дело поправимое.

– Отвяжись, - буркнул я. - Дай спокойно умереть в своей постели.

И повернулся к стене.

Часть четвертая: ДЬЯВОЛ ПРОСЫПАЕТСЯ

1

Итак. Так. Дайте мне сосредоточиться.

Я обещал вам рассказать о Дне Дьявола и о том, что случилось в этот день на самом деле. А сам все время рассказываю о чем-то другом: о «Дне, когда я встретил Девушку», о «Дне, когда я устроился на работу в Парк Чудес», о «Дне, когда Анютка подралась с Элизой», о «Дне, когда меня закинуло в Дом инквизиции».

Все это было необходимо. Потому что события не случаются просто так в нашей жизни. Они ведут нас как ступеньки - может быть, вверх, а может быть, и вниз. И вот ты стоишь на этой лестнице, и окидываешь взглядом все те ступени, что прошел в жизни своей, и думаешь: все это было не случайно. Все это ты прошел. Ты шел по этой лестнице - то летел, как на крыльях, то оступался, то проваливался на древних ступенях, что сгнили за столетия долгого своего существования. Ты карабкался вверх и вниз, ты был мучим жаждой и голодом, ты ругался и скрипел зубами, и временами тебе хотелось спрыгнуть к чертям с этой лестницы, чтобы наконец обрести покой. Вечный покой.

И вот ты добрался. Ты стоишь на ступени. На той желанной ступени, которая еще недавно казалась тебе недосягаемой целью. Ты можешь на минуту перевести дыхание, подумать о том, что было, и что было в этом хорошего и плохого. А что ждет тебя дальше?

Та же лестница. Порою хочется, чтобы кончилась она поскорее, эта утомительная escalera.[ Лестница {исп.).] Но лучше пусть она не кончается. Что может быть в конце лестницы-жизни? Только смерть.

Никому не хочется думать о смерти. Но порою все же приходится заглядывать ей в глаза. Как глянул я в глаза смерти в тот день - День Дьявола. В глаза своей собственной смерти. И в глаза смерти многих других людей.

Мне повезло. Я выжил. Не всем так повезло. Я мог бы назвать этот день «Днем сломанных лестниц».

Но об этом позже.

2

Этот день начался вполне обычно. Собственно говоря, я уже рассказывал вам, как он начался. Зазвонил будильник, я повалялся в постели, помечтал о своей Девушке, которую уж и не надеялся снова увидеть. Потом проглотил бутерброд на бегу, потому что уже опаздывал, как обычно. Прыгнул на свой скутер и поехал за Анюткой. А потом мы вместе поехали в Парк Чудес - на работу.

Я отработал утреннее выступление, и времени у меня было полно. С Цзян я сегодня не тренировался - она была занята. Они там, в своем китайском цирке, репетировали новый номер. Поэтому я решил прогуляться в ту часть Парка, которая называется Канзас.

Я шел по этому самому Канзасу и занимался тем,что единственно и мог я делать в этом месте. Я разглядывал людей.

Я давно уже насмотрелся на все аттракционы Парка Чудес. Накатался на всех этих железных дорогах, лодках и горках на всю жизнь. Я побывал во всех магазинах Парка Чудес и выучил имена всех хорошеньких продавщиц. Я по сто раз посмотрел все представления - и пляски дикарей в Джунглях, и Волшебный Цирк Китая, где моя подружка Ань Цзян танцевала и показывала акробатические номера, и Родео в Канзасе, и уж конечно, большое представление под названием «Да здравствует Мексика», где выступал я сам и которое давно набило мне оскомину. И все равно мне не было скучно бродить по Парку Чудес. Потому что здесь были новые люди. Каждый день, каждый час здесь были новые посетители. Они разглядывали нас, артистов, как забавных зверей в зоопарке. И мне было интересно самому превратиться в разглядывающего. Снять костюм тореадора, повесить его на плечики в шкаф и превратиться на пару часов в обычного человека.

Лучше всего это делать так: выбрать себе хорошее местечко за столом в каком-нибудь кафе, которых здесь так много. Совместить приятное с полезным. Заказать немножко хорошей еды. И пивка - холодного, разумеется. И сидеть, и потягивать это пиво, и слушать, как вокруг тебя люди разговаривают на всех языках мира. Лично мне уже одно это доставляет кайф. Посмотрел бы на меня сейчас кто-нибудь из моих одноклассников, к примеру тот, который называл меня «Антониво-Гондониво». Он бы провалился от зависти под землю.

В тот день я приземлился на скамью за длинным деревянным столом, под деревянным навесом, закрывающим от палящего солнца. Это было весьма кстати. Был конец августа. В Испании это весьма жаркое время года, смею заметить. И самый разгар сезона.

В загончике рядом только что закончилось родео. На настоящее родео это, конечно, тянуло с трудом, но для Парка Чудес было вполне прилично. Тройка ковбоев заставляла своих лошадей изображать, что они дикие и необузданные. Лошадки дисциплинированно взбрыкивали крупами, лягали воздух задними ногами и ржали. Над зрителями.

Родео закончилось, и подростки толпой ломанули прямо через мое открытое кафе к Стампиде. Чуть пиво мое со стола не сшибли - прыгали через скамьи, как неловкие кузнечики. Чума! Стампида - самый любимый аттракцион подростков. Это огромные горки, поднимающиеся до самого неба ажурными деревянными конструкциями. Как на любых горках, там имеются рельсы, и по ним носятся со страшным ревом открытые вагонетки с орущими от восторга подростками. Стампида не такая гигантская, как Большой Змей, но дети любят ее больше. Потому что в Стампиде стартуют одновременно два составчика из вагонеток - голубой и розовый. И можно соревноваться, кто из них придет первым.

Видели бы вы, что творится на этой Стампиде! Собственно говоря, видеть-то там как раз нечего, это нужно слышать. Я как-то наблюдал по телевизору, в передаче «В мире животных», птичий базар. Сотни чаек, гагар, каких-то там тупиков и баклуш на скалах одновременно голосили и размахивали руками, пардон, крыльями. Это было то же самое.

Мне, в принципе, все равно - что голубые, что розовые. Я ни за тех, ни за других. Я сидел, и пил себе пивко, и ел отличный стейк, потому что именно в этом заведении стейки жарят так, как нигде в целом мире. Я наслаждался жизнью.

И еще я рассматривал одного инвалида. В Парке Чудес очень много инвалидов каких угодно разновидностей - дэцэпэшников, паралитиков, безногих и безруких, слепых, всяких sordomudos[Глухонемых (исп).], на протезах, костылях и колясках. Разве что на носилках еще нет.

Сперва меня шокировало это. Я привык относиться к инвалидам совершенно по-другому. Я с детства знал, что у инвалида есть два пути. Первый - торчать дома и не высовываться, не раздражать своим неполноценным видом окружающих. Второй - сидеть на тряпке на грязном полу подземного перехода, поджав под себя обрубки ног, смотреть в пол и ждать, когда в кепку тебе кинут немного мелочи, и знать, что в конце «рабочего дня» придет здоровый молодой ублюдок, развозящий инвалидов по местам их «работы», и загребет деньги себе, оставив лишь чуток, чтобы не умереть с голоду.

Не то чтобы я считал инвалидов неполноценными людьми. Просто я так был воспитан - в совковой системе.

Здесь я увидел совершенно другое. И сам стал относиться к инвалидам по-другому.

Я вспомнил вдруг, что и сам легко мог стать инвалидом, на всю жизнь. Тогда, когда пулей зацепило мою бедную черепушку. Я вполне мог бы провести остаток жизни в коляске или даже кровати.

Инвалиды - замечательные люди. Я убедился в этом. Я восхищен тем, как мужественно они борются со своими бедами, как радуются тому, что для обычного человека является естественным и обычным, и как они умеют сопереживать чужому несчастью. Любовь к жизни светится в их глазах. Я не могу сказать, что я просто терпимо отношусь к этим людям, совсем нет. Я вырву глотку любому здоровому лосю, который на моих глазах обидит увечного человека. Я не могу назвать себя сентиментальным, но эти люди - моя слабость. Я не могу просто так видеть, как смеется человек, прикованный к инвалидному креслу, и как пытается хлопать плохо слушающимися руками, и как радость озаряет его бледное лицо. Он заслужил эту радость больше чем кто бы то ни было.

Здесь очень много сделано для тех, кто не может ходить своими ногами и не может распихивать локтями здоровых своих собратьев. Но самое главное - здесь относятся к ним как к людям.

Извините, я снова отвлекся. Значит, я сидел, и пил пиво, и потихоньку рассматривал человека, показавшегося мне интересным. Он был инвалидом и сидел в коляске. Но он был необычен.

Он сидел абсолютно неподвижно, как мумия. Сидел в большой инвалидной коляске - довольно допотопной. Сейчас здесь таких почти не осталось. В его коляске не было ни электрического привода, ни даже ручных рычагов для передвижения. Такая коляска могла предназначаться только для человека, который не мог сделать самостоятельно ничего, даже нажать на кнопку управления.

Естественно, к такому человеку и такой коляске должен был прилагаться провожатый, чтобы эту коляску передвигать. И провожатый наличествовал. Это был человек небольшого роста, с желтым морщинистым лицом и узкими глазами. Пожилой китаец или кореец. Короче говоря, дедуля был с Востока.

Китаец этот был, пожалуй, ничем не примечателен. Кроме того, что одет был в полный костюм. Брюки, и длинный модный пиджак с четырьмя пуговицами, и безукоризненную сорочку с пуговками на воротнике. У него была даже булавка на галстуке - золотая, с маленьким бриллиантиком. Ручаюсь, что настоящим.

Все это выглядело жутко несуразно. Если предположить, что китаец - слуга господина в инвалидной коляске, то на кой черт слуге надевать костюм от Валентино за четыре тысячи баксов, и золотые запонки, и лаковые ботиночки, и эксклюзивный шелковый галстук? Человек в таком костюме в Парке Чудес выглядел чужеродным элементом. Вы представьте, что идет светский раут, и все - в классических смокингах, и нет ни одного человека даже в обычном пиджаке, и дамы блистают драгоценностями в глубоких декольте, и пьют шампанское Freixenet Cordon Negro, и разговаривают о музыке Рамо… И вдруг распахивается дверь, и на пороге появляется небритый мужик с шевелюрой, не знавшей расчески с пионерских лет, в семейных трусах и рваной майке, в домашних тапочках. Он идет, почесывая волосатую грудь в татуировках. И все делают вид, что ничего особенного не происходит, что так и должно быть.

Сейчас было, как говорится, с точностью до наоборот. Все таращились на этого китайца исподтишка, как я. Все вокруг были одеты преимущественно в шорты и майки. И тапочки, само собой, - по причине тридцатиградусной жары. В костюме, застегнутом на все пуговицы, при такой температуре можно было расплавиться, как в мартеновской печи.

Впрочем, что это я все про китайца? Китаец как китаец. Может быть, у него украли все вещи, когда он был на приеме у управляющего банком Credit Suisse? И ему больше не в чем было идти на прогулку, чтобы везти мумию, у которой он был слугой, в Парк Чудес?

Тот, кто сидел в инвалидной коляске, мало напоминал живого человека. Скорее, это был сидячий манекен. У него были длинные, довольно светлые волосы. Кожа лица его была бледна как воск - это при испанском-то солнце! Глаза его закрывали черные, абсолютно непроницаемые очки. Руки его лежали неподвижно на коленях, на теплом клетчатом пледе красного цвета. Плед бережно укутывал ноги человека. А верхняя половина человека была облачена в спортивный костюм - дешевенькую синюю олимпийку с длинными рукавами, застегнутую до самого горла.

Трудно сказать, сколько лет было этому человеку. Наверное, около тридцати лет. Но выглядел он так, словно умер не менее десяти лет назад и над ним потрудились хорошие специалисты по бальзамированию.

Такая вот парочка. Старый китаец в дорогущем костюме привез развлекаться молодого европейца в дешевой турецкой олимпийке и ржавом допотопном кресле в Парк Чудес. Только не видно было, что молодой человек развлекался. Он никак не реагировал на звуки, которые окружали его со всех сторон.

Они просто стояли посреди широкой улицы, на мощеной мостовой Канзаса, и все обходили их с обеих сторон. Старик смотрел неподвижно в некую точку, находящуюся между Салуном и Ковбойским тиром. Куда смотрел парень в коляске, было непонятно. Возможно, он спал. Но мне казалось, что он даже не дышал.

Назвать развлечением это было трудно.

Они стояли так минут десять. Недалеко от меня, метрах в десяти. Я смотрел на них, и выпил уже свое пиво, и разобрался со своей отбивной. Меня уже начала доставать их неподвижность. И вдруг старик медленно пошел и покатил коляску перед собой. Я с облегчением вздохнул.

Они двигались по направлению к Мексике. Я двинул туда же, потому что подходило время дневного представления.

Я участвовал в нескольких представлениях, в разных амплуа. Если в утреннем «Да здравствует Мексика» я жонглировал бандерильями, то в дневном представлении я работал с кастаньетами под музыку марьячей, а потом метал ножи.

Это было моим новым номером. Точнее, я жонглировал ножами - четырьмя, а потом пятью, а потом даже шестью. И только в конце номера я кидал их - и просто так, и с поворотом, и не глядя, через голову. И все они втыкались в специальную доску. Для меня это было довольно просто. Но выглядело эффектно.

Я собирался в спешке. Слишком долго, пожалуй, я сидел сегодня и таращился на эту странную парочку. Я быстро переоделся, достал свои кастаньеты - большие, их специально сделали для этого номера. А вот ножи никак собрать не мог.

Обычно они лежали в коробке - шесть моих метательных ножей. Я уже говорил о них - декоративные цельнометаллические ножи, я купил их в лавке сувениров. Я даже сам подпиливал их напильником для лучшей балансировки. Я чувствовал себя с ними достаточно уверенно. Я знал их, как свои шесть пальцев.

Один нож куда-то пропал. Я чертыхался, и искал его под полками, и чихал от пыли. Но время поджимало, и тогда я решил взять шестым другой нож. Боевой нож - тот самый, единственный, что я умудрился вытащить из Дома инквизиции, из шестнадцатого века.

Он лежал в той же самой коробке. Я не решился оставить его дома, потому что он был настоящим холодным оружием, и нужно было его регистрировать, и объяснять, где я взял такую реликвию, и так далее. Так просто дома он лежать у меня не мог, и я взял его на работу. Здесь никто не стал бы интересоваться им. Подумаешь, нож как нож. Инвентарь для работы. Пусть лежит.

И теперь он должен был поработать по-настоящему в первый раз. Я покачал его на ладони. По весу он не слишком отличался от моих рабочих ножей. По размерам тоже. Ладно, пойдет. Пора бежать.

В начале моего выступления все шло нормально - я подкидывал свои кастаньеты, они выписывали круги в воздухе вокруг меня и выбивали испанский ритм. А я смотрел на китайца и его инвалида.

Они стояли здесь. Теперь я уже точно знал, куда смотрит китайский старикан. Он смотрел точно на меня и, кажется, даже не мигал.

Они мешали мне. Я люблю, когда народ пританцовывает в такт музыке, и хлопает в ладоши, и веселится, и цокает языками, и даже отпускает всякие скабрезные шуточки. Но никогда еще так не было, чтобы на меня таращились неподвижно, как статуи, два человека. Или полтора. Они выводили меня из себя.

Впрочем, ничего страшного. Не стреляли же они в меня, в конце концов? Пусть себе смотрят, работа у меня такая. Какая мне разница, кто на меня смотрит? Вон та девчонка смотрит на меня еще пристальнее, даже ротик открыла розовый. Немка, наверное. Беленькая. Нет, я определенно ей нравлюсь! А ну-ка, крошка, подвигай попкой! Молодец! Может быть, мы с тобой познакомимся поближе? После представления?

К тому времени, когда подошло время для номера с ножами, я успокоился совсем. Как выяснилось, напрасно.

Меня подвел новый нож. Тот, средневековый. Он все-таки был боевым ножом, и ему, наверное, скучно было втыкаться в доску, как это сделали один за другим

пять его мирных собратьев. Ему нужна была другая цель. Живая.

Этот нож был последним. Я уже повернулся спиной к доске, лицом к зрителям, чтобы метнуть его в доску не глядя, через голову. Назад. И вдруг нож вырвался из моей руки и полетел вперед.

Это был великолепный бросок - очень точный. Точно в лоб молодому парню в черных очках, который сидел в инвалидной коляске.

Нож летел и, наверное, радовался, что наконец-то ему нашлось настоящее дело. И все вокруг даже успели замереть от ужаса и ахнуть. И я оцепенел, одеревенел, окаменел, охренел, и сердце мое остановилось.

Только нож не долетел - совсем немного, пару сантиметров. Потому что парень в кресле поднял руку и поймал его. У самого своего лба.

И тут все завопили. Я чуть не оглох от такого дружного рева. Кто-то хлопал и кричал «Браво!», кто-то начал возмущаться, что хотя, конечно, парень в кресле и переодетый артист, но номер слишком рисковый и когда-нибудь он закончится плохо. Марьячи дружно наложили в штаны и хоть и продолжали играть, фальшивили так, словно в первый раз в жизни взяли инструменты. Я стоял с открытым ртом, и ветер гулял в моих кишках.

А парень так и сидел. Мало того, что он поймал нож, он умудрился схватить его за рукоятку! Теперь он так и сидел - с поднятой рукой и с ножом, зажатым в руке. Острый кончик лезвия почти касался его лба.

Старик- китаец невозмутимо, беззвучно разжал его руку и вынул нож. Потом бережно положил руку инвалида обратно на колено. При этом ему пришлось приложить некоторое усилие, словно рука эта была сделана из плохо гнущейся резины.

Лицо парня в коляске оставалось все таким же безжизненным. Ни один мускул не дрогнул на этом лице.

Я со стуком захлопнул пасть и поклонился. Я благодарил Господа, что все закончилось именно так. И предвкушал ураганный нагоняй от шефа, уважаемого Габриэля Ферреры. Прикидывал, во сколько бутылок виски обойдется мне сегодняшний фокус.

Марьячи издали последнюю порцию лажовых нот и ретировались мимо меня гуськом. В глаза мне они смотреть избегали. Конферансье, у которого, кажется, взмок от пота даже галстук-бабочка, сиплым голосом поблагодарил за внимание и объявил конец представления. Народ, как обычно, резко потерял к нам интерес и кинулся к ближайшим качелям-каруселям. А я собрал в кулак всю свою силу воли и пошел к китайцу.

`- Сеньор, - сказал я. - Я не знаю, как так могло случиться. Я приношу свои глубочайшие извинения. И уверяю вас, что в том не было ни малейшего моего злого намерения. Это ужасная случайность…

– Это не случайность, - произнес старик. Говорил он на чистом английском языке. - Это вмешательство злых сил. Того, кого вы, европейцы, называете демонами.

Рот мой снова неприлично распахнулся. Я стоял и не знал, что сказать.

– It's a good dagger.[ Это хороший кинжал (англ.).] - Старик держал нож на открытой ладони, и я видел, что он знает цену этому оружию. - Только знаете, мой юный друг, нежелательно использовать этот нож для таких забав. Это особый предмет, я вижу здесь следы магии. Этот нож предназначен Для других целей. И если использовать его не по назначению, он может выкинуть с вами плохую шутку.

– Я… Извините… Простите… -Английские слова коверкались и ломались в моем пересохшем рту. - Откуда вы все это знаете?

– Я старый человек. - Китаец вдруг улыбнулся, и глаза его утонули в морщинах темного лица. - А к старости узнаешь много интересных вещей. Хотя… Многое забывается.

– Господин… - Я уже обращался к человеку, который сидел в кресле. Я приложил руку к сердцу и извинительно наклонился. - Я виноват перед вами. Я чуть не убил вас: Простите великодушно!

Парень молчал. Теперь я видел его лицо ближе. Это было довольно правильное европейское лицо, но все оно было в шрамах. Очки его бросали солнечные блики мне в глаза. Молчал он не из невежливости - ей-богу, он был в полной отключке. Вряд ли он слышал меня.

– Его очень трудно убить, - произнес китаец. - Почти невозможно. Во всяком случае, никому до сих пор не удавалось сделать это окончательно.

Теперь я уперся взглядом в руки этого человека. Они лежали на коленях недвижно. Это не были кисти аристократа. Скорее так могли выглядеть руки профессионального бойца карате. Некоторые пальцы были в прошлом сломаны и срослись не совсем правильно. Один палец на правой руке вообще отсутствовал. На багровых костяшках были белые мозоли, набитые бесконечными ударами. И шрамы, шрамы, шрамы.

Руки этого человека были вполне похожи на руки того, кого много раз пытались убить

Наверное, он был профессиональным спортсменом и получил страшную травму - например, перелом позвоночника. За свою жизнь в качестве спортсмена он заработал достаточно денег, чтобы его слуга мог себе позволить одеваться в костюм от Валентино. Увы, тому, кто сидел сейчас передо мной в кресле, все это было уже безразлично. Он был неподвижной мумией. Если его и не убили окончательно, то убили почти окончательно.

Хотя существовала одна маленькая неувязка. Он поймал мой нож. Это не лезло ни в какие ворота, не поддавалось никакому объяснению. Вообще.

– Что у него за болезнь? - спросил я.

А чего мне было стесняться? Все равно парень ничего не слышит.

– Невежливо говорить о болезнях людей при тех, кто от этих болезней страдает, - заметил китаец. - У господина моего довольно редкая болезнь. Более того, он единственный из людей, кто страдает сейчас на земле от этой болезни.

– А от этой болезни можно вылечиться?

– Лекарство от этой болезни - только смерть. Старик произнес эту зловещую фразу совершенно обыденно. Словно смерть была для него каким-то обычным лекарственным средством - вроде аспирина.

– Жаль, - сказал я. - Такой молодой сеньор, и совершенный инвалид.

– Он не инвалид, - сказал вдруг китаец. - Он сильнее нас с вами. Намного сильнее.

– Но почему же он так сидит? - Я уже начал уставать от этой череды загадок. Вечно китайцы так разговаривают - не поймешь, то ли шутят, то ли у них крыша поехала. - Он не выглядит здоровым. Он живым, и то еле выглядит!

– Не говорите так о моем господине. - Старик дотронулся пальцами до плеча парня, и скрытая нежность была в этом жесте. - Он отдыхает. Просто отдыхает.

– От чего?

– От жизни. Он набирается сил.

– Для чего?

– Для жизни.

– Для какой жизни?

– Для его жизни. Чтобы жить.

– Все мы живем, чтобы жить, - заметил я философски.

– Мы живем не просто так. Мы живем, чтобы выполнить свое предназначение, начертанное в Золотой книге Небес. - Старик показал кривым пальцем куда-то вверх. - Вы знаете, что такое карма, друг мой?

– Не знаю, - сказал я. - Это что-то не христианское. А я - католик. Вроде бы.

– Вы узнаете, что такое карма. Вы изучите этот вопрос сами, когда у вас будет больше времени, чтобы отвлечься от суеты жизни и подумать об истинном просветлении.

Ф- фу. Я вытер вспотевший лоб рукой. То ли было так жарко, то ли я устал. Устал разговаривать по-английски. Устал пытаться понять, что хочет сказать мне этот китайский божок. Просто устал стоять здесь рядом с парнем в черных очках, от которого веяло могильным холодом.

– Еще раз прошу прощения, - сказал я. - Мне нужно идти.

– До свидания, - китаец сложил перед собой ручки и едва заметно поклонился. - See you.[ Увидимся (англ.).]

И я пошел. Фыркнув про себя. «Увидимся». Вот еще. Надо больно.

Видеться с этой парочкой мне больше не хотелось. Я просто боялся их.

3

Это был день сюрпризов. И следующий сюрприз ждал меня неподалеку, не успел я пройти и двадцати шагов.

Она стояла, прислонившись к дереву. Смотрела на меня и улыбалась.

– Ну, - сказала она, - ты закончил свои переговоры? Я тебя уже полчаса жду.

Я снова открыл рот. Я не знал, что сказать. Видать, судьба такая выпала мне в этот день - стоять с открытым ртом и выглядеть полным болваном.

– А ты неплохо устроился, тореро! Хорошая у тебя работенка. И костюмчик хороший. А где твой зеленый камзол? Выкинул его, наверное? Он был весь потный.

– Ты… - Я пытался заставить себя сказать что-нибудь легкое и доброе или хотя бы просто не тупое. Но только разевал рот, как рыба, выброшенная на берег. - Ты чего? Хочешь узнать, почему я не убил тех двух быков?

– Неостроумно. - Она качнула головой. - Я еле нашла тебя. Я приехала сюда, к тебе. Я стою здесь, у дерева, и смотрю, как ты ловко кидаешь все эти свои штучки. Как ты красиво работаешь и как на тебя все смотрят. И никто не знает, что я приехала именно к тебе. Я стою и волнуюсь, и думаю, что ты скажешь, когда увидишь меня. А ты начинаешь нести всякую чепуху.

– Почему ты сбежала от меня тогда?

– Может быть, ты угостишь меня чашечкой кофе?

– Почему ты удрала? Как ты могла так поступить?

– Так получилось. Потом объясню.

– Сейчас. Объясни мне сейчас! Я рисковал своей шкурой, чтобы вытащить тебя из той заварушки, а ты сбежала от меня! Я едва не подох, а ты вылезла через окно…

– Я в курсе. Я знаю, что я сбежала от тебя. Ты говоришь мне об этом уже в третий раз подряд. Еще что-нибудь ты можешь сказать? Я ехала сюда, я так хотела тебя увидеть! Понимаешь, я не могла тебя забыть, хотя и пыталась это сделать! Я очень рада тебя видеть.

– Подожди…

Я закрыл глаза и сосчитал до десяти, а потом до двадцати пяти, но помогло это мало. Я пытался привести себя в порядок. Она все-таки вредно действовала на меня - превращала меня в полного идиота. Опять все было не так. Опять мы встретились, и вместо того, чтобы сказать ей то, что я мечтал сказать ей все эти месяцы, я опять начал портить ей настроение.

– Что-то не так. - Я открыл глаза. - Подожди. Все не так… Все должно быть совсем не так.

Она была красива, даже красивее, чем тогда. Мне трудно было смотреть ей в глаза. Она снова делала меня больным. Я видел ее всего несколько минут и уже снова чувствовал, что не могу без нее жить. Снова боялся, что она исчезнет и оставит меня наедине с моей болезнью.

Она стояла и ждала, пока я скажу ей хоть что-то. А я даже не знал, стоит ли мне говорить с ней. Потому что если бы она дала мне сейчас надежду, а потом снова отняла ее, это добило бы меня.

Я боялся. И это было не похоже на меня.

– Как должно быть? - спросила она.

– Ты говоришь правду? Или ты опять обманываешь меня?

– Ты о чем?

– Ты сказала, что ты рада меня видеть…

– Это правда.

– Правды не существует.

– Тогда зачем ты меня спрашиваешь?

– Я не хочу, чтобы ты меня предала. Я боюсь этого. Я не знаю, кто ты такая, не знаю даже, как тебя зовут. Знаю только одно - ты моя болезнь, бредовая фантазия.

– Ты мечтал обо мне?

– Да.

– И ночью, лежа в постели?

– Да.

– И когда был с другими? Я знаю, что у тебя должны быть другие. Много девушек. Я думаю, ты очень нравишься девушкам…

`- Да, да, да. - Я попытался отвести глаза, но взгляд ее не отпускал меня. - Я ни с кем еще так не разговаривал. Это… Это как-то странно. Ты читаешь мои мысли? Ты - демон?

– Я не демон, я человек. Просто человек. Меня зовут Лурдес. И я не читаю твои мысли. Я читаю твои глаза. И слышу, как бьется твое сердце. - Она осторожно дотронулась пальцами до моей груди. - Вот здесь. Оно стучит очень громко. Я слышу его даже сквозь сон. Оно зовет меня.

– Лурдес… - Теперь она была не просто Девушка, Которая Сбежала От Меня, теперь у нее было красивое имя. - Скажи мне, что происходит, Лурдес? Почему тишина звенит в ушах так, что можно оглохнуть? И почему облака так странно плывут по небу? И почему так трудно сделать вздох? Это какое-нибудь колдовство? Ты Украла мое дыхание?

– Все очень просто, - сказала она. - Ты полностью запал на меня. Ты влюбился, проще говоря. А влюбленные люди - всегда больные. Иногда - очень больные, тронутые умом.

– И что же будет дальше? Что меня ждет?

– У тебя хорошие перспективы. Не на выздоровление, нет, Надеюсь, ты не выздоровеешь, но и не умрешь. - Она смущенно улыбнулась. - Потому что твое заболевание - немножко заразное. Кажется, я тоже подцепила его.

– Давно?

– Не знаю. - Она пожала плечами. - В тот день я еще не почувствовала этого. Но потом это пришло, я почувствовала признаки болезни. Эта болезнь росла во мне, и я ничего не могла поделать. Иногда мне было совсем плохо. Я не знала, как мне вылечиться, потому что понятия не имела, как найти тебя. Но однажды я увидела тебя по телевизору - показывали, как ты жонглируешь. Несколько дней я пыталась бороться с собой - говорила себе, что я обидела тебя, что ты не захочешь меня видеть. Но болезнь победила меня. И вот я приехала сюда, к тебе. Не думай, что это было легко.

– Полынь выросла в твоем сердце. - Я улыбнулся и дотронулся до ее руки. - Ты увидела меня в рекламе Парка Чудес?

– Да. Увидела и узнала, где тебя искать.

– Мы будем бороться с нашей болезнью? Вместе?

– Нет. - Она сделала шажок вперед и положила руки на мои плечи. - Мы не будем бороться. Мы вместе будем болеть.

– И умрем вместе.

– Да. Умрем в одной постели.

– И будем умирать каждый день.

– Да, будем умирать и возрождаться к жизни - как солнечный свет.

– Ты - фея, - сказал я. - Ты сказочное создание из волшебного леса. У тебя есть прозрачные крылышки за спиной.

– Я - лесбиянка, - сказала она и поднялась на цыпочки. - Я сплю с женщинами, потому что мне за это платят. А еще у меня отвратительный характер.

– У меня тоже.

– Не ври.

Она прикоснулась губами к моим губам, и мир растаял, как мороженое.

От нее пахло земляникой.

4

Я, как сумасшедший, ворвался в свою служебную комнатенку и начал переодеваться. Стаскивал с себя свой помпезный рабочий костюм, боролся с рукавами, отрывал пуговицы и едва не упал, запутавшись в брюках.

Не положено было в сценическом костюме разгуливать по парку. Да и глупо было бы это - сидеть где-нибудь на травке в костюме тореадора, есть гамбургер и запивать фантой. Как известно, тореадоры едят только бычьи уши и пьют только вино «Sangra del toro».[ «Бычья кровь» (исп.).] Поэтому я срочно сдирал с себя кожу тореро и менял ее на свои обычные рубашку и джинсы.

Я спешил. Лурдес ждала меня на улице. Я уже меньше боялся, что она снова исчезнет. Но все равно боялся. Не мог не бояться.

Я сложил свой инвентарь в коробку - ножи, шары, бандерильи. А потом наклонился и извлек оттуда один предмет. Кинжал.

Средневековый нож. Сегодня он подвел меня, чуть не убил парня-инвалида. Он оказался странным, неуправляемым, этот нож. Там, в своем времени, эти ножи были самыми обычными - они слушались меня, втыкались туда, куда им было положено втыкаться, и не предъявляли никаких претензий. Но я протащил этот нож на себе сквозь четыре столетия, и он как-то изменился. Старик-китаец сказал, что на нем есть следы магии.

Я не решился оставить этот нож в коробке, почему-то решил держать его при себе. Это был не совсем нормальный поступок - собираясь на свидание, брать с собой кинжал. Но именно так я и сделал.

Я надел перевязь для ножей - на голый живот, под рубашку. Полюбовался на себя в зеркало. Рубашка топорщилась, вид был если не подозрительным, то по крайней мере дурацким. Снял перевязь, достал пластмассовый колпачок из тех, что прилагались к моим современным ножам, надел его на острый кончик кинжала - чтобы не порезаться - и сунул в карман джинсов. Так было намного лучше. Если не считать маленького неудобства - при любой попытке сесть кинжал втыкался мне в… Ну, в общем, не место ему было в кармане. Не мог же я сегодня весь день только стоять и ходить?

В конце концов я придумал, что делать. Нашел толстый шнурок, вдел его в маленькое колечко на конце рукоятки и повесил нож на шею. Сперва было неудобно, нож ерзал на груди и щекотал кожу. Но скоро я привык к этому. И даже забыл о том, что на груди у меня болтается кинжал. Как у Маугли.

Так я и выпорхнул к моей девушке. В джинсах, в свежей рубахе навыпуск и в кинжале. Я был готов к труду и обороне.

Сперва мы действительно выпили по чашечке кофе. А потом отправились развлекаться.

В этот день в Парке творилось что-то ужасное. Никогда еще я не видел столько народа. Очереди стометровыми змеиными хвостами тянулись к каждому аттракциону, даже самому захудалому. Народ млел от жары, литрами глотал ледяную колу, исходил потом. И все равно люди прибывали и прибывали в Парк Чудес. Люди летели в Парк Чудес, как комары на ультразвуковую приманку. Прилетали и не знали, что могут обжечься о раскаленную проволоку ловушки и упасть в поддон, специально приготовленный для трупов комаров.

Я думаю, что El Diablo уже позвал их. Он собирал побольше жертв, чтобы утолить свой неуемный голод. Но они этого не знали. Еще не знали. Они просто летели на неслышимый зов.

И я тоже не знал. Сейчас я не замечал людей, они перестали существовать для меня. Для меня существовал только один человек - Лурдес.

Может быть, надо было сделать по-другому: удрать с ней из Парка, из разопревшего от зноя человечьего стада, поехать на море, или в горы, или хотя бы ко мне домой. И наслаждаться друг другом вне вороньего грая толпы подростков. Но она заявила, что должна посмотреть Парк. Что она никогда не была здесь и ей здесь безумно нравится. Что я должен показать ей как можно больше и она хочет покататься вон на тех плотах, слететь под водопад брызг вон с того вулкана, обязательно выкрутить себе кишки на Большом Змее и обогнать всех к чертовой матери на Стампиде.

– Только не на Стампиде, - сказал я. - Милая Лурдес, я сделаю для тебя все что угодно, но на Стампиду я не пойду. Я не люблю, когда сто тысяч детей одновременно орут мне в ухо, у меня барабанные перепонки не из легированной стали. Пойдем лучше на El Diablo, - сказал я, - это тоже горки, но не такие дурные, и там есть шахта, и там всякие эффекты, и немножко страшно, но в целом очень романтично. Тебе понравится, я буду держать тебя за руку.

– Хорошо, - сказала Лурдес. - Не пойдем на Стампиду, пойдем на Эль Дьябло. Но только потом. Мы оставим Эль Дьябло на сладкое. А сперва прокатимся на всем остальном.

Нам нужно было уходить отсюда. Но Эль Дьябло уже цепко держал нас в своих объятиях. Он приглашал нас в свой комфортабельный ад. Ад развлечений и удовольствий. И мы остались.

– Хорошо, - сказал я.

И мы скатились с вулкана в Джунглях, и волна окатила нас с головы до ног, и все хохотали, и Лурдес смеялась, и тонкое платье ее, под которым, конечно, ничего не было, промокло насквозь и обрисовало ее грудь, и я смотрел на ее грудь и облизывался. А потом мы мчались по порогам Большого Ущелья на надувном плоту, и мальчишки сверху поливали нас из брызгалок, и мы промокли еще сильнее и хохотали еще сильнее. Мы сходили в Пирамиду Майя и заглянули сверху в открытую гробницу и увидели там скелет, и я сказал ей, что это скелет Великого Жреца, моего дяди. Мы стреляли в тире, я убил всех гангстеров и пиратов, влепил им по пуле прямо в лоб, получил приз и подарил его Лурдес, которая не могла попасть ни в одну мишень и смотрела на меня с завистью и восхищением. Приз мы потом потеряли или отдали кому-то из детишек, я даже не помню, что это был за приз. Мы съели полтонны мороженого и выпили небольшое озеро пива. А потом Лурдес плюхнулась на скамейку. И я плюхнулся рядом с ней.

Я обнаружил, что мы находимся на территории Востока. Артисты, переодетые в больших бамбуковых медведей, размахивали лапами, усмехались черно-белыми круглыми мордами и звали детей сфотографироваться с ними.

– Я хочу пойти в Китайский Волшебный Цирк, -заявила моя девушка. - Там сейчас начинается представление. Там всякие чудеса, магия. Я хочу на это посмотреть.

– Не сейчас, - сказал я. - Ничего там особенного, детские штучки-дрючки. И магия там не настоящая. Декоративная это магия - как бумажный фонарик. Настоящая магия выглядит совсем по-другому.

Я вдруг вспомнил о существовании Ань Цзян. Подумал о том, что мне еще предстоят разборки с Ань Цзян по поводу того, что у меня появилась девушка. Та Самая Девушка .Я не знал, какой войной могло кончиться это разбирательство, но в любом случае решил отложить его на потом. Я не был готов к нему сейчас.

– Тогда пойдем на Большого Змея! - Лурдес уже вскочила и тянула меня за руку. Змей ревел за ее спиной. Он выгнул свои красные и зеленые кольца высоко в небе, побелевшем от зноя. Все то, что я съел и выпил за день, немедленно перевернулось в моем желудке вверх ногами при одной мысли о том, что мне предстоит промчаться по этим кольцам вниз головой со скоростью сто тридцать километров в час. Я печально вздохнул, потому что знал, что на этот раз мне не отвертеться.

– Ты хоть представляешь себе, что такое этот Змей? - поинтересовался я. - Ты хоть раз ездила на таком?

– Нет. На таких больших горках я еще не была! Классно! Там, наверно, все внутренности узлом завязываются?

– Совершенно верно. - Я мысленно представлял, что случится со свиной отбивной, съеденной два часа назад, после того, как она десять раз совершит внутри меня сальто, пять раз - тройной пируэт и три раза свалится вместе со мной с высоты сто метров. - Тебе нравятся внутренности, завязанные узлом? По медицински это называется заворот кишок.

– Пойдем, заворот кишок! - Она уже тащила меня к Змею, чуть ли не за шиворот. - Трусишка! Ничего с тобой не случится.

Там,, конечно, была гигантская очередь, хотя Змей исправно заглатывал по несколько десятков людей каждую минуту. Большой Змей - это огромные горки, которые у нас называют американскими, а во всех остальных странах - русскими. Каждые пять минут из исходной точки Змея отправляется открытая вагонетка. В принципе, «вагонетка» - это слишком шикарное название. На самом деле это просто длинная тележка, состоящая из восьми рядов сочлененных сидений. В каждом ряду - по четыре сиденья. Эта тележка похожа на гусеницу - достаточно гибкую и подвижную, чтобы вписаться во все дуги и сложные кривые аттракциона. Пассажиры прижаты к сиденьям специальными рамами, которые опускаются сверху, через голову, чтобы люди не высыпались на полном ходу, как помидоры из ящика. Вагонетка медленно, с лязгом, поднимается на головокружительную высоту. Когда стоишь на этой самой высокой точке, вниз лучше не смотреть. Люди внизу ползают, как букашки, и весь Парк Чудес кажется маленьким и игрушечным.

Вспоминаю, как я в первый раз сидел на этой самой верхотуре и дурные предчувствия булькали внутри меня, как медленно закипающий суп. Я отвратительно переношу высоту и быстрые спуски. Раньше с этим было все в порядке, но после трепанации черепа что-то испортилось - наверное, сдвинулась пара шестеренок в моей бедной голове. Я сидел в медленно двигающейся вверх вагонетке, вцепившись в раму до боли в пальцах, и прикидывал, будет ли приличным начать сейчас биться в конвульсиях и орать: «Остановите поезд, я слезу!» Как ни странно, никто из подростков, что сидели со мной в одном вагончике, не выказывал ни страха, ни сомнения. Они дружно подвывали в предвкушении удовольствия. Один я готовился к смерти. Или, во всяком случае, к полусмерти.

Дурные предчувствия мои оправдались полностью. Мы ухнули вниз по почти отвесному склону. Я сказал «А-а-а-а-а», внутренности мои взлетели вверх и уперлись куда-то в подбородок. Я сжал зубы и зажмурил глаза так, что глазные яблоки вдавились внутрь почти до ушей. Это немного помогло. Я ничего не видел, только слышал, как молодежь вокруг меня орет от счастья. Железная рельсовая тряска долбила меня, как отбойный молоток. Меня кидало из стороны в сторону. Половину пути я провел в состоянии невесомости, паря над сиденьем. Только рама сверху удерживала меня, чтобы не улететь, как пушечное ядро, в белесое испанское небо.

Пару раз я пробовал открыть глаза, но то, что я видел, настолько мне не нравилось, что я тут же зажмуривался снова.

Когда все это кончилось, я с трудом разжал пальцы. Меня шатало. И, конечно, я дал себе торжественную клятву никогда больше не садиться в это орудие пытки.

И все же мне пришлось сделать это. И не раз. Ань Цзян заставила меня сделать это.

– У тебя имеется плохая работа вестибулярного аппарата, - сказала она, когда выяснилось, что я не могу сделать даже кувырка на траве без головокружения. - Это не страшно. Его надо тренировать. Езди на Большой Змей каждый день. Лучше много раз.

– Я умру. Я не могу. Меня тошнит.

– Тогда ездить на Стампида. Она не такая быстрая.

И я начал со Стампиды. Я заработал себе аллергию на Стампиду на всю жизнь, но начал потихоньку привыкать. И однажды все-таки добрался до Большого Змея. К моменту, когда Лурдес снова появилась в моей жизни, я совершил уже около десятка спусков со Змея и даже мог ездить по нему с открытыми глазами. Цзян была права - мой вестибулярный аппарат тренировался. Как у космонавта. Но все равно я переносил эту свистопляску в десять раз хуже, чем любой нетренированный, обычный мальчишка.

– Там огромная очередь, - сказал я Лурдес. - Придется стоять часа два.

– Опять ты врешь, - Лурдес запустила в меня оберткой из-под мороженого. - Везде, значит, лезли без очереди, а здесь будем стоять?

Это было правдой. В самом деле, везде мы лезли без очереди. Мы пробегали по служебному коридорчику, и я тащил Лурдес за руку, и нас пропускали, и все дружески подмигивали мне. Это не поощрялось - нагло пользоваться служебным положением, но в этот день я плюнул на всякие условности.

– Ладно, - сдался я, - идем. Но если тебе будет плохо, пеняй на себя.

– Мне будет хорошо. Это только тебе бывает плохо. Она оказалась права. Полностью права.

5

Что- то сегодня было не так. Никогда мне не было так страшно. Даже в самый первый раз, когда я садился в пластиковое сиденье Змея, мне не было так страшно. Меня просто выворачивало.

– Я не буду держать тебя за руку, - сказал я Лурдес. - Не дай бог, переломаю тебе пальцы.

– Я поймаю тебя, если ты вывалишься, - заверила она меня. - Я вообще не понимаю, чего ты боишься. Ты просто побелел весь.

Я молча сжал зубы. Вагонетки лязгнули, и мы начали восхождение на Голгофу.

Мы упали вниз, а потом свалились на левый бок и понеслись по большой дуге. Парни на передних сиденьях дружно подняли вверх руки и завопили: «Оле, оле!» Все шло, как обычно.

Я видел, как другие вагонетки с ревом пролетают мимо нас во всех направлениях. Кольца Большого Змея закручены так, что по ним мчатся несколько тележек одновременно. Это, в общем-то, правильно. Если бы приходилось ждать каждый раз, пока вагонетка пройдет весь путь Змея и вернется обратно в исходную точку, пропускная способность аттракциона уменьшилась бы намного. А так все рассчитано правильно: вагонетки запускают со строго определенным интервалом, и они никогда не могут встретиться. Когда мы мчимся вниз гвловой по большой мертвой петле, в десяти метрах от нас другая группа пассажиров совершает тройной пируэт. Это выглядит эффектно, и все математически выверено - вагонетки просто не могут столкнуться друг с другом.

Если… Если только одна из них не остановится.

Меня всегда интересовало, что будет, если хоть одна из тележек остановится. Интересно, правда? Особенно если сам ты сидишь в одной из этих тележек.

Дело в том, что вагонетка поддается управлению только тогда, когда забирается на самый большой подъем и некоторые малые подъемы. В это время ее цепляет за днище и тащит вверх мощная цепь. Дальше вагонетку отпускают, и она летит с огромной скоростью, подчиняясь только направлению рельсов, по инерции. И эта инерция неслабая, я вас уверяю. Остановить вагонетку, в которой сидит в четыре ряда тридцать шесть человек, - задача не из простых.

Нет, не должно быть никаких неприятностей. Никаких инцидентов просто быть не может, даже теоретически. Потому что Парк Чудес - самое безопасное место в мире. Здесь сделано все для блага человека, все для кайфа его…

Так думал молодой повеса, несясь в пыли на почтовых. Я уже достаточно освоился, чтобы сидеть с открытыми глазами и даже рассмотреть какие-то детали конструкции аттракциона. Оказалось, что я, крайний справа, зависаю практически в воздухе. Под моим сиденьем не было ничего, кроме ревущего ветра. Петли Большого Змея - всего лишь толстая изогнутая металлическая труба, и два рельса идут по сторонам от этой трубы на тоненьких отростках и по ширине не захватывают больше двух внутренних сидений. Маленькие колесики с грохотом катятся по этим рельсам и, не совсем понятным мне образом, умудряются не соскальзывать. Я еще раз подивился человеческому гению, создавшему такую хрупкую с виду, но на самом деле невероятно прочную (ПРОЧНУЮ, сказал я себе, не смей в этом сомневаться!!!) конструкцию. И решил для себя окончательно и бесповоротно, что больше я в эту тележку не сяду.

И тут я увидел, как тележка слетела с рельсов.

Не наша. Это была другая тележка. Она уже была близка к концу пути, ей оставалось пройти последнюю петлю, лежа на левом боку. Центробежная сила крепко прижимала ее к рельсам, не давая слететь. Все было, конечно, замечательно просчитано.

Только рельс с одной стороны вдруг обломился. Нет, не просто обломился. Металл взвизгнул, и огромный кусок рельса, метров пять, вырвало с корнями-подставками из трубы. Пятиметровая черная полоса взлетела в воздух и закувыркалась там. А потом обрушилась вниз, в кусты.

Вагонетка уже прошла эту дугу, и до павильона, откуда отправлялись пассажиры, ей оставался только тормозной путь - метров сто. Но она потеряла равновесие. На той стороне, где вырвало рельс, у нее срезало большую часть колес. Вагонетка пролетела по инерции еще метров двадцать, а потом голова ее зацепилась, заклинилась, хвост задрался, как у невероятной величины членистого скорпиона. Люди, зажатые рамками, взлетели в воздух в своих сиденьях, размахивая руками. Сила инерции была велика, тележка перевернулась вверх ногами, но все еще летела вперед, не могла остановиться, просто упасть на землю. Передние сиденья разорвало пополам. Зацепившийся за рельсы нос вагонетки остался на месте, а основная часть ее, с намертво заклиненными в своих рамах пассажирами, с грохотом упала на бетонную площадку, подпрыгнула, снова упала, перевернулась, проскрежетала по бетону, оставляя широкие кровавые полосы, и врезалась в большую витрину павильона. В нем находились сейчас сотни людей - ждали своей очереди.

Я наблюдал все это в течение нескольких секунд. Тех секунд, пока мы тормозили, поднимаясь на очередную горку. А потом мы ухнули вниз, закрутились в пируэте, и вагонетка, летящая по воздуху, выпала из моего зрения.

– Ты видела?! - заорал я. - Ты видела, что случилось?!

Лурдес тоже заорала. Потому что я, оказывается, все-таки держал ее за руку.

– Отпусти! Ты мне руку сломаешь! Чего ты кричишь?

– Ты что, не видела? Там вагонетка слетела с рельсов. Перед нами! Ты хоть понимаешь, что это значит?

– Не понимаю!

В этот момент мы вынырнули из виража, и место катастрофы снова попало в зону видения. Я оцепенел от ужаса. Вагонетка врезалась в павильон всей своей массой. Удар невероятной силы разорвал тележки на отдельные звенья, разметал сидевших в них людей, раскидал их тела кровавыми ошметками. Кресла с трупами пассажиров влетели в павильон и протаранили тех, кто находился там, как снаряды. Осколки стекла влетели в здание, как залп шрапнели, уложив на месте десятки людей. Удар был настолько силен, что не выдержала легкая алюминиевая металлическая опора и крыша над одним из углов рухнула, придавив под собой тех, кто имел несчастье оказаться в этом месте. Люди пытались спастись, они выдавливались из сплющенного павильона, как паста из тюбика. Окровавленная зубная паста: белая полоса - красная полоса. Кровь текла по платформе и ручьем лилась на траву.

Это все было впереди нас. И сами мы уже выходили на финишную прямую. Прямую, которая заканчивалась лужами крови. Люди еще пытались спастись там, но на них летел новый снаряд, новая боеголовка, начиненная разделяющимися зарядами-людьми, одним из которых был я.

Мне приходилось думать о своей смерти. Но никогда я не думал, что она будет такой.

Я отчаянно задергался в кресле, вцепился в хромированные ручки рамы - ловушки, прижимающей нас к сиденьям. Я хрипел, я пытался отжать раму вверх. Но она была сделана надежно. Она имела механизм, который намертво защелкивал ее и мог быть отключен только на станции прибытия. Она имела солидный запас прочности.

– Помоги мне! - Голос мой сорвался на визг. - Лучше мы спрыгнем сами, чем врезаться…

– Прекрати!!! - Лурдес сидела, смотрела на меня округлившимися от изумления глазами. Темные волосы ее развевались потоком воздуха. - Мигель, успокойся, прошу тебя! Я тут, с тобой!

– Лурдес… - Я оставил раму в покое. Нужно было вести себя достойно - все равно уже ничего не изменишь. - Ты молодец, Лурдес. Я не думал, что ты такая… Такая сильная. Извини меня. Мы умрем вместе…

– Да, конечно… Мы умрем и возродимся снова… Как солнечный свет.

Она попыталась погладить меня по голове, но крутой вираж бросил ее в сторону. Последний отрезок пути надвинулся на нас, как кинжал. Вагонетку ударило стотонным молотом, металлический импульс прошел через каждого из людей и конвульсией боли выгнул длинное тело вагонетки. Меня тряхнуло так, что дыхание застряло в глотке. Тележку развернуло боком - мгновение она еще цеплялась за что-то, но последняя связь с опорой оборвалась, и мы взлетели в воздух. Понеслись прямо в кровавый ад.

– Боже, - шепнул я. - Прости меня, грешного…

А больше ничего сказать я не успел. Потому что мы грянулись о бетон вверх ногами, голова моя оторвалась и катилась по платформе, пока не слетела с нее и не застыла лицом в липкой багровой луже.

6

– Жив он. Жив твой Мигель. Рано еще ему помирать.

Я услышал голос и сделал вдох. И тут же закашлял и замахал руками. Потому что, оказывается, под носом у меня была ватка с нашатырным спиртом.

Я открывал веки медленно. Туманные фигуры, которые сидели передо мной, постепенно превращались в людей. И это было уже неплохо. Я скорее ожидал увидеть ангелов. Или чертей. В зависимости от того, куда мне удалось попасть после смерти - в ад или в рай.

Человек напротив меня напоминал Дьявола в его самом соблазнительном варианте. Он был черен, носат, красив и хладнокровен. Он курил дорогую сигару и смотрел на меня, чуть прищурившись.

– Красавец, - сказал он. - Я всегда говорил, что наш Мигель - красавец. Ты посмотри, какое бледное вдохновенное лицо, какая томность во взгляде! Дай ему тазик. По-моему, его сейчас снова стошнит.

Это был Габриэль Феррера - мой шеф собственной персоной. Он сидел, положив ногу на ногу. Рубашка его больше не была белоснежной. Она была вся в алых пятнах.

Рядом с ним сидела девушка - самая красивая на свете. Ее звали Лурдес.

Она была вся в крови. Правый рукав ее болтался пустыми лохмотьями. Руки не было - ее оторвало в той катастрофе, которую мы пережили. Лицо ее напоминало освежеванного кролика - кожа с половины лица была сорвана, и мутный вытекший глаз пытался повернуться в своей орбите, чтобы посмотреть на меня. Волосы слиплись в бесформенные сосульки.

– Боже! - Я застонал, и слезы полились из глаз моих. -Лурдес, милая моя… Милая, почему все так получилось? Я ждал тебя всю жизнь, а теперь ты так изуродована… Я найду денег, мы сделаем тебе самую лучшую пластическую операцию. Только не умирай…

`- Я думаю, он все-таки перегрелся, - сказала Лурдес, взяла из рук у Ферреры сигару, глубоко затянулась и выпустила дым в открытое окно. - Сегодня адская жара.

Я моргнул, и вдруг все исчезло. Исчезла кровь. Габриэль и Лурдес все так же сидели передо мной, но сорочка Ферреры стала безукоризненно белой. Лурдес улыбалась своей изумительной улыбкой, своими полными губами, и в уголках ее чувственных сюрреалистических глаз, нарисованных Дали, собирались забавные морщинки. Она вытянула правую свою руку - ту, которая только что отсутствовала, валялась на платформе среди прочих оторванных конечностей, и дотронулась до моего лица.

– Да нет, лоб вроде бы холодный. Может быть, он пива перепил?

– Для него пиво - как вода. Он же русский. - Феррера хотел было забрать свою сигару, но вспомнил, что перед ним дама, и полез в портсигар за новой. - У него свои особенности. Проведи рукой чуть левее, по его голове. Чувствуешь?

– Что это? - Лурдес нащупала вмятину на моем черепе. - Там все мягко. Там что, кости нет?

– Он воевал там, в своей России. Его дядюшка рассказывал мне. Его просто пристрелили однажды, нашего Мигеля. По всем правилам медицины он должен был умереть. А он взял да выжил. Так что не удивляйся, что время от времени он путешествует на тот свет - такое бывает с теми, кто воевал. С теми, кто убивал и кого самого убивали.

– Мудилы… - Это было самое ласковое слово, которое я мог произнести. - Там столько людей погибло, детей сколько искалечено! А вы тут шуточки отпускаете. Габриэль, ваш гондонский Большой Змей оказался полным дерьмом. Я всегда говорил, что однажды он накроется…

– Как вы думаете, Феррера, - поинтересовалась Лурдес, - он окончательно свихнулся? Или, может, еще поправится? Можно что-нибудь еще сделать?

– У тебя какие-то виды на него?

– Не знаю. По-моему, я влюбилась в него, пока он был нормальным. А теперь… Теперь мне просто страшно. Он полностью съехал с катушек,

И это она обо мне! Спасай вот таких…

– Попробуем его вылечить. - Феррера нагнулся, ласково улыбнулся мне и вдруг схватил меня за шиворот и рывком поставил на ноги. Я заорал. Я же был весь в ранах, и руки-ноги мои были переломаны напрочь. Я дернулся, но Феррера крепко держал меня. Он прижал меня лицом к окну так, что нос мой расплющился о стекло.

– Смотри, - сказал он. - Смотри, cabronsito[Козленок (исп.).], и скажи, кто из нас мудила. Ты видишь что-нибудь?

– Да, - просипел я. Говорить мне было неудобно - я боялся, что сейчас выдавлю окно собственными зубами. - Отпустите меня, шеф. Я все вижу.

В окно я увидел петли Большого Змея. Вагонетки бегали по ним как ни в чем не бывало. А еще я видел павильон, откуда отправляли пассажиров. Он был цел, сиял в лучах солнца чистыми стеклами, отражал в стеклах своих деревья, и людей, и безоблачное небо. К павильону тянулся огромный хвост очереди. Феррера оттащил меня от окна, придал легкое ускорение, и я шлепнулся на диван.

– Стараюсь быть терпеливым, - сообщил Феррера моей девушке. - Это входит в правила успешного администрирования. Стараюсь. Но иногда всякие идиоты выводят из себя, достают сверх меры.

– Боже мой!!! - Я поднял руки к небу, смотрел в потолок счастливыми глазами, благодарил тех, кто сидит на верхнем этаже мироздания. - Так это что, все причудилось мне?! Никто там не разбился, на Большом Змее?!

– Ты перепугал всех посетителей, - Феррера мрачно ткнул в моем направлении сигарой. - Бился с пеной у рта. Кричал, что рельсы разрушены, что вагонетки разбились, что крыша рухнула, что все погибли, что ты стоишь по колено в крови. Ладно, ты хоть вовремя потерял сознание. А то бы пришлось везти тебя в психиатрическую клинику.

Я опустил глаза. Мне было очень стыдно - особенно перед Лурдес.

– Наверное, тебе нужен отпуск. - Феррера не смотрел на меня. Он смотрел в зеркало и поправлял неправильно лежащий волосок в своей лысеющей прическе. - Наверное, ты переутомился. Сегодня ты запустил ножом в посетителя. Честно говоря, до сих пор непонятно, каким образом он остался жив. Потом ты устроил истерику на Змее. Не слишком ли много для одного дня? Я дал бы тебе отпуск, Гомес. Но только боюсь, что ты опять проведешь его в барах, упиваясь в стельку со своим братцем Эмилио. Для здоровья это не есть полезно. Честно говоря, я даже не знаю, что с тобой делать, Мигель.

– Lo siento[Сожалею (исп.).], - пробормотал я. - Все это было настолько реально, сеньор Феррера! И это крушение, и погибшие люди. Я не знаю, что со мной творится, сеньор Феррера. Раньше никогда со мной такого не было.

Я врал. Если бы я рассказал о моих двух путешествиях в прошлое, то диагноз «паранойя» был бы полностью обоснован. Но, кстати, тогда я еще не связывал эти события - мои прыжки в средневековую Испанию и крушение Большого Змея.

Да и что между ними могло быть общего?

7

Целый день мы проторчали в чертовом Парке Чудес. Время подходило к вечеру. Солнце лениво сползло к горизонту, уже не так слепило, но духота продолжала висеть над землей. Горячий воздух был неподвижен, и даже лопасти вентиляторов, сонливо крутящиеся под потолком, не добавляли прохлады.

Мы сидели в ресторанчике. Ресторан, обычно полупустой, был переполнен. Люди потели, пытались утопить жару в стаканах напитков со льдом, замуровать ее в тающем мороженом. Они страдали от жары, но все же никто не расходился,, не разъезжался из Парка. Все ждали чего-то, не осознавая, что находятся в ожидании, и не зная о том, что ждет их впереди. Не один я свихнулся в этот день, все немножко потеряли разум.

– Странно, - сказал я. - Как-то фатально мне не везет. Я так мечтал увидеть тебя. Ты появилась, и вот…

Я заткнулся. Сделал вид, что занят научным исследованием того, как лед тает в моем виски.

– Почему ты замолчал? - Лурдес протянула руку. подняла пальцами мой подбородок так, что я встретился с ней взглядом. - Я знаю, что ты хотел сказать. Я приношу тебе несчастье, да? Как только я появляюсь в твоей жизни, тебя сразу втягивает в какие-то дурные истории.

– Нет, нет, - забормотал я. - Ну что ты, не говори так…

– Я нужна тебе? Ты в этом уверен? Может быть, не стоит тебе со мной связываться? Так иногда бывает - люди сами по себе хорошие и живут нормально, а вот встречаются - и все сразу начинает идти кувырком.

– Подожди! - Я выставил вперед ладонь, защищаясь от ее слов. - Ты говоришь глупости! Мы с тобой почти и не встречались. Видимся второй раз в жизни. А ты уже спешишь сделать выводы. То, что произошло с нами до сих пор, - это все не так важно! Это случайности, дальше все будет совсем по-другому.

– Как - по-другому?

– Подожди! Я хочу выяснить самое главное… Вот… - Я запыхался. - Самое главное: скажи, как ты ко мне относишься?

– Хорошо.

– Это слово ни о чем не говорит. Хорошо относиться можно к мебели. Ты любишь меня?

– Не спеши. - Лурдес покачала головой. - Куда ты так торопишься, Мигель? Я же совсем не знаю тебя. Как я могу говорить о том, люблю я тебя или нет?

– Ты должна это знать! Уже должна знать.

– Хорошо, я скажу, - сказала она. - Ты очень мне нравишься, правда. Не потому, что ты красивый, хотя и поэтому тоже. Ты необычный. Ты совсем не такой, как все люди, которых мне приходилось встречать. Ты говоришь по-другому, думаешь по-другому, делаешь поступки, которые нормальные люди не совершают…

– Значит, что? - спросил я, мрачнея лицом. - Значит, я заинтересовал тебя, как экзотическое животное, любопытный экземпляр? Сперва ты сбежала от меня. А потом вдруг вспомнила обо мне - что есть такой на свете, что такого у тебя еще не было. И стоит навестить его…

– Замолчи! - Лурдес врезала кулаком по столу так, что стаканы подпрыгнули и кубики льда звякнули в них. - Тебя бросает из крайности в крайность! То ты требуешь, чтобы я немедленно призналась тебе в любви, то говоришь мне всякие гадости!

– Я хочу знать совсем немного. Расскажи мне, как ты ко мне относишься. То, что чувствуешь, когда ты думаешь обо мне.

– Я хочу тебя, - сказала Лурдес. - Она закрыла глаза - наверное, чтобы я не мешал ей рассказывать обо мне. - Я думаю о тебе очень часто. И когда я думаю о тебе, я хочу тебя. Я хочу раздеть тебя - медленно, нежно. Я думаю о запахе твоей кожи. Это не должно быть обычным сексом, совокуплением. Это не может быть как обычно - переспали и разошлись. Потому что ты должен быть совсем не таким. Ты слышишь, ты не должен быть таким, как все! Потому что если ты окажешься обычным животным с членом, то это не ты, это совсем другой человек. И значит, я снова ошиблась.

– Какой я? Расскажи еще.

– Ты нежный. Ты добрый. Ты романтичный. Ты увидел в первый раз девушку в компании двух bandidos, ты услышал краем уха их разговор, и ты решил, что она в опасности. И ты полез в самое пекло, чтобы вытащить ее оттуда. Такое может сделать только неисправимый романтик. Ты - человек, который чувствует душу. Ты умеешь сострадать.

– Еще…

– Ты сильный. Тебя много били в жизни, но ты не очерствел от этого. Ты умеешь выбирать, но это делает тебя слишком разборчивым. Тебе не из чего выбирать, поэтому ты всегда одинок. Ты веселый, но печаль живет в твоем сердце. Ты нравишься девушкам. Ты любишь их, но относишься к ним, как к детям. Ты даешь им больше, чем получаешь. Ты можешь получать от них удовольствие, но не получаешь удовлетворения. Ты вечный странник. И еще… Ты - человек-загадка. В глубине души твоей имеется нечто, чего ты сам не знаешь. Я не знаю, темное или светлое это нечто, но оно древнее. Оно гораздо древнее, чем ты сам. Ты боишься этого. Но это все равно проснется когда-нибудь и заставит тебя выполнить то, ради чего ты рожден.

– Откуда ты все это знаешь?

– Я сама придумала все это. - Лурдес открыла глаза, и я вдруг увидел в ее глазах страх. - Я продавала свое тело. Но я не могла продать свою любовь, потому что ее не было, этой любви. Меня использовали, как вещь. Первосортную, красивую вещь. Дорогую вещь. Но все же меня просто использовали. В меня влюблялись, но я не могла ответить на это чувство. Я думала, что внутри меня уже все умерло. И я начала защищаться, как могла. Я сама придумала свою защиту. Я придумала тебя .Когда я трахалась с богатыми лесбиянками, которые платили мне, я представляла себе тебя .Я была с тобой, и это давало мне силу, чтобы жить, чтобы не перерезать себе вены. Я не знала, как ты выглядишь. Я не знала, как тебя зовут. Я не знала, в какой стране ты живешь. Но я знала, каким ты должен быть. А теперь ты спрашиваешь, люблю ли я тебя? Откуда я знаю? Если ты - это ты, тот, которого я себе придумала, то да! Если же я тебя не люблю, то ты - это вовсе не ты .Это совсем другой человек.

Теперь я понял природу страха в ее глазах.

– Очень опасно придумывать человека для самого себя, - тихо сказал я. - Так можно всю жизнь прожить, отвергая людей, которые любят тебя. Только потому, что они в чем-то не соответствуют придуманному тобой идеалу.

– Да. - Она сжала голову руками, опустила лицо. - Да, да, да. Прости меня. Я наговорила тебе всяких глупостей… Но я просто сказала о том, о чем думала. Думала по ночам и не могла заснуть. Я никогда никому не говорила об этом. Потому что я могла сказать это только тебе.

– Мы поменялись с тобой местами. - Я протянул руку через стол, погладил ее по щеке, а она вдруг схватила мою руку и прижалась губами к моей ладони. - Это я не спал по ночам. Это я мечтал сказать и боялся сказать тебе, как мне не хватает тебя в этой жизни. Это я придумывал тебя и все равно знал, что в жизни ты еще лучше, чем я могу придумать. А теперь ты плачешь и рассказываешь мне обо мне, и мне страшно. То, что ты сказала обо мне, похоже на меня. Но вдруг в чем-то я не окажусь похожим на твой идеал? Что ты сделаешь тогда? Опять убежишь от меня?

Она подняла голову, и я увидел серебристые дорожки слез на ее щеках. Она улыбалась. Она все еще держала мои пальцы обеими руками.

– Ты русский, - сказала она. - Забавно. Я так и думала, что ты окажешься русским.

– Почему?

– Ты русский. И говоришь по-испански. Я однажды встретила человека, который был русским и мог говорить на испанском языке. Это был замечательный человек. Я влюбилась в него. В первый раз в жизни я влюбилась в мужчину, а не в женщину. До этого мне приходилось спать с мужчинами, но я не думала, что смогу влюбиться в мужчину.

– Какой он был?

– Он был сумасшедшим. Вы, русские, все сумасшедшие. Он был в тысячу раз умнее и сильнее любого человека, которого я встречала до этого. В его глазах была древность. Он ничего не боялся. И мне показалось, что он был добрым.

– Как его звали?

– Я не знаю, как его звали на самом деле. Он сказал, что его зовут Иван. Но это не было его настоящее имя. Я никогда больше его не видела.

– Где ты встретила его?

– В России.

– Ты была в России?!

– Да, год назад. Мы совершали небольшое… как бы это сказать… лесбиянское турне. Мне противно об этом вспоминать. Там было три тетки, совершенно отвратных, которым захотелось дикой экзотики. Латинскую Америку они уже облазили вдоль и поперек. От Африки они шарахались, как от огня, потому что боялись подцепить там какую-нибудь заразу. И они поехали в Россию. Они заплатили мне, чтобы я поехала с ними, потому что я была единственным более или менее нормальным человеком в их компании. Без меня они перегрызлись бы за три дня. А так все эти их дерьмовые разборки достались мне.

– Тебе понравилась Россия?

– Да, Я не понимала вашего языка, но нигде больше я не видела таких людей - сумасшедших, иногда опасных, но естественных. И часто добрых. Мне показалось, что в России не любят геев и лесбиянок. И из-за этого Россия понравилась мне еще больше. Мне было стыдно там, что я таскаюсь в обществе этих теток, у которых на лбу написано, что они - лесби. В первый раз в жизни мне стало стыдно, что я делю постель с женщиной. И мне был приятен этот стыд. Мне показалось, что я начинаю становиться самою собой.

– А эти двое животных? От которых я тебя вытащил? Как ты могла связаться с такими ублюдками?

– Я не собиралась с ними трахаться, - быстро сказала Лурдес. - Они идиоты. Мне пришлось сделать так, потому что у меня не было денег, ни единой песеты. Я даже обрадовалась, когда один из них подошел ко мне. Они совершенно не ориентировались в Испании, они не знали языка. Они вообще не понимали, где они находятся и что где-то могут быть правила не такие, как в том в хлеву, из которого они выползли. Их было очень просто обмануть. Я хотела получить от них деньги, хотя бы сотню баксов, и улизнуть.

– Через окно в туалете?

– Да. - Лурдес нервно закурила. Как видно, воспоминания о том дне тоже не доставляли ей особой радости. - Ты помешал мне. Когда они увидели тебя, они запсиховали. Они поняли, что что-то идет не так. Они сорвались с места раньше, чем следовало. Я осталась без денег. И меня чуть не убили. Из-за тебя, тореро.

– Теперь я понимаю, почему ты написала это на зеркале…

– Спасибо тебе, Мигель. - Она смотрела на меня и пыталась улыбнуться. Рука ее едва заметно дрожала, и пепел с сигареты сыпался на скатерть. - Я была дурой. Я переоценила себя. А может быть, у меня нет опыта в таких вещах. Я - неопытная мошенница, они все равно не дали бы мне денег. Ты был прав, Мигель. Извини.

Она сидела, и курила, и молчала. И я молчал, думал о том, что все только начинается, и как здорово, что она оказалась такой земной и вовсе не такой уж сильной, как показалось мне сначала, и от этого она была мне только ближе, со своей неустроенной жизнью и душой, ищущей тепла. И еще я думал о том, что мы, кажется, начали понимать друг друга. И о том, что все у нас еще будет, будет. Я смаковал эти. минуты, последние минуты в преддверии счастья. Я сам не верил, что мне наконец-то повезло.

Это были последние часы. Но никто не знал об этом.

8

Между тем бесконечный день медленно катился к своей развязке. Летом Парк работает до полуночи, и я надеялся, что в прохладе вечера наконец-то обрету спокойствие, народ разойдется и я мирно поужинаю с моей девушкой в ресторане с хорошей кухней, и поброжу с ней по аллеям Джунглей, и мы спрячемся где-нибудь в тропических зарослях, и будем просто лежать на земле, и смотреть на звезды сквозь покачивающиеся острые листья бамбука.

Выпил я в течение дня изрядно. Мне нужно было немного успокоить свою нервную систему - очень уж много свалилось на бедного меня в течение одного дня. Однако не могу сказать, что я был пьян. Более того, я был совершенно явно, неприлично трезв. Ничто меня сегодня не забирало - даже виски.

Мы много говорили с Лурдес. Темы любви мы больше не касались, это слишком будоражило нас обоих. Мы наложили негласное табу на эту тему - до поры до времени. Нам нужно было познать друг друга. И этот момент, el tiempo de felicidad y dolor [Время счастья и боли (исп.).], был у нас впереди.

Я рассказывал ей что-то о своей жизни, она мне - о своей. Мы приземлились в заведении, которое называлось «Ла Косина дель Map», сидели за столиком на открытой веранде на берегу озера, в Древнем Риме. Я уже заказал какую-то рыбу, обсудив предварительно ее достоинства с официантом. Я даже спросил у официанта, свежая ли рыба, и он крутил головой, стараясь понять мою шутку, и вежливо уточнял, что именно я имею в виду, ведь если рыба несвежая, сеньор, то ее нельзя есть. И мы подняли свои бокалы с вином, и громко чокнулись, и я поздравил Лурдес с возвращением, когда вдруг я почувствовал, что на меня кто-то смотрит. Я повернулся вправо и увидел Цзян.

Я совсем забыл про нее.

Она стояла, прислонившись к колонне. Руки ее нервно теребили большой цветок розы, обрывали багровые лепестки и роняли их на пол - как большие кровавые капли. Слезы текли по лицу Цзян, и губы ее кривились, как у плачущего ребенка.

Взгляд у нее был такой… Мне стало страшно. Я уже видел такой взгляд - в тот день, когда она отдубасила Элизу.

Цзян не должна была затеять драку прямо здесь, в ресторане, где было полно людей. Она могла вылететь из-за этого с работы. И все-таки она могла устроить это. Она была умная девочка, но когда речь шла обо мне, глупела катастрофически. Наверное, я действовал на нее так же плохо, как Лурдес на меня.

– Лурдес, - произнес я негромко. - Я должен предупредить тебя… Тут, в парке, есть одна девочка. Ее зовут Ань Цзян, Сейчас она стоит в десяти шагах от нас и плачет.

– Она китаянка?

– Да. Она еще совсем девчонка. Но она очень сильная, мастер кунг-фу. Она может быть опасной.

– Для кого - опасной?

– Для тебя. Но прежде всего для самой себя. Я боюсь, что она наделает глупостей и ее выгонят с этой работы. Мне бы очень не хотелось, чтобы с ней что-нибудь случилось.

– Ты любишь ее?

– Да, очень люблю ее. Но речь не идет о постели. Это мой лучший друг здесь. Она как сестра мне. Как маленькая любимая сестренка.

– Понимаю… - Поза Лурдес была несколько напряженной - ей хотелось повернуть голову и посмотреть на Цзян, но она не могла себе этого позволить. - Проблема в том, что она любит тебя совсем не как брата. Она мучается. Она хочет тебя. Она теряет контроль, когда видит тебя с другой.

– Да, именно так. И вот еще что: она выросла в спортивном интернате, в социалистическом Китае. Ее всю жизнь учили кулаками прокладывать себе дорогу. Ее учили активно бороться за свое счастье. Она еще не привыкла к западному образу жизни. И пускает кулаки свои в ход без особых раздумий - к сожалению. Она не задумывается о последствиях.

– Это был интернат только для девочек?

– Да. Они там все были… немножко лесбиянками. И теперь ей очень нужно общество мальчишек - может быть, ее ровесников. А ее заклинило на мне.

– Ты спал с ней?

– Нет. Она еще девочка.

– Это жестоко с твоей стороны, - сказала Лурдес. - Ты должен был полюбить ее. Заниматься с ней любовью и жить с ней. Подарить ей радость. Почему ты не сделал этого?

– Из-за тебя. Я ждал тебя. Мне не хотелось обманывать ее.

– Как ее зовут? Цзян? - Лурдес затушила сигарету в пепельнице и решительно поднялась с места. - Я поговорю с ней.

– Лурдес! Нет!

Я еще мучительно просчитывал в голове варианты разговора с Анюткой, думал, как объяснить ей, что бывает такое в жизни - неразделенная любовь, и что мы будем друзьями всегда, и что Лурдес такая замечательная, и что Анютке нужно найти себе хорошего парня, только не этого козла из китайского ресторана, что она такая красивая и хорошая и мы с Лурдес никогда не оставим ее… А Лурдес уже подошла к Цзян, и что-то сразу сказала ей, и что-то протянула ей на ладони. Я не видел, что.

Анютка хотела отвернуться - я видел это. Она не хотела ударить Лурдес - Лурдес была слишком красива, чтобы у неизвращенного человека возникло желание ее ударить. Анютка просто хотела отвернуться и заплакать навзрыд. Но она не сделала этого. Она схватила то, что дала ей Лурдес, и впилась в это глазами. Она рассматривала это, а Лурдес что-то тихо говорила ей на ухо.

А потом Анютка спросила что-то. И Лурдес ответила. Анютка улыбнулась. На меня она не смотрела. Лурдес достала из кармана платочек и начала вытирать слезы с лица Цзян. Цзян стояла терпеливо, лишь иногда плечи ее вздрагивали - как у ребенка, который уже перестал плакать, но все еще всхлипывает.

Музыканты негромко играли медленную мелодию. Цзян взяла за руку Лурдес и повела ее в центр зала. Она положила ей руки на плечи, нежно прикоснулась губами к губам Лурдес и закрыла глаза.

Они танцевали, и я не мог оторвать от них взгляд. Все в зале бросили жевать и смотрели на них. Они медленно кружились, они были заняты только друг другом.

Они трогали друг друга и что-то шептали друг другу. На меня они не смотрели.

Ревность уколола меня в сердце. Сладкая боль. Я любовался ими -двумя изумительно красивыми созданиями. Лурдес была чуть выше Цзян. Она тоже была маленькой и хрупкой - моя Лурдес. Она была гибкой и сильной, как и моя Цзян. Они были похожи на сестер - красивая китаянка и красивая испанка. А еще они были похожи на любовников.

Музыка закончилась. Все захлопали. Скрипач церемонно поклонился, шаркнув смычком по полу. Лурдес шла ко мне и вела за собой Цзян. Пальцы их переплелись. Только Цзян по-прежнему не смотрела на меня. Взгляд ее плыл, губы подрагивали. Она крепко сжимала в кулачке то, что дала ей Лурдес.

Они сели. Я взял бокалы и наполнил их рубиновым вином.

– Выпей, Цзян, - сказал я. - Пожалуйста.

Она не ответила мне.

– Что ты ей дала? - спросил я Лурдес.

– Посмотри. Посмотри сам.

Я взял руку Анютки и разжал ее кулачок. Она не хотела отдавать мне это, она бросила на меня испуганный взгляд, словно боялась, что я отниму это навсегда.

На ладони ее лежал маленький блестящий цилиндр. Я взял его и поднес к глазам.

Это была игрушка, но ее можно было назвать и украшением. Кулон. В вытянутом цилиндре из хрусталя находился золотой китайский дракон - длинный, тонкий, чешуйчатый, с четырьмя когтистыми лапками. Гребень шел вдоль всего его извилистого тела.

Я перевернул кулон, и золотистый мелкий дождь медленно поплыл вниз в прозрачной жидкости, переливаясь мельчайшими драгоценными крупинками.

Сердце у меня защемило. Я никогда не видел таких красивых игрушек.

– Что это?

– Это подарила мне мама, - в больших темных глазах Лурдес жила печаль. - Моя мама умерла, когда мне было одиннадцать лет. Она подарила мне это, когда уходила…

– А теперь ты подарила это ей?

– Да.

– Мигель… - Цзян неуверенно водила пальцем по столу. - Надо что-то говорить, да?

– Ты хочешь что-то сказать, Цзян, солнышко?

– Я не знаю… Мне кажется, я забыла испанский. Я могу говорить это по-китайски.

– Хорошо.

Цзян произнесла какую-то фразу на своем языке. Она звучала, как печальный звон колокольчиков на ветру.

– Что это значит?

– Она хорошая. Она очень хорошая, твоя девушка. Я влюбилась бы в нее, если бы не любила тебя, Мигель. Это плохо?

– Я не знаю. -Я качнул головой. - Не знаю, что для тебя плохо и что хорошо, Цзян. Я люблю тебя, ты знаешь это. Но я люблю тебя совсем по-другому, чем Лурдес.

– Ты не хочешь со мной спать. Я знаю. - Цзян взяла за руку мою девушку. - Лурдес, а ты хочешь спать со мной?

– Да. Я хочу тебя, Цзян. Но это не было бы правильным. Спать с женщиной - это не даст тебе настоящего счастья, Цзян. Я уже делала так. Это не любовь. Это бегство от любви.

– Я рада, Мигель, что ты нашел свою девушку, -

сказала Цзян. - Лурдес, он очень любит тебя. Он сходил с ума по тебе. Он провел ночь с половиной девчонок нашего городка. Он - caballo [Жеребец (исп.).], этот Мигель. Но он все время думал о тебе. Полынь выросла в его сердце.

– Полынь… - Лурдес провела рукой по груди. - В моем сердце, кажется, тоже что-то выросло. Только не строй иллюзий, девочка. Я ведь шлюха. Ты это знаешь?

– Нет, - сказала Цзян твердо. - Ты не имеешь права говорить так про себя. Ты просто искала - так бывает. Ты искала свой путь. Очень трудно найти свой путь. Мне казалось, что я нашла его. А теперь… Теперь я не знаю, что мне делать. Мне будет плохо без вас. Мне было бы плохо без тебя, Мигель. А теперь будет плохо еще и без тебя, Лурдес. Es la perdida doble. La dolor doble.[ Двойная потеря. Двойная боль (исп.).]

– Ты будешь с нами. - Лурдес посмотрела на меня. - Ты ведь не против, Мигель? Мы снимем большую квартиру, и у тебя будет своя комната, Цзян. Мы сделаем это - почему бы и нет?

Я хотел сказать, что она с ума сошла. И что бедная Анютка тоже сойдет с ума, если будет жить с нами и видеть, как мы голые ходим по квартире, и целуемся, и нежно смотрим друг на друга, и занимаемся любовью в каждом углу. Она будет хотеть нас обоих. И кончится это плохо.

Это было по меньшей мере неправильным. И Лурдес, умная, опытная (может быть, более опытная, чем мне того бы хотелось), не могла предложить это просто так. Либо она имела какие-то виды на Цзян, либо просто ее устраивало делить постель с другой девушкой. Лурдес была бисексуалом, и, наверное, ей мало было только мужской любви. Она хотела довершить наш треугольник. Если бы Цзян жила с нами в одной квартире, она оказалась бы в нашей постели - в первый же вечер. Это не вызывало у меня никакого сомнения.

Но Лурдес плохо знала Анютку. Она не видела, как Анютка избила Лизу, а я видел. Я подозревал, чем может кончиться наша любовь втроем, когда первые эмоции улягутся, и радость станет привычной, и придется расставлять все по своим местам. В Испании двоеженство запрещено. И я вовсе не хотел, чтобы в мою счастливую жизнь с Лурдес ворвался такой диссонанс.

Я ничего не успел сказать. Потому что Анютка вспыхнула, как розовый фонарик, и схватила меня за руку.

– Ой, - прощебетала она. - Это может быть? Правда? Мигель, скажи, что это так! Я не буду вам мешать! Я буду хорошо себя вести! Я буду платить за свою комнату. Нет, я буду платить за половину квартиры! Я буду готовить вам. И стирать. И приносить вам кофе в постель. (И оставаться в этой постели.)

Я медленно тонул в трясине любви, меня засосало уже по самые уши. Я просто не знал, что мне делать. Мне хотелось заняться любовью с обеими этими изумительными девчонками, и немедленно. Я возбудился уже настолько, что раздумывал, как буду вставать из-за стола. Штаны мои приобрели треугольные очертания в области ширинки. Лурдес и Цзян сводили меня с ума.

Но я пытался думать и о будущем. Потому что обе они недвусмысленно заявили мне, что секс ради секса их не устраивает. Обеим была нужна настоящая любовь и серьезные отношения. Я же был один. Один Мигель на двоих, и разорваться пополам я никак не мог. Да и не желал я рваться пополам.

И я сделал так, как поступает любой разумный человек в такой ситуации. Я не стал решать ничего, не стал думать ни о чем. Запретил себе думать. Оставил рее на потом.

– Amigo, счет, пожалуйста, - щелкнул я пальцами официанту. - Милые мои девушки, - обратился я вежливо к дамам. - Прошу прощения, но в настоящий момент я не в состоянии принимать какие-либо решения, поскольку изрядно пьян. Мне необходима прогулка на свежем воздухе. Как вы относитесь к этой потрясающей, гениальной идее?

– Потрясающе, - сказала Цзян.

– Гениально, - произнесла Лурдес.

И мы отправились гулять на свежий воздух. Втроем.

9

Лурдес было скучно гулять просто так. Наверное, она была права - глупо просто так бродить по дорожкам, если находишься в таком крутом месте, как Парк Чудес. Здесь надо отдыхать активно.

– Я хочу на чем-нибудь покататься, пока не поздно, - заявила она. - А то совсем стемнеет.

– Ой, как хорошо! - Анютка захлопала в ладоши. - Я знаю, на чем надо кататься! Это на Большом Змее. Он у нас на Востоке. Это мой любимый аттракцион!

– Только не на Змее!!! - выкрикнули мы с Лурдес одновременно и бросили на Анютку такой взгляд, что она съежилась. Она понятия не имела о том, что случилось сегодня днем, но сообразила, что ляпнула что-то не то.

– Ну ладно, - пробормотала она. - Лурдес, тебе не нравится Змей?

– Меня тошнит от него, - заявила Лурдес. - А Мигель вообще теряет от него голову.

– Водные аттракционы уже закрыты. Поздно. Может быть, поехать на Эль Дьябло? На Эль Дьябло вечером хорошо. Там красиво вечером.

– Точно! - Лурдес подняла вверх палец. - Кое-кто обещал прокатить меня на El Diablo. И этот кое-кто забыл о своем обещании.

– Ладно, уговорили, - произнес я. - Пойдемте, девушки, прокатимся с ветерком.

Эль Дьябло - тоже горки. Несмотря на столь устрашающее название, это очень милое место. Дьябло успокаивает нервы, а не будоражит, как Змей и Стампида. Здесь все сделано красиво. Здесь можно было бы снимать фильм о Мексике конца прошлого века: заброшенная старая шахта, туннели, где из обломков труб вылетают облачка дыма, серые каменные стены и причудливые конструкции - то опускающие рельсы под землю, то поднимающие их на высоту, откуда открывается загадочный, немного мистический вид. Милый паровозик везет открытые вагонетки по шахте старого Эль Дьябло, и пыхтит, и колеса стучат на стыках рельсов. А вечером вдоль пути загораются газовые фонари на тонких столбиках, и хочется ехать по этому пути бесконечно, и вдыхать теплый воздух, смешанный с паровозным дымом, и чувствовать себя счастливым, как в детстве.

Эль Дьябло, конечно, имеет резкие спуски и виражи, где вы падаете набок. Но там нет мертвых петель, как на Большом Змее, и никто не перевернет вас вниз головой. И там есть нормальные надежные рельсы.

Я был совершенно спокоен, когда садился в низкую открытую тележку. Сиденья здесь располагались попарно. Лурдес и Цзян сели сзади от меня. Вместе. Это, в общем-то, было разумно с их стороны - не нужно было делить меня. Я сел прямо перед ними, на самое переднее место. Почему-то никто не сел со мной, хотя все остальные места в шести коротких сцепленных вагонетках были заняты. Паровозик сказал «чух-чух», свистнул и медленно пополз вверх.

Я оглянулся назад. Цзян обняла Лурдес за пояс и положила голову ей на плечо. Ветерок развевал их волосы. Они определенно решили меня соблазнить, эти противные девчонки. Прямо здесь.

Я повернулся и гордо уставился вперед. Я путешествовал, ловил свой маленький кайф. И никто не мог помешать мне в этом.

Я закрыл глаза. Я сидел в маленькой вагонетке и держался руками за железный поручень, и колеса мерно постукивали подо мной: «тук-тук, тук-тук». Теплый воздух ласкал мое лицо, и я улыбался. Куда я ехал? Я не знал этого. Только я видел сквозь свои закрытые веки, как пробегают мимо меня дома со спальными колпаками черепичных крыш, и согнутые старостью фонари, смотрящие желтыми глазами на гуляющих под ними гномов, и далекие страны - конечно же, с густой порослью джунглей и с обезьянами, раскачивающимися на ветках. Слоны осторожно высовывали длинные свои хоботы из-за деревьев и махали мне носами, как огромные фарфоровые чайники. Плюшевые медведи сидели на полках - всех размеров и расцветок - и держали в лапах ценники. «Купи меня» - было написано на огромном плакате. Маленькие заводные вертолетики сновали в воздухе, как феи, они врезались в радужные бока мыльных пузырей, и те лопались, оставляя взвесь мельчайших капель, падающих вниз.

Наверное, я спал и снова был в стране снов своего детства. Я улыбался, и невидимая в темноте мама гладила меня по голове. А отец кашлял где-то за стеной.

Полынь росла в моем сердце, ветвилась, как плющ, цеплялась усиками за горячие стенки моего сердца и за шершавые стенки души и поднималась все выше и выше, на ней зрели гроздья винограда, горького и сладкого, ядовитого и оживляющего, как сама любовь.

Мы ехали по месту плоскому, как тарелка, и я почему-то знал, что место это называется саванна. Рельсы заросли высокой травой, маленькие изумрудные птички сидели на стеблях тростника и удивленно провожали нас блестящими глазками. Деревья, что росли на горизонте, имели высокие голые стволы и пожелтевшие от жары кроны - сплющенные и широкие, как кепка грузина. Животные медленно передвигались по степи, и ели траву, и ели друг друга - зебры, антилопы, носороги, орангутанги, лошади Пржевальского, саблезубые тигры, велоцерапторы и птеродактили, пингвины и па-хицелозавры.

Что- то вдруг резко переменилось в мире, окружающем меня. Облака охнули, дернулись, словно их ударило током, и безвольно поползли вниз мертвым клейстером по белой стене небосвода. Деревья согнулись под напором неслышимого ветра, замахали руками, побежали, перебирая короткими ножками корней, стараясь прижаться друг к другу, сбиться в стадо, чтобы спастись от врага, и вдруг вспыхнули все разом, как факелы. Животные тоже менялись. Некоторые из них начали чудовищно распухать, заглатывая всех, кто попадал в их поле зрения, Я видел, как свинья-бородавочник ростом с пятиэтажный дом перемалывает зубами сразу двух жирафов, и пятнистые шеи жирафов свисали у свиньи из пасти, мертво мотали рогатыми головами. Пингвины расправили свои широкие крылья, выстроились клином в небе и, курлыкая, отправились домой -в Антарктиду, или на Марс, или в закусочную Макдональдс. Они пытались спастись бегством, но тот, кто шел сюда, вырос огненной башней на горизонте, заграбастал всю стаю огромной когтистой лапой и, не глядя, сунул в рот. Он шел, и от каждого шага его растресканная кожа земли болезненно вздрагивала, морщилась складками, не желая принимать на себя ЭТО. Земля содрогалась в конвульсиях, и гигантские скалы рушились с вершин далеких гор, утонувших в тумане.

Я узнал его. Я еще не мог различить его лицо - только черный силуэт на фоне посеревшего от боли неба. Только рубиновый огонь глаз, сгорающих в нечеловеческой страсти. И большие козлиные рога, растущие вверх, царапающие небо. Рога его оставляли на тучах рваные раны, из которых кровью стекали капли дождя.

– Зачем ты пришел? - тихо спросил я. - Я не звал тебя, Эль Дьябло.

– Ты сам пришел ко мне. - Голос его, против моего ожидания, не оказался грохочущим - он звучал, как шум полночной вьюги, прорывающийся сквозь шели в покрытых инеем окнах, он превращал кровь в лед. - Ты сам сел в мой поезд, тореро. Сел сам и посадил двух своих шлюх. Разве ты не читал мое имя на вывеске? «El Diablo» - написано там. Ты сам пришел ко мне, и значит, я нужен тебе. Нужен так же, как нужен всем вам, людям, любимым детям моим. Дай мне руку, я отведу тебя в страну твоего детства. Ты ведь хочешь попасть туда?

– Мы не твои дети, - сказал я. - И вообще, это звучит банально. При чем тут мое детство? Это дешевый трюк, Дьябло. В детстве моем не было места никаким дьяволам. Если бы ты хотел соблазнить меня сказкой моего детства, ты мог бы притвориться Карлсоном, Чебурашкой или, на худой конец, добрым волшебником. Хотя… В детстве я не доверял волшебникам. Даже добрым.

– Я соблазню всех, - голос его шелестел, как газета, гонимая ветром по асфальту. - Соблазню всех, кто того хочет, а таких большинство. Я найду, как их соблазнить. Я умею это. Я умел это за многие тысячелетия до того, как появились первые люди. Подманю их к себе, усыплю их. А потом сожру их.

– А что будет с теми, что не захочет соблазниться?

– Они умрут тоже, но смерть их будет намного страшнее. Легче умереть в сладком сне, с закрытыми глазами. Гораздо хуже умереть, видя смерть свою в лицо. Видя, как тело твое разрывается крючьями и обнаженное сердце твое вздрагивает в последней невыносимой боли…

Путь наш изменил направление. Рельсы вдруг начали подниматься в воздух безо всякой опоры, и паровозик усердно карабкался по ним вверх. Пыхтение его все меньше напоминало обычное, паровозье, машинное «чух-чух-чух». Это было уже живое сопение, и ворчание, и даже тоскливое завывание голодного животного. Я увидел, как на спине паровоза под гладкой темной кожей перекатываются бугристые мышцы. Лопатки его работали, не зная устали. Он уже не мог больше притворяться машиной - черный паровоз Дьявола. Костлявый таз его вихлялся из стороны в сторону. Длинный толстый хвост, которым он зацепился за мою вагонетку, был покрыт толстыми пластинками чешуи, а между ними росли длинные грязные волосы. Уже не дым, а пар вырывался из его ноздрей - смрадный пар дыхания старого хищного зверя.

Рельсы обвивались вокруг Дьявола, как толстые змеи. Мы ехали вокруг горы, которой был Эль Дьябло, и я мог рассмотреть красную растрескавшуюся кору его кожи, спутанные многометровые лохмы его волос, в которых копошились белесые вши величиной с крокодила. Я задыхался от вони его тела, которая напоминала человеческую, и козлиную, и, конечно, знакомую мне вонь разложившихся трупов. Это был полукозел-получеловек ростом с Останкинскую башню. Он почти не шевелился, чтобы не сбросить ненарочным движением с себя наш локомотив, чтобы дать нам всем насладиться его силой, его мощью, его выдающимся безобразием и дикой красотой.

Рот его был открыт. Задрав голову, я мог увидеть далеко вверху его пасть, окруженную частоколом желтых острых клыков, огромных, как ледяные скалы. И рельсы наши заканчивали свой путь там - в глотке Дьявола.

Я бросил взгляд вниз. Состав наш, ведомый животным-паровозом, был бесконечен. Я не видел конца этого поезда - вагонетки вытянулись за горизонт, как бесчисленные членики гигантского черного солитера. Я видел только, что люди в вагонетках сидят, и улыбаются счастливо, как в детстве, и размахивают воздушными шариками, на которых написано: «Мы едем домой».

Единственные две пары глаз, которые были осмысленными, находились в вагонетке, следующей за мной. Две пары темных блестящих глаз, вытаращенных от ужаса.

Лурдес и Цзян. Это были они.

– Лурдес, это ужасный сон, - печально сказал я. - Я все-таки схожу с ума. Днем я увидел крушение Большого Змея. Теперь я вижу, как Эль Дьябло собирается проглотить нас. Я завидую вам, потому что вы этого не видите. Я хочу поскорее очнуться. И клянусь, что я никому не расскажу того, что мне привиделось, потому что точно сразу попаду в психушку.

– Он летит!… - Цзян зажала рот рукой, чтобы не закричать от ужаса. - Ты что, не видишь, он летит!

Она смотрела на что-то впереди меня.

Я стремительно повернулся обратно, лицом к паровозу. И подавился собственным воплем. Потому что то, что я увидел, поразило меня больше, чем Эль Дьябло.

Дьявола- горы больше не было. Не было саванны. День снова стал ночью. И паровоз снова стал обычным паровозом, сделанным из железа. Я снова вернулся в свою реальность. В нашу реальность.

Но между паровозом и моей тележкой находился человек. Он висел в воздухе, расставив руки. Он был похож на парящего в темноте распятого Христа. Он слабо светился во мраке ночи белым своим балахоном. И он двигался вместе с нашим поездом, оставаясь в то же время неподвижным в двух метрах от меня.

Это был Франсиско Веларде. Я узнал его.

– Дьявол просыпается, - сказал он.

– Веларде! - заорал я. - Это вы?! Что происходит, черт возьми?! Вы ничего мне так и не объяснили тогда.

– Не чертыхайтесь. - Веларде едва заметно улыбнулся. - Не пристало упоминать имя Врага человеческого истинному consagrado. Вам требуется терпение, друг мой. Терпение и мудрость. Сила и страсть. И любовь.

– Что мне делать?

– Путь ваш лежит к смерти. - Голос Веларде затухал, словно столетия, через которые ему приходилось прорываться, разметывали его шквальными ветрами времени. - Вам нужно сойти с этого пути. Ибо вы нужны - все трое. Вы нужны, чтобы найти еще двоих… И тогда…

Голос его погас, как огонек обессиленной свечи. Прозрачная фигура еще мгновение колебалась на ветру, а затем разлетелась на призрачные обрывки и медленно истаяла в темноте.

Я закрыл глаза, уперся локтями в колени и обхватил руками голову. Сил у меня больше не было - безумный день полностью истощил меня. Мне хотелось спать.

Голубой воздушный шарик заплясал перед моими глазами. «Домой, - было написано на нем веселыми буквами. - Пора домой».

Крепкие ладони опустились сзади на мои плечи. Они встряхнули меня так, что зубы мои клацнули и больно прикусили язык. Кто-то схватил меня сзади за волосы и развернул лицом к себе.

Это была Лурдес.

– Не вздумай спать, тореро! - прошипела она. Ноздри ее раздувались от ярости, а глаза светились огоньками в отраженном свете фонарей. - Ты слышал, что сказал этот, который здесь летал? Нам надо слезать с этого поезда. Иначе всем нам крышка!

– Это глюки, - сказал я. - Все это галлюцинации. И лужи крови на Большом Змее, и рога Дьявола, и Франсиско Веларде, висящий в воздухе на манер простыни.

– Сам ты - глюк! - Лурдес еще раз дернула меня за волосы так, что я зашипел от боли. - Не знаю, как насчет остального, но этот чудик болтался перед тобой совершенно реально. И то, что он говорил, мне не понравилось! А ты все пытаешься дрыхнуть!

– Цзян, ты что-нибудь видела? - Я вырвал свою голову из пальцев Лурдес, сведенных судорогой. Я не собирался стать лысым, пусть даже в такой экстраординарной ситуации. - Ну, чего ты молчишь?

– Он летал… - Цзян медленно вытянула руку вперед и вверх. - Он летал и говорил. И нам надо уходить отсюда. Скорее.

Я перевел дыхание. Если Веларде и был массовой галлюцинацией, то только для нас троих. Остальные люди - все те, кто сидел в поезде сзади нас, - вряд ли видели его. Потому что они улыбались. Они размахивали руками, и о чем-то говорили друг с другом, и смеялись. Только все они спали - и дети, и взрослые, и старики. Глаза их были открыты, но осмысленности в этих глазах было не больше, чем у лунатика, бредущего по карнизу. Они спали и ехали на поезде Дьявола к своему счастью.

Мы давно уже должны были прибыть обратно на пункт отправления и остановиться. Но мы даже отдаленно не приближались к этому пункту, Я видел павильончик, стилизованный под железнодорожную станцию. Я видел его то справа, то слева, то даже мы проносились над ним. Но мы не подъезжали к нему и не замедляли своего хода. Мы мчались со всей скоростью.

Аттракцион El Diablo рос. Он выращивал новые петли, закручивал новые виражи, горбился в небо новыми горками и вгрызался в землю новыми шахтами и туннелями. Новые километры рельсов блестели в свете газовых фонарей и тащили на себе черный локомотив. Аттракцион занимал уже площадь в три раза большую, чем час назад. И он вовсе не собирался останавливать свой рост.

И поезд, в самой голове которого мы ехали, имел уже не десяток, а сотни вагонов. Я не мог увидеть хвост этого поезда - он терялся где-то в путанице виражей и поворотов. Но я догадывался, что поезд становится все длиннее и длиннее. Потому что он должен был вместить много людей. Всех людей, которые пришли в этот день в Парк Чудес.

– Веларде сказал, что Дьявол просыпается, - произнес я. - Интересно, что будет, когда он окончательно проснется?

– Мне это совсем неинтересно, - заявила Лурдес. - Думаю, что ничего хорошего в этом не будет. Кстати, кто такой этот Веларде? Похоже, что вы с ним знакомы.

– Я думаю, что он тоже стал consagrado, как и я. Я говорил тогда де Балмаседе, что Веларде подходит на эту роль…

– Ты можешь говорить понятнее?! - заорала Лурдес. - Мы попали живьем в какой-то фильм ужасов, один только ты понимаешь, что происходит, и вместо того, чтобы объяснить все путно, несешь всякую чушь…

– Он оттуда, - прошептала Цзян. - Этот человек оттуда, из прошлого, в котором ты побывал. Он летал и говорил странные вещи. А значит, все то, что ты говорил, правда. Ты был там, Мигель.

– Я был там. - Шея моя уже затекла оттого, что я вынужден был сидеть, повернувшись назад, но я не мог развернуться обратно и снова остаться один, не видеть глаза любимых моих девчонок. - Я был в Испании шестнадцатого века. Это произошло не по моей воле, меня перенес туда человек по имени Рибас Алонсо де Балмаседа. Его называют магом, колдуном, но он говорит про себя другое. Он говорит, что он - consagrado - Посвященный, убийца демонов. И еще он сказал, что мне тоже предстоит стать consagrado. Что таково мое предназначение, такова моя судьба. И мне не уйти от этого.

– Что ты делал там, в старой Испании?

– Я убивал - к сожалению, не демонов, а людей. Я вынужден был так делать, чтобы спасти иллюмината, этого самого Франсиско Веларде, которого вы сейчас видели. Я убивал, но иначе убили бы меня самого…

Некоторое время мы молчали. Вагонетки наши то пролетали над самой землей, то взмывали к облакам. Мы ехали по пути, который казался бесконечным. Но он не был бесконечным. Веларде сказал нам, куда он ведет.

К смерти.

В вагонетках El Diablo рамы не такие большие, как на Змее. Они не прижимают вас сверху так, что пошевелиться нельзя. Но здесь тоже есть рамы - прочные никелированные дуги из стальных дюймовых труб. Они страхуют вас, прижимают ваши бедра к сиденью, чтобы вы не смогли спьяну или сдуру встать на полном ходу и вывалиться из вагонетки. Покинуть поезд.

Я попробовал приподнять дугу, и сразу сработало невидимое стопорное устройство. Наверное, можно было сломать защелку, если встать сверху рамы, и упереться ногами, и выгнуть спину, как при становой тяге штанги, и дергать раму со всей силы. Но так, из сидячего положения, снизу вверх, согнутыми руками, не получалось ничего.

Все было продумано с умом.

Стыки рельсов стучали под колесами. Они не говорили уже больше «тук-тук-тук». Они говорили «труп-труп-труп». Они смеялись над нашим бессилием. Поезд набирал ход.

– Я знаю, что можно сделать, - сказала вдруг Цзян. - Надо двигать ноги вбок, пока они не выпрямятся. И выйти из-под дуги. Мне кажется, тут достаточно свободного места.

Я заерзал, попробовал выскользнуть из-под дуги. Не получилось. Мой коленный сустав, по-мужски широкий, намертво заклинивался между рамой и сиденьем.

– Не выйдет ни черта! - Я сидел потный и злой. - Если бы я был ребенком лет десяти, я бы, наверное, сделал это. Но с моим ростом… Я и так еле умещаюсь в этой детской колясочке, коленки у меня упираются. Я влип.

Я снова повернул голову к моим девчонкам и обомлел. Лурдес изо всех сил тужилась, поднимая вверх дугу, общую на два сиденья. А Цзян, милая моя Анютка, медленно просовывала коленку под трубу. Лицо ее побелело от боли, нога выгнулась в немыслимой позиции. И все же она продвигалась миллиметр за миллиметром. Я перегнулся назад, насколько это позволяла мне моя собственная рама, и вцепился сверху в дугу, удерживающую Цзян.

– Давай… - Я едва дышал, настолько мне пришлось перекрутить бедное свое туловище назад. - Давай… На счет три…

Я рванул. Цзян со стоном выдернула ногу.

– Bay! - заорал я. - Еще немножко!

Она освободила и вторую ногу. Она была молодцом.

Теперь была очередь Лурдес. Цзян, следует признать, выскочила сравнительно легко. Физически она намного превосходила Лурдес и к тому же была в обтягивающих джинсах. Лурдес была в коротком хлопчатобумажном платьице. Ножки ее не были прикрыты ничем, и гладкий никель рамы сразу прилип к ее коже. Лурдес вскрикнула и вернула ногу на место, под раму.

– Я не могу, - сказала она. - Не знаю, что мне делать.

– Цзян, снимай джинсы, - сказал я.

– Но… - Анютка покраснела. - Как же я буду?… Там же ничего нет, под джинсами.

– Трусы есть? -Да…

– А хоть бы и не было. Снимай джинсы. Быстрее.

– Тут столько много людей…

– Это не люди, - сказал я. - Это манекены, куклы, храпящие сладким сном. И если ты хочешь, чтобы они когда-нибудь снова превратились в людей, снимай свои чертовы джинсы. Умоляю тебя!

Поезд между тем все так же несся по своим виражам и петлям - то падал с горы, то заваливался набок. Слава богу, нас хоть не переворачивало вниз головой, как на Большом Змее. И все же Анютке приходилось прилагать все силы, чтобы не вылететь из вагонетки. Обратно на сиденье сесть она не могла, потому что отдавила бы рамой ноги Лурдес. Она стояла на одной ноге, дер. жалась одной рукой за раму, а другой рукой стягивала с себя непослушные, норовящие прилипнуть к ногам джинсы. Это едва не кончилось плохо - вагонетка резко переменила направление, Анютку кинуло вбок. Она вылетела бы, наверное, если бы я не поймал ее зато единственное, за что я мог схватить ее одной рукой - за трусики. Я едва не сдернул их до колен, но Анютка пискнула, согнулась крючком и свалилась на дно вагонетки. Не знаю, как она умудрилась там уместиться - места на дне было совсем немного.

– Ты что! - возмутилась она оттуда. - Совсем стал сумасшедшим?

Так- то вот. То пытается затащить меня в кровать, то возмущается из-за каких-то пустяков. Трусики я с нее, видите ли, стащил.

– Джинсы сняла?! -Да!

– Лурдес, надевай джинсы.

Невероятно, но эта уловка помогла. Лурдес стонала от боли, когда протаскивала свои коленки под рамой. И все же протащила их.

А еще через минуту обе они были в моей вагонетке. Втиснулись обе на свободное пространство. Это был достаточно сложный акробатический трюк. Цзян проделала его без особого труда. Лурдес было страшно - она едва сдерживалась, чтобы не закричать. Вагонетки грохотали, их мотало в стороны. Лурдес переползала из одной тележки в другую, цепляясь так, что пальцы ее сводило судорогой. Цзян держалась одной рукой за поручень, а другой тянула Лурдес, едва не вися в воздухе. И все-таки они сделали это.

– Девчонки, как вы думаете, - спросил я неуверенно, - меня удастся вытащить из этой мышеловки?

– Удастся, - Лурдес тяжело дышала. - Я этот чертов поезд зубами разгрызу, только бы тебя вытащить. Помнишь, как ты меня вытащил из той передряги? Там потяжелее было. А здесь - что? Так, ерунда.

Она никак не могла перевести дыхание. И бодрый ее тон означал только одно - она сама отчаянно нуждалась в том, чтобы кто-то сказал ей: «Не бойся».

– Не бойся, Лурдес, - я взял ее за руку. - Тебе повезло, ты оказалась в компании двух физически развитых людей. Мы тренировались с Цзян несколько месяцев, каждый день. Иногда я спрашивал себя - какого черта я делаю это? Теперь я понял, какого…

– Ты так не вылезешь, - Цзян рассматривала мои ноги и хмурилась. - Так ты не сможешь вынуть ноги никогда. И раму мы не можем ломать. Она очень прочная. У нас будет мало сил.

– Надо сделать что-то с сиденьем, - сказала вдруг Лурдес. - Чего мы привязались к этой раме? Она так и останется на месте - ни вверх, ни вниз. Надо вырубить ямки в сиденье. Для ног. И вылезешь без проблем.

– Чем ты будешь их рубить? Ногтями своих рук? - язвительно поинтересовалась Цзян. Кажется, в ней неожиданно проснулось чувство юмора. - Если ты имеешь за пазухой топор, то доставай его…

– Есть! - Я хлопнул ладонью по лбу. - У меня есть Кое-что…

Я расстегнул рубашку. На груди у меня висел нож.

– Ого! - Лурдес присвистнула. - Крутой кинжальчик! Это тот самый? Им ты пытался убить инвалида в коляске?

– Он самый.

– Это нож, с которым ты появился в кухне, - утвердительно произнесла Цзян. - Он из прошлого, да?

– Да.

Я уже вытащил нож и резал искусственную кожу сиденья. Сиденье снаружи было обтянуто дерматином, выглядело довольно архаично. Но внутри оно оказалось самым что ни на есть современным. Под дерматином оказался тонкий слой поролона. А под поролоном - пластина из пластика. Твердая пластмасса, резаться она не будет. А вот колоться - вполне возможно.

Я всадил свой нож в сиденье. Я колотил по ручке, пока ладонь моя не распухла, а лезвие не вошло в пластик достаточно глубоко. А потом нажал на нож, как на рычаг.

К счастью, нож выдержал. Он был сделан достаточно прочно. А вот пластик с хрустом сломался. Из сиденья вылетел большой кусок и тут же исчез в темноте за бортом.

– Ура!!! - завопили девчонки.

Я ломал и крушил проклятый пластик, пока не проделал две дыры в сиденье. А также шесть дыр в штанах и три кровоточащих дыры в собственных ногах. А потом вылез из-под рамы. Не буду рассказывать, как это происходило. Это было занятием непростым и довольно болезненным. Пару раз я даже задумывался, не проще ли мне отпилить ножом ноги.

И вот мы уже все втроем стояли в вагонетке, скрючившись в своеобразной позе, держались за поручни и смотрели, как земля проносится мимо - то далеко внизу, то всего лишь метрах в трех от нас. Что тоже, в общем-то, было вполне достаточно, чтобы сломать себе шею, спрыгнув с поезда.

Мы стремительно приближались к очередному тоннелю. Я никогда раньше не видел его. Это был новообразованный тоннель - как и все, что теперь встречалось на нашем пути. Аттракцион El Diablo продолжал расти, как причудливая раковая опухоль,

– Надо прыгнуть, - Анютка показывала рукой вверх. - Когда начнется этот тоннель, прыгнуть и хватать руками его край. Так мы будем висеть наверху, уже не в поезде.

– Поезд бесконечный, - сказал я. - Сколько мы так сможем провисеть? Свалимся обратно в поезд. Только ноги себе переломаем.

– Мы переберемся на край тоннеля. А потом слезем по его стенкам вниз.

То, что мы называли тоннелем, было длинным высоким коридором, сколоченным из толстых побуревших досок. Было весьма проблематично точно рассчитать, где прыгать, чтобы уцепиться за его край в самом начале. Нужно было иметь большую силу, чтобы допрыгнуть до его верхнего края. И чтобы, перебирая руками, добраться до стенки и слезть по этим довольно гладким стенам. Это было вполне возможно для нас с Цзян. Но для Лурдес - никоим образом.

Тоннель стремительно надвигался на нас квадратной черной дырой.

– Прыгай, Лурдес! - крикнул я, И сам уже согнул колени, приготовился к прыжку.

– Я не смогу!

– Прыгай!

Нужно было делать прыжок, и Цзян сделала его. Я успел увидеть, как она взлетела вверх, вцепилась в крайнюю доску и начала подтягивать ноги. Дальше она исчезла из поля зрения. Мы с грохотом неслись по тоннелю, в полной темноте.

Сам я стоял в вагонетке. Я увидел, что Лурдес не сможет прыгнуть. В общем-то, она была права. Она разбилась бы насмерть в этом грохочущем аду. И я остался с ней.

Лурдес прижалась ко мне. Я не видел ее лица. Но думаю, что оно было не очень веселым.

– Нужно слезать быстрее! - прокричал я ей в ухо. - Поезд разгоняется. Он больше не тормозит даже на подъемах. Дьявольская сила тащит его.

– Как? Как мы сможем это сделать?

– Найти местечко пониже и прыгать на землю. Другого выхода просто нет!

Мы вынырнули из тоннеля, и теперь перед нами был длинный прямой отрезок пути. Рельсы шли по деревянным подмосткам, метрах в двух-трех от земли. А внизу были кусты и трава. Идеальное место для бегства с поезда - лучше я пока не видел.

Я знал, что нельзя терять ни секунды. И еще знал, что если буду уговаривать Лурдес прыгать, мы потеряем время и упустим шанс - может быть, последний.

– Лурдес… - Я обнял ее сзади за поясницу. - Ты знаешь, как надо прыгать? Нужно приземлиться на ноги - как можно мягче.

– Ты что?! Сейчас прыгать? Нет, подожди! Мне нужно собраться с духом.

– Когда приземлишься, не сопротивляйся своему телу. Оно само знает, что ему делать. - Я торопливо говорил, не обращая внимания на слова Лурдес. - Не держи ноги жесткими, позволь им сразу согнуться. Ты можешь упасть на четвереньки, покатиться по земле. Но главное - не бойся! Тут невысоко…

– Подожди, черт возьми! - Лурдес уже поняла, что я собираюсь сделать, дернулась из моих рук, попыталась вцепиться в поручень. Но я не дал ей сделать это. Я схватил ее обеими руками за пояс, приподнял и выкинул из вагонетки.

Я видел, как она кубарем покатилась по травянистому склону и с треском влетела в кусты. Выглядело это довольно неплохо. Для первого раза это было просто роскошным падением. Вряд ли она сломала себе ноги.

Я перевел дух. Прыгать мне почему-то не хотелось, но я не сомневался, что сделаю это. Прямой участок уже заканчивался, и дальше шел крутой подъем вверх. Я сосчитал до трех и прыгнул.

И не смог прыгнуть. Что-то обрушилось на меня сзади, плашмя ударило по шее, жгуче ободрав ее, и схватило меня за шиворот. А теперь тянуло вниз, пытаясь свалить на пол вагонетки.

Я повернул голову назад, насколько мог. Сплющенная с боков мертвенно серая голова, величиной с лошадиную, фыркнула мне прямо в глаза, обдав лицо мое каплями едкой горячей слизи. Голова эта сидела на длинной, как у бронтозавра, шее, а шея тянулась из спины паровоза. Длинные игольчатые зубы головы лошаде-ящера сомкнулись на моей рубашке. К счастью, не на моей шее - они прокусили бы ее насквозь.

Дьявол успел схватить меня. Почему-то он не хотел убивать меня сейчас. Он хотел удержать меня на паровозе.

Я выхватил нож и ударил им.в желтый глаз твари, прямо в узкий вертикальный зрачок. Рев боли вырвался из трубы паровоза со струей смрадного пара. Зверь дернулся, хватка его на мгновение ослабла. Я рванулся вперед изо всех сил, выпрямил ноги и вылетел из вагонетки. И закачался над бездной.

Поезд поднялся вверх по горе уже метров на пятнадцать и неумолимо карабкался все выше. Я болтался в воздухе. Зубы твари держали мой воротник, но рубашка уже трещала по швам. Паровоз ревел, ярость и голод были в его протяжном крике.

Я еще раз, не глядя, ударил ножом. Зверь мотнул башкой от боли, воротник с треском оторвался, и я полетел вниз.

Я врезался прямо в деревянный брус - один из тех, что ажурной конструкцией уходили в небо и несли на горбе своем рельсовый путь Эль Дьябло. Я ударился поясницей, перелетел через балку и, кувыркаясь, полетел вниз, ударяясь о брусья. Нож вылетел из моих рук. Кажется, от очередного удара головой я потерял сознание. Но, наверное, не до конца. Потому что, когда я очнулся, то обнаружил, что болтаюсь на одной из балок, перегнувшись через нее животом и вцепившись пальцами в соседний брус. Под ногтями моими были занозы.

Я еле дышал. Наверное, я сломал пару ребер. Но теперь я уже не спешил, я отдыхал. Высоко надо мной грохотали колеса бесконечного поезда, а земля была подо мной, метрах в десяти внизу. И еще я увидел Лурдес. Она медленно, неумело поднималась ко мне, лезла, осторожно ставя ноги на раскачивающиеся брусья.

– Лурдес… - прохрипел я. - Слезай. Я спущусь сам…

– Ты жив, Мигель? - Она подняла голову, и я увидел, как кровь и слезы блестят на ее лице в далеком свете фонарей. - Я думала, ты убился!

Я сам еще не был уверен, что не убился. Но одно я знал точно - все трое мы соскочили с этого дьявольского поезда. А значит, имелся смысл бороться дальше за свою шкуру.

Спуск был нелегким, в основном из-за моей поврежденной грудной клетки. Острая боль пронзала меня при каждом вдохе. Я спускался, как альпинист без страховки с отвесной скалы - медленно, сантиметр за сантиметром, брус за брусом. И все же я сделал это. Я лег на землю и посмотрел вверх, на черную гремучую змею поезда, ползущую на фоне звездного неба.

– Мигель, как ты? - Лурдес склонилась надо мной. - Ты выглядишь совершенно измочаленным.

– Ты на себя-то посмотри. - Я попытался изобразить улыбку. Платье Лурдес разорвалось спереди и больше не прикрывало грудь - самую красивую на свете. А джинсы Цзян, которые еще оставались на Лурдес и были ей, честно говоря, тесноваты, лопнули в промежности.

– Цзян тебя убьет. За свои штаны. - Я взял Лурдес за руку, потянул ее к себе. - Лучше сними их, а то доконаешь окончательно.

Она легла рядом со мной и стащила с себя джинсы. Я положил руку ей на грудь. Мне хотелось ее. Но я не мог сделать это сейчас. Для того, чтобы двигаться ритмично и энергично, мне потребовалась бы большая порция обезболивающего. Я просто лежал и гладил ее.

– Я люблю тебя, Лурдес, - сказал я.

– Я люблю тебя, Мигель, - сказала она. - Прости, что не сказала этого раньше. Я просто боялась этого слова. Теперь я знаю, что ты - это ты.

10

Я предполагал, что встать на ноги мне будет не так-то просто. Но, к удивлению моему, чувствовал я себя довольно неплохо. Наверное, это Лурдес так целительно действовала на меня. Все переменилось. Ее присутствие начало приносить мне спокойствие и силу, а не боль и полное отупение мозгов, как это было раньше. И это радовало меня,

Я исследовал свою грудную клетку, осторожно надавил пальцами на ушибленные места. Ничего не хрустело. Пара ребер, наверное, треснула, но не сломалась напрочь. Все было не так уж и плохо.

– Надо найти мой нож. Он должен быть где-то здесь. Он упал.

Лурдес присела на корточки рядом со мной и шарила руками в траве. Искала нож. Лурдес в платье, изорванном напрочь… Это было возбуждающим зрелищем. Я никак не мог сосредоточиться на том, что мне надо искать этот злополучный нож. Мне хотелось заняться совершенно другим.

– Слушай, неужели это происходит с нами на самом деле? - Лурдес подняла голову. - Такого ведь просто не может быть. Помнишь, у тебя на Большом Змее началась галлюцинация? У тебя одного. Может быть, сейчас галлюцинация только для нас троих? Для тебя, для меня и для твоей китайской девочки?

`- Нашей китайской девочки, - уточнил я. - Я был бы рад, если бы все это было только наваждением, дурным сном. Рад был бы очнуться в холодном поту, с криком «Puta madre!!!», сунуть голову под холодный кран, тяпнуть стаканчик тоника из холодильника… И все, и нет ничего - ни чертового Дьявола, ни его чертового паровоза. Только боюсь я, что все это происходит на самом деле. Что мы здесь - единственные люди, которые не галлюцинируют. А вот все остальные погрузились в спячку, загипнотизированы, как кролики, послушно и радостно ползут в пасть к удаву. El Diablo проснулся.

– Почему так случилось? Почему на нас не действует этот гипноз? Мы что, какие-то особенные?

– Наверное, мы особенные, только сами об этом не знаем. И никогда не узнали бы, если бы не случилась эта чертовщина. Я думаю, что здесь мы оказались не случайно. Почему ты приехала сюда именно в этот день, День Дьявола?

– Сама не понимаю. Это началось около месяца назад. Иногда мне казалось, что что-то заставляет меня сделать это - приехать сюда и найти тебя. Я пыталась сопротивляться. Не люблю, когда меня заставляют что-то делать, подталкивают в спину… Но этой ночью я сдалась. Я не могла больше сопротивляться этому призыву, не могла уснуть этой ночью. Мне казалось, что я умру, если немедленно не попаду в Парк Чудес. Я задыхалась. Я готова была выскочить из дома и бежать в этот чертов Парк - прямо ночью, своими ногами. Я еле дождалась рассвета. И в пять утра я уже была на вокзале. Села на первый же поезд, который шел в этом направлении. И вот я здесь, приехала к тебе. И, как оказалось, не только к тебе - еще и к Дьяволу.

– Они говорили про Дьявола. О том, что наступит День Дьявола и откроются Врата Дьявола. И о том, что я должен быть в этот момент рядом с этими вратами. Потому что я - Clavus.

– Что такое Clavus?

– На латыни это означает «ключ». Я должен быть ключом. Может быть, тем ключом, который закроет эти Врата?

– «Они» - это кто? Те люди, которых ты видел в прошлом?

– Да. Сперва их было двое. Один - благородный идальго Рибас де Балмаседа, маг. Тайный маг, потому что в Испании тех времен колдовство было преступлением, за которое сжигали на костре. Вторым был Фернандо де ла Крус, член христианской секты alumbrados. Тоже, судя по всему, дворянин. Только он не показался мне благородным…

А дальше я рассказал Лурдес всю эту историю - вкратце. Потому что я уже рассказывал все это Анютке и Эмилио. Анютка и Эмилио восприняли тогда все это как бред сумасшедшего. Не могу сказать, что мне понравилось такое отношение. Только Лурдес не смотрела на меня, как на параноика, она верила мне. Другого выхода у нее не было.

– Значит, этот Балмаседа и компания и есть те люди, которые притащили нас сюда? Они просчитали там, в своем прошлом, что Эль Дьябло проснется именно сегодня. И заставили нас прийти сюда, чтобы мы выполнили какую-то работу. Они запихнули нас в этот зверинец и ни о чем толком не рассказали тебе. Тебе не кажется, что они просто подставили нас?

– Думаю, что это не совсем так. - Я устал шарить в темноте руками и сел на землю. - Мне кажется, что они и сами такие же наемные работники, как и мы. Только, может быть, более информированные.

– А кто же тогда начальник? Тот, кто управляет процессом? Тот, кто дергает за рычаги и нажимает на кнопки?

– Они говорят, что у них только один начальник - сам Господь Бог. Только у меня это вызывает сомнение. Я думаю, что должен быть кто-то на земле пониже Бога и повыше простых людей. Начальник, как ты его назвала. Не думаю, что сам Бог будет заниматься такой мелочью, как наведение порядка в Парке Чудес.

– Не богохульствуй. - Лурдес суеверно перекрестилась. - Ты католик?

– Да.

– А где же твой крестик?

– У тебя, по-моему, тоже нет крестика. - Я дотро-

нулся пальцем до груди Лурдес. - Ты что, стала вдруг ревностной католичкой?

– У меня есть крестик. Дома, - пробормотала Лурдес. - Если бы я знала, что попаду в такую жуткую историю, взяла бы его с собой.

– Цзян - не католичка. Я даже не знаю, кто она по религии. Наверное, атеистка. Она же воспитывалась в социалистической стране. Но не думаю, что это имеет значение. Де Балмаседа говорил, что среди убийц демонов есть люди любых религий. Потому что Бог - один. Один для всех. А демонов много…

– Вот он! - воскликнула вдруг Лурдес.

Она нашла мой нож. Мы искали его в траве, а он торчал из бруса в двух метрах от земли. Поблескивал своим изящным лезвием, красавец. Наверное, он был устроен так, чтобы всегда втыкаться, даже без чужой помощи. Всегда находить свою цель.

Я вытащил его из бруса. Вытер о траву слизь, которой он был испачкан. Слизь и кровь демона, который схватил меня за шкирку.

– Молодец, ножичек, - любовно сказал я, засовывая кинжал в ножны, которые все еще болтались на моей груди. - Ты спас меня. За это я прощаю твою сегодняшнюю хулиганскую выходку. Надеюсь, мы с тобой сработаемся. Ты в хороших руках.

Нож молчаливо висел на моей груди. Возможно, у него имелось собственное мнение на этот счет.

– И что теперь? - Лурдес пыталась как-то связать обрывки платья на груди. - Я думаю, нам нужно убираться из этого Парка. Здесь очень опасно.

– Надо найти Анютку, нашу девочку Цзян. А там видно будет.

Мы двинулись вдоль пути назад, к туннелю, где Цзян покинула поезд. И мы нашли этот туннель довольно скоро. Цзян там не было.

Зато на деревянной стенке туннеля было что-то написано. Нацарапано куском угля. Большие буквы гласили: «Migel у Lurdec, yo boy a mi sirko. Encontraremos alyi. Anutca».[ Мигель и Лурдес, я иду к своему цирку. Встретимся там. Анютка (ломаный испанский).]

– Неплохо, - заметил я. - Семь орфографических ошибок в одном предложении. Зато трудное слово «encontraremos» она написала правильно. Я горжусь Анюткой, она делает успехи в испанском. Теперь, по крайней мере, мы знаем, куда нам надо идти - на «Восток».

`Мы пошли дальше. Мы двигались куда-то, прочь от дьявольского поезда. Я и сам не понимал толком, куда мы шли. Я хорошо знал Парк Чудес, но теперь здесь все переменилось. Я с трудом узнавал прежде знакомые места.

Аттракцион Эль Дьябло был теперь не просто огромен. Он стал поистине колоссальным. Петли его, отмеченные мигающими огоньками фонарей, образовывали в небе причудливые знаки. Эль Дьябло занимал уже всю территорию Мексики. Пробуравил туннелями рестораны, обвился вокруг аттракционов и переварил их, включил в себя, наполз змеиными кольцами на Пирамиду Майя. Мир еще не видел таких огромных американских горок. Я думаю, что миллионы людей во всем свете многое отдали бы, чтоб покататься на таком аттракционе. Эль Дьябло был невероятен. Он был загадочен и дьявольски привлекателен. Он манил к себе всех, только не нас с Лурдес. Мы не поддались его чарам.

Мы шли по направлению к той части Парка Чудес, которая называлась «Восток». Там был китайский цирк, и Цзян должна была ждать нас там. А люди двигались навстречу нам. Их было много - людей, которые еще не сели на поезд Дьявола. Они спешили. Они двигались к начальной станции Эль Дьябло. Они шли прямолинейно и целенаправленно, и детская радость была написана на их лицах. Вряд ли они осознавали, что делают. Они уже находились в мире грез, и только телесные их оболочки еще задерживались в грубом материальном мире.

Я увидел мужчину, которого, вероятно, призыв Дьявола застал в туалете, потому что он брел со спущенными штанами. Брюки его волочились двумя штанинами по земле и мешали идти. Он падал, снова поднимался и брел вперед. На лице его, разбитом в кровь, застыла идиотская улыбка. В руке он сжимал рулон туалетной бумаги. Бумага разматывалась, и было видно, что на ней бесконечно повторяется фраза, напечатанная веселой голубой краской: «Мы идем домой».

Женщина несла на руках своего младенца. Карапуз ее, месяцев шести от роду, совершенно распеленался, сбросил свои одежонки. Памперс его раздулся, потому что его уже давно нужно было сменить. Но малыш не замечал неудобств. Он довольно дрыгал толстыми ножками, и гулил, и пускал слюну. Он тоже хотел побыстрее попасть на поезд.

– Сеньора, подождите… - Я схватил женщину за руку. _ Не ходите туда. Это дьявольская ловушка. Вам нужно позаботиться о своем малыше, одеть его. Он может простудиться.

Она отшатнулась от меня, и ее улыбка сменилась вдруг гримасой отвращения и ненависти. Она ударила меня в лицо. Удар ее был слабым, неумелым, но мне показалось, что сам Дьявол отвесил мне оплеуху. Я стоял, оторопев.

– Убирайся прочь, подонок! - выкрикнула женщина. - Таким, как ты, не место на нашем поезде! Ты умрешь, сдохнешь в помойной яме, и жуки выедят твои свиные потроха!

Карапуз на ее руках строил сердитые рожицы, и угрожающе гукал, и размахивал крохотными кулачками. Наверное, ему тоже хотелось ударить меня.

– Пойдем, Мигель. - Лурдес тянула меня за руку. - Ты не можешь ничего сделать для них. Они все сошли с ума.

11

Мы добрались до «Востока», но Цзян здесь не было. Китайский цирк был заперт, и, как мы ни стучались в дверь, никто не открыл нам. Не было нашей Анютки ни в пустых магазинах с распахнутыми дверями, ни в одном из ресторанов, из которых ушли все - даже официанты и повара. «Восток» был пустынен. Музыка еще играла из колонок, недопитые стаканы стояли на столах, но ни единого человека мы не встретили. Все отправились к Дьяволу - прокатиться на его поезде в последний раз в жизни.

Я перемахнул через стойку бара и теперь стоял, придирчиво изучая полки с бутылками.

– Ты что там делаешь? - Лурдес сидела в кресле, положила усталые свои ноги на стол.

– Халява, - сказал я по-русски. - Хочу разживиться на халяву. Всегда мечтал об этом.

– Хальава? - Лурдес попыталась повторить мое слово. - Это что такое?

– Вот что это такое! - Я показал ей две бутылки виски самого лучшего сорта. - Мое любимое пойло. И совершенно бесплатно.

– Ты - мародер! - заявила моя девушка. - А еще ты алкоголик. Ты знаешь это? Сегодня ты уже выпил столько, что быка можно свалить. И тебе все мало?

– Посмотри на меня! - бодро заявил я. - Выпил, и ничего! Бодр, свеж, с кинжалом на груди. Чем не Тарзан? Если бы я был алкоголиком, давно бы уже валялся под забором.

– Не вздумай пить сейчас! - Лурдес вскочила на ноги. - Тарзан нашелся, ostia puta![ Испанское ругательство.] Нам нужно уносить отсюда ноги, а ты только о бутылке думаешь! Я тебя тащить волоком не собираюсь…

– Сам дойду! - заявил я и сделал большой наглый глоток из горлышка. И тут же на меня спикировала тарелка с салатом. Я еле успел увернуться. Посудина влетела в зеркало и расколотила его вдребезги. А небольшой рой летающих тарелок уже шел на таран. Лурдес раскочегарилась не на шутку. Я успел подкинуть свои бутылки вверх, поймал три тарелки, упустил одну, и она разбилась об пол, успел поставить стопку тарелок на стойку бара, поймал свои бутылки, получил очередной тарелкой по голове, потому что руки мои были теперь заняты, и нырнул под стойку.

– Лурдес!!! - заорал я из-под стойки. - Что с тобой случилось? В тире ты не могла попасть даже в слона. А тут вдруг такая меткость! Ты проломила мне голову! У меня весь череп расколот, и мозг вываливается из дыры. Сотрясение мозга, наверное…

На той стороне стойки было подозрительно тихо. Я спешно сделал глоток из бутылки и двинулся вперед - на четвереньках. Быстро и неслышно, как и полагается умелому разведчику. И тут же на то место, где я только что находился, свалилась целая гора посуды, разбилась с ужасным грохотом. Но я уже был на другой стороне бара - неустрашимый герой, человек-паук, быстрый, как удар молнии. Лурдес лежала животом на стойке, перегнулась через нее и с любопытством ребенка рассматривала, осталось ли там что-нибудь от меня. Я прыгнул на нее сверху, прижал так, что она не могла пошевелиться. Она попалась.

– Ты попалась, шпионка! - заявил я. - Террористка! Ты пыталась убить меня! Но твое подлое покушение сорвано! Теперь ты в справедливом плену. И я буду подвергать тебя суровому допросу! Ты будешь кричать, но пощады тебе не будет! Я буду допрашивать тебя два раза подряд. Нет, три! Один раз сзади и два раза спереди.

– Три раза спереди, - произнесла она. - Когда меня допрашивают сзади, я не кричу. Хотя сзади мне тоже нравится. А еще я знаю один оригинальный способ допроса. От него закричит даже немой…

Но я не успел приступить к допросу. Хотя и был полностью к этому готов. Потому что голос, который раздался сзади, охладил меня, как ледяной душ.

– Так-так, - сказал этот голос. - Bueno, bueno.[Ладно, ладно (исп.).] Мародерством, значит, занимаемся? Грабеж и насилие. Руки вверх! Я сейчас из тебя кишки выпущу, идиот ты этакий! Пристрелю тебя насмерть, а потом сдамся в полицию. Пусть лучше меня судят, чем смотреть на очередные твои выходки, el hijo de регго![ Сукин сын (исп,).]

Я поднял руки и выпрямился. В одной руке у меня еще находилась початая бутылка виски. Штаны мои свалились на пол.

– Не стреляйте в меня, сеньор Феррера, - жалобно сказал я. - Дядя Энрико вам этого не простит.

– Простит! - прорычал мой шеф. - Если я расскажу ему, что ты умудрился натворить в течение одного дня, он сам застрелит тебя! Из гранатомета!

– Габриэль, это ты? - Лурдес выскользнула, бросилась к Феррере, обняла его за шею. Трусики свои, спущенные почти до колен, она умудрилась подтянуть на бегу. - Габриэль, так значит, ты такой же, как мы? Ты тоже не поддался этой чертовщине?

– Черт его знает. - Габриэль мягко отстранил ее и рухнул в кресло. - Я уж и сам не знаю, какой я. Не мог же я остаться единственным нормальным среди нескольких тысяч сумасшедших?

– Ага… - Я уже застегнул штаны, нервно барабанил пальцами по столу. - Откуда вы знаете друг друга? Почему ты обнимаешь его, Лурдес?

– Потому что рада видеть еще хоть одного нормального человека! - Лурдес бросила на меня испепеляющий взгляд. - Ты что, ревнуешь? Что значит, откуда я его знаю? Мы же вдвоем с ним тебя откачивали - когда ты на Большом Змее психовать начал.

Лурдес стрельнула у Ферреры сигару, и минут десять мы сидели, обменивались мнениями. Мне опять пришлось рассказать о своих путешествиях в прошлое. Феррера пытался не поверить, но ему пришлось это сделать.

– А ты, оказывается, герой, Мигель! - сказал он. - А я-то начал склоняться к мнению, что ты - полный идиот.

– Я - идиот, сеньор Феррера, - заявил я. - По этому поводу дико извиняюсь. Но я встану на путь перевоспитания. Немедленно. Я больше не буду такого делать, - я обвел разгромленный бар рукой. - Вы верите мне?

– Нет, - категорично сказал Феррера. - Но куда мне деваться? Так уж мне повезло, что один из четверых, не сошедших с ума в этом Парке, - герой-идиот с холодным оружием на груди. Кстати, а где наш четвертый? Где Цзян?

– Наверное, она пошла к выходу из Парка, - произнесла Лурдес. - Надо искать ее там. И самим попытаться выбраться.

– Пошли. - Феррера поднялся на ноги. - Мигель, прекрати хлебать свое виски! Мне это на нервы действует!

Он вырвал у меня из рук бутылку и запустил ею в угол. Я печально вздохнул. Не такой уж я алкоголик, пью я умеренно. Но в этот момент мне хотелось напиться в стельку. Чтобы не думать ни о чем.

Я печально вздохнул и отправился в путь. За Лурдес и Габриэлем Феррерой.

Часть пятая: ПЯТЬ И ОДИН

1

Мы шли к выходу из Парка Чудес. Мы прошли через «Восток» и теперь пересекали Джунгли.

Изменилось все. И продолжало меняться на глазах. Эль Дьябло переделывал Парк, созданный руками человека, по своему вкусу. Вкусу странному, причудливому, а порою, на человеческий взгляд, просто извращенному.

Джунгли разрослись. Мы едва продрались сквозь них - словно Дьявол не хотел выпускать нас из своих владений. Еще только этим утром Джунгли были красивыми аллеями, окруженными бережно выращенными кущами пышных тропических растений - не диких, скорее декоративных. Пальмы всех видов, бамбук, рододендрон, фикусы и лианы. Попугаи всех цветов радуги перепархивали здесь с ветки на ветку и перекрикивались резкими голосами - как испорченные радиоприемники со сбитой настройкой громкости. Плетеные навесные мосты были перекинуты через искусственные ручьи, лестницы с широкими ступенями карабкались вверх по рукотворным горам и звали отдохнуть на скамейках, спрятанных в тени широких перистых листьев.

Теперь дороги почти не было. Каменистое покрытие аллей лопнуло, взломанное снизу мощными рычагами узловатых корней. Горки осыпались, рухнули оползнями, просели. Огромные ямы зияли посреди дороги, как песчаные язвы. Спокойные ручьи превратились в речки, вода ревела в них, бурлила с сумасшедшей яростью, варя в своем супе мусор, ил и тушки мертвых птиц.

Здесь стало опасно. Это не было даже похоже на настоящие джунгли. Место это стало заколдованным лесом, камни и деревья смотрели здесь на чужака с ненавистью, желая убить его, растерзать его, насытиться его мясом и кровью. Я чувствовал, что за нами следят, ощущал присутствие неких существ, полных агрессии. Я не понимал, кто может так злобно буравить мою спину взглядом, но, кто бы это ни был, я понимал, что нужно скорее драпать отсюда. Здесь трудно было дышать. Я уже почти бежал, и Феррера бежал впереди меня - тренированный атлет. А Лурдес задыхалась, она устала, ноги ее еле двигались, и я тащил ее за руку.

Опасность исходила от растений, ставших вдруг хищно подвижными. Я понял это очень скоро - когда толстая лиана, покрытая редкими тупыми иглами, выхлестнулась на тропинку и попыталась обвиться вокруг моих ног. Я прыгнул, и щупальце тупо прошелестело под моими стопами, разметав песок. «Лурдес, осторожно!» - крикнул я. Мы ускорили наше движение, насколько это было возможно. Я не чувствовал усталости, Наверное, в обычной ситуации все виски, влитое в меня за день, дало бы себя знать. Но сейчас я был трезв как горный хрусталь. Адреналин вымыл алкоголь из моей крови. Адреналин тек по моим артериям, стучал в висках, заставлял мои кулаки сжиматься от ярости, я едва сдерживался, чтобы не завизжать и не наброситься на врага. Только я не видел врага. Если бы ко мне в руки сейчас попал огнемет, я выжег бы напалмом эти джунгли, как это делали американцы во Вьетнаме. Только американцы ничего не добились этим, им все равно надрали задницу и выкинули вон. Тупо было воевать с джунглями. И я не собирался воевать с ними, я просто хотел убраться отсюда поскорее.

Так думал я, и бежал, и тащил Лурдес за руку. Ноги вязли в проклятом зыбучем песке, откуда-то появившемся на дорожке, вымощенной до этого гладкими каменными плитами. Я бежал и даже не оглядывался назад. И вдруг Лурдес резко остановилась. Она не выпустила моей руки, а я не смог сразу затормозить. Поэтому я уронил Лурдес на землю. Я обернулся. Лурдес вцепилась в мою руку отчаянно - так, что кровавые лунки остались на коже под ее ногтями. Она барахталась и извивалась на земле. И не могла встать. Ноги ее по щиколотку были затянуты в песок. И то, что схватило ее там, и держало, и доставляло, судя по всему, адскую боль, тащило ее на себя, затягивало под землю все глубже и глубже.

– Феррера, сюда! - завопил я. Я потянул Лурдес за руки, пытаясь вытащить ее из песчаной воронки. Но она застонала так, что мне самому стало плохо. Она закусила губу до крови. Она почти не могла говорить.

– Жжет… Не тяни… - прошептала она. - Надо раскопать там… Убей его, Мигель. Пожалуйста!

Я подскочил к ее ногам, затянутым в песок почти по колено, и заработал передними конечностями как собака, роющая яму. Песок разлетался легко, и скоро я увидел, что ступни Лурдес утонули в чем-то, похожем на огромный багрово-красный помидор. Только помидор этот был хищным. Блестящая кожа его двигалась, он недовольно двигался в своей яме, ежился от воздуха. Пульсирующие волны пробегали по его бокам, когда он пытался все глубже наползти на щиколотки бедной моей Девушки. Круглая пасть, окруженная белыми тупыми ипами-зубами, жевала лодыжки Лурдес. Кровь Лурдес стекала по багровому шару и впитывалась в песок.

Я взял кинжал в руку. Я не ударил наотмашь, чтобы не нанести вреда Лурдес. Я осторожно воткнул в шар кончик ножа, острый, как скальпель, и начал препарировать этот шар.

Не знаю, чувствовал ли этот кошмарный «помидор» боль. Может быть, и нет. Все-таки он был растением. Но подземному монстру, кем бы он ни был, вовсе не хотелось расставаться со своей добычей. Ему не понравилось, что я режу его ножом. Конвульсия прошла волной от шара вдоль тропы. В трех метрах сзади от меня песок взметнулся фонтаном. И из новой воронки, которая образовалась там, выпростался корень. Может быть, это было хвостом твари, спрятавшейся в песке, а может - щупальцем. Но это была та же самая тварь, потому что на длинном отростке, толщиной с мою руку, сидело бесчисленное количество багровых шаров, подобных тому, который схватил Лурдес. Некоторые из них были маленькие, как бородавки. Другие - крупнее, с кулак, они напоминали нагноившиеся нарывы. А самый большой из них несся на меня, как лиловый футбольный мяч с открытой зубастой пастью, и тащил за собой весь хвост. Я выпустил свой нож и отпрыгнул назад. Зубы клацнули в воздухе, не дотянувшись до меня полметра. А дальше я, не думая, ударил ногой по «мячу». Получился неплохой футбольный удар, сам Майкл Оуэн [Известный английский футболист.] оценил бы его. «Мяч» оторвался от своего отростка, описал дугу в воздухе, врезался в дерево и разлетелся вдребезги, как и положено помидору. Потек по стволу вниз огромной томатной кляксой.

Хвост, лишившись главного кусательного органа, трусливо заскользил обратно в песчаную яму. Лурдес сама уже схватилась за нож, резала свой шар, оказавшийся на редкость упругим и живучим, распластывала его на полоски. Шар вдруг разинул пасть и с чмокающим звуком выплюнул ступни Лурдес. Ее отбросило на несколько шагов от воронки. Разлохмаченный шар закрутил головой и скрылся в окровавленном песке.

– Скотина! - Я плюнул прямо в осыпающуюся воронку. - Как твои ноги, Лурдес?

– Не знаю… - Она сидела на земле и рассматривала лодыжки, ощупывала их, морщась от боли. - Он так сжал ноги… Я думала, что он сломал мне кости. Кошмар…

– Нужно перевязать, - Я опустился на колени рядом с Лурдес и взял ее ножку в свои руки. Выше щиколоток девушки шел ряд мелких кровоточащих разрезов, словно она попалась в капкан с зубьями. - Лурдес, милая моя девочка, тебе больно?

– Очень больно. - Лурдес медленно приходила в себя. - Но это неважно. Главное, чтобы я смогла идти сама. Потому что ты не сможешь донести меня. Нас сожрет по пути какой-нибудь другой bastardo de verdura.[ Овощной ублюдок (исп.).]

– Все будет хорошо, - бормотал я, когда перевязывал ноги Лурдес полосками ткани, оторванными от подола ее же платья, и без того короткого. - Сейчас мы сделаем красивую повязочку и поцелуем нашу маленькую бедненькую девочку, и все сразу пройдет. И наши ножки сами побегут по дорожке. Добрый доктор Айболит всех излечит-исцелит. Пришла к Айболиту лиса. Меня укусила оса. А потом зазвонил телефон. Кто говорит? Слон. Мне, говорит, надо сто тонн мармелада…

Лурдес терпела. Она слушала, как я плету ласковую чушь на русском языке, и молчала, только иногда сильно сжимала мое плечо, когда уже было трудно выносить боль.

– Где Габриэль? - спросила вдруг она.

– Впереди. Мы догоним его.

Я и так старался не думать, где Феррера. Если уж сам Габриэль Феррера не смог прийти нам на помощь, то, значит, с ним случилось что-то поистине ужасное. Либо… Либо он бросил нас. Что было бы еще ужаснее, потому что я верил Феррере больше, чем самому себе, и втайне поклонялся ему. Я собирался стать таким же, как он, - в перспективе, лет через двадцать.

Первые шаги дались Лурдес с трудом. Но потом она притерпелась. Она была просто молодцом, моя Лурдес. Конечно, она была не такой сильной, как моя Цзян, но терпения ей было не занимать.

Мы двигались медленно, я почти тащил Лурдес на себе. Но все же мы двигались прочь от Дьявола. И если бы кто-нибудь сказал мне, что всем нам придется вернуться обратно к Дьяволу, я не поверил бы этой глупой шутке.

Я надеялся, что мы сбежим от Дьявола. Просто сбежим.

2

Ферреру мы нашли очень скоро, метров через пятьдесят. Мы могли и не заметить его, потому что он не находился на тропинке. Он висел сбоку от нее. И только потому, что я крутил головой во все стороны, пытаясь предупредить возможную атаку какой-нибудь новой твари, я увидел его покачивающиеся лаковые ботинки.

Он висел в десяти шагах от тропы, метрах в двух от земли. Я видел его брюки, уже не безукоризненно наглаженные, мятые и испачканные землей, его разорванную рубашку и золотой крест на волосатой груди, его мощные руки, безвольно, мертво свисающие вдоль тела. Лица его я не видел. Голова его была скрыта за длинными черными листьями дерева неизвестной мне породы.

– Лурдес, стой. - Я никак не мог успокоить свое сердце. - Я вижу Ферреру.

– Где он?! - Лурдес слепо зашарила глазами вокруг.

– Тебе лучше не смотреть…

Конечно, Лурдес сразу же увидела его и замахала рукой.

– Габриэль! Габриэль! Мы здесь! Слезай! Габриэль Феррера, или тот, кто еще недавно был Габриэлем Феррерой, само собой, не отвечал. Он висел молча. Было какое-то движение там, я видел, что что-то бледное шевелится во мраке. Только это не выглядело как движение самого Ферреры. Что-то ползало по нему - словно большие грязно-серые желваки перекатывались по его груди.

– Габриэль, спускайся! Хватит валять дурака!

– Он не спустится, - хрипло сказал я.

– Почему? - Лурдес смотрела на меня с недоумением. - Он сейчас слезет. Ты слышишь, как он поет? Он поет «Besame mucho». Он просто еще не знает, что мы нашли его. Он шутит. Он думает, что хорошо спрятался.

– Он не спустится. - Я еле сдерживался, чтобы не упасть лицом на землю, не закрыть голову руками, чтобы не видеть и не слышать ничего. - Он не спустится. Потому что повешенные сами не слезают. Они так и висят, пока кто-нибудь не перережет веревку.

– Он живой, -тонким голоском произнесла Лурдес. Она дышала судорожными рывками, словно боялась отравиться густым воздухом Джунглей, глаза ее не мигали. - Я слышу, как он поет. И говорит. Он говорит что-то о шахматной партии. Ты что-нибудь понимаешь в шахматах, Мигель?…

Сначала нас было четверо. Четверо, не поддавшихся Дьяволу. Но мы рано расслабились, думая, что Эль Дьябло оставил нас в покое. Он вовсю охотился за нами. Цзян пропала, ее не было на том месте, где она обещала быть, и это было очень не похоже на нее. Габриэль болтался, повешенный на дереве. А Лурдес сошла с ума.

Я был следующим?

Бешенство захлестнуло меня. Со мной уже бывало такое. Ледяное, хорошо контролируемое бешенство, которое отличалось от нормального состояния только одним - я полностью терял страх. Мне было все равно, умру я или нет. Я желал только добраться до глотки противника и вцепиться в нее зубами.

Такое было, когда я разбирался с быками, которые уволокли Лурдес. Такое случилось сейчас, когда подлая тварь свела ее с ума. Я взбесился. И я был хладнокровен, как ледяная статуя.

– Лурдес. стой здесь! - крикнул я. - Я сейчас пойду к Габриэлю! Вот тебе нож! - Я сунул свой кинжал ей в руку. - Если кто-нибудь попытается напасть на тебя, бей его этим ножом! Режь его на кусочки! Не раздумывай! Ты поняла?

– Да…

Я метнулся прямо в объятия Джунглей, в пасть зловонного темного леса, собирающегося сожрать меня. Только я был слишком быстрой дичью, меня трудно было схватить. Я услышал, как жесткие концы лиан щелкнули сзади, как кнуты, - не успели. Я преодолел расстояние до Ферреры в несколько прыжков. В последнем рывке я подпрыгнул и уцепился за сук дерева, на котором он висел. Подъем с переворотом - и я уже находился на уровне его лица. Я мог видеть, что с ним произошло.

Наверное, он угодил в веревку-лиану на тропе, когда бежал, - головой прямо в петлю. Вряд ли он успел сообразить что-нибудь. Живая лиана вздернула его, как пирата на рее.

По груди его ползали какие-то bichos.[Твари (исп).] Безголовые личинки - огромные, каждая размером с французскую булку. Бледные членистые тела их переливались, как мертвый студень. Они искали что-то. Наверное, искали способ залезть внутрь тела повешенного. И одна из тварей уже нашла этот путь. Рот Ферреры был открыт, и оттуда наполовину торчала жирная личинка. Она вяло извивалась, работала своим туловищем, протискиваясь внутрь человека. Внутрь еды, лакомого блюда.

Я протянул руку и схватил тварь за хвост. Я боялся, что личинка лопнет в моей руке, но она оказалась достаточно жесткой, Холодное ее тело с мелкими колючками щетинок извивалось в моих пальцах. Я вытягивал тварь изо рта сантиметр за сантиметром. Я вытащил ее - вместе с языком Ферреры, в который она успела впиться, как пиявка. Я сжал ее, так что она съежилась от боли и отпустила язык своей жертвы. Я размахнулся и швырнул отвратительное создание в кусты.

И тут веки Ферреры дернулись!

Я ясно увидел это и не стал раздумывать. Я вцепился обеими руками в лиану, на которой болтался Феррера, и повис на ней. Толстый живой стебель извивался подо мной, как змея, пытался набросить на меня удушающее кольцо. Но я был хладнокровно взбешен. Я впился в лиану зубами. Я собирался перегрызть ее. Я не думал, смогу ли я сделать это, - просто действовал.

Лиана вздрогнула. Она, наверное, испугалась. Она начала быстро разматываться сверху вниз, и мы грохнулись на землю. Личинки посыпались с Ферреры и сразу же стали искать пищу снова, слепо тыкаясь в пучки травы. Я не обращал внимания на них. Теперь я видел ясно, что петля на шее Габриэля затянута не туго. Если у него не были сломаны шейные позвонки, он имел шанс выжить.

Ayudame, Dios…[ Помоги мне, Боже (исп.).]

Конец лианы обвивался вокруг шеи Ферреры, а дальше закручивался несколькими витками на стебле. Я зашарил рукой по земле. И Бог, конечно, помог мне. Он подсунул мне в руку камень с заостренным краем - вполне подходящее орудие для неандертальца. Я схватил его в лапу и начал бить по лиане - выше петли. Я собирался просто отрубить эту петлю.

Видимо, хищное растение решило, что с него довольно. Оно не привыкло, что жертвы его так решительно сопротивляются. Витки лианы выше петли начали разматываться. Мгновение, и лиана освободила шею бедного Ферреры, хлестнула меня напоследок по лицу, дернулась вверх и исчезла среди ветвей.

Феррера лежал неподвижно и не дышал. Я положил пальцы на его шею и ощутил пульс -~ слабый, как отзвук агонии уснувшего, но живого еще сердца. Я открыл рот Габриэля. Я припал к нему губами и вдул туда первую порцию воздуха. Грудная клетка его надулась, как футбольная камера.

Я делал искусственное дыхание по всем правилам. Я знал, как это делается. У меня была хорошая практика - один раз. Я отдыхал тогда у своего приятеля в деревне где-то на правом берегу Волги. Приятель мой был врачом. Более того, он был главным врачом участковой больницы. Мы уже сели в тенечке под яблоней, вонзили зубы в первую порцию шашлыка и выпили по первой чарке самогона, и я уже начал рассказывать первый анекдот, когда за нами прибежали.

Нам быстро объяснили, в чем дело, Утонул мальчик, пацан лет восьми. Утонул в бассейне, который находился в их саду. Никто не знал, сколько он пролежал так на дне. Кто-то говорил, что пять минут, а кто-то - что не меньше пятнадцати. И теперь моего приятеля звали оживлять его. Смотрели на него собачье-преданными глазами. Смотрели, как на волшебника. Прикидывали, наверное, сколько бутылок первача выставить волшебнику, если он выдернет бедного пацана с того света.

А мы не были волшебниками. До того сада только бежать было, наверное, минут пять, но мы проделали этот путь за одну минуту. Мы обогнали бы самого Карла Льюиса. Мы перепрыгнули через забор и пробуравили толпу, которая собралась вокруг мертвого мальчишки, чтобы тыкать в него пальцем и обсуждать, кто виноват, и что никто, в сущности, не виноват, кроме врачей, которые, разумеется, в выходной день сидят в своем огороде и пьют водку и едят шашлык, вместо того чтоб нести свой врачебный долг и следить за окрестными мальчишками, не собирается ли утонуть кто-нибудь из них в бассейне. И приятель мой, человек возрастом под сорок и весом под сто двадцать, богатырский человек, побелел весь, а потом побагровел - то ли от злости, то ли от того, что увидел, что мальчишка уже мертв. Дело происходило на берегу этого самого злополучного бассейна, который оказался огромным квадратным железным баком, врытым в землю, - местами крашенным синей краской, местами ржавым. Утонуть там было проще простого. Приятель мой Коля схватил этого пацана огромными своими руками, перетащил его на ровное место, а потом рухнул на колени, прямо на землю, и припал губами к его детскому ротику. Он вдыхал воздух в его синие губы, а потом нажимал несколько раз на его грудную клетку - делал массаж сердца. И снова дышал. Дышал за покойника. Через две минуты я уже понял суть процесса и присоединился. Я еще не знал, что мальчишку нельзя спасти. Мне казалось, что он начал розоветь и в груди его что-то клокотало. Я опустился на колени и прижался к его губам. Коля нажимал своими сильными пальцами, каждый из которых был в два раза толще моих, на грудину малыша, и я боялся, что он сломает что-нибудь. Но я не мог сказать это. Я вдыхал воздух и выдыхал его в мертвое тело, чтобы оживить его.

Минута проходила за минутой. Сколько времени прошло? Минут двадцать, наверное. Мне они показались годом. Вокруг все уже плакали в полный голос. Они поняли, что мы не оказались волшебниками. Мы не оправдали их надежд. А мы все так же выполняли свою работу - сперва с умирающей надеждой, а потом уже тупо, с остервенением. Мы не могли просто так встать, и развести руками, и сказать: «Извините, не получилось».

Я все время чувствовал вкус малины. Мальчишка (я так никогда и не узнаю, как его звали) наелся малины перед тем, как нырнуть в этот чертов бассейн и удариться головой о дно. У него был полный желудок пережеванной малины. И теперь его желудок, мертвый уже, освобождался от своего содержимого. У меня уже был полный рот этой малины, и кислой, и сладкой, как начинка для пирога. Мелкие зернышки хрустели на моих зубах, я отплевывался и снова принимался вдувать в него воздух. Голова моя кружилась, я с трудом уже соображал, что делаю…

А потом приехала «Скорая помощь». И мы все-таки поднялись на ноги, не глядя на людей, хотя мы-то не были ни в чем виноваты. И Коля сам сделал укол адреналина в сердце. Но сердце мальчика, конечно, не забилось. Он был окончательно мертв задолго до того, как мы прибежали.

В тот день я надрался вусмерть. Я валялся под яблоней, и не мог встать, и так и остался под ней спать, а утром проснулся, облепленный с ног до головы комарами, пьяными от моей крови. А Коля… Он бросил пить. Вообще.

Я видел много трупов в своей жизни, но никогда не воспринимал их как настоящих людей. Мне никогда не приходило в голову, что их можно оживить. Ведь я - не Иисус Христос. Но в тот день я понял, что это все-таки возможно. Главное - успеть вовремя.

Я прижался губами ко рту Габриэля Ферреры, моего шефа, и меня уколола щеточка его тщательно подстриженных усов. Я в первый раз дотронулся губами до губ взрослого мужчины. Голова моя закружилась. Я едва не свалился на землю. Я ощутил…

Что я ощутил? Конечно же, вкус малины. Зернышки захрустели на моих зубах.

Дьявол стоял за моей спиной и усмехался. Он знал, куда ударить больнее. Он въехал мне прямо под дых.

Я сделал глубокий вдох. Я открыл глаза, чтобы ясно видеть того, кто лежал передо мной. Это был Габриэль Феррера, мать его. И пахло от него так, как только и должно было пахнуть от моего шефа Габриэля Ферреры - дорогими сигарами, французским парфюмом и немножко коньяком.

– Феррера, - сказал я. - Ты должен ожить. Ты должен ожить, сукин ты сын. Если ты не оживешь, я тебя так отлуплю, что ты будешь бегать от меня по всем Джунглям. Я тебя так отделаю, что ты месяц в больнице валяться будешь! Я не посмотрю, что ты - мой шеф.

Я должен был спешить. Но я не спешил, старался сделать все правильно.

И я сделал все правильно. После десяти вдохов-выдохов шеф мой кашлянул, забив мне своей слюной весь рот. И начал дышать. Сам.

Но, к сожалению, мне не удалось насладиться своим триумфом. Дьявол не дремал, он напал на меня сзади. Я не зря чувствовал его смрадное дыхание за своей спиной. Ему не понравилось то, что я сделал.

Я услышал жужжание - сперва громкое, потом оглушающее и через долю секунды совсем уже непереносимое. И тут же что-то долбануло меня в голову сбоку. Я покатился по земле, пытаясь стряхнуть с себя то, что вцепилось в мои волосы и обхватило мою шею, царапая ее острыми коготками в кровь. Оно било меня чем-то острым по темени и по лбу и пыталось добраться до моих глаз, чтобы проткнуть их хоботком, похожим на длинный, остро заточенный карандаш.

Я вскочил на ноги, сделал прыжок к ближайшему дереву и ударил в него головой. Точнее, тем, что сидело на моей голове, обхватив ее жесткими членистыми лапами. Раздался хруст. И это слетело с моей головы, взвизгнув так, что я едва не оглох.

Это валялось теперь на земле. Прозрачные крылья его, длиной в полметра каждое, работали так интенсивно, что сливались в размытое гудящее пятно. Но ему никак не удавалось перевернуться. Оно размахивало шестью бурыми лапами, покрытыми длинными жесткими волосами. Полосатое толстое брюхо - черно-желтое, как у осы, вздувалось и опадало, и из него высовывался кривой зазубренный кинжал - то ли жало, то ли яйцеклад.

Это было насекомым - гигантским, длиной чуть ли не в мою руку, и весом, наверное, килограммов в десять. Любой энтомолог мира описался бы от счастья, глядя на него. Но я не был энтомологом. Я был простым жонглером, которого преследовал Дьявол.

Я присел, поднял с земли первый попавшийся под руку камень и запустил в эту тварь. Конечно, я не промазал, я никогда не мажу. Но лучше бы я этого не делал. Потому что камень мой отскочил от толстого хитинового панциря твари, не причинив ей особого вреда. Наоборот, он помог ей. Он помог перевернуться кошмарному насекомому - то ли осе, то ли слепню. Тварь взмыла в воздух как небольшой вертолет. Сделала крутой вираж и сразу же пошла в атаку.

Наверное, это ее личинки ползали по Феррере. Скорее всего, в дьявольском мире, куда мы попали, эти твари таким образом выращивали своих детенышей - откладывали живых личинок на людей, пойманных хищными лианами. Я затоптал ее детей, не дал им нажраться и вырасти в новых монстров. И теперь шли крутые разборки.

– Спокойно, мамаша…

Я ждал до последнего, пока жужжащая тварь пикировала на меня. И только в самый последний момент, когда я уже видел ее двигающиеся черные зазубренные челюсти, нырнул вниз и покатился по земле.

Оса врезалась в дерево. Ее сшибло в сторону, но на этот раз она оправилась быстрее - взлетела с ходу, произвела перестроение и снова ринулась на меня.

Она была не такой уж и большой по сравнению со мной. Но она была быстрее меня раз в десять. Она была летучей, черт бы ее побрал. А главное, она была ядовитой. Я уже видел, как она выставила в пике вперед свое жало. Капля яда повисла на ее черном длинном клинке, и без того способном проткнуть меня насквозь.

А у меня уже не было времени встать. Я вылетел на песчаную тропу, оставив Габриэля в чаще. Я барахтался спиной на песке и видел, как смерть летит на меня со скоростью артиллерийского снаряда.

Я не успел проститься с жизнью и прошептать последний «Аминь», потому что вдруг ощутил в руке знакомый острый холодок. Кинжал оказался в моей руке, и я метнул его не глядя. И тут же покатился вбок, неловко перебирая руками. Лицо мое зарылось в землю и рот забился песком.

Оса врезалась в мою спину.

3

Я не потерял сознание. Напротив, я помчался вперед на четвереньках со всей скоростью, на которую был способен. Совершил небольшой спринт, в ходе которого проклятое членистоногое все-таки свалилось с меня. Я перекувыркнулся еще раз через голову и встал в боевую стойку. Я плохо видел - песок запорошил мои глаза. Мой торс, потный и обнаженный до пояса, был облеплен песком настолько, что напоминал статую из песчаника. Я тряхнул головой, чихнул и приготовился к бою.

Никто не нападал на меня.

– Ну ты даешь… - Лурдес сидела на тропе и смотрела на меня. Ее темные усталые глаза смотрели на меня с изумлением и даже со страхом. - Ты, наверное, тоже демон? Признайся, Мигель. Человек не может двигаться так быстро…

Кошмарная тварь лежала на песке. Она еще двигалась, перебирала своими лапами, и черные мохнатые рычаги конечностей щелкали в суставах, как сломанный механизм. Она разевала свои челюсти в беззвучной агонии, но уже не могла взлететь. Я попал осе прямо в талию - ту тонкую часть тела, которая соединяла ее брюхо и грудь. И этот удар перерубил ее пополам. Это спасло меня. Если бы ядовитая тварь всадила в меня свое жало, я бы умер в долю секунды. Но на меня свалилась только верхняя ее половина. А полосатое брюхо со смертельным жалом осталось лежать на обочине тропы, рядом с кустами.

– Там Габриэль… - Я решительно двинулся обратно в Джунгли. - Он лежит там. Надо вытащить его скорее. Ты можешь мне помочь?

– Да. - Лурдес поднялась. - Мигель, что все это значит? Такого не бывает в природе!

– Это значит только одно - нам нужно убираться отсюда как можно быстрее, пока на нас не налетел целый рой таких bichos. Или еще что похуже.

Мы вытащили Габриэля. Он еще не пришел в себя, но дышал сам, и глазные яблоки под его веками двигались - похоже, что он видел сон. Он был жив, и это было пока самое главное. И невероятное.

Я поднял нож, надел его на шею. И решил больше не расставаться с ним.

– Спасибо, Лурдес. Ты вовремя сунула мне в руку мой нож.

– Это не я. Он сам… Когда ты выкатился из кустов и эта тварь полетела на тебя, он сам прыгнул из моей руки в твою. Мне так показалось… Я боюсь твоего кинжала, он живой.

Я промолчал.

Габриэль Феррера между тем просыпался. Он ворочался, мычал что-то невнятное, а потом вдруг присел, открыл глаза и сказал громко и ясно:

– А все потому, что он загромоздил пешками центр. Надо было развивать фланговые атаки. А что получилось в результате? Белый король остался на эс-три, а ладья на а-один. Это не эндшпиль, это какое-то совершенное недоразумение…

Вот что он сказал.

– Что?! - изумленно просипел я. - Ostia puta [Испанское ругательство.], что ты говоришь?

Волосы мои, забитые песком и пылью, встали дыбом. Они торчали вверх и в стороны, как пакля. Я был похож на Сида Вишеса [Один из членов панк-группы «Секс Пистолз». Был арестован за то, что зарезал свою подружку в состоянии наркотического опьянения. Был выпущен из тюрьмы под залог, но через два дня покончил жизнь самоубийством.], выпущенного из тюрьмы.

– Он опять говорит о шахматах, - отстраненным голосом произнесла Лурдес. - Габриэль, очнись. Турнир давно закончился. Ты выбыл на втором круге.

Шторки упали в открытых глазах моего шефа. Он вдруг увидел нас.

– Мигель, Лурдес… - Он медленно поворачивал голову, и на лице его появлялось смятение, смешанное с ужасом. - Куда меня затащило?

– Ты когда-нибудь играл в шахматы?

– Да, только что… То есть мне казалось, что я играю. Это был сон? Или вы - сон? Это странное место, я никогда не был здесь. Мне здесь не нравится.

– Мне тоже. - Я повернулся к Лурдес. - Слушай, ты в самом деле знала, что он играет в шахматы - в тот момент, когда он болтался в петле, а душа его прощалась с телом?

– Я слышала, как он говорит о шахматах, - Лурдес устало провела рукой по лбу.

– Ты не могла слышать его слова. Ты слышала его мысли!

– Может быть… Я не знаю. Он говорил про шахматы - белиберду какую-то. А еще пел «Besame mucho».

– Это не я, - хрипло сообщил Феррера. - Там на стене были колонки - в зале, где шел турнир. Какой-то идиот включил Хулио Иглесиаса на полную громкость. Это мешало мне сосредоточиться. Я зевнул коня.

– Ты чуть не зевнул жизнь.

– Мигель, спасибо, что спас меня.

– Пока спас. Но что будет с нами дальше, я не знаю. Только надеюсь, что кто-то поможет нам. - Я вяло отряхивался от песка. - Кто-то уже помогает нам, путает планы Дьявола. Этот магический нож, который сам прыгает в руку… Моя нечеловеческая быстрота… И мое волшебное падение с пятнадцатиметровой высоты… Я должен был убиться насмерть, а я жив. И ты, Габриэль, уже должен был кормить личинок, но, как видишь, сидишь здесь живой и хлопаешь глазами. А ты, Лурдес, вдруг начала читать мысли. У тебя такое было когда-нибудь раньше?

– Нет. Но в последние недели я стала какой-то… Более чувствительной, что ли. Я не читала мысли, но чувствовала, о чем думают люди. И я слышала твой зов, Мигель. Слышала издалека. Я говорила тебе об этом.

– Надо идти. - Я помог Феррере подняться на ноги. - Лурдес, как ты думаешь, куда мы должны идти сейчас? Что ты чувствуешь на этот счет?

– Туда… - Лурдес махнула рукой. - Надо идти к выходу. Они ждут нас там.

– Кто - они?

– Не знаю. Но они ждут. Мы задерживаемся.

– Тогда вперед. Нужно спешить.

4

Джунгли пропустили нас. Казалось, они испугались чего-то нового, появившегося в наших душах - того, о чем мы и сами не знали. Может быть, у Эль Дьябло закончился запас уловок? Или он заманивал нас в новую ловушку, еще более страшную? У нас не было выхода - нас ждали там, впереди, и мы шли вперед. Медленно, потому что силы наши были на исходе. Вместо сил пришла боль.

Сколько времени мы пробирались сквозь Джунгли? Мне показалось, что минут двадцать. Лурдес потом утверждала, что это заняло не меньше трех часов. Феррера плел что-то про то, что мы шли чуть ли не полдня, и даже останавливались, и поймали кролика, и жарили его на костре. Каждый из нас воспринимал время по-своему. И стрелки на наших часах крутились с разной скоростью - на моем «Ориенте» с треснутым стеклом, на маленьких изящных часиках Лурдес и на шикарных швейцарских «Raimond Weil» Габриэля Ферреры, золотых часах с четырьмя циферблатами. Время вело себя здесь странно - так же, как и все в этом странном дьявольском мире. Время то сгущалось до осязаемой плотности, и можно было дотронуться до него рукой, брести в нем наощупь, как в утреннем промозглом тумане, то разжижалось до полной призрачности, превращалось в бесконечность и вообще прекращало существовать. Мы брели куда-то, и каждый раз, когда мы начинали новый шаг, одна наша нога оставалась в нашем мире, а другая нога шагала в мир Дьявола. Мы еще не горели в аду, но чувствовали, как жар его опаляет наши обветренные лица.

Не могу сказать, что мне было страшно, - я уже сжег свой страх, переварил его, сжился с ним, как с привычной болезнью. Я чувствовал только оцепенение и боль в стертых ногах.

Потом я обнаружил, что мы вышли из Джунглей и идем по Античному Риму. Еще недавно ухоженный, теперь он напоминал Рим тех времен, когда германское племя вандалов захватило его. Я видел огонь, пожирающий крыши древних домов, видел толпы людей, мечущихся в ужасе. Огромные варвары были одеты в меховые безрукавки и полотняные штаны, вши копошились в их рыжих бородах. Они охотились на людей, как на свиней. Они с хохотом вытаскивали за волосы красивых римских женщин, красивых римских мальчиков, насиловали их, а потом отрубали головы. Мы брели по щиколотку в крови. Я видел, как вандалы с дикарской радостью крушат дубинами мраморные статуи, как изящные руки и головы античных богинь падают в лужи крови и разбиваются на куски. Я видел, как сам вандальский король Гейзерих, восседая на черном коне, кричал, размахивая мечом: «Во имя истинной веры, смерть Папе и проклятым католикам!»[ Католический Рим был захвачен и разграблен в 455 г. германским племенем вандалов, которые приплыли на кораблях из северной Африки, где тогда существовало вандальское королевство. Вандалы в то время проповедовали христианство, но не в форме католичества, а в виде арианскои ереси (по имени александрийского проповедника Ария).]

Мы шли сквозь пламя и безумный страх. Но все это было лишь призраком. Люди пробегали сквозь нас, не замечая нашего присутствия. Камни с грохотом рушились на наши головы и не причиняли нам вреда. Горячечная память Дьявола воскрешала события полутора-тысячелетней давности. Было ли это сделано специально для нашего устрашения или было следствием искажения времени, побочным эффектом дьявольских фокусов, подобием радиопомех? В этом не было логики. В этом не было ничего, кроме садистски изощренного ужаса.

Я ждал подвоха. Не мог Дьявол так просто дать пройти нам сквозь территорию Рима, просто напугать нас живыми кошмарными картинками и не причинить никакого вреда.

Но мы прошли, и никто не напал на нас.

– Может быть, Эль Дьябло боится нас? - предположил я. - Он понял, что мы - единственные, кто не поддался его гипнозу. Мы можем сопротивляться ему, Мы опасны для него, со всеми нашими необычными способностями. И он дает нам уйти, чтобы мы не мешали ему.

– Уйти? - Лурдес встала как вкопанная. Разглядывала что-то впереди. - Вряд ли нам удастся уйти. Выход закрыт.

Я поглядел туда. Впереди уже виднелся выход, конец территории Парка Чудес. И там находилось какое-то новое сооружение. Раньше его здесь не было. Сперва я не понял, что это такое. Издали это напоминало баррикаду, низкую сплошную стену, сложенную из мешков с песком. Разноцветных мешков.

Но по мере того, как мы двигались вперед, я начинал понимать, что это не мешки. Мешки не имеют рук, ног и голов. И мешки в баррикаде должны лежать ровными рядами. А это было свалено беспорядочной кучей. Огромной кучей людских тел.

Это не было иллюзией, баррикада состояла из настоящих тел людей - тех, кто пришли сегодня в Парк Чудес, гонимые зовом просыпающегося Дьявола, но не поплелись на Поезд Дьявола, как послушные бараны, а направились к выходу. Они попытались сбежать - так же, как и мы. И не смогли этого сделать.

Нас ждало то же самое?

То, что простиралось перед нами, можно было назвать валом - невысоким, слоя в три-четыре людей. Но мы не решались сделать шаг вперед и подойти ближе.

Вал из людских тел не был прямым, он представлял собой гигантское кольцо. Окружность, центром которой был аттракцион Эль Дьябло - там, далеко позади. Словно существовал огромный круг, переступив который человек падал и оставался лежать в общей человеческой куче.

– Смотри, они шевелятся!

Лурдес показала пальцем на мужчину, который задергал одновременно руками и ногами, словно к нему подключили ток высокого напряжения. Но я и сам уже видел: сотни людей - те, кто лежал по внутреннему краю Кольца, начали шевелиться. Они двигались как роботы - медленно выползали, высвобождали тела свои из завалов сплетенных конечностей, вставали на четвереньки, поднимались на ноги. И делали шаги - сперва вялые, потом все более уверенные. Они прошли мимо, не замечая нас. На лицах их застыли кретинские счастливые улыбки.

– Они все живые, - сказал я. - Они просто спят. Дьявол усыпил их, как только они попытались вырваться из сферы его чар. А теперь он будит их. Будит их и зовет к себе. И так будет до тех пор, пока последний человек не сядет на поезд Эль Дьябло.

– А что будет потом?

– Думаю, что все провалится в преисподнюю. - Я мрачно усмехнулся. - Сперва этот Парк, потом вся Испания. А в конце концов и весь мир полетит к чертовой матери! У Дьявола хороший аппетит - он сожрет все, до чего дотянется. И при этом будет расти, вбирать в себя людей, как гигантский пылесос. Если, конечно, с небес не спустится архангел Михаил и не поразит его копьем…

– ОН УЖЕ СПУСТИЛСЯ.

Голос раздался за моей спиной, и я вздрогнул от неожиданности. Повернулся, выхватив на ходу нож. И застыл.

Я ожидал увидеть все что угодно, только не это. Я уже забыл про этого человека, а теперь он снова появился в моей жизни. Стоял, улыбался, и улыбка его тонула в темных морщинах. Волосы его были седыми, почти белыми, со странным голубоватым оттенком. А сам он был китайцем в шикарном пиджаке с четырьмя пуговицами. На выглаженных брюках его не было ни пылинки.

Рядом с ним стояла инвалидная коляска. А в ней сидела все та же мумия человека в темных очках. Неподвижно.

Китаец держался за одну ручку инвалидного кресла. А за другую держалась Анютка, моя китайская девочка Цзян. Она была в майке и трусиках, и я сразу вспомнил, что ее джинсы мы потеряли с Лурдес где-то по пути. Ноги Анютки были все в царапинах - видно было, что ей здорово досталось по пути, не то что этому франтоватому китайцу, который и сейчас выглядел так, словно только что вышел из итальянского бутика.

– Господи, Анютка! - сказал я. - Ты жива! Слава богу!

– Привет, - сказала она и счастливо улыбнулась. - Я тоже рада вас видеть. Тебя, Мигель. Тебя, Лурдес. И вас, сеньор Феррера. Извините, у вас порвались брюки, сеньор Феррера. Наверное, вы много падали…

– Ты жива! - Я сделал шаг к Анютке, не выдержал и обнял ее. И она расслабилась в моих руках, и прижалась ко мне горячей щекой, и вздохнула с облегчением. - Я боялся, что с тобой что-нибудь случилось.

– Со мной случилось… - тихо сказала она. - Там, где я проходила, были очень странные твари, я никогда не видела таких. Они пытались убить меня. Я погибла бы, если бы не этот хороший человек. Он вытащил меня оттуда.

– Спасибо вам! - Я повернулся к китайцу. - Кто вы - ангел-хранитель?

– Я просто Хранитель. - Китаец снова заговорил по-английски. - Приветствую тебя, Михаил. Тебе не кажется, что пора приступать к своим обязанностям?

– Каким обязанностям? - пробормотал я. - Нет у меня никаких обязанностей…

– Обязанности твои просты - поразить Дьявола. Копьем или каким-нибудь другим холодным оружием. Например, вот этим артефактом. - Китаец ткнул пальцем в кинжал, висящий на моей груди.

– Какая чушь! - Я нервно засмеялся. - Я, конечно, Михаил. Мигель по-испански. Или Майкл, если называть меня по-английски. Родители дали мне такое имя. Но если вы пристальнее взглянете на меня, то вы вынуждены будете с глубоким разочарованием обнаружить, что я вовсе не архангел. У меня нет больших белых крыльев. Я просто человек - Мигель Гомес. Жонглер.

– Тот Михаил, который поразил Дьявола в прошлый раз, тоже не был архангелом, он был человеком. А потом уже легенды пририсовали ему крылья и всякие другие причиндалы. Таково любимое занятие человеков - придумывать красивые сказки.

Я едва не взвизгнул от изумления. Или все-таки взвизгнул? Было от чего: слова эти произнес человек, сидящий в инвалидном кресле. Причем произнес на чистейшем русском языке!

– Ты - русский?! - завопил я.

– Русский я, русский. Сам не видишь?

Он снял темные очки и аккуратно засунул их в карман. А потом поднялся в полный рост - без малейшего усилия. Но это был еще не последний сюрприз.

– Иван!!! - заорала Лурдес. - Dichosos misojos, que erestu!!! [Глазам своим не верю, что это - ты!!! (исп.)]

– Это я, - сказал человек на испанском языке. - Привет, Лурдес. Помнишь, я говорил, что мы еще встретимся с тобой - где-нибудь в другом мире. Вот мы и встретились. В мире Дьявола.

– Ostia puta!!! - Лурдес бросилась к Ивану. Прыгнула на него, обняла его, повисла на нем. Я думал, что она сшибет с ног несчастного инвалида, но он даже не покачнулся. Он стоял, и гладил ее по голове, и смотрел на меня своими серыми глазами. Казалось, что из глаз его исходят невидимые лучи энергии. Я отвернулся, потому что голова моя вдруг закружилась.

– Я не инвалид, - сказал Иван. - Я сильнее вас всех, вместе взятых.

– Какого же черта ты ездишь в инвалидной коляске? И молчишь, как паралитик?

– Я отдыхал. - Иван улыбнулся. Улыбка его была кривой, словно половина лица действительно была парализована. - Я много работал в последнее время. Мне нужно было набраться сил до того, как Эль Дьябло проснется.

– Великолепно!!! - Я воздел руки к небесам. - Лурдес знает Ивана. Иван знает Лурдес. Мы с Иваном оба русские! И я догадываюсь, какие новости ждут нас в ближайшие две минуты! Ань Цзян окажется двоюродной внучкой этого почтенного пожилого господина. А Габриэль Феррера - моим троюродным дядей, братом сестры Ивана, сводным племянником Лурдес, любимым внуком Анютки и тайным зятем диктатора Аугусто Пиночета.

– Я тебе зубы вышибу, чтобы ты не скалил их когда не следует, - пообещал Феррера. - Или лишу тебя премии. Иди сюда, чертов жонглер!

Он облапил меня своими ручищами и прижал к себе.

– Мужайся, Мигель, - сказал он. - Я никогда не говорил тебе, но сейчас вынужден сказать. Твой настоящий папа - король Хуан Карлос Второй! Он написал мне об этом в открытке, обещал материальную поддержку. Поэтому я так о тебе и забочусь, козленок!

– А мама? - Я изумленно поднял брови.

– А мама - Арнольд Шварценеггер! Он такой же идиот, как и ты!

И Габриэль Феррера довольно захохотал, хлопая себя по ляжкам в разорванных брюках.

5

Мы организовали небольшой ужин. Так сказать, пикничок на обочине.

Это было странно, если не сказать страшно, - сидеть на травке, вокруг расстеленной скатерти и что-то жевать и запивать пепси-колой, в то время как последние партии людей, усыпленных и теперь снова разбуженных Дьяволом, отправлялись в свое последнее путешествие. Эль Дьябло разросся уже неимоверно. Аттракцион стоял на самой высокой части Парка Чудес, и отсюда, из низины, хорошо было видно, что он добрался справа до Техаса, а слева - до Востока. Он проглотил их, похоронил под бесчисленными завитками рельсовой дороги. Он присосался к другим горкам - Стампиде и Большому Змею, присоединил их к себе и трансформировал их виражи в свои собственные. До старого Эль Дьябло теперь было не так уж и далеко - слышно было, как грохочут колеса бесконечного поезда. Рев паровоза, похожий на вой голодного хищника, доносился до нас и портил настроение.

А вообще- то, это была неплохая мысль -перекусить. Мы потеряли много сил. Мы были выжаты, как лимон. Да и боялся я теперь, честно говоря, намного меньше - присутствие двух новых людей придало мне уверенности. Похоже было на то, что эти люди кое-что понимали в происходящем. И пришли сюда специально из-за происходящего. Возможно было, что они даже попадали в своей жизни в подобные передряги. И выжили в них.

Они были похожи на охотников, причем очень специфических - на убийц демонов.

– Извините, господа, - обратился я к новоприбывшим. - Не знаком ли вам такой термин - consagrados?

– Я плохо знаю испанский, - вежливо сказал китаец по-английски. - Не будете ли вы любезны перевести? Вы можете говорить по-русски, я знаю этот язык.

– Иван, ты-то знаешь испанский?

– Знаю. И английский тоже. В сущности, мне все равно, на каком языке говорить. Я и китайский знаю. Но нам нужно договориться о каком-то едином языке. Английский все знают?

– Лурдес, ты знаешь английский?

– Sure.[ Конечно (англ.).] Два года только на этом чертовом языке разговаривала. Два года жила в Америке.

– А ты, Габриэль? - спросил я скорее для приличия.

– Спрашиваешь…

– Я не знаю, - сказала Цзян. - Я не знаю английский. Я знаю только слово shit.[ Дерьмо (англ.).]

– Итак, английский знают все, кроме Цзян, - подытожил Иван. - Испанский тоже знают все, кроме Вана. - Он кивнул головой старику-китайцу. - И все же я предлагаю говорить на английском - для пользы дела. Я в первый раз в жизни в Испании, мой испанский далек от совершенства, и какие-то важные детали нашего дела могут ускользнуть от меня. А уж Ван переведет своей землячке Цзян на ушко то, что он считает нужным, на китайски язык.

– Well, well,[ Ну, ну (англ.).] - сказал я.

Человек, который только что был мумией, уже командовал всеми нами. И я совсем не возражал, мне было даже приятно, что кто-то взвалил эту ношу на себя. К тому же он был русским, а я всегда любил умных русских, я уже соскучился по ним. Он был ненамного старше меня - было ему, наверное, лет тридцать с небольшим. И я не мог сказать про него совершенно ничего определенного. Он был из людей, не обладающих яркой внешностью и бросающимися в глаза чертами, по которым можно было бы человека классифицировать, причислить к какой-либо категории людей. Он имел очень среднюю внешность, на улице он был бы малозаметен. И более того, казалось, что он старался быть как можно менее заметным. Но я уже знал от Лурдес, что именно этот человек, Иван, поразил ее больше, чем любой из людей, которых она встречала в жизни, - даже больше, чем я. Что в нем чувствовалось несомненно - это интеллект. И странная сила, природу которой я пока не мог определить. Он чем-то напомнил мне Рибаса де Бал-маседу, хотя внешне между ними не было ничего сходного.

– Итак, Мигель, ты произнес слово «consagrados», - сказал Иван. - Это слово мне неизвестно. Переведи, пожалуйста.

– Это означает «Посвященные». Это слово я услышал от некоего дворянина де Балмаседы, когда гостил в его имении. Это было в шестнадцатом веке. Я сбежал тогда от святой инквизиции. Мне нужно было спасти одного иллюмината. Это было нелегко…

Я нарочно вывалил на них ворох слов, звучащих со стороны как бред сумасшедшего. Мне хотелось посмотреть на их реакцию. Но они даже бровью не повели - ни Иван, ни китаец.

– Хм… - Я откашлялся в кулак. - Простите… Вы не находите в моих словах чего-либо… Ну, скажем, невероятного?

– Нет. Совсем нет. - Иван даже не улыбнулся. - Дон Хуан Рибас Алонсо де Балмаседа был весьма уважаемым человеком. Мы были всегда хорошего мнения о его аналитических способностях. Я не думаю, что он сказал тебе что-нибудь несущественное или недостоверное. Это маловероятно. Дон Рибас всегда тщательно подбирал слова. Продолжай…

Я поперхнулся бутербродом. Плохая привычка - жевать во время разговора. Тем более, когда говоришь с человеком, который может изумить тебя до смерти.

– Посвященные - особая каста людей, - продолжил я. - О них можно много рассказывать, но суть их занятия очень проста. Это убийцы демонов…

– Не сказал бы, что это очень просто - убивать демонов… - заметил Иван. - Убивать демонов - утомительная работа. - Он посмотрел на китайца в поисках согласия, и китаец кивнул головой.

– Что тебе нужно?! - заорал я. - Ты издеваешься, что ли? Это ты мне должен все рассказывать, мать твою, а не я тебе!

– И что же мы должны рассказывать? - Иван почесал в подбородке и флегматично посмотрел на меня.

– Вы и есть убийцы демонов! - Я вскочил на ноги и ткнул пальцем поочередно в Ивана и в старика-китайца. - Вы знаете о Рибасе де Балмаседе больше, чем я! Вы оказались в этот день в Парке Чудес, специально пришли сюда! И Дьявол не действует на вас. И наконец, Франсиско Веларде сказал мне, что я должен найти именно вас, потому что вы все знаете. У меня получилось, я нашел вас! А теперь вы тянете резину. Не видите, что происходит? Последние из людей уходят к Эль Дьябло. Нам нужно действовать быстрее, иначе все провалится в тартарары!

– В чем-то он прав, - заметил китаец. - Хотя и чрезмерно тороплив. Не зря Балмаседа упрекал его в излишней горячности, эмоций в его голосе было не больше, чем в куске деревяшки.

– Сядь, Миша, - сказал Иван, - сядь и остынь. Не ты нашел нас, это мы нашли тебя. Потому что ты нужен нам. Потому что без тебя у нас ни черта не выйдет. Ни у нас, ни у кого. Не дергайся, времени у нас пока хватает. -

Он посмотрел на часы, и китаец снова кивнул ему.

– Все мы тебе объясним как следует. А ты как думал?

Я плюхнулся на траву и разлил стакан с колой на безукоризненные брюки старика-китайца. Нечаянно, само собой.

Он даже не пошевельнулся.

– Прежде всего, позвольте представиться, - церемонно произнес Иван. - Этого господина зовут Ван Вэй. Он профессор, специалист по древней истории и религии. Преподает в Лондоне.

Китаец осклабился и изобразил что-то вроде поклона, насколько это можно было изобразить, не вставая с места.

– Моя фамилия - Коробов, - продолжил Иван. - Я тоже научный сотрудник, биолог, кандидат наук. А зовут меня Демид.

– Черт возьми! - Лурдес хлопнула ладонью по скатерти. - Я догадывалась, что Иван - это не настоящее твое имя! А где та девушка, которая была с тобой тогда?

– Она живет в лесу, - ответил Демид.

– В лесу?!

– Ей там больше нравится. Но не будем отвлекаться. - Демид поднял указательный палец вверх. - Суть состоит в том, что уважаемый профессор Ван, исследуя архивы одного из европейских университетов, обнаружил прелюбопытнейший документ. Рукопись эта была составлена при помощи тайнописи, к которой прибегали в Испании в шестнадцатом-семнадцатом веках. Видите ли, в это время в Испании свирепствовала инквизиция, и многие ученые мужи прибегали к шифровке своих исследований, чтобы не быть объявленными еретиками. К счастью, по прошествии веков тайнопись эта перестала быть секретом, и профессору Вану удалось расшифровать документ.

– И что там было? - Я уже ерзал от нетерпения.

– Документ был составлен неким идальго Рибасом де Балмаседой. И там говорится… Впрочем, я думаю, что нам будет удобнее зачитать его вслух. Будьте так добры, Ван.

Старикан полез во внутренний карман пиджака и достал оттуда футляр для очков. Открыл его. Протер очки специальной тряпочкой. Нацепил очки на нос. Убрал футляр. Убрал тряпочку, засунув ее в специальный пакетик. Достал электрический фонарик. Проверил, насколько хорошо тот работает. Подрегулировал свет. И когда я готов был уже взорваться и снова вскочить на ноги, он выловил в одном из своих карманов бумажку, отпечатанную на принтере, развернул ее, направил на нее луч фонарика и начал монотонно читать.

– «Я, Хуан Рибас Алонсо де Балмаседа, обращаю эти записи тем, кто сможет их расшифровать и поступить со знанием, что заложено в них, надлежащим образом. Молю Бога, чтобы записи сии попали в достойные руки - к человеку, почитающему Господа нашего, обремененному опытом, сильному внутренним духом своим и рассудительному. Ибо, как мне приходилось многажды видеть, излишняя горячность, происходящая даже от чистых помыслов, способна погубить любое дело, в том числе и подготовленное кропотливым трудом многих достойных людей. Особенно же это замечание относится к Мигелю Гомесу, с коим мне приходилось встречаться. Его пылкость, с одной стороны, вызывает сочувствие, но с другой стороны, ему необходимо больше хладнокровия и обдуманности в поступках.

Имение мое находится близ места, которое пользуется долгие века среди местных жителей дурною славой. Это каменистая россыпь, представляющая собой скопление больших валунов среди холмистого взгорья. В том числе среди оных камней есть несколько, числом пять, больших валунов, которые составляют собою как бы естественную пентаграмму. Это-то место и называемо местными жителями «La Puerta del diablo», то есть «Врата Дьявола». По ходящему в оной местности преданию, сам Дьявол заточен в этих Вратах, и камнями сими закрыт ему выход в мир человеков, дабы не возмущать спокойствие душ христианских. Однако же раз в пятьсот лет камни эти раздвигаются сами по себе, и Дьявол является в мир во всем своем ужасном безобразии, хитрости и коварстве, имея обычную свою цель - захватить этот мир и править в нем как князь, попирая ногами своими законы Бога.

И так происходило уже не раз, и Дьявол, изрыгая огонь и зловоние, выходил из Врат своих, и начинал шествие свое, и захватывал сотни душ и тел людей, что были гонимы зовом его к La Puerta del diablo. Однако каждое пришествие Дьявола было магическим образом прервано с помощью Божией и с напряжением всех сил и духа человеческого. И вроде бы каждый раз, когда начиналось пришествие Дьявола, на месте этом появлялось пятеро не известных никому людей, пришедших из разных стран, и удавалось им справиться с Дьяволом и загнать его обратно в преисподнюю.

Эти легенды слышал я с самого детства и, разумеется, верил в них. Тем более, что последнее пришествие Дьявола пришлось на 1498 год от Рождества Христова, то есть всего лишь за двенадцать лет до моего рождения. И приходилось мне встречать очевидцев явления Дьявола, хотя и немного таковых выжило после этого страшного катаклизма. Картина, которую они описывали, была страшна и включала в себя адский огонь, разрушение и сцены самого разнузданного насилия. Впрочем, картина произошедшего была весьма невразумительна и противоречива, так как наблюдалась ими со стороны. Те же, кто побывал близ самых Врат и выжил благодаря чудесному вмешательству Пятерых, не могли сказать ничего, потому что были как бы усыплены чарами Дьявола и пребывали в блаженной уверенности, что возвращаются к идиллии своего детства. Известно только, что образовался гигантский круг, внутри которого находилось огромное множество привлеченных Дьяволом людей, и за пределы оного круга никто из них выйти не мог. По мнению одних, вышеупомянутые Пятеро находились в этом круге с самого начала, по утверждению же других, они пришли туда после пробуждения Дьявола и прошли через круг Дьявола беспрепятственно. И ровно в полночь произошли великие трясения земной поверхности, видны были молнии и сверкания неба, слышен был великий крик нечеловеческий, и все исчезло. Наутро же были найдены камни Врат, сдвинувшиеся обратно к заведенному Богом порядку, и следы большого огня, и множество людей - мертвых, и раненых, и совершенно невредимых, но крепко спящих. Пятеро же, столь смело выступившие против врага человеческого, найдены не были - ни в живом, ни в мертвом виде.

Как я уже говорил, я верил в эту легенду, однако она оставляла меня в значительной степени безучастным. В самом деле, мне можно было лишь порадоваться, что следующее появление Дьявола грядет лишь через пять веков и ни в коей мере не может затронуть мое собственное существование. Но судьба моя распорядилась совершенно иным образом. Ибо в скитаниях моих по свету волею Божьей довелось мне встретиться с людьми, которые научили меня магическим наукам, и открыли мне глаза на существование мира демонов, и поведали об опасности, которую оный мир представляет для мира человеческого, греющегося под светом Божьим. Открылись во мне способности, о которых я до того и не подозревал, и посвятил я свою жизнь служению Богу, но не в сутане проповедника и не в жалком одеянии монаха, а в доспехах воина. Я много странствовал и участвовал во многих происшествиях, каковые показались бы постороннему человеку невероятными, а человеку набожному - порою даже и грешными. Но таков жеребий Посвященного - ходить по краю ада. Дабы не позволить вырваться из ада силам, супротивным Богу.

Когда же, по прошествии многих лет, вернулся я в свое имение, утомленный сражениями, и решил предаться отдыху и успокоению, вспомнил я про La Puerta del diablo. И поскольку ничто теперь не отвлекало меня от неспешных и холодных расчетов, удалось мне исчислить тщательнейшим образом время нового появления Дьявола. И представить, каким образом удалось бы остановить Дьявола, если б он снова попытался открыть Врата свои. И даже составить заклинание, изгоняющее его обратно в преисподнюю.

Как я говорил, теперешние занятия мои носили чисто умозрительный характер, ибо самому мне не грозило встретиться с оным Дьяволом в моей короткой жизни. На досуге я бродил близ Врат Дьявола. Они влекли меня неудержимо. Я представлял, каким образом происходили здесь события шестьдесят лет назад. Я точно определил, на каких местах должны были стоять эти отважные Пятеро, и нашел эти места, и даже, признаюсь, немного завидовал им, ибо хотел бы схватиться с таким грозным и ужасным противником, как сам Дьявол.

Но однажды, в очередной раз исследуя место внутри предполагаемого круга, я наткнулся в камнях на тайник. Не буду описывать, где и как он был устроен - пусть это останется секретом для меня и того, кто им ранее воспользовался. И в этом тайнике нашел я грамоту, совершенно не пострадавшую ни от огня, ни от времени. Содержание этого документа повергло меня в смятение и совершенно перевернуло представление мое о способе изгнания Дьявола и собственной моей роли в этом процессе.

Оказалось, что в процессе этом участвовало не пятеро человек, а целых десятеро! Ибо сила оного Дьявола такова, что появление его производит великое возмущение во времени и происходит как бы отдача во времени назад, достигающая четырех с половиной веков. И там, в прошлом по сравнению с его очередным появлением времени, необходима поддержка еще пятерых людей, облеченных знанием. Говоря более простыми словами, если Пятеро, которые будут противостоять Дьяволу в конце грядущего двадцатого века, произнесут свое заклинание, то Дьявол не будет полностью изгнан, а будет только отброшен в прошлое. Прямо в то время, в котором дано судьбой проживать мне!

Таким образом, рассудил я, послание сие не случайно, а адресовано именно мне - единственному Посвященному в данной части Испании. К тому же владельцу местности, в которой находятся Врата Дьявола. В том увидел я руку Господа и решил приступить к действиям немедля.

Ясно, что в действиях мне необходимы были еще четверо помощников - людей, безусловно, не случайных и обладающих качествами, необходимыми для того, чтобы стать Посвященными. Первого из них мне удалось отыскать сравнительно легко. Вспомнил я, что приходилось мне встречать при службе в армии одного солдата. Человек он был простой и скромный, но наделен большой силой духа и некоторыми необыкновенными способностями, скрытыми от людей, в том не понимающих, но не скрытыми от моего опытного взгляда. Я отправился в Кордову, разыскал его, освободил от воинской службы и взял к себе слугой. Звали его Педро. Он довольно легко усвоил многие премудрости тайного искусства Посвященных. Немногословный и сдержанный, Педро стал мне настоящим помощником, преданнее которого я не встречал.

Далее же судьба столкнула меня с иным человеком. Имя его было Фернандо де ла Крус. Он был иллюминатом - из той разновидности христиан, что считают себя святее самого Папы и веруют, что Бог лично обращается к ним с небес и дает им особое право наставлять людей на путь истинный. Не буду вдаваться в особенности учения иллюминатов, скажу только, что дон Фернандо произвел на меня большое впечатление своей ученостью и готовностью отдать жизнь свою ради святого дела. Правда, все это сочеталось с излишней пышностью речей и несколько пренебрежительным отношением к людям, в том числе и ко мне. Да и особые способности, кои необходимы для человека, борющегося с демонами, были у него в весьма слабом состоянии. Но я надеялся развить их в должной степени, благо время для того у нас еще было.

Тот же дон Фернандо воспылал идеей, новой для меня и показавшейся мне вначале совершенно несбыточной. Он заявил, что если я владею истинной магией, то должен суметь заглянуть в будущее время, в момент следующего пришествия Дьявола. Или же вызвать в наше время из будущего одного из грядущих Пятерых. Для дона Фернандо это было как бы проверкой моих сверхъестественных сил и, возможно, было вызвано скорее развлечением и даже детским любопытством, чем строгой необходимостью. А потому вначале я отказал дону Фернандо в этом, заявив, чтобы он не ждал от меня чудес и магических фокусов. Однако же по прошествии некоторого времени и долгих размышлений самая возможность перенесения человека во времени заинтересовала меня. Я совершил путешествие на север, в провинцию Астурия. А точнее, в Бискайю - Страну Басков, где, по имеющимся у меня сведениям, среди гордых и недоверчивых горцев имелись люди, хранящие древние секреты, забытые ныне христианами как опасные и недозволенные Богом. Я предполагал, что поездка эта будет короткой. Однако мы с Педро задержались там на целых два года. Мне повезло - благодаря некоторому знанию языка басков, а также прямоте и открытости моего характера мне удалось завоевать расположение влиятельных дворян Астурии. И вскоре это привело к знакомству с неким Т., благородным сеньором, хранителем древних секретов, многие из которых вводили в крайнее изумление даже меня, искушенного в магии и колдовстве.

Таким образом, стал я учеником этого Т. и провел два года в изучении нового для меня искусства, основою которого оказались, несмотря на внешнюю волшебность, строгие математические вычисления и глубокое знание астрологии. Не раз смотрел я ночью на чистое черное небо горной страны, наблюдал за мерцающими звездами и завидовал им. Ибо звезды видят наше прошлое и знают наше будущее - так, как не удастся ни одному мудрецу из людей, пусть даже самому величайшему.

Тогда же начал я вычисления формулы, по которой мог бы вызвать в наше время человека из будущего - одного из Пятерых. Вначале я вовсе не собирался переносить этого человека в наше время и занимался исчислениями лишь из необходимости практики. Тем не менее, год кропотливых расчетов познакомил меня с одним из будущих Пятерых. Я еще не знал его имени, не знал, как он выглядит, но очень хорошо уже представлял душу его. И еще я знал, что он совершенно не ведает о той миссии, которая уготовлена ему. Это пугало меня. Иной раз я раздумывал об этом долгими ночами и размышлял, не стоит ли мне каким-нибудь образом предупредить этого человека о скором пришествии Дьявола в его времени.

Человека этого я называл Clavus, что означает ключ. Ибо он - самый главный из пятерых. В нем сосредоточено качество человеческое, именуемое Силой. Напарники же его, остальные четверо, должны будут представить собой другие качества человека, могущие противостоять мощи Дьявола. Это Терпение, Мудрость, Страсть и Любовь. Два самых страшных для Дьявола качества должны будут слиться воедино. И только так можно поразить Дьявола в самое сердце его.

Я закончил свое обучение в горах Страны Басков и вернулся домой. Но вернулся не один. Кроме нас с Педро, с нами приехала еще одна девушка: волосы ее были черны как ночь, а глаза - голубые, как вода горных ручьев. Чудесное создание природы, Росита, внучка моего учителя Т. Он отправил ее со мной - с внешней целью повидать Кастилию и Каталонию, познать мир испанской знати, столь далекий от замкнутого мира Бискайи. Но истинным же предназначением Роситы было стать одной из Посвященных. Ибо обладала она тайными силами, еще не разбуженными, но могущество их иногда приводило в трепет даже меня.

Вернувшись, я нашел родину свою ужасной. Казалось, что самые злые силы вырвались из ада и начали победное шествие по многострадальной моей земле. Только происхождение эта сила имела не дьявольское, а человеческое. Алчность и невежество, жестокость и властолюбие сплелись в том, имя чему было - святая инквизиция. Многие люди, которых я считал друзьями, пострадали уже от этой черной чумы, и никто не мог считать себя в безопасности. За мною немедленно начали охоту domini canes[Псы господни (лат.).Игра слов. Имеются в виду dominicanes - члены ордена Св, Доминика.], и только связи мои и богатство мое помогли избежать мне жалкой участи - быть объявленным еретиком, лишиться всего имущества своего и быть сосланным в монастырь или на галеры.

В это же время мы часто встречались с Фернандо де ла Крусом. В одну из ночей, когда бодрствовали мы с ним и я пытался научить его некоторым премудростям астрологии, мы вдруг исчислили по звездам, что в некоторый летний день подвергнется наш Clavus великой опасности и, вероятно, будет даже убит. Таким образом, все предприятие изгнания Дьявола в конце двадцатого века становилось весьма сомнительным. Все это, безусловно, было проделками самого Дьявола, который подготавливал освобождение свое из темницы преисподней и стремился, таким образом, заранее избавиться от своих грядущих противников.

«Мы не можем допустить этого! - вскричал дон Фернандо. - Мы должны сделать все, чтобы не допустить гибели этого человека. И я знаю, что это в ваших силах, дон Рибас!»

И я срочно начал приготовления, чтобы в момент наибольшей опасности перенести этого человека в наше время и попытаться, по возможности, помочь ему…»

Профессор Ван замолчал. Положил листок, который читал, на колени. Снова достал из кармана тряпочку и начал протирать очки.

Гнетущая тишина повисла в воздухе.

– И что же дальше? - хриплым голосом осведомился я.

– Дальше - ничего, - сказал Демид. - На этом записи обрываются.

6

– Я знаю, что было дальше, - сказал я. - Потому что я присутствовал при событиях, которые происходили дальше. Надеюсь, вы догадываетесь, что Clavus - это я?

– Догадываемся, - произнес Демид. - Мы невероятно прозорливы. Хотя, честно говоря, это было несложно. В этом отрывке ясно названы твои имя и фамилия - Мигель Гомес. Также там обозначено место предполагаемого пришествия Дьявола. Нам с профессором Ваном пришлось выяснить, где находилось имение дворянского рода де Балмаседа. Выяснилось, что родовое поместье продано много веков назад. Оно много раз переходило из рук в руки, но хозяева его постоянно менялись, потому что место это считалось, мягко говоря, нехорошим. Хотя я назвал бы его проклятым - никому из хозяев оно не приносило счастья. Наконец несколько лет назад оно было сравнительно недорого продано, и на месте этом был построен Парк Чудес. А на том месте, где находились La Puerta del diablo, был построен аттракцион под названием Эль Дьябло. Забавное совпадение, не правда ли?

– Я слышал эту легенду. - Феррера, молчавший весь вечер, вдруг заговорил. - Я был против того, чтобы взывать американские горки «Дьявол». Я, конечно, не ревностный католик, но традиции стоит уважать. Увы, к моему мнению не прислушались.

– Дело не в названии, - сказал старый китаец. - Этот аттракцион можно было назвать «Ангелочек», но он не стал бы от этого менее опасен. Все дело в том месте, на котором он был построен. Ваши строители… Они не разрушили каменную пентаграмму?

– Ее нельзя было разрушить. Эти огромные камни не удалось бы взорвать даже динамитом. Да никто и не осмелился бы это сделать. Когда шла стройка, тут все бегал какой-то очкарик. Доказывал, что эти камни - памятник кельтской культуры. Что их возвели жрецы-друиды, и это было еще до римского завоевания, при иберах.[ Иберы - древние предки испанцев.] Что-то вроде местного Стоунхеджа. Профессор, как вы думаете, это возможно?

– Вряд ли… - Китаец снова водрузил очки на нос. - Я думаю, Врата Дьявола древнее Стоунхеджа. Гораздо древнее. Да, кстати, как звали этого вашего «очкарика»?

– Не помню. Он скоро погиб, разбился в автомобильной катастрофе около самого Парка. А потом на этих чертовых камнях распрощались с жизнью двое рабочих, неудачно сорвались на землю. Высота у этих камней вроде небольшая, но они были все переломаны, словно упали с небоскреба. А потом еще один… Какой-то мальчишка ночью пытался выбить на одном из камней зубилом свое имя. Он обгорел страшно - прямо до костей. Предположили, что в него попала шаровая молния. В ту ночь была сильная гроза.

– И что вы сделали?

– Мы замуровали эти проклятые камни. Забетонировали их, превратили в основание для платформы. Там стоит павильон, откуда отправляются поезда Эль Дьябло.

Холодок пробежал по нашим спинам, несмотря на теплую ночь.

– А сейчас я расскажу вам, как я встретился с Рибасом де Балмаседой, - сказал я. - Хотя, честно говоря, мне надоело рассказывать эту историю…

И я снова рассказал, что случилось со мной, - довольно подробно. Китаец и Демид слушали внимательно, не перебивали, только иногда кивали головами. Почему-то у меня складывалось впечатление, что они знали мою историю лучше, чем я сам.

– Вот так все и произошло, - закончил я свой рассказ. - Меня, можно сказать, подставили. Говорят, что я - самый главный в этой Пятерке. Но я совершенно не представляю, что я должен делать! Глупо, правда? Это же сам Дьявол, не какой-нибудь мелкий бес! Я для него не опаснее бутерброда с анчоусами - проглотил, косточку из зубов вытащил - вот и все дела…

– Это не Дьявол, - задумчиво произнес Демид. - Тут ты ошибаешься, Мигель. Это вовсе не Дьявол.

– А кто же это такой, по-твоему?! - взорвался я. - Выброс галлюциногенного газа? Колония разумных гамбургеров? Инопланетный сортир?

– Это демон. Один из старых земляных демонов. Как ты думаешь, Ван?

– Думаю, это действительно похоже на земляного демона. По классификации Филдинга его можно отнести к демонам следующей категории: «Большая Каменная Глотка третьего разряда»,

– Ты думаешь, пока у него еще третий разряд?

– Думаю, да. Надеюсь, что он не дорос до второго. Посмотри, здесь нет новых гор. Только старые.

– Ничего не понимаю! - раздраженно заявил я. - Я вижу, что вы крупные специалисты в классификации всякого дерьма. Объясните мне тогда, где же сам Дьявол? Балмаседа сказал мне, что все это - его проделки!

– Никто не видел Дьявола. - Демид пожал плечами. - Может быть, он и существует на самом деле - некий командир некоторой армии демонов. А может быть, и нет его вовсе. Во всяком случае, тот земляной демон, с которым мы имеем сейчас дело, - индивидуал. Он - сам по себе, что-то вроде природного явления. Но от этого он не менее опасен.

– Так как же его зовут, если он не Дьявол?

– Черт его знает… Имя любого разумного существа - будь оно демоном, или лесной тварью, или человеком - это самое главное в демонологии. Без истинного Имени не составишь изгоняющее заклинание. Эль Дьябло - это, так сказать, псевдоним этого демона. Причем псевдоним, который мы сами ему дали. А мне очень хотелось бы узнать его настоящее Имя…

– Значит, перед нами - земляной демон под названием «Каменная Глотка»? И как же он выглядит?

– А вот так, - Демид вытянул руку перед собой в направлении аттракциона Эль Дьябло, разросшегося уже на половину Парка Чудес. - Он выглядит так, как мы его видим.

– И что, он всегда выглядел как американские горки? Даже пятьсот лет назад? - Я глупо хихикнул.

– Не знаю, как он выглядел пятьсот лет назад. Наверное, это было что-нибудь соответствующее тому времени. Демон не имеет своего постоянного тела. И когда он прорывается в Средний Мир, обычно он занимает тело подходящего ему человека. Но Большая Каменная Глотка - не простой мелкий демон, это серьезный монстр. Он поглощает души человеческие тысячами, десятками тысяч и потому может принимать любые материальные формы. В сущности, для каждого человека он может выглядеть по-своему. Пока он не может сдвинуться со своего места - из-под тех камней, под которыми заточен. И поэтому ему приходится приманивать людей к себе - как мух на липкую ленту. Он великий обманщик - этот старый земляной дух. Людям, летящим на его зов, он показывает самые лучшие иллюзии, которые могут осуществиться только в детских мечтах. Те же, кто не подчинился ему или наблюдает его из-за пределов Круга, видят бушующий огонь, разнузданное насилие и всепожирающую смерть.

– Значит, все, что мы видим, - галлюцинации?

– Это материализованные галлюцинации, - Демид усмехнулся. - Врагу не пожелаю иметь с ними дело. Не думай, что ты сейчас проснешься и все исчезнет. Мы имеем дело с демоном, а не с бутылкой виски и не с дозой наркотика. Все очень серьезно.

– Насколько серьезно?

– Ван, как ты считаешь?

– Я думаю, наш шанс выжить - десять-пятнадцать процентов, - невозмутимо заявил китаец. - Хотя если подсчитать по шкале Вейнцвейга, шанс повышается до восемнадцати процентов.

– Неплохо, - Демид почесал в затылке. - Неплохо, бывало и хуже.

– Ничего себе неплохо! - Я уже было воспрял духом, когда эта странная парочка появилась и взяла руководство в свои руки, и тут вдруг такие убийственные цифры! - Я жить хочу! Я ни с кем контракта не подписывал, что, мол, обязуюсь сражаться с демоном

к тому же со старым и земляным! Я даже не знаю, что он из себя представляет, этот демон!

– Он обитал в этом месте всегда, еще задолго до появления людей. Он просыпался всегда, раз в пятьсот лет, чтобы покушать. Не было людей - он ел тех, кто был до людей, - Прежних. А еще раньше - тех, кто был прежде Прежних .Демонам нужна не только плоть, для питания им нужны души. А это большой демон. Думаю, очень большой. Ему нужно много душ, чтобы наесться на пятьсот лет вперед.

– Может, не нужно трогать его, этого монстра? Ты же сам говоришь, что он что-то вроде природного явления. Покушает и угомонится себе. Мы же не боремся с природными катаклизмами, не сражаемся с землетрясениями, не пытаемся заткнуть вулкан пробкой. Мы только стараемся держаться подальше от места катаклизмов. И устраняем их последствия, когда они заканчиваются. Проще говоря, подбираем трупы и восстанавливаем разрушенное.

– Так не получится, - Демид покачал головой. - Не получится, увы…

– Почему? Этот Эль Дьябло когда-нибудь нажрется и уползет обратно под землю. В конце концов, в Испании есть государственная армия. Если Эль Дьябло не угомонится, приедут войска и сожгут его к чертовой матери огнеметами. Или даже бомбу сюда сбросят мощную. Все-таки человек много придумал за эти пятьсот лет, научился убивать своих врагов.

– Только хуже будет - демон проглотит эту бомбу. Возможно, она даже не долетит до него. Или он выплюнет бомбу куда-нибудь на Барселону. С демоном нельзя воевать обычным оружием, демоны подчиняются совсем другим законам, чем материальный мир. Этот демон будет расти, и если не загнать его обратно, он вырастет до демона второго разряда. Тогда он будет похож на вулкан - тот, что засыпал некогда процветающую Помпею пеплом и лавой.

– И как сильно он вырастет?

– Точно не знаю. Не думаю, что он вытянется больше, чем на пятьдесят километров в поперечнике. Но это будет не просто живой вулкан, а фурункул высотой в пять миль. Фурункул с гноем, язва на теле Земли. И самое ужасное, это будет только началом. Потому что равновесие начнет сдвигаться.

– Какое равновесие?

– Я объясню тебе, Мигель, - Демид вдруг легко поднялся и зашагал вокруг нас, разминая затекшие ноги. - Попытаюсь объяснить всем вам… Может быть, я погибну сегодня. Очень может быть… Вы ненадолго переживете меня в таком случае. Но я хочу, чтоб вы знали: в мире почти не осталось Хранителей. В мире остался только один Перворожденный. И это означает только одно: эпоха человеков заканчивается. Сейчас - конец века. Всплески демонической активности в середине столетия - то, что описывает Рибас де Балмаседа - это так, мелочи. Настоящие катаклизмы происходят всегда на переломе тысячелетий, и нас с вами угораздило жить именно в это кошмарное время. Мелкие демоны - всякие там полтергейсты - не в счет. Хуже, что начинают оживать большие демоны третьего и второго порядка - такие, как эта Большая Глотка. Если не остановить их, Земля покроется гнойниками. Она будет корчиться от боли, наша прекрасная Земля, и океанские волны высотой в сотни метров будут заливать города, и молодые горы будут рушиться, хоронить под обломками скал все то, что мыс таким трудом отстроили за последние столетия. Так было уже не раз в истории Земли. Нас ждут великие засухи и великое оледенение. Люди будут умирать миллионами, миллиардами, и бесконечные цепочки почерневших их тел, еще живых и оживленных, вытянутся по равнинам. Они будут брести к зовущим их язвам на теле Земли, будут проваливаться в зловонные ямы, и души их будут умирать - навсегда. Они уже не возродятся. Потому что этот проснувшийся земляной демон, - Демид поднял руку и указал на Эль Дьябло, - один из предвестников! Недавно произошло событие гораздо страшнее этого - проснулся сам Демон-Червь! Это самый малый из демонов ПЕРВОГО ПОРЯДКА и самый ненасытный из них! Он будет пожирать человеков и души их, пока не сожрет все!!! Только тогда он успокоится. Но человеков уже не будет. На смену им придут Следующие …

Демид вышагивал вокруг нас, и жестикулировал, и выкрикивал слова, которые я мало понимал. Глаза его светились в темноте.

Я вдруг понял, с кем имею дело. Передо мной был сумасшедший, самый обычный шизофреник. Может быть, он сошел с ума при виде Эль Дьябло. А может быть, был психом уже давно - судя по тому, что его возили в инвалидной коляске. Просто он вышел из кататонии, увидев жуткую картину метаморфоз Дьявола. И сейчас его шизофрения росла, кустилась и приносила свои ядовитые плоды. Да и тот, кто возил его в колясочке, мало был похож на нормального человека. Профессор… видали мы таких профессоров. Ладно, хоть Юлием Цезарем себя не называет. Перед нами была парочка сумасшедших. Просто они сошли с ума по-своему, не так, как тысячи людей, с идиотскими улыбками катающиеся сейчас на поезде Дьявола. У этих двоих был бред преследования и мания величия одновременно.

– Зря ты так думаешь, - сказал вдруг Демид, прервав свою речь. Он заговорил по-русски, и я вздрогнул от русских, таких знакомых и таких страшных слов. - Я хорошо понимаю тебя, Мигель, Михаил. Слышу, о чем ты думаешь, парень, и вспоминаю себя самого. Я был чуть старше тебя, когда мне пришлось столкнуться со всем этим дерьмом. Я не верил ни в мистику, ни в колдунов, ни в демонов, не верил в переселение душ и телепатию. Я был простым материалистом. Все мы были материалистами - так нас воспитывали. Я надеялся прожить всю жизнь материалистом и подохнуть тоже материалистом. Я был хорошим бойцом. Я умел хорошо драться, и мне всегда везло. У меня были деньги. У меня были кое-какие паранормальные способности, но я не обращал на них внимания. Я резал крыс и мечтал изобрести что-нибудь полезное для людей. И я всегда мечтал узнать, в чем состоит мое предназначение. Потому что единственное, во что я верил, - это в то, что у меня есть предназначение. А когда я узнал, в чем оно состоит, отказался в это поверить - настолько ужасно оно было. Но в этом наша беда: мы не выбираем свое предназначение. Мы можем сделать только один выбор - идти по тому пути, что нам предназначен, или сойти с этого поезда, уйти из жизни, покончить жизнь самоубийством. Потому что если мы будем жить, мы все равно будем избывать свою карму. Единственное, что мы можем, - постараться сделать это достойно. Так, чтобы не было стыдно перед самим собой. И перед Создателем.

– Докажи мне, - тихо сказал я. - Докажи мне, что то, что ты говоришь, не бред, и, может быть, я попытаюсь заставить себя поверить в твои слова.

– Посмотри на Эль Дьябло. - Демид ткнул пальцем в направлении громыхающих рельсов, и глаза его полыхнули во мраке серым яростным огнем, - Посмотри на этот хренов поезд, тупой осел! На эти веселенькие завиточки в небе! Тебе этого мало? Ты уже привык к нему? Он кажется тебе невинным развлечением? Ты был испуган до колик в животе, ты просил небеса прислать к тебе кого-нибудь, кто объяснил бы тебе всю эту хренотень - твои путешествия в прошлое, и твои кошмарные видения, и твои паранормальные способности. А теперь, мать твою, ты отказываешься мне верить! И я объясню тебе, почему!!! Ты жидко обгадился, ты готов визжать от страха! И все потому, что выяснилось, что тебе придется принимать участие в ликвидации этой кучи навоза - и не какое-нибудь, а самое главное. Ты надеялся сбежать отсюда, спасти свою задницу? Давай! Вот он, выход. Может быть, ты думаешь, что не сможешь пройти через круг Дьявола? Ты сможешь, Мигель, Дьявол пропустит тебя. Он сделает все, чтобы выпихнуть тебя подальше. Потому что ты - единственный, кого он здесь боится! Иди! Ну, чего ты ждешь, катись колбасой! Меня тоже затянули в это дело против моего желания. И я ненавидел тех людей, которые это сделали. А теперь они умерли. Или ушли… Оставили меня одного расхлебывать эту кашу. Иди, больше я тебя уговаривать не буду.

– Я все равно не смогу… - Мне хотелось закрыть лицо руками и зарыдать от собственного бессилия. - Ты - боец, Демид. А я кто? Так, жонглер…

– Ты - не боец? - Демид прищурил глаза. - А кто же тогда боец? Кто - хладнокровный и талантливый убийца? Я не убил ни одного человека за всю свою жизнь, хотя мог сделать это десятки раз. А ты… Ты хоть представляешь, сколько людей ты отправил на тот свет? Не пора ли искупить свою вину перед Богом, сентиментальный и романтичный киллер Гомес?

Я вдруг увидел картину из своего прошлого словно вживую. Снова увидел вереницу трупов, лежащую на горной тропе. Трупов наших врагов, что погибли в бою в Карабахе. Только на груди у некоторых из них светилась голубым огнем надпись: «УБИТ ТОБОЙ». Их было много, убитых мной, - каждый второй, не меньше десяти человек. И командир хлопал меня по плечу и говорил: «Ну, ты даешь, Гомес, мать-перемать. Медаль тебе надо. Ты, блин, ворошиловский стрелок просто! Двадцать пуль - и двенадцать человек отправил к Аллаху!» А потом я увидел Дом инквизиции. Стражники за ноги волокли своих мертвых товарищей, и из груди каждого торчал нож, всаженный мной. «Четыре стражника и два палача убиты этой ночью, - ворчали они. - Что мы скажем их женам и детям? Не иначе, сам Сатана посетил нас, не может простой человек обладать такой невероятной меткостью». И наконец я увидел, как бык Леха склонился над быком Вовой, быком со сломанным черепом, пытающимся сделать последний свой вдох. «Вовка, братан, не умирай, - шептал он и держал Вову за холодеющую руку. - Вован, ну ты че, в натуре? Я «Скорую» щас вызову»…

Похоже, я все-таки прикончил одного из быков. Ябыл великим грешником. Душа моя похолодела от ужаса.

– Я не убивал из жестокости, - пробормотал я. - Я защищался. Я никогда не хотел убивать.

– Ну так защищайся! - Демид неожиданно улыбнулся. - Ты помнишь, что написал де Балмаседа? Ты - это СИЛА! Ты - совершенно особая сила, живая и быстрая. Ты единственная сила, которая может справиться со старым земляным трупоедом. Защищайся от него, и мы поможем тебе. Ну?

Он протянул мне руку ладонью вверх.

– Коньо! - в сердцах сказал я и хлопнул по его ладони.

Это означало согласие.

7

– Ну, господа, переговоры окончены! - громко объявил Демид. - Предлагаю отметить наше согласие. Как говорится по-русски, спрыснуть наше нерушимое братство!

Ван уже будил Цзян и Лурдес, которые умудрились задремать под шум наших с Демидом разборок. А Демид достал откуда-то бутылку виски. Большую бутылку.

– Bay! - произнес я. - Виски! Ты все-таки телепат, Демид! Ты читаешь мои мысли.

– Это не виски. - Ван открутил пробку и начал разливать по пластмассовым стаканчикам напиток, резко пахнущий лекарством. Что-то знакомое было в этом запахе. - Хотя алкоголь там тоже присутствует, около пятидесяти объемных процентов. Пить нужно осторожно.

– Я не пью такое крепкое! - Цзян отстранила стакан рукой. - Я буду совсем пьяная и не буду думать, что мне делать.

Старик Ван вдруг встал и начал говорить ей что-то на ухо. Думаю, что по-китайски. Анютка улыбнулась, потом тряхнула головой и взяла стакан в свои крепкие пальчики.

– Hen hao, Wang, - сказала она. - Wo xihuan.[Хорошо, Ван. Мне это нравится ( кит.).]

– О чем вы там шепчетесь? - Я немного заревновал.

– Он говорил… Это есть специальный напиток. Бальзам. Он сделан из китайских трав. Он дает много сил против врагов. Только он это… Он очень сильно увеличивает потенцию. Это побочное действие.

Я вдруг вспомнил этот запах. Нечто подобное влил в мою глотку де Балмаседа, когда отправлял меня обратно в мое время. Тогда это зелье полностью сняло с меня усталость и сделало меня восприимчивым к магии. И еще… Я очухался тогда с жуткой, почти болезненной эрекцией.

– Я не буду это пить, - заявил я. - Я не могу сражаться с Дьяволом, если мой член будет выпирать из штанов.

– Ты выпьешь, - сказал Демид. - Насчет члена не беспокойся - всему свое время.

Мне оставалось поверить ему на слово. Я зажмурился и влил варево в свою глотку.

Сперва я, как положено, задохнулся. Потом жидкий огонь пробежал по моему пищеводу и прожег меня до прямой кишки. Я даже с облегчением подумал, что сейчас умру и мне не придется сражаться ни с какими демонами. Еще через секунду мне удалось сделать вдох и сказать какое-то невнятное ругательство. Потом я внимательно прислушался к своему мужскому аппарату - не собирается ли он совершить что-либо непристойное. Аппарат не подавал признаков жизни. И только после этого я открыл глаза.

Стало заметно светлее. Точнее, я воспринимал теперь то, что видел, по-иному, как будто через прибор ночного видения. Мрак рассеялся, и мне казалось, что я могу рассмотреть самую мелкую козявку на расстоянии пары километров. Рядом стояли Лурдес, Цзян и Феррера, глотнувшие той же гадости. Они изумленно озирались.

– Не пугайтесь, - сказал Ван. - Зрение ваше теперь обострилось, как и другие чувства. И вот еще что: постарайтесь двигаться осторожнее. Особенно поначалу, пока не привыкли. Потому что ваши двигательные реакции тоже ускорились. Таково действие этого снадобья.

Я хотел почесать в затылке, но в результате съездил ладонью по уху. Отвесил себе чувствительную оплеуху.

– Не спешите. Вам нужно минут пять, чтобы освоиться. - Демид смотрел на часы. - А потом нам нужно будет идти. Близится полночь. В полночь Дьявол должен быть изгнан.

– Как… Полночь?… - Язык еще плохо слушался меня. - Я думал… уже скоро утро… У м-меня часы…

– Выкинь свои часы, они сломались. - Демид ткнул мне в нос циферблат. - Вот правильные часы, специальные. Единственные здесь, которые не подчиняются дьявольским завихрениям времени. Если мы выживем, я подарю тебе их.

Я тупо расстегнул браслет моего «Ориента». Собирался запустить им в кусты. Но потом подумал, что негоже разбрасываться часами, пусть даже и сломанными. И протянул их Демиду.

– Давай поменяемся сейчас. Если не выживем, все равно они тебе не понадобятся. А мне пригодятся твои часики. Ты представь: опоздаю на пару минут - и ку-ку, Эль Дьябло останется цел и невредим. Ведь именно мне, насколько я понял, предстоит поразить демона…

– Ладно. - Демид снял часы и отдал их мне. Это были советские часы «Ракета» столетней давности, на кожаном полустершемся ремешке. Они показывали десять минут двенадцатого.

– Пора двигаться. Куда идти-то?

– К Эль Дьябло. К самому его сердцу. К Вратам Дьявола.

– Мигель, - сказала Лурдес, - мне страшно! Мы еле вышли оттуда. А теперь снова лезть в эти Джунгли? Они, наверное, стали совсем жуткими!

– Через Джунгли не пройдешь, - сказал Демид. - Ты можешь что-нибудь предложить, Мигель?

– Я знаю другой путь, - произнесла вдруг Цзян. - Это через служебную зону. Там опасно, но я прошла там. Пойдемте, я покажу.

И мы молчаливой вереницей двинулись обратно к Дьяволу. Впереди шли Цзяы с Ваном. Потом - Феррера. Дальше - Лурдес. За ней - я. И замыкал нашу процессию Демид.

Ван и Демид уже успели вооружиться. Вероятно, они посетили кухню одного из ресторанов и экспроприировали там два тесака - огромных, прямоугольных и острых, как бритвы. Такими рубят мясо. Это было весьма кстати. Потому что скоро мы подверглись очередному нападению, если это можно было так назвать.

На этот раз нашими врагами выступили кактусы.

Нам пришлось пересечь небольшое поле, до пришествия Дьявола бывшее вполне мирной лужайкой в мексиканском стиле - с подстриженными акациями, мохнатыми опунциями и колючими свечами цереусов в человеческий рост. Теперь кактусы вели себя агрессивно. Опунции разрослись, оплели пространство плоскими зелеными лапами в меху длинных белых иголок. Цереусы больше напоминали баобабы. Иглы их, длиной в полметра, шевелились и пытались насадить на себя все живое. Перед нами была непроходимая стена.

Ван и Демид работали своими тесаками, как мачете.

Они кромсали мясистые тела кактусов, и куски зеленой плоти летели в разные стороны. Продвижение давалось с огромным трудом. Демид и Ван были сплошь уже покрыты зеленым кактусовым соком, на руках и лицах их кровоточили царапины от игл, и только узкий проход оставался за ними. Кактусы двигались, они росли на глазах, тянулись, как толстые змеи, к проходу, норовя затянуть его, замуровать нас в своей удушающей колючей массе. Коридор, вырубленный в чудовищных растениях, смыкался за нами. Мы прижались друг к другу. Нам нечем было дышать.

Я достал свой кинжал. Он был малопригоден для такого дела. Он был слишком короток и вовсе не предназначен для того, чтобы рубить. Но ярость переполняла меня. Смерть от каких-то там тупых кактусов была слишком оскорбительна для меня. Я махнул своим ножом. Острый кончик его оставил глубокий порез на мясистом стебле цереуса, и сок потек из него, как зеленая кровь. И вдруг кактус охнул, я явственно услышал это. Он дернулся от боли, задрожал, как в лихорадке, и начал съеживаться. Цвет его из жизнерадостно-зеленого стал коричневым, по коре поползли морщины. И через пять секунд на месте бывшего толстого кактуса стояла только высохшая скрюченная палка. Иглы дождем сыпались с нее на землю.

– Демид! Ван! - заорал я. - Пустите меня вперед!

Я протиснулся в авангард отряда и начал работать ножом, коля им во все стороны. Я не рубил растения, я только заражал их. Потому что стоило ткнуть магическим оружием в любой из кактусов, и он был обречен, высыхал на глазах. Скоро мы стояли уже на свободном круге диаметром в три метра, и ломкие трупы бывших кактусов хрустели под нашими ногами. Кактусы начали бегство. Они пытались спастись от меня, движимые пробудившимся кактусиным инстинктом самосохранения. Они раздирали сплетенные отростки перед нами, удирая от смертоносного ножа.

Мы продрались сквозь колючее стадо. Выглядели мы ужасно, но времени подумать об этом не было. Я постоянно смотрел на часы. Минутная стрелка неумолимо двигалась вперед.

– Нам придется сделать марш-бросок, - заявил я. - Бросок по пересеченной местности. Местности, пересеченной всякой дьявольской мерзостью. Впереди побегу я - на правах единственного служившего в армии. До Эль Дьябло осталось немного, чуть больше километра. Насколько я вижу, никаких особых препятствий на нашем пути нет, Демид, у меня к тебе просьба: Лурдес у нас не очень тренированная, вела нездоровый образ жизни. Если она начнет отставать, тащи ее, как на буксире. Темп я возьму довольно быстрый…

Наверное, именно это спасло нас - то, что летели мы, как на крыльях. Я слышал, как ловушки Дьявола щелкают сзади нас, захлопывают свои створки, но не успевают схватить. Хитрости Дьявола имели растительное происхождение. Думаю, что у них была слишком медленная реакция. Все-таки растения - это не животные.

Я затормозил, едва не врезавшись в первую из опор аттракциона. Перед нами был Эль Дьябло - вернее, окраина его гигантского деревянно-железного тела. Дьявол еще продолжал катать людей на своей многокилометровой сороконожке. Он еще не наигрался с мышкой перед тем, как проглотить ее.

– Где мы находимся? - спросил я Цзян.

– Подожди… - Она растерянно оглядывалась, искала хоть какие-то признаки, оставшиеся от прежнего Парка, чтобы сориентироваться. - Я не знаю, Мигель. Здесь все так одинаково…

Место, где мы теперь находились, напоминало мертвый, высохший лес. Длинные узловатые подпорки уходили вверх, держа на своих стволах рельсы высоко над нами. Демон использовал все, что можно, для строительства своих дьявольских горок. Он разрушил рестораны и дома, повыдергивал с корнем деревья, скрутил, как проволоку, толстые железные балки. Это выглядело шатко и непрочно, и непонятно было, как все это не разрушалось и не падало нам на головы. Конструкция не подчинялась законам физики, плевать она хотела на земное тяготение. Она держалась только на причудливой фантазии и воле старого земляного демона. Сзади нас было поле, и взбесившиеся растения приближались к нам, хищно стегая по сухой земле жесткими плетьми. Спереди вытянулись бесконечные подпорки аттракциона. И часы на моей руке тикали в такт моему колотящемуся сердцу. Время, отмеренное нам, пожирало само себя с каждой секундой.

– Я знаю, где он, - неожиданно сказала Лурдес. - Я слышу, как он думает. Я слышу, о чем думает этот демон. Это не испанский, это вообще не человеческий язык. Но я понимаю его. Он говорит: «Вы не успеете, человечки. Вы слишком долго разговаривали там, у выхода, вы потеряли время. И вы не знаете самого главного - как убить меня. Уходите, я отпускаю вас. Вы не нужны мне, вас убьют другие»…

– Где он?! - выкрикнул я. Вовсе мне не хотелось знать, о чем думает Эль Дьябло. Мало ли о чем могут думать Большие Глотки. У меня было на этот счет свое собственное мнение.

– Он там. - Лурдес показала рукой. - Там его сердце - La Puerta del diablo.

– Теперь вперед пойду я. - Демид постукивал своим тесаком плашмя по ладони. - Лурдес, ты пойдешь со мной. Будешь показывать мне направление. Вперед!

8

И Демид оказался прав. Сам аттракцион оказался более уязвимой частью Эль Дьябло, чем та территория, которая его окружала. Я чувствовал, что Дьявол наблюдает за нами, болезненно передергивается от нашего передвижения. Но теперь он не мог достать нас так просто, как раньше. Мы проникли внутрь его тела - гигантского уродливого аттракциона. Мы заразили его, как микробы. Наверное, он работал над этим сейчас, вырабатывал против нас какую-нибудь вакцину. Но для этого ему нужно было время - то самое, которое решало сейчас все.

Мы мчались вперед, ведомые Лурдес. Я удивлялся ее энергии. Зря я боялся, что у нее не хватит сил на такой длительный забег. Я сам едва успевал за ней. Она почти растеряла остатки своего рваного платья, только на бедрах ее еще болталось что-то вроде короткой юбки. Она была похожа на амазонку, полную яростного огня и желания убить врага. Длинные босые ноги ее мелькали в призрачном свете далеких фонарей. Временами она оборачивалась, подбадривала нас криками, и глаза ее светились желтыми кошачьими огнями. Сейчас пришел ее черед стать вожаком нашей стаи.

Цзян бежала рядом со мной. Она держала меня за руку и никак не хотела отпускать ее. Я уже говорил, что из-за нас с Лурдес она осталась без джинсов. Теперь на ней были только трусики, некогда белого цвета, и розовая обтягивающая маечка-топ. Темные кружки сосков проглядывали сквозь мокрую ткань, и упругие грудки идеальной формы подпрыгивали при каждом шаге. Капли пота блестели на голом животе. Анютка выглядела так соблазнительно, что мне хотелось немедленно остановиться, и прижаться к ней, и сказать ей, что я согласен - да, мы будем жить втроем - я, ты, и Лурдес, и черт с ними, со всеми моральными устоями, потому что я не могу жить без вас обеих… Цзян бежала без труда, она дышала ровно, и только сильные мышцы перекатывались под смуглой кожей ее стройных ног. И все-таки я чувствовал, что что-то не так. Она совсем не думала о Дьяволе, она просто забыла о нем. Она думала обо мне. Призыв ее нерастраченной любви передавался через ее руку моему телу и заставлял кружиться мою голову. Она думала только обо мне. Она хотела меня, и немедленно. Она не боялась собственной смерти, но боялась, что могу погибнуть я, и она так никогда и не узнает терпкого и сладкого вкуса нашей любви, мучительной радости слияния наших тел.

Ван бежал сзади нас. Иногда я оглядывался, чтобы убедиться, что он не отстал - все-таки он был пожилым человеком. Весьма пожилым. Выглядел он бодро, но я догадывался, что лет ему было под семьдесят. В таком возрасте люди если и бегают, то маленькими семеняшими шажками, утром, с оздоровительными целями. И не с такой скоростью. Старое сердце может не выдержать такого напряжения.

Старичок Ван Вэй действительно бежал мелкими шажками, только он и не думал уставать. По-моему, он даже не вспотел - единственный из всех нас. Лицо его было спокойной и отрешенной маской - темной и морщинистой. Глаза его были полузакрыты. По-моему, он медитировал на бегу. Он был похож на статую мудрого Будды. Казалось, что он не бежит, а просто летит - перемещается в воздухе, поддерживаемый силой познания и просветления.

Демид был поистине неутомим. Он то мчался впереди и о чем-то переговаривался с Лурдес, то притормаживал, отставал и проверял, все ли в порядке с теми, кто бежит сзади. Он скинул свою майку, и вид его тела поразил меня. Тело настоящего атлета - с эластичными, мощными мышцами, красивое и удивительно пропорциональное. Но не только это потрясло меня. Теперь, с моим обострившимся зрением, я видел, сколько затянувшихся старых рубцов покрывает белую, незагоревшую кожу Демида. Он был весь исполосован, словно когда-то попал в гигантскую мясорубку и чудом выжил. Представляю, сколько пришлось вытерпеть ему в жизни. И в отличие от нас, на нем не было ни одной свежей царапины. После того, как мы продрались сквозь стену кактусов, все тела наши были покрыты кровоточащими ссадинами. У Демида не было ни одной.

– Они были, ссадины, - шепнул он на бегу, поравнявшись со мной. - Эти чертовы кактусы исцарапали меня, как взбесившиеся кошки когтями. Только все мои царапины уже затянулись. За десять минут, все до одной. Таковы свойства моего организма. Я регенерируюсь, как гидра.

– Кто ты, Демид? - выдохнул я вопрос, мучивший меня. - Ты человек? Или, может быть, ты тоже демон - в обличье человеческом?

– Я человек. - Демид усмехнулся. - Только я особый человек. Таких больше не осталось, к великому моему сожалению.

И умчался вперед огромными прыжками, беззвучно отталкиваясь ногами от деревянной гниющей трухи, покрывающей землю.

Наверное, это волшебный бальзам так действовал на нас. Он давал нам силу, но он же и выявлял те качества, которые определяли наши личности, но были до сих пор неявными и только теперь вырастали, выпирали из наших душ, подавляя все остальное. Мы становились все совершеннее, и это пугало меня.

Единственный, кто не изменился, - Габриэль Феррера. Когда-то он был профессиональным акробатом. За последние годы он подрастерял большую часть своей физической формы. Он много курил. Но и сейчас он был совсем неплох. Тело его вспоминало прежние навыки, ноги двигались ровно, грудь уже перестала хрипеть и работала ровно, как машина. К нему пришло второе дыхание. И все же он отличался от нас. Он был несколько чужеродным элементом в нашем пестром обществе.

Я уважал Ферреру, я любил его как старшего товарища. Пока он еще не стал настоящим моим другом из-за разницы в возрасте и положении, но я надеялся, что со временем эта граница сотрется. Я был рад, что Феррера не поддался отупляющему давлению Дьявола. Но никак не мог понять, что Феррера делает здесь, среди нас - Пятерых.

Мы бежали, мы приближались к сердцу Дьявола. Это можно было понять по запаху. Слабое пованивание гниюшего дерева все более забивалось острым, волнующим смрадом горячей крови и дымящейся плоти. Так пахнет на бойне - там, где быкам, только что убитым током, распарывают животы длинными ножами, там, где их рубят на куски топорами. Так пахнет там, где свиней подвешивают за задние ноги и сдирают с них шкуру.

И все мы слышали звук - ритмичное глухое сокращение. Туф-туф… Туф-туф… Это не было похоже на стук колес. Билось огромное сердце. Сердце демона, выросшего из земли. Мы приближались к Вратам Дьявола.

9

Мы стояли около широкой бетонной площадки. Мы узнали ее - фундамент, в который замурованы камни Врат Дьявола. Еще недавно это было полом павильона-вокзала, откуда отправлялись поезда аттракциона Е1 Diablo. Только павильона больше не было, и от рельс остались лишь глубокие, полуобвалившиеся борозды. Колеса адского поезда шумели высоко над нами. Эль Дьябло посадил на свой поезд последнего человека в Парке Чудес, отправил в последний путь свой единственный поезд - длиной в бесконечность забвения и смерти. А потом он разрушил вокзал. Он разрушил все. Теперь здесь была лишь площадка размером десять на двенадцать метров. Бетон пересекали глубокие трещины, он крошился, пятна темного мха и струпья грязно-серого лишайника покрывали его. Это место выглядело так, словно человек лет сто не ступал сюда. Бетон доживал последние свои минуты, он умирал. Он прожил сотню лет за последний час и скоро должен был рассыпаться гравием и песком. Он мешал старому земляному демону, он закрывал камни - пять огромных камней, стоящих здесь испокон веков. Я слышал стук из-под земли: Туф-туф-ф… Туф-туф-ф… Земля содрогалась при каждом сокращении сердца Дьявола. Трещины черными извитыми молниями ползли от центра площадки. Что-то прорывалось оттуда наружу, вверх.

Дьявол проснулся. Он приготовил достаточно еды для первой своей трапезы. Пища эта каталась сейчас на очень длинном поезде по очень длинному и извитому пути и ловила свой кайф. Все эти люди, наверное, пребывали в замечательном настроении. Может быть, так они были вкуснее - люди с веселыми, радостными душами? Души их вернулись а детство. Все они были сейчас детьми - там, в поезде Дьявола. Я подумал вдруг: может быть, детские души вкуснее для Дьявола? Или для того, кого мы называли Дьяволом.

– Сколько времени, Мигель? - спросил Демид.

– Половина двенадцатого.

Я не поверил этому. Мне казалось, что мы добирались сюда, продирались сквозь иглы, бежали сквозь мертвый лес подпорок не меньше часа. Я потерял ощущение времени. Но допотопные советские часики непостижимым образом держали ритм, они знали свое дело. Они стали в шатающемся мире первой стабильной точкой, на которую мы могли опереться.

– Дьявол!!! - заорала вдруг Лурдес и подняла вверх кулаки. - Ты слышишь нас, el hijo de gran puta? Мы добрались до тебя!!! Заткнись, скотина! Мы все равно перережем тебе глотку! Заткнись! Я убью тебя, Дьявол, если ты не заткнешься! Заткнись!!! Заткнись!!!

Она бросилась на бетонную площадку и ударила ее босой ногой. А потом еще раз…

Я схватил ее одной рукой и потащил от фундамента. Одной рукой, потому что в другую вцепилась Цзян и не отпускала ее. Я тащил Лурдес, мокрую, извивающуюся, а она вырывалась и визжала: «Заткнись!!!»

Мы упали все втроем. Я упал на Лурдес и закрыл ей рот своими губами. Она замолчала.

– Что случилось, Лурдес, солнышко? - Я целовал ее губы и щеки, соленые от пота и слез, целовал ее глаза. - Мы пришли, Лурдес. Мы уже пришли. Успокойся.

Цзян лежала рядом и обнимала нас обоих. Она возбужденно дышала. Я понимал, чего ей хочется.

Чувства выпирали из нас, как иглы из ватной подушечки. Как булавки из головы Страшилы, набитой отрубями. Горячность Лурдес, влюбленность Цзян… Но где же была моя сила?

– Скажи ему, чтобы он заткнулся, - прошептала Лурдес. - Я больше не могу! Дьявол кричит в моей голове… Он смеется там. Я глохну от этого. Мне больно, Мигель. Мне так больно… Он убьет меня…

Лурдес оказалась телепаткой, она слышала мысли демона. И теперь, когда Эль Дьябло был совсем рядом, она сходила с ума от этого. Я видел, как расширились от боли ее зрачки. Пальцы ее вцепились в землю, царапали землю, метались, как умирающие сороконожки. Лурдес вскрикнула, тело ее выгнулось, дыхание стало прерывистым. Дьявол убивал ее быстро и хладнокровно, и я ничего не мог поделать с этим.

Могучие руки схватили меня за поясницу, подняли в воздух и кинули прочь. Я покатился кубарем. Я сразу же вскочил и помчался обратно, но место мое уже было занято. Там находился Демид.

Он хладнокровно сел на живот Лурдес и прижал ее к земле. Он надел ей что-то на голову. А потом положил обе руки на ее грудь и начал массаж. Он растирал ее грудь, и плечи, и мочки ушей. Я не мог понять, дышит Лурдес или нет. Казалось, что она умерла.

Я наклонился над ней. На голове у Лурдес был тонкий серебряный обруч.

– Я тоже проходил через это, - тихо сказал Демид. - Очень тяжело стать вдруг телепатом. Отвратительно слышать мысли людей, которые окружают тебя. Все равно что стоять по макушку в дерьме. Все равно что засунуть голову в работающий мотор. Нечем дышать, ты глохнешь. Это сводит с ума. Самое трудное - научиться не слышать.

– Что с ней будет?

– Все будет в порядке.

Демид пружинисто поднялся на ноги, и вот уже вышагивал между нами, и блестел своими завораживающими глазами, и отдавал распоряжения:

– Мы теряем время! Цзян, быстро поднимайся на площадку. Мигель, хватит таращиться на свою красотку, тащи ее сюда. Ван Вэй, какого черта ты стоишь? Ты нашел пять точек?

– Да, сэньшэн! - Старик отвесил поклон Демиду. - Я вижу их.

– Разведи всех по местам. Шустрее двигайтесь! Спать потом будете!

Лурдес очнулась. Мне хотелось поговорить с ней, успокоить, но некогда было. Слава богу, кажется, она чувствовала себя неплохо. Да нет, что там неплохо! Желтые огоньки снова зажглись в ее глазах, она снова рвалась в бой. Демид знал, что говорил.

Мы вскочили на платформу. Ван нарисовал в центре платформы какой-то знак черным и желтым мелом и поставил на него восемь черных свечей в виде сидящих человечков. Потом он начертил на бетоне красным мелом пять кругов, отстоящих друг от друга метров на пять. В один из них он поставил Цзян и начал что-то объяснять ей. Остальные круги, очевидно, должны были занять я, Демид, Лурдес и сам Ван.

– А я? - раздался вдруг голос. - А мне что делать? Куда мне вставать?

Феррера. Мы совсем забыли про него. Он стоял, удрученно опустив руки, - никому не нужный сильный и умный человек.

– Стой там, где стоишь! - Демид ткнул ему в грудь пальцем. - Ты не принадлежишь к нам, пятерым. Обижаться тут не на что, дружище, просто так разложились кости. Ты тоже не поддался влиянию демона - как минимум, это говорит о том, что ты - тоже скрытый паранорм. Наверное, ты не просто так пришел сюда, в этом деле не бывает случайностей. Но пока для тебя работы нет. Поэтому стой здесь и молчи. Если понадобится, я позову тебя.

Демид прыгнул на платформу. Он подошел по очереди к каждому из нас, нарисовал каждому на лбу китайский иероглиф красным маркером. Сам надел каждому из нас серебряное кольцо - на мизинец правой руки. Зажег свечи в центре площадки. А потом встал в последний оставшийся кружок.

Да, в излишней мягкости обвинить его было нельзя. Он был жестким руководителем. Но и быстрым, что было крайне необходимо в нашей теперешней ситуации.

Поэтому я удивился, когда Ван вытянул в его направлении палец и сказал:

– Демид - это ТЕРПЕНИЕ.

Все замерло вокруг нас. Казалось, даже шум поезда начал стихать. Удары сердца демона стали глуше. Мы стояли и слушали, что говорит Ван Вэй негромким голосом, боялись пропустить каждое его слово.

– Демид - это ТЕРПЕНИЕ особого рода, - продолжал старик. - Демид может показаться вам резким, но терпение его рассчитано не на дни, а на тысячелетия. Иногда это человеческое свойство бывает главным. Но не сегодня. Звезды сказали, что сегодня главное - это СИЛА. Сила - это Мигель, Сила его живая и быстрая, но только такая и нужна в борьбе с большими демонами. Ань Цзян - это ЛЮБОВЬ. Любовь чистая и нежная, подобная благоухающему цветку лотоса, она расцветает и тянется к самым звездам. Лурдес - это СТРАСТЬ. Страсть, сжигающая себя и всех, кто прикоснется к ней. Ты - самый опасный человек здесь, Лурдес. Ты можешь быть опасной для себя и других, если не сумеешь справиться со своей страстью. Направь же природу свою против врага нашего, и усиль всех нас, и не сгори при этом сама. Обруч, который у тебя на голове, поможет тебе в этом. Вот и все. Я сказал все, что хотел сказать.

– А ты кто? - Может быть, сейчас не положено было задавать вопросов, но я не удержался.

– Я - МУДРОСТЬ, - произнес он. И замер окончательно.

– Значит, так, - заговорил Демид. - Мы присутствуем при очень интересной процедуре - изгнании большого демона посредством пентаграммы и заклинаний. Никто из вас, естественно, ни черта не понимает, но это не так уж и важно. Это технические детали - увы, у меня нет времени объяснять их, все расскажу потом, если выживем. Выглядеть эта процедура будет так: мы с Ваном будем произносить всякие непонятные слова. Потом появятся лучи, они свяжут наши серебряные кольца подобием пятиконечной звезды. Это и есть магическая пентаграмма. Потом, вероятно, вы увидите демона. Выглядеть он будет не очень приятно, это я вам обещаю. При этом будут, как водится, трясения земной поверхности, великий глас, всепожирающий огонь и прочие прелести. Вы должны стоять. Просто стоять и ничего не делать. Это будет самым трудным - устоять на месте. Потому что все, что вы испытывали в своей жизни до этого, покажется семечками по сравнению с этим. И наконец! Внимание, Мигель! Когда я скажу: «Кидай!», ты метнешь свой кинжал. Тебе придется сделать это левой рукой, правую поднимать нельзя. Ты сможешь попасть демону в сердце?

– Постараюсь, - пробормотал я. - А где у демонов сердце?

– У демонов нет сердца. Но ты кидай туда, где у него должно быть сердце. Представь, что оно там есть. Хорошо?

– Пойдет.

– Тогда начинаем.

Демид говорил оживленно и довольно остроумно. Он держался так, словно каждую неделю убивал по демону. Конечно, он подбадривал нас таким образом. Но я хорошо помнил про те пятнадцать процентов, в которых заключался наш шанс на выживание. И еще вот что пришло мне в голову: никто не говорил, что все Пятеро могут погибнуть или, наоборот, выжить. У каждого из Пятерых была своя судьба. Мог погибнуть кто-нибудь один, наименее стойкий. Или даже трое… И вполне было вероятно, что шансы выжить у таких опытных людей, как Ван и Демид, были намного выше, чем у нас, троих новичков.

Руки мои слегка дрожали.

Я боялся. Я не чувствовал в себе какой-то особой силы, не видел какой-то особенной роли, делающей меня в нашей пятерке первым. Метнуть кинжал вовремя-а почему бы и нет? На это, пожалуй, я был способен - всегда, в любом состоянии. Единственное, что я осознавал хорошо, это была торжественность момента. Конечно, мы не были облачены в церемониальные одежды. Собственно говоря, на всех нас, кроме Вана, не было почти никакой одежды. У нас не было молитвенников в руках, не играл орган, никто не размахивал кадилом и не разбрызгивал святую воду. Мы работали, так сказать, в походных условиях. Но все равно: эти мгновения, последние перед началом изгнания демона, были самыми красивыми и торжественными за весь сегодняшний сумасшедший день.

Низкий звук раздался над площадкой. Он вибрировал в странной гармонии несочетаемых нот. Слова - растянутые, искаженные, не похожие на звуки, которые может издать человек. Это Ван, закрыв глаза, запел мантру,

– Adiutorium nostrum in nomine Domini, qui fecit coe-lum et terram… - громко провозгласил Демид. - Surge, illuminare![ Помощь наша в имени Господа, сотворившего небо и землю. Восстань, светись! (лат.)] I maan toe lataan sijerusta ex ton, ex toan! Bas wisago erta, erta res ertanio…

Понять то, что произносил Демид, было совершенно невозможно. Здесь были обрывки из католических молитв и фразы на совершенно непонятном языке. Но звучало это красиво. Я стоял и ждал.

– Именем Божьим, аминь! - закончил Демид.

Я видел, как он прищурил глаза и сжал зубы. Такие лица бывают у людей, которые ожидают, что сейчас их окатит ледяной водой. Демид знал, что сейчас произойдет что-то очень неприятное. Он уже видел такое. Он приготовился к этому.

И… И ничего не произошло.

10

Часы на моей руке все так же ритмично тикали. Мы стояли и смотрели на знак в центре нашего круга, на ровные красные язычки восьми свечей, смотрели друг на друга. Смотрели все более недоуменно. Ничего не произошло и не собиралось происходить.

– Где демон? - Лурдес первая нарушила тишину. - Где демон, черт его возьми?!

– Помолчи, - прошипел Демид. - Подождите… Подождите немного…

– Не будет никакого демона! - взвизгнула Лурдес. Она сорвалась со своего места и решительно зашагала к Демиду.

– Стой на месте! - заорал Демид. - Ван же предупреждал тебя, goddamned fury[Проклятая фурия (англ.).], чтобы ты не куролесила! Умерь свои страсти! Ты сейчас все испортишь!

– Это ты все испортил! - Лурдес толкнула Демида в грудь, он не удержался и сделал шаг назад со своего места, обведенного красным мелом. - Ты - самоуверенный болван! Ты ни черта не знаешь! Ты делаешь все неправильно, а времени у нас осталось в обрез! Нет у нас времени на твои идиотские эксперименты. Неужели ты ничего не слышишь?! Ты же тоже телепат, черт тебя побери! Разве ты не слышишь, что говорит Дьявол?

– Ты с ума сошла… - пробормотал Демид. - Господи, вот невезение! Попались мне помощники сумасшедшие. Ты не должна слышать демона. У тебя обруч на голове, он защищает от посторонних мыслей…

– А я все равно слышу его! - Лурдес наступала на Демида, и он вынужден был отходить назад. - Слабо, но слышу! Он смеется над нами. Он говорит: «Они все делают неправильно! Они - ослы, они не могут даже правильно понять подсказки!» Он говорит: «Никогда мне не попадалось таких тупых Пятерых. Они не успеют!»

– Демид, - вмешался я. - Может быть, дело в том, что ты не знаешь истинного Имени демона? Помнишь, ты говорил? Это то, чего не хватает в твоем заклинании.

– Дело не в этом… - Демид торопливо шагал ко мне словно надеясь спастись от Лурдес, поговорить с нормальным человеком. - Понимаешь, Мигель… Словесная формула, которую я произнес, еще не изгоняет демона, она только как бы выдергивает дух его на поверхность. Что-то должно было произойти обязательно. И - ничего… Даже кольца не сработали.

– Значит, все-таки что-то не так?

– Что-то не так, - удрученно признался Демид.

– Демид - не профессионал! - заявила Лурдес. - Он возомнил о себе слишком много. Ван, может быть, ты что-то скажешь? Мне кажется, что ты умнее, чем этот гений демонологии.

Ван молчал.

– Я знаю, - сказала вдруг Цзян. - Мы забыли. Была подсказка… Мы пропустили очень важное. Мигель, ты чувствуешь силу? Свою большую СИЛУ?

– Нет, - сказал я. - Ничего я не чувствую.

– Мы не обратили внимания. Там, в послании де Балмаседы, было написано… Я сейчас вспомню. «Два самых страшных для Дьявола качества должны будут слиться воедино. И только так можно убить Дьявола в его сердце». Кажется, так.

– Что ты имеешь в виду? - На этот раз я покинул свое место и быстро пошел к Цзян. - Какие два качества?

– Одно - это СИЛА. Это ты, Мигель. А второе - ЛЮБОВЬ. Это я ЛЮБОВЬ… Нам нужно слиться воедино.

– Я не совсем тебя понимаю.

– Почему это ты так решила? - раздался голос Лурдес. Она, кажется, все уже поняла. - Может быть, должны слиться СИЛА и СТРАСТЬ? Это тоже может победить Дьявола!

– Ань Цзян права. - Тихий голос старика вдруг перекрыл все наши крики. - Сила и любовь. Конечно, как я мог это забыть? Вы должны быть вместе. Вы должны действовать как единое целое, Мигель и Цзян. Только тогда, Мигель, ты обретешь свою большую СИЛУ, которой нам сейчас не хватает.

– Но как это можно сделать? - Я все еще недоумевал. Я был самым тупым здесь, на этой платформе. Правильно говорят: сила есть - ума не надо.

– Все уже давно поняли, - Цзян положила руки ладонями мне на грудь, посмотрела мне прямо в глаза, и мне стало не по себе от ее любви, обволакивающей как туман. - Мы должны с тобой слиться в любви. Совсем, понимаешь? Мы должны с тобой стать единым. Должны заниматься любовью.

– Ну не сейчас же?

– Сейчас, - твердо сказала Цзян.

– Я - против! - выкрикнула Лурдес и топнула ногой. - Вы сбрендили, ей-богу! У нас остается двадцать минут, а вы собираетесь устраивать тут секс-шоу! Цзян, отойди от Мигеля! Он мой!

– Он будет твой… - Цзян говорила тихо, но руки ее действовали, медленно стягивали маечку. - Он будет твоим, Лурдес. Но сейчас он - мой. Я люблю тебя, Мигель…

– Я люблю тебя, Цзян, - прошептал я и дотронулся до ее рта губами.

– Ostia puta! - Лурдес рванулась к нам с явно агрессивными намерениями, но Ван поймал ее за руку.

– Потом тебе будет стыдно, - тихо сказал он. - Им не будет стыдно, что они делали это перед нами. Потому что это - чистое чувство. Это - красота. Это - любовь, земная и небесная. А тебе будет стыдно за ту ярость, что не смогла сдержать ты в себе. Тебе будет стыдно, потому что ты обнажилась этим больше, чем они, снявшие свои одежды. Ревность - тоже страсть, но не лучшая из страстей. Но знаешь, Лурдес, не мучайся и не стыдись этого. Потому что такова твоя внутренняя природа. Здесь такое место - оно заставляет нас проявлять свои истинные чувства. Когда все это кончится, ты снова обретешь себя. Ты станешь сильнее и мудрее, Лурдес, ты успокоишь пламя своей души. Ты - хороший человек, Лурдес, мы любим тебя. Успокойся. Все будет хорошо.

И Лурдес вдруг прижалась к нему, обняла его, спрятала лицо свое. Она не хотела, не могла видеть нас с Цзян. Я не знаю, плакала ли она в этот миг. Но она расслабилась, отдала свою боль Вану.

И Ван тоже не смотрел на нас, он закрыл глаза. Скорее всего, ему не было особого дела до нас. Он что-то тихо говорил Лурдес.

И Демид не смотрел. Он сидел на платформе, спиной к нам, болтал ногами в воздухе и о чем-то раздумывал. Что-то вырезал из деревяшки своим кошмарным тесаком.

Ферреру я не видел вообще. Может быть, он обиделся и ушел?

Мы с Цзян словно остались одни. Мы не видели никого. Мы забыли, в каком месте мы находимся. Мы видели только друг друга. Чувствовали друг друга.

– Цзян, тебе страшно? - спросил я.

– Нет, нет. - Цзян улыбнулась. - Я знаю, что это немножко больно, когда в первый раз. Но ты ведь будешь со мной ласковым, Мигель? Я не боюсь боли. Я хочу тебя. Я так тебя люблю…

Она опустилась на колени. Развязала тесемку, удерживающую мои широкие хлопчатобумажные брюки. Спустила их и прижалась лицом к моему животу.

– Вот ты какой… - Она медленно водила язычком по моей коже. - Ты такой красивый… Я всегда знала это, я так хотела тебя увидеть. Почему ты не позволял мне это сделать?

Она облизывала меня, как кошка. Она наслаждалась моим вкусом.

Я опустился на колени рядом с ней и обнял ее. Ее упругие грудки прижались к моей груди. Я провел рукой по ее спине, и она выгнулась, подалась ко мне. Я опустил руку ниже, моя ладонь скользнула по ее попке - нежной и гладкой. Девушка оторвалась от меня, откинулась и мягко легла на землю, прямо на мох, покрывавший бетон толстой подушкой. Она подняла руки и закрыла глаза.

Я снял с нее трусики. Я гладил ее. Я целовал ее везде и чувствовал, как глубокая ложбинка ее наполняется влагой.

Она не вскрикнула, когда я вошел в нее. Она только прикусила нижнюю губу, глубоко вздохнула и тут же прижалась ко мне, обвила мою спину ногами. Она двигалась вместе со мной - и сразу же правильно, словно мы снова занимались с ней на лужайке и делали упражнение, которое разучивали уже много раз. Она была горячей - там, внутри, и я чувствовал, как капельки крови стекают по ее коже и мягко зарываются в мох.

Я закрыл глаза. Мы летели. Космос окружал нас - почему-то не черный, а мягко-синий, драгоценное шелковое покрывало в белых крапинках звезд-жемчужин. Цветы тянули к нам свои девственные бутоны, дотрагивались до нас нежными нетронутыми лепестками, распускались под нами, над нами, в нас самих, раскрывая благоухающие сердца. Мы двигались друг к другу. Мы танцевали и не могли вырваться друг из друга. Мы слились, и любовь наша и сила наша смешались в одной чаше пряным и сладким, соленым и ароматным бальзамом - тем самым, выпить который можно только один раз в жизни. Потому что он всегда бывает разным.

Со мной было такое уже тысячу раз. И никогда не было такого. Мы неслись, обняв друг друга, через тысячелетия страдания и боли, через тысячелетия любви и нежности. Это было покаянием, пробившимся сквозь жесткую кору старых человеческих грехов. Это была жертвенная кровь. Радость, вспыхнувшая среди мрака и ужаса. Любовь земная. Любовь небесная.

Я не помню, что было с нами дальше. Как все это кончилось.

Когда я открыл глаза, я обнаружил, что лежу на спине. Лицо Цзян склонилось надо мной, губы ее изгибались в нежной улыбке. Я хотел что-то сказать, но она приложила пальчик к моему рту.

– Спасибо, Мигель, - сказала она почти беззвучно. - Вставай, нам пора. Я не знаю, что будет дальше. Но знаю, что жила на этом свете не зря.

Она пошла к своему месту, и я смотрел, как она идет, ступает по мху босыми ногами. Она уже оделась. Я поднялся. Натянул штаны и завязал тесемку.

– Мы готовы, - произнес я. - Можно начинать.

11

Я и в самом деле был готов. Я чувствовал себя совсем по-другому. Все изменилось. Изменилось вокруг нас, изменилось в нас самих. Я чувствовал, что мы, все Пятеро, стали вдруг такими, какими и должны были быть. Цзян обрела свою любовь. Демид - свое терпение. Лурдес справилась со своей страстью, и теперь страсть ее была похожа не на бурлящий вулкан, а на жало со смертоносным острием, готовое поразить врага. А я обрел свою силу.

Только Ван не изменился. Он, наверное, всегда был мудрым - за десятки лет до того, как мы родились. Он был слишком старым, чтобы меняться. Да и ни к чему ему это было.

Я обрел свою силу. Я не знал, в чем это выражалось. Только вот стоял теперь спокойно, и сжимал в левой руке нож, и ждал, что произойдет. Я не беспокоился больше ни о чем, не думал о том, что мы не знаем имени демона. Я просто дожидался своей минуты. Теперь я знал, что я - не простой статист, не подставка для магического кольца. Я знал, что роль моя важна.

Времени у нас оставалось мало. Часы неумолимо отсчитывали последние минуты до полуночи. Атмосфера вокруг сгустилась. Не было уже так темно - красные облака выползли на небо, как огромные слизни, и бросали тревожный отсвет на наши лица. Облака закручивались гигантским водоворотом, занимающим все небо, образовывали воронку, смерч, вихляющийся кончик которого висел прямо над центром площадки. Он находился еще высоко, но, как хобот, медленно опускался вниз. Страшный треск слышался со всех сторон - это ломались подпорки, удерживающие рельсы аттракциона. Петли змеиного тела Эль Дьябло проседали тут и там, но каким-то образом не рушились пока на землю. И еще один звук был слышен все громче. Он нарастал и закладывал уже барабанные перепонки, но нельзя было поднять руки, чтобы заткнуть уши и не слышать этот ужасный звук. Крик - сперва тихий и изумленный, потом все более громкий и просто оглушительный, состоящий из криков тысяч людей. Люди в дьявольском поезде пробуждались и обнаруживали, куда занес их зов Дьявола. Детские грезы кончались, сменялись кошмаром настоящего.

Эль Дьябло прекратил создание иллюзий. Закончил свое шоу.

Биение сердца демона превратилось в яростные удары, Бетонная площадка сотрясалась, все новые трещины ползли из ее центра, и свечи в круге жалобно качались, чудом удерживая свои огоньки.

Дьявол вылезал из своей могилы.

– Начали, - произнес Демид. И тут же начал снова произносить заклинание. А Ван запел мантру.

Только на этот раз все было по-другому. Тонкие лучи, как серебряные струны, связали наши кольца. Сперва они были еле видны, а потом вспыхнули фиолетовым сиянием и разрезали мрак на геометрические фигуры. Дрожь прошла по моему телу. Гигантская пятиконечная звезда светилась над Вратами Дьявола.

Мощный удар снизу выломил большой кусок бетона из центра площадки и подкинул его вверх. Свечи разом погасли, разбросанные в стороны.

– …Аминь! - произнес Демид. Сказал он это почему-то с хищной кривой усмешкой, и в глазах его вспыхнули огни. Таким тоном можно было произнести: «Охота начинается».

Огромная когтистая лапа показалась из пролома в платформе и зашарила вокруг. Она шутя отбросила кусок бетона весом в пару центнеров в сторону. Каждый палец этой руки был размером со взрослого человека. Когти на ней были метровой длины. И она была покрыта длинной рыжей, почти красной шерстью. Воистину - рука Дьявола. А потом она снова исчезла в провале.

Через некоторое время на краю ямы показались сразу две руки. На этот раз они были простыми человеческими, нормального размера. Потом из-за края ямы появилась остроконечная лысая макушка. Следом - два маленьких настороженных глаза. И наконец весь человек подтянулся, уперся коленом в край ямы и вылез наружу.

Он был гол, если не считать экзотической набедренной повязки. Особым изяществом фигуры не отличался - тонкие и непропорционально длинные руки и ноги с огромными кистями и стопами. На тонкой шее качалась голова грушевидной формы - с толстыми щеками и острой маковкой. Мясистый розовый нос, свисающий чуть ли не до рта. Впалая грудь, толстый живот. Бледная кожа, покрытая рыжими волосами на груди и на спине.

– Уф-ф, - сказал он, сел на бетонную глыбу и вытер пот со лба. - Жарища у вас тут - ужас просто! Как вы тут живете?

Я стоял, открыв рот. Я ожидал увидеть все что угодно, но только не такое. Этот человек больше всего напоминал пожилого сантехника на пляже, не хватало ему только шляпы, сделанной из газеты.

– Вы кто? - ляпнул я. - Вы как в эту яму попали? Демона там не видели?

– Видел, - сказал дядька. - Страшный такой - полкилометра шириной, полкилометра высотой. Или наоборот.

– Назови свое имя! - торжественно провозгласил Демид.

– Щас. Разбежался. - Человек ткнул в направлении Демида волосатым кукишем. - Может, тебе еще паспорт показать?

– В таком случае, начинаем процедуру изгнания.

– Ну вы что, ребята? - человек развел руками. - Дайте хоть отдышаться-то, в самом деле! Думаете, легко такие камни ворочать? Тем более, не жрал уже давно. Видишь, опух весь с голодухи. Нет, ну просто никакого почтения к старикам! В наше время не так было…

– Мигель, ты готов? - Демид не обращал на его слова ни малейшего внимания.

– Да, - сказал я. Хотя, честно говоря, не уверен был, что смогу воткнуть нож в сердце такого мирного пенсионера,

– Это ты зря, - Демид недобро блеснул глазами. - Сейчас увидишь, какой он мирный.

Первым начал Ван. Он снова затянул тягучую хриплую мантру. А потом вступил Демид:

– Teen vaalas ten, afiama ten vijerusta…

– Я все объясню вам, юноша. - Уродливый человечек обращался явно ко мне. - Вы, я вижу, терзаетесь вопросом, почему я такой маленький и нестрашный? Дело в том, что проклятые люди испортили мой дом, покрыли его вот этой безобразной коркой искусственного камня. Как вы его называете? - Он показал пальцем вниз.

– Бетон.

– Да. Бетон. Мне надоело ломать его…

– … Visszontlatarista, kedves baratom! Visszontlatarista… - громко продолжал произносить свою тарабарщину Демид. Человек не обращал на него особого внимания.

– Вот. Я, видите ли, довольно большой, - заявил человечек. - И я решил проделать маленькую дырку и вылезать из нее по частям. Делается это довольно просто. Вот так…

Он вытянул руку в направлении пролома, и та начала расти. Рука его вытянулась, как бледный кожаный шланг, и погрузилась в дыру. Она пульсировала, раздувалась и опадала, словно по телу белого толстого червя протискивались большие куски пищи.

– Я старый, - сказал он. - И земляной. Я там, внизу. И к тому же я большой. Я уже говорил вам, что я большой?

Я кивнул.

– … Y poshol ty na chren, staaryi zjemljanoi urod, ubiraysja k chertu, ty wsekh nas dostal!… - торжественно провозглашал Демид. Впрочем, за точность того, что он произносил, я не ручаюсь. Вполне возможно, что говорил что-нибудь совсем другое. Я не успел записать.

Между тем человечек наш совершенно менял свой вид. Он раздувался. Он все меньше был похож на человека - скорее на гигантскую бледную гусеницу, увенчанную подобием человеческой головы. Кожа лопалась на нем и слезала большими клочьями, и куски ее падали на землю, сворачиваясь в трубки. Образина эта была уже метра три длиной, корчилась, извивалась и сбрасывала с себя шкуру слой за слоем. Мне очень хотелось вонзить нож ей в сердце - но куда теперь я мог его воткнуть? Все это было сплошной задницей. Мне оставалось только ждать. А Демид все произносил и произносил свои бессмысленные слова. Как только он мог такое запомнить? Или он придумывал все это на ходу?

Ручки, и ножки, и голова, оставшиеся от прежнего человечка, сперва болтались по бокам монстра, как бесполезные отростки, а потом окончательно втянулись в разбухшую аморфную массу. А теперь две новых могучих ноги росли из нижнего конца огромной десятиметровой твари. И сразу четыре руки. Из той уродливой шишки, которая, наверно, означала голову, высунулись два длинных улиточьих рога. Мутная слизь текла с них и падала каплями на землю.

Метаморфозы происходили и с аттракционом El Diablo. Он сворачивался. Сжимался со страшным треском деформирующихся рельсов. Подпорки его переступали, как ноги огромных голенастых птиц, подтаскивали петли рельсов все ближе к центру аттракциона, подламывались временами, но пока еще не обрушивали железную дорогу на землю. А поезд не прекращал своего движения! Наоборот, он несся все быстрее, умудряясь каким-то образом не слетать на виражах, становящихся все запутаннее и круче. Эль Дьябло сжимался в компактный клубок, и мы находились в самом центре его.

– …You, bloody dogshit, dirty stupid asshole, fuck away to your goddamned hell for Heaven sake… - провозглашал Демид. Ван Вэй монотонно пел мантру и раскачивался взад-вперед.

Огромная пятиконечная звезда горела над платформой. Демон корчился внутри нее, дергал руками и ногами, как невероятных размеров младенец, только что появившийся на свет. Острые рога его затвердели, торчали вверх и в стороны - каждый длиной в две моих руки. Сам демон не был уже похож на личинку, он обрел форму. Теперь он выглядел, как Дьявол. Самый настоящий Дьявол, словно сошедший с картины средневекового художника. У него были две мощные ноги, увенчанные острыми козлиными копытами, две пары когтистых рук и длинный хвост, заканчивающийся змеиной головой. Демон был покрыт длинной красной шерстью, свалявшейся клочьями. Он лежал на спине, и моргал толстыми роговыми веками, и смотрел в небо. Хобот облачного смерча спустился уже низко, он бешено вращался и втягивал в себя пыль и мелкие камешки, как пылесос. Дьявол протянул трехметровую лапу вверх, схватил этот хобот и подтянул его к себе. Открыл пасть, ощерившуюся длинными желтыми клыками, и присосался к небесному шлангу. Облака на небе закрутились быстрее, проваливаясь в воронку смерча. Младенец-демон с хлюпаньем втягивал в себя кровь облаков, он насыщался, и брюхо его раздувалось, становясь похожим на шар.

Все это жутко не нравилось мне. Демон завершал свое возрождение к жизни, а Демид и не думал заканчивать выкрикивать свою безумную тарабарщину. Я начал уже сомневаться, что от нее есть хоть какой-нибудь толк. Пентаграмма наша дрожала и колебалась в воздухе. Все труднее было удерживать ее - казалось, что лучи, связывающие наши кольца, сделаны из раскаленных металлических прутьев. Они вибрировали, и дрожь их сотрясала наши тела, как приступ лихорадки. Правая рука моя онемела, я уже не чувствовал ее. Зубы мои клацали, пот заливал лоб, но я не мог поднять руку, чтобы вытереть его. Я стоял из последних сил.

Пора было заканчивать с этим. Время наше завершалось. Начиналось время демона.

Дьявол отбросил вдруг в сторону свой небесный шланг и громко рыгнул, обдав нас облаком горячего смрадного пара. Он уперся одной из рук в землю и легко вскочил на свои козлиные ноги. Он был теперь высотой с трехэтажный дом. Он дышал с присвистом. Жуткая звериная вонь заполнила все пространство.

– Все, хватит, - прорычал он. В реве его был слышен бешеный свист ледяного ветра, и грохот сталкивающихся скал, и низкий рокот надвигающегося землетрясения. - Я вырос бы больше, но ваша проклятая ловушка мешает мне. Это неважно. Неважно… Вы слишком глупы, чтобы причинить мне вред. Время человеков кончается. Люди больше не обладают силой!

Хвост его вытянулся в сторону Демида. Сплюснутая змеиная голова, размером с телячью, качалась на конце хвоста, высовывала раздвоенный язык, и капли яда стекали с ее длинных клыков.

– Бесссмертный… - прошипела она. - Зря ты пришшшел сюда, кимвер… Ты попался, кимвер. Ты умреш-шь первым…

Что- то изменилось в голосе Демида. Появилась в нем некая торжественность, и скрытая ярость, и даже нетерпение. Он выкрикнул последние слова заклинания, и все замолкло. Только огромная треугольная голова качалась перед его лицом и готовилась к змеиному броску.

Демид поднял вверх левую руку и повернул ее ладонью вверх. На ладони его появился маленький оранжевый шар. Он рос, и достиг уже размеров апельсина, и ослепительно светился в темноте.

– Вот тут ты ошибаешься. - Демид ухмылялся, лицо его пылало в оранжевом отсвете шара. - Я намного переживу тебя, Большая Каменная Глотка. Не тебе решать, когда мне умирать.

Он дунул на шар, и тот покатился по ладони, скользнул по пальцам и продолжил свое движение в воздухе. Змеиная голова бросилась на Демида, распахнув пасть до немыслимых пределов. Шар влетел прямо в змеиную глотку. Большую глотку.

Голова рептилии разлетелась на части, словно проглотила разрывную гранату. Огонь побежал по хвосту Дьявола как по бикфордову шнуру, шипя и рассыпая искры. Шкура демона вспыхнула вся разом, как тюк сухой пакли. Демон взмахнул четырьмя когтистыми лапами и взревел от боли. И весь огромный аттракцион дернулся от боли вместе с ним. Дьявольский паровоз затормозил, завизжал, выпустив из ноздрей струи зловонного зеленого дыма. Вагонетки еще продолжали свое движение, они не могли остановиться так резко. Они сшибались друг с другом, наползали друг на друга, сталкивали друг друга с рельсов. Рамы, державшие пассажиров, поднялись вдруг вверх - одновременно во всем огромном поезде. Эль Дьябло не держал больше своих пленников, он отпустил их. И теперь большая часть его пленников находилась в свободном падении. Люди вылетали со своих мест, кувыркались в воздухе, вышибленные ударами, они сыпались с неба, как визжащий окровавленный дождь, размахивающий сотнями рук, сотнями ног. Подпорки начали рушиться с грохотом, погребая тела под своими обломками. Рельсы падали на землю. Они вели себя как живые - как обезглавленные змеи, бьющиеся в агонии. Они извивались, скручивались гигантскими клубками и превращали все, что попадалось на их пути, в кровавые ошметки.

Катастрофа, которая привиделась мне сегодня на Большом Змее, была невинной детской игрой по сравнению с этим. Дьявол, объятый огнем, метался на площадке. А огромное змеиное тело аттракциона, созданное его фантазией, распадалось на части вокруг нас, калеча и убивая людей. Пространство сворачивалось вокруг нас. Деревянные балки, бревна, куски рельсов многометровой длины, горящие обломки вагонеток, расчлененные, разорванные тела людей - все это летело сюда, к сердцу аттракциона, к бетонной платформе, под которой находились Врата Дьявола. Летело, крутясь ураганным смерчем смерти. И падало вниз, нагромождалось в кучи, не в силах преодолеть невидимой преграды.

Мы, Пятеро, стояли, сжав кулаки, сжав зубы, на границе двух рушащихся миров, чтобы не дать этим мирам поглотить друг друга. Мы и были границей этих миров. Мы повернулись спиной к своему миру, в котором умирали люди, чтобы не дать Дьяволу пройти дальше и убить всех .Мы стояли лицом к миру старого земляного демона, проснувшегося, чтобы насытить свой многовековой голод. Мы не держались за руки. Но руки наши связывали магические лучи пентаграммы. Связывали крепче самых толстых цепей.

Мы смотрели прямо в мир демона. Балмаседа когда-то сказал мне, что такие миры называются тонкими. Но я не назвал бы его тонким. Он был груб и безобразен, этот нечеловеческий мир. Чернота двигалась в нем, ворочалась, как зверь, разбуженный от спячки, свивалась клубами копошащихся голодных червей. Они пожирали время и пространство, эти твари. То, что некогда было бетонной платформой, на глазах превращалось в прах, осыпалось серой пылью в стометровый колодец.

Пола под нами уже не было. Только пять кругов, очерченных красным мелом, на которых мы стояли, оставались еще стабильными в распадающемся мире. Мы висели над бездной. Под нами выросла глубокая шахта. Невидимые стены ее, в форме пятигранной призмы, опускались вниз от нашей звезды-пентаграммы. И заканчивались на дне, на лучах другой пентаграммы. Ее вершины образовывали пять человек. Другие Пятеро.

Я видел их фигурки там, внизу. Они стояли на зеленой холмистой равнине. Там не было Парка Чудес. Еще не было, потому что его должны были построить только через несколько сотен лет. Я узнал их. Один из них был дон Рибас де Балмаседа, он стоял прямо под Демидом. Под Ваном находился Педро. А подо мной - Франсиско Веларде собственной персоной. Не зря все-таки я рисковал собственной шкурой, спасая его.

Они видели нас. Они подняли головы и смотрели на нас оттуда, из бездонного колодца прошлого. Может быть, Франсиско хотелось помахать мне, но он не мог поднять руку. Потому что он, как и я, удерживал пентаграмму. Удерживал границу миров.

А еще там были две девушки. Они стояли под Лурдес и Цзян. Дона Фернандо де ла Круса там не было, и это обрадовало меня. Мне не хотелось видеть его. Врата Дьявола теперь находились там, на дне. Я ясно видел пять огромных валунов - остроконечных, наклонившихся друг к другу макушками, как пять жал гигантской пиявки, высунувшей челюсти из земли.

Демон визжал, подобно стаду свиней, одержимых легионом бесов. Он метался от стены к стене и отлетал от них, как гигантский теннисный мяч, объятый пламенем. Он был заперт в ловушке.

– Мигель, ты готов? - услышал я голос Демида.

– Да.

– Кидай нож!

Я хотел сказать, что не знаю, куда метать свое оружие, что понятия не имею, где находится сердце в этой взбесившейся горе полыхающей демонической плоти. Но я не успел. Демон с воем метнулся вниз. Он прочертил пространство, как комета, оставляя за собой огненный хвост. И растекся по дну шахты морем раскаленной лавы.

Все они должны были сгореть заживо, те пятеро внизу. Я даже закрыл глаза от ужаса. Не выдержал. Но когда я открыл глаза, я увидел, что все они стоят на своих местах. А демон, съежившись, сидит на камнях. Рибас де Балмаседа громко говорил что-то, А Педро пел.

-Они творят заклинание, - сказал Демид. - Оно будет короче нашего. Намного короче. Но они знают главное - знают имя этого демона. И я думаю, что теперь нам немного еще осталось.

– А что будет дальше? Мы не свалимся туда, вниз?

– Не знаю. - Демид покачал головой. - Я не знаю, чем все это кончится. Каждый раз это бывает по-новому. Каждый раз. Природа демонов не терпит однообразия…

И тут же там, внизу, произошел взрыв. Огромная шаровая молния - демон - несся теперь обратно к нам, в наше время. Он никак не хотел сдаваться, проклятое дитя ада.

Он затормозил, вырос над нами, как гора. Он висел теперь в воздухе, стоял в воздухе, опираясь на свои мощные козлиные ноги. Он сложил две пары своих рук на груди и смотрел прямо на меня.

Я хорошо мог рассмотреть его лицо теперь. Оно двигалось, менялось, словно черви двигались под кожей лица и превращали его в шевелящуюся маску, искаженную злобой и мукой. Только немигающие глаза оставались постоянными на этом лице. Желтые глаза с красными вертикальными зрачками.

– Я ухожу! - прогрохотал он. - Но я скоро вернусь! Пять веков для меня - лишь краткий сон. И когда я вернусь, людей уже не будет. Потому что вы, люди, недолго еще просуществуете! Срок ваш отмерен. Великий Демон-Червь проснулся, я чувствую его запах! - Дьявол втянул воздух волосатыми ноздрями. - Я ухожу, но уйду не один! Я заберу одного из вас. Тебя!!!

И он показал на меня пальцем. А потом руки его, все четыре сразу, метнулись ко мне.

Он почти схватил меня. Но все же не успел. Потому что моя левая рука совершила движение. Она метнула нож, о котором я совсем забыл. Метнула его прямо в грудную клетку зверя.

Нож мой прочертил серебряную молнию сквозь мрак. Он стал серебряным - магический нож из прошлого. Он воткнулся прямо в сердце демона. В то место, где у демона могло бы быть сердце.

Я не целился. Но этот нож не мог не воткнуться, он всегда точно знал цель. Он сам выбирал ее.

Что мог значить маленький нож для огромной туши Дьявола? Что? Удар его был не сильнее комариного укуса.

Нет, все было не так. Это был поистине великолепный удар - невесомые, призрачные стенки всех тонких миров демонов задрожали от него. Удар остановил Дьявола. Демон дернулся. Он попытался взреветь от боли, но не мог сделать вдоха. Он замахал всеми четырьмя лапами, закрутил головой в беззвучном крике, и из разинутой пасти его ручьем потекла кровавая пена.

А потом демон начал рассыпаться. Он стал желтым из красного. Он еще пытался сделать последний шаг, но не смог. Он не состоял больше из живой плоти. Кости его, и кожа, и кровь, и мощные мышцы превратились в песок. Долю секунды колоссальная статуя Дьявола, вылепленная из песка, качалась еще над нами. А потом рухнула. И погребла нас под собой.

Я видел это. Видел, как небо упало на нас песчаным ураганом. Я даже рванулся назад, отпрыгнул, насколько мог, от рушащегося колосса. Но опоздал. Тонны сухого колючего песка обрушились на меня и похоронили с головой.

Я еще пытался бороться. Я бешено разрывал землю ломающимися ногтями. Но время мое кончилось. Воздух мой кончился. Я в последний раз кашлянул, выдохнул пыль из своих легких, и красные круги в моих глазах стали черными.

Дьявол все-таки забрал меня с собой.

12

Сколько раз в этой истории мне пришлось умирать и возрождаться? Я уже сбился со счета.

Кто- то бил меня по щекам, настойчиво пытался выдернуть меня с того света.

Я с трудом понимал, кто передо мной. Я вообще плохо соображал, что происходит. Я попытался сказать что-то, но рот мой был забит песком. Я только вяло поднял руку, что означало: «Хватит лупить меня по морде, я уже реанимировался».

– Живой, - произнес человек. - Опять ты выжил. Везучий ты, Гомес. Везучий, черт возьми. Не всем так повезло.

Я потихоньку промаргивался. Человек сидел рядом со мной на корточках. Он был невероятно грязен, но все-таки я узнал его. Габриэль Феррера - это опять был он.

Кто- то закашлял -мучительно, надрывно. Я приподнялся на локте, повернулся всем телом в эту сторону, потому что не мог голову повернуть, шея у меня не ворочалась. Я увидел девушку, которая сидела на земле, опустив голову между колен, и кашляла. На ней не было одежды. Совсем никакой. Коричневые разводы грязи и кровоточащие царапины покрывали ее кожу. Но все равно она была самой красивой девушкой на свете, Лурдес, - стоило выжить для того, чтобы очнуться и увидеть, что она тоже жива. Жива и сидит рядом со мной.

Мы находились в нескольких шагах от большого провала, рядом с тем местом, где раньше была платформа Эль Дьябло. Теперь это место стало ямой, диаметром метров двадцать, глубиной метров пять. Неровные края нависали над огромной песчаной воронкой. Воронка еще не успокоилась - что-то ворочалось под землей, зарываясь в глубину, как муравьиный лев невероятных размеров. Песок тек ручьями к центру ямы, пересыпался с тихим шорохом, и обломки деревянных конструкций, покореженные балки и рельсы, куски человеческих тел и обрывки одежды медленно крутились и тонули в песке.

А в середине ямы, на дне ее, торчали пять серых гладких валунов - Врата Дьявола.

– Где остальные? - Я уже мог кое-как ворочать языком. - Где Цзян? Где Демид? Где китаец?

– Там. - Феррера качнул головой в сторону ямы. - Я умудрился вытащить тебя и Лурдес. Я увидел, как вы барахтаетесь. Господи… Сам не понимаю, как мне удалось это сделать. Чертов зыбучий песок, он засасывает, как трясина. Правда, яма тогда не была такой глубокой. Я прыгнул… Нет, в самом деле, я не представляю, как я сумел такое сделать. Это невозможно… Бог помог мне, иначе это никак не объяснишь.

– Там Цзян… Надо вытащить их. Их всех. - Я попытался встать, но боль стрельнула в колене, и я со стоном снова осел на землю.

– Прошло уже минут пятнадцать. Бесполезно… Смотри. - Феррера взял большую палку и кинул ее в яму. Палка воткнулась в песок. И тут же песок пришел в движение. Он закрутился, и палку затянуло вниз. За несколько секунд. Как будто кто-то дернул ее снизу.

– Боже мой… - Я был слишком опустошен сейчас, чтобы по-настоящему осознать, что произошло. Только боль сидела в сердце раскаленным штырем и не давала дышать. - Господи, упокой их души… Надо помолиться, да, Габриэль? Ты знаешь подходящую молитву?

– Я не знаю, заснул ли Дьявол, - Габриэль говорил глухо. Он словно не слышал моих слов. - Но нам нужно выбираться отсюда. Здесь слишком опасно.

Я все- таки встал, доковылял до края ямы. Долго всматривался -не появится ли хоть малейшее движение на поверхности песка. Движение, похожее на шевеление человеческой руки.

Ничего.

– Простите… - сказал я. - Я предполагал, что кто-то из нас пятерых может погибнуть, чувствовал это… Но не думал, что получится так. Простите, что мы уходим, что не можем вытащить вас из этой живой могилы. Прости, Цзян. Я любил тебя, правда. Если бы ты не погибла, все могло бы получиться по-другому. Ты нашла бы свое счастье, маленькая моя девочка. Я люблю тебя. Прости…

Я вытер слезы, бегущие по моим щекам горячими дорожками.

Лурдес подошла ко мне. Обняла меня сзади, прижалась. Она дрожала. Она не говорила ничего.

– Простите меня, Демид и Ван, - я все еще произносил слова, словно они могли услышать меня. - Я сомневался в вашей силе. Я - дурак. А вы молодцы. Вы - настоящие убийцы демонов, consagrados. Вы все сделали правильно. Вы только не спаслись сами. Может быть, это была ваша ошибка. А может быть, просто судьба. Кровавая гримаса судьбы.

Я расстегнул ремешок часов - тех, что дал мне Демид. Я снял их с руки и кинул их в яму.

– Возвращаю твои часы, Демид, - сказал я. - Больше я ничего для тебя сделать не могу. Извини…

13

Мы снова брели через Парк Чудес, прочь от Врат уснувшего Дьявола. Феррера шел впереди нас, только оглядывался иногда, не отстали ли мы. Колено моей правой ноги работало плохо, что-то хрустело и щелкало в нем при каждом шаге. Лурдес помогала мне идти. Она была молодцом - моя Лурдес. Вот только она ничего не говорила, не сказала еще ни слова. Она молча шла и поддерживала меня, чтобы я не упал. Она вздрагивала временами, и испуганно оглядывалась назад, и прижималась ко мне. Губы.ее дрожали, двигались, словно она хотела сказать что-то, но голос не повиновался ей. Глаза ее были сухими - и это было особенно страшно. Лучше бы она плакала.

Хаос и разрушение царили вокруг нас, но все же это выглядело совсем не так, как всего лишь двадцать минут назад. Дьявол ушел, и иллюзии его распались. Картина, которую мы видели, была ужасной, но не было в ней уже ничего мистического. Исчезли огромные петли горок Дьявола, перепоясавшие весь Парк Чудес. Стампида и Большой Змей выглядели теперь почти неповрежденными. Остатки аттракциона Эль Дьябло были искорежены, но не было уже здесь узловатых подпорок и сумасшедших туннелей, созданных фантазией проснувшегося демона. Это смотрелось так, как будто небольшое землетрясение разрушило основание аттракциона и он просел, местами обрушив рельсы на землю. Это выглядело как следствие природного катаклизма. Паровозик лежал на боку - мертвая черная машина. Просто машина, с трубой, вырванной с корнем.

Здесь было много людей - раненых, покалеченных и даже совершенно невредимых. Они медленно передвигались, вставали, озирались, и на лицах их были написаны страх и недоумение. Большинство из них выглядели поврежденными скорее душой, а не телом. Они выходили из наркотического транса, навеянного демоном. Здесь были трупы. Пока мы проходили, я насчитал несколько десятков мертвых тел. Но все же количество их исчислялось десятками, а не сотнями и десятками сотен, как это казалось при Дьяволе.

Мы шли той же дорогой, которой бежали сюда, добираясь до сердца Эль Дьябло. Теперь здесь больше не было стены из кактусов. Из двух десятков гигантских опунций и цереусов, которые росли здесь до пришествия Дьявола, уцелело не более пяти. Остальные были изуверски порублены на кусочки. Я догадывался, кто это сделал.

Это сделали мы.

Теперь уже трудно было сказать, что в мире, созданном демоном, было иллюзорным, а что - настоящим. Я был уверен, что Дьявол разрушил все строения здесь, в Техасе, использовал их как строительный материал для создания своего огромного сооружения. Но нет - большинство магазинов и прочих зданий стояло на месте, только стекла были выбиты - абсолютно все. И гладкое покрытие дороги полопалось. Может быть, это действительно было следствием землетрясения, и только в страшном сне мне привиделся хищный поезд, проносящий безумных людей по безумным виражам?

Я зашел в первый попавшийся магазин, взял с прилавка футболку и брюки-слаксы. Лурдес нужно было одеться.

Все повторялось. Начинался новый круг.

Она убежала от меня тогда, в тот день, когда я отбил ее у двух быков. Я принес ей тогда одежду, она оделась и сбежала от меня. Могло ли случиться это снова? А почему бы и нет? Я не знал, кто такая Лурдес. Я ничего не успел узнать о ней, потому что она пришла ко мне в День Дьявола. Я знал только, что те дни, когда она появлялась, были самыми сумасшедшими днями в моей жизни. И еще я знал то, что я люблю ее. Знал, что если она снова уйдет от меня, движимая непонятной мне ломаной линией судьбы, я все равно найду ее. Она была необычным человеком. И, конечно, все это было не случайно - и появление ее здесь в этот день, и способности, которые в ней проявились, и ее воля, и сила. Ее страсть. Но мне сейчас не было до этого дела. Я надеялся, что вся чертовщина закончилась. Я хотел снова стать обычным человеком. И хотел бы, чтобы Лурдес тоже стала обычной. И осталась со мной.

Сегодня я уже потерял одного любимого человечка- Цзян. И боялся потерять Лурдес.

– Возьми, - я протянул ей одежду. - Одевайся, малыш.

Она стояла и непонимающе смотрела на меня. На лице ее появилась слабая, испуганная улыбка. Улыбка ребенка, который боится, что его накажут.

– Это одежда, - сказал я. - Брюки и майка. Ты должна одеться, солнышко. Нельзя ходить в таком виде по Парку, тебя могут оштрафовать. Понимаешь?

Она молчала. Смотрела на одежду так, как будто видела ее впервые в жизни. И часто моргала.

Я поднял ее руки, надел на нее футболку. Надеть слаксы оказалось сложнее. Она не понимала, что я делаю. Она едва не упала, когда я поднял ее ногу, чтобы засунуть ее в штанину. Я одевал ее, как беспомощную куклу.

– Лурдес, - прошептал я ей. - Все будет хорошо, малыш. Не бойся. Все уже кончилось. Сейчас мы поедем домой.

– У нее психический шок. - Феррера тоже подыскал себе какую-то одежонку и одевался. - Она ничего не понимает. Ей нужна помощь психиатра. У меня есть хороший доктор, мы позвоним ему.

– Не нужен ей психиатр! - огрызнулся я. - Она в порядке! Если кто-нибудь попытается запихнуть ее в клинику, я ему голову оторву! Она будет со мной. Со мной! И больше ей ничего не нужно! Лурдес, ты слышишь меня?

Она молчала. Стояла, подняв голову, смотрела на звезды и болезненно щурилась. Ветер слабо шевелил ее грязные волосы.

Рокот мотора послышался в небе. Луч мощного прожектора конусом спускался сверху и шарил по земле. Вертолет пролетел над нами. Вертолет с надписью «Policia» на синем блестящем боку. Я помахал ему рукой. В Парк Чудес возвращались люди. Нормальные люди из нормального мира.

Мы шли к выходу. Большое искусственное озеро в центре Парка было наполовину опустошено - наверное, землетрясение вызвало какой-нибудь разлом в дне его, и теперь вода уходила. Все ручьи и водопады Парка Чудес были сухи, все мосты рухнули.

Мы встречали все больше людей. Они брели в том же направлении, что и мы, - к выходу. Нас там уже ждали. Издалека видно было, что там, на площади у выхода, уже разворачиваются службы спасения. Они только что прибыли, но уже вовсю работали. Полицейские автомобили, машины реанимации с красными крестами на капотах, подъемные краны с выдвигающимися стрелами. Торопливые санитары с носилками, деловитые фигуры в оранжевых комбинезонах и подтянутые люди в черных костюмах, отдающие команды в мегафоны. Они профессионально исполняли свое дело. Они немного опоздали, но просто не смогли бы войти в Парк Чудес раньше. Они не прошли бы через круг Дьявола.

Всем нам повезло - тем, кто выжил. Могло быть гораздо хуже.

– Мистер Феррера! - Невысокий человек в пиджаке схватил Габриэля за руку. - Господи, Феррера! Слава богу, вы здесь! Вы пострадали? Ранены?

– Я в порядке. - Феррера озирался по сторонам, прикидывал уже, чем ему заняться. - Вы - Рикардо Касона? Из муниципалитета?

– Да! - Человек волновался. - Что произошло, сеньор Феррера? Землетрясение?

– Что-то вроде этого. - Феррера махнул рукой. - Вы курите, Рикардо?

– Да. - Касона вытащил из кармана пачку «Мальборо». - Господи, кошмар какой-то. Было несколько толчков - не очень сильных. Но эпицентр, похоже, находился именно здесь, в Парке Чудес. Много людей пострадало.

– Много. - Феррера затянулся сигаретой и сморщился. - Но могло пострадать гораздо больше. Гораздо…

Еще несколько человек быстрым шагом подошли к Феррере. Они начали обсуждать что-то, размахивая руками. Феррера тыкал пальцем в план Парка Чудес и говорил четким голосом, отдавал распоряжения. Он снова стал управляющим. Не думаю, что он сказал что-нибудь этим людям о демоне. Да и какое это. имело теперь значение?

– Сюда, сюда! - Женщина с красным крестом на повязке показывала нам дорогу. - Проходите в том направлении. Вас посадят в автобус. Вам нужна какая-нибудь медицинская помощь?

– Нет, - сказал я,

Лурдес испуганно пряталась за мою спину.

– Проходите. Там автобусы, вас отвезут домой. Или в клинику, если это необходимо. Может быть, вы хотите горячего чаю? Это вон там, в той палатке…

Домой, домой. Не время сейчас чаи гонять.

– Пойдем, Лурдес. - Я взял ее за руку. - Домой… Господи, не верится, что когда-нибудь я попаду домой.

Лурдес вдруг метнулась в сторону. Попыталась вырвать свою руку.

– Лурдес! - сказал я громко и отчетливо. - Мы уходим отсюда!

Она замотала головой, закусила нижнюю губу. В глазах ее была невысказанная мольба. Почему она не могла говорить со мной? Что мешало ей?

– Ты хочешь остаться здесь? Она кивнула головой.

– У тебя есть еще какое-то дело тут? Снова кивок.

– Куда нужно идти?

Она потащила меня за руку.

Она вела меня за руку, как слепого. Только она была похожа на слепого больше, чем я сам. Я вообще начал сомневаться, не потеряла ли она разум. Она мало была похожа на нормального человека.

Мы снова шли в глубь Парка Чудес. Мы двигались к «Востоку». И тревога росла в моей душе.

14

Лурдес почти бежала. Я еле успевал за ней - ковылял, как журавль с подбитой ногой. Я едва удерживал ее руку.

– Подожди! - Я рывком остановил ее. Поднял веревку, валяющуюся на земле. И прочно привязал ее руку к своей руке. Я не хотел бы, чтобы она снова сбежала от меня и оставила меня наедине с моей болью и моими кошмарами.

Она была нужна мне.

На территории «Востока» было пустынно. Только ресторанчики зияли черными провалами распахнутых дверей. Щерились острыми обломками разбитых стекол в окнах.

Лурдес тащила меня вперед. Я вдруг увидел в одном из окон огонек, призрачное желтое мерцание. Мне стало дурно. Я никогда не думал, что слабый свет может так напугать меня.

Мы вошли в ресторан - тот самый, в котором я пытался стащить бутылку виски. Здесь никого не было. Только свеча горела на столе, и моя початая бутылка стояла рядом с ней. Я узнал ее.

Кто- то мрачно пошутил -поставил на стол черную свечу и зажег ее. Поставил рядом бутылку виски. И поставил пять стаканов на столе. Пять стаканов стояли на столе и образовывали окружность. В каждом из них было налито на два пальца виски. И пять стульев стояли вокруг стола.

Лурдес села на стул, затеребила веревку, которой я привязал ее к себе. Я сделал хороший узел, но она справилась с ним за несколько секунд. Она освободила руку и растерла пальцами красную полосу, оставшуюся от веревки.

Я сел рядом, взял один из стаканов. Хотел сделать глоток, но Лурдес остановила меня жестом руки. Она тоже взяла стакан с виски и подняла его.

– Ты хочешь помянуть наших друзей? - спросил я. - Для этого ты привела меня сюда?

Лурдес молча чокнулась со мной и выпила виски. Одним залпом.

– Нельзя чокаться. - Комок в горле мешал мне говорить, горестная боль потери снова нахлынула на меня. - Когда поминают ушедших, нельзя чокаться. Эй, ребята, вы слышите меня? Цзян, и Демид, и Ван, я пью за вас. Жалко, что вы ушли. Нам очень плохо без вас. Надеюсь, что вы меня слышите…

Я закрыл глаза, притронулся губами к стакану. И мне показалось, что он наполнен слезами - солеными и горячими. Я пил свою чашу горечи. Душа моя плакала, но глаза были сухими. Как у Лурдес.

Я услышал, как звякнул стакан. Кто-то чокнулся со мной.

– Я тоже хочу выпить, - сказала Цзян. - За тебя, Мигель. Ты нашел свою силу. Ты вышиб Дьявола обратно в его мир. Ты - молодец. Помнишь, как ты учил меня пить по-русски? Я выпью сейчас так. У меня получится.

– Цзян… - прошептал я. - Ты мне снишься… Ты, наверное, сердишься на меня? За то, что я оставил тебя в этой песчаной яме, не вытащил твое тело. Но я бы не смог… Не смог бы смотреть на тебя мертвую. Мое сердце разорвалось бы. Ты умерла, Цзян. Так жаль… Ты не должна была умереть. Это несправедливо.

– В этом мире нет справедливости, - услышал я голос Вана. - Но есть судьба, и есть карма. Помнишь, Мигель, я говорил тебе о карме? Теперь у тебя есть время узнать, что это такое. Не спеши. Путь твой изменится теперь. Ты сделал первый шаг по этому пути. Никто не знает, каковы будут твои дальнейшие шаги и придется ли тебе их сделать. Но будь готов. Ты - consagrado, Мигель. Будь готов к тому, что тело твое и дух твой подвергнутся новым испытаниям. Мир меняется, время человеков подходит к концу, и жизнь наша более не будет спокойной. - Я снова услышал стеклянный звук соприкосновения стаканов. - Я пью за вас, Мигель и Лурдес. За живых. За ваше здоровье.

– Спасибо, Ван, - шепнул я. - Спасибо, hombre. Я сидел во мраке, с закрытыми глазами. И души умерших разговаривали со мной.

– Не переживай за Лурдес, дружище. - Демид говорил по-русски. - Она придет в себя. Но только знаешь… Она не сможет говорить о том, что произошло сегодня в Парке Чудес. Да и ты тоже. Ваши уста будут запечатаны. Это не мое колдовство - так бывает всегда. Только Посвященные могут говорить между собой на эти темы. Для посторонних это навек останется тайной, и скоро все они забудут об этом. Все. Они будут уверены, что попали в центр землетрясения. Наверное, это к лучшему. В жизни людей и так слишком много чертовщины. Не стоит примешивать к ней еще и настоящих демонов. Все забудут о том, как проснулся Дьявол, потому что так написано в Золотой Книге Небес.

– Ты тоже хочешь выпить, Демид? - спросил я.

– Хочу. Вместе с тобой. - Тихий смешок раздался у меня за спиной. - Открой глаза и повернись, придурок. Ты все еще считаешь, что мы говорим с тобой с того света?

Я открыл глаза. Я увидел свой стакан и взял его в руку. Я встал и медленно повернулся.

Трое стояли у меня за спиной. Цзян, в белом спортивном костюме, умытая и даже аккуратно причесанная. Старик Ван - в синей китайской куртке с палочками-пуговицами и маленьким белым воротником. И, наконец, Демид. Руки Демида были сложены на груди. И на левом запястье его были часы - те самые, что я кинул в его могилу.

– Черт бы побрал всех фокусников и колдунов, - сказал я. - Черт бы вас всех побрал. Вы с ума меня сведете.

– Тебя непросто свести с ума. - Демид качнул головой. - У тебя непрошибаемая нервная система, парень. Я тебе просто завидую.

– И что же мы будем делать? - Я стоял и теребил стакан в руке. Я не понимал уже решительно ничего.

– Что будем делать? - Демид почесал в затылке. - Хороший вопрос. Философский, я бы сказал.

– Ты можешь выражаться яснее?

– Мы будем немножко пить! - громко произнес Демид. - Будем обмывать нашу удачную работу и чудесное спасение. Прошу всех к столу. - Демид гостеприимно махнул рукой. - Нам нужно проститься, сказать друг другу последние хорошие слова. По-моему, мы их сегодня заслужили.

– Как - проститься? - Я опешил. - Вы что, не можете задержаться хоть на пару дней? Ван, Демид, я полагал, что вы хотя бы теперь объясните нам, что произошло. Теперь мы стали Посвященными, и вы должны ввести нас в курс дела, чтобы новые беды не застали нас врасплох. Или… Знаете что, можете ничего не объяснять. Просто отдохнем где-нибудь, расслабимся. Съездим куда-нибудь в горы Валенсии - я знаю хорошее местечко…

– На аттракционах покатаемся… - язвительно встрял Демид. - Миша, знаешь, что я хочу сказать тебе? Ты замечательный парень, но для настоящего соnsagrado ты еще не созрел. В тебе есть сила особого рода, но ты не знаешь ее. Ты не умеешь ею пользоваться. А потому не спеши! Ван правильно сказал тебе: наведи порядок в душе своей, стремись к гармонии. Это главное, чего ты должен достичь. А ремесло убийц демонов… Нужны десятки лет, чтобы проникнуть хотя бы в самую малую из тайн его. Мы найдем тебя и Лурдес, если вы нам понадобитесь.

– Но мы же с тобой почти ровесники! - протестующе заявил я. - Про какие десятилетия ты говоришь? Или ты отмечен особой гениальностью?

– Я стар, - сказал Демид. - Я невероятно стар. Ты даже представить не можешь, сколько мне лет. Не лезь лучше в эти подробности, Мигель. Это сложно объяснить.

– Что же мне делать? - пробормотал я. - Как совершенствовать свой дух? Может быть, оставите какие-либо инструкции на этот счет?

– Есть Путь, ведущий к познанию, - произнес Ван. - Ты сделал первые шаги по нему. Продолжай идти по этому пути и учись смотреть вокруг себя, смотреть внутрь себя. И когда ты станешь зрячим, многие тайны мира станут для тебя ясными. Только так можно обрести свою силу.

– Ничего не понял из ваших слов, мистер Ван! - заявил я. - Извините, но вы как профессор могли бы изъясняться не только общими фразами. Могли бы сказать и что-нибудь конкретное.

– Все уже давно придумано. - Ван приложил палец ко лбу. - Бесчисленное количество людей прошло по Пути Воина. Ты слышал об этом искусстве, оно называется у-шу. Вначале оно кажется лишь изощренной гимнастикой для тела. Но делая шаги по этому пути, непременно заглянешь ты и в душу свою и захочешь изменить дух свой, познать его и сделать совершеннее. Ты перейдешь от наружных стилей к внутренним. Ты научишься управлять своей ци -вначале малым кругом, а потом и большим. Но на это нужны долгие годы. К тому же в одиночестве ты не сможешь достичь совершенства. Тебе нужно будет найти хорошего учителя. Настоящего учителя. Хороший наставник может дать тебе то, о чем ты и помыслить не можешь.

– У меня уже есть учитель. Это Ань Цзян. - Я протянул руку через стол. - Цзян, ты слышала? Нам придется много заниматься. Но я готов к этому, я буду хорошим учеником…

– Мигель, извини… - Пальчики Анютки нежно дотронулись до моей руки. - Я не смогу больше с тобой заниматься. Я сама - ученик. Тебе нужен настоящий шифу.[ Учитель (кит.).] А я уеду. Уеду с ними, к сэньшэну Вану, в Англию. Теперь он будет моим учителем. Мне нужно двигаться дальше.

– Ты - уедешь? - Я не поверил тому, что услышал. - Ты переменишь всю свою жизнь и бросишь все, что обрела здесь, в этой стране, о которой ты так долго мечтала?

– Да.

– Такова твоя судьба? - спросил я горько.

– Да. Это - больше чем судьба. Это - Дао.

– Понятно. - Я налил полстакана виски, медленно осушил его, вытер губы. - А что ты сама думаешь обо всем этом, Анютка? Ты сама хочешь этого?

– Ты слишком много пьешь, Мигель, - улыбнулась Цзян. - Так ты скоро станешь алкоголиком. Плохо, что теперь я не смогу присматривать за тобой. За тобой нужен контроль. Я надеюсь, ты найдешь хорошего учителя. Я пришлю тебе его адрес. Он - китаец…

– Ты не о том говоришь! - Я сжал ее пальцы. - Я говорю о нас с тобой. О том, что было между нами. О том, что есть между нами. Неужели ты можешь просто так встать и сказать: «Все, мне пора, у меня теперь своя жизнь». Просто так уйти? Я не знаю, увижу ли я тебя еще хоть раз в жизни. А ты говоришь о каком-то учителе, об у-шу. Какое все это имеет теперь значение?

– Я люблю тебя, Мигель, ты знаешь это. - Губы Цзян дрогнули. - Ты - моя первая любовь, Мигель. Но говорят, что первая любовь не бывает счастливой. У тебя есть Лурдес, вам будет хорошо вместе. Я завидую вам и рада за вас. Я лишняя, я буду мешать вам. Я не могу не мешать тебе, не могу сохранять спокойствие. Ты хорошо знаешь, на что я способна. Все это может кончиться плохо, ведь я такая глупая. Мне надо поумнеть…

– Ты не глупая, Цзян. - Я упрямо покачал головой. - Ты самая умная девочка на свете. Прости, иногда я плохо с тобой обходился…

– Иван… - произнесла вдруг хрипло Лурдес. - То есть Демид. У меня есть дурное предчувствие. Предчувствие, что ты еще появишься в нашей жизни. И снова все полетит к чертям, и непонятно будет, выживем мы или отправимся на тот свет. Об одном прошу тебя: если ты еще хоть раз вздумаешь появиться в моей жизни, пришли мне накануне телеграмму. Или позвони. Потому что если ты еще хоть раз неожиданно вырастешь на моем горизонте, у меня будет сердечный приступ. Здоровье мое не такое крепкое, чтобы переносить твое присутствие. Ты идешь по земле, и ураганы бегут за тобой, как ручные псы. Ты невероятный тип! Ты - разрушитель спокойствия. И мне кажется, тебя не очень-то интересует мнение других на этот счет.

Лурдес наконец-то заговорила. И она больше не была похожа на сумасшедшую. Хотя… У нее был такой вид, словно она собиралась заехать Демиду по морде. Они поцапались с Демидом там, на платформе El Diablo, и похоже, восторженное отношение Лурдес в отношении Демида изрядно поугасло.

– Я позвоню тебе, Лурдес. - Демид криво ухмыльнулся. - Если только ты позвонишь мне накануне и сообщишь свой телефон. Веди себя хорошо, детка. Не приставай больше к пожилым теткам. И не занимайся мелким мошенничеством - для этого у тебя нет способностей. Займись лучше историей лингвистики.

– Чем?!

– Историей лингвистики. Очень интересная штука.

– Опять ты со своими дурацкими шутками, Демид…

– У каждого человека есть свое призвание, - заявил Демид. - Только часто сам человек не представляет, в чем оно состоит. К примеру, он думает, что его предназначение, данное Богом, - тусоваться в ночных клубах, просыпаться только к ужину, пить текилу с лимоном и колоться наркотиками. А на самом деле Бог предназначил этому человеку жить в лесу и ухаживать за березами. И только там этот человек может найти свое счастье и гармоничное существование. Или другой пример: какой-нибудь человек, к примеру некая Лурдес, всю жизнь активно занималась тем, что ни черта не делала. Проще говоря, тунеядствовала. Она пыталась изобразить из себя лесбиянку, хотя истинной склонности к этому у нее не было. Таким способом она зарабатывала деньги. И все же счастья в ее жизни, несмотря на такую замечательную работу, не наблюдалось. Теперь же эта Лурдес находится на перепутье. Ей необходим совет мудрого человека, ей надоело быть тунеядкой. И вот этот мудрый человек появляется и говорит ей: «А тебе, девица, предрекаю быть специалистом по истории лингвистики! Проще говоря, займись-ка ты, радость моя, древними языками! Может быть, какой-нибудь толк из тебя и выйдет. К тому же древние языки - настоящий кладезь мудрости. Их, например, используют при составлении заклинаний. Я бы и сам ими занялся, - говорит этот мудрый человек, - да только времени нету. Полно другой работы»…

– Это ты, что ли, мудрый человек? - вспылила Лурдес.

– А что, не похож? - Демид внимательно осмотрел Себя. - Да нет, вроде бы все на месте. Все, что полагается мудрому человеку, у меня наличествует. Даже голова есть. Миша, вот ты скажи этой темпераментной девочке - похож я на мудрого человека?

– Похож, - сказал я. - Только расскажи мне, как вы выбрались из этой песчаной ямы? И как ты умудрился вернуть свои часы? Я умираю от любопытства…

– Некогда, - сурово сказал Демид. - Нам пора двигаться, наш самолет вылетает из Барселоны через три часа, и нам еще нужно добраться до него. Предлагаю налить по последней - на посошок, так сказать. По русскому обычаю.

– Счастливого вам пути, - сказал я и поднял свой стакан. - Счастливого пути вам троим. Пусть путь ваш будет легким.

Мы чокнулись и выпили. В последний раз. День Дьявола закончился.

EL FINAL

Я заканчиваю свои записи. Не думал, что это будет стоить мне такого труда, стольких бессонных ночей, когда я комкал листы, густо исписанные корявым почерком, и с остервенением кидал их на пол. Не могу сказать, что меня не устраивало то, как все это было написано - стиль, манера изложения и все прочее. Я вовсе не собирался стать писателем. Более того, вначале я собирался сухо изложить факты. Только факты. Не упустить ничего важного и в то же время описать картину ясно, логично, чтобы любому стало ясно, что же, собственно говоря, случилось.

У меня получилось совсем не так. Наверное, я плохо подчиняюсь логике. Я живу чувствами. Я не мог описать то, что произошло. Я описывал совсем другое - то, как я себя при этом чувствовал. Для меня было крайне важным, о чем я думал, когда крался по сырым коридорам Дома инквизиции и бежал под ломающимися подпорками аттракциона Дьявола, каков был вкус овощей в китайском ресторанчике «Бао Дин», какое отвращение я испытывал от смрада старого земляного демона и как волновался, дотрагиваясь до гладкой кожи Цзян. Я зацикливался на своих ощущениях. Я ругал себя за это, но не мог по-другому. Я снова переживал все это - вздрагивал от страха, и скрипел зубами от ненависти, и ежимал кулаки, готовясь броситься в драку, и готов был плакать от любви.

Я дописал эту рукопись, но не могу больше читать ее. Я слишком неравнодушно воспринимаю то, что там написано. Теперь я и в самом деле хочу забыть все это. Вы можете сказать: «Чего ты переживаешь, Мигель, все кончилось хорошо». Но я так не думаю. Не так уж хорошо все кончилось. Слишком много трупов в этой истории. В том числе и тех, кого сделал трупами я лично.

А самое главное вот что: я думаю, что эта история не кончилась. Совсем не кончилась.

Конечно, я говорю не об Эль Дьябло. Надеюсь, он заснул достаточно надолго, хотя бы на пару сотен лет - на мой век этого хватит. Я говорю о другом. О том, о чем упоминал Демид. О конце человеков .

Я уже не могу читать газеты спокойно, в любых сообщениях вижу подвох. Землетрясения, наводнения, извержения вулканов… А я, придурок, вижу в этом новых проснувшихся больших демонов. «Гнойники на теле нашей прекрасной Земли» - так, кажется, назвал их Демид. Кто скажет нам правду? Оказывается, Посвященные скрывают от людей правду, они не хотят, чтобы люди знали о тонких мирах. Правы ли они в этом, таинственные Consagrados, с кланом которых я соприкоснулся? Сколько их в нашем мире - Посвященных? По каким признакам отличить их от простых людей?

Я думаю, ничего не кончилось. Все только начинается. И если бы люди знали хоть что-то об этом, если бы они были настороже, то смогли бы предпринять хоть какие-то меры для своего спасения.

Где он, жуткий Демон-Червь? В каком обличье ходит он сейчас по земле?

Я ушел из Парка Чудес.

Парк Чудес снова работает, я уже говорил вам об этом. Через месяц он снова начал приглашать к себе посетителей. Слишком большие деньги были вложены в него, чтобы он бездействовал. Когда Парк Чудес только что вновь открылся, половина его была отгорожена - западная часть, в наибольшей степени пострадавшая от старого демона. Пострадавшая от «землетрясения», как об этом было написано в газетах. Восстановительные работы шли день и ночь, самые лучшие специалисты исследовали это место, и дали свое заключение, и подробно объяснили в прессе, что данный участок не принадлежит к сейсмоопасным, и что случившееся, в сущности, не было землетрясением, а представляет собой карстовый провал земной поверхности, и приняты тщательнейшие меры, чтобы подобное больше не повторилось, и безопасность посетителей отныне гарантирована на сто процентов, и так далее… Я не знаю, участвовал ли кто-нибудь из consagrados в этом ретушировании действительности. Может быть, и нет. Если речь идет о больших деньгах, люди умеют скрывать неприятные факты получше всяких Посвяшенных. Так или иначе, через три месяца работал уже весь Парк, кроме аттракциона Эль Дьябло. А еще через полгода заработал и Дьявол. Его восстановили.

Да- да, я не шучу. El Diablo отстроен заново, и даже под тем же названием. Правда, построили его на новом месте. Участок, где находятся Врата Дьявола, был признан негодным для строительства из-за опасности повторного карстового провала.

Я был на этом месте через две недели после Дня Дьявола, но не увидел никакой песчаной воронки. Я не увидел вообще ничего, потому что это место уже было надежно скрыто от человеческих глаз. Над Вратами Дьявола и провалом в земле построили бетонный саркофаг. Не такой, конечно, уродливый, как в Чернобыле. Построили довольно симпатичную пирамиду, стилизованную под мексиканскую. Теперь в Парке Чудес две пирамиды Майя, только в одну из них нельзя зайти - в ту, которая стоит над логовом Большой Каменной Глотки. В эту пирамиду вообще нет входа. Может быть, вся она состоит из монолитного бетона? Я не знаю. Вряд ли это будет препятствием для демона, если он вздумает снова проснуться. Я видел, как он ломает бетон.

А Эль Дьябло снова возит пассажиров. Выглядит он теперь по-другому - стал поменьше, поскромнее, но по-прежнему симпатичен и притягателен, даже уютен. Он приглашает прокатиться всех в своих вагонетках, влекомых милым черным паровозиком. Только я не поддался его обаянию. Не сел на сиденье, обтянутое дерматином, не услышал добродушное «чух-чух», и никелированная рама не опустилась на мои колени.

Хватит с меня.

Что- то надломилось в моей душе. Я не могу больше спокойно идти по Парку Чудес. Не могу переносить грохот Большого Змея, потому что снова вижу лужи крови и оторванные человеческие головы на его платформе. Я вздрагиваю, когда прохожу мимо кактусов, -мне кажется, что они тянут ко мне зеленые щупальца, пытаются насадить меня на свои длинные иглы, как бабочку на булавку. Я задыхаюсь от удушья в Джунглях, втягиваю голову в плечи, когда жужжание гигантской осы снова раздается за моей спиной. Сердце начинает бешено колотиться в моей груди, когда я вижу ресторан, где мы распрощались с Цзян, и мерцающий огонек свечи снова чудится мне в темном его окне…

Я пытался работать в Парке Чудес целый месяц после Дня Дьявола. Кастаньеты и шарики падали из моих рук. О бандерильях и ножах вообще не было речи - я просто поубивал бы зрителей. Мне предложили курс психической реабилитации за счет Парка Чудес, Габриэль Феррера очень настаивал на этом. Но я сделал проще - ушел из Парка. Я нашел другую работу.

Это было не так уж и трудно. Теперь у меня была хорошая профессиональная репутация, меня знали в Испании. Лично Феррера помог отыскать мне неплохое место. Я думаю, он понимал меня.

Но мне так и не удалось поговорить с ним о Дне Дьявола и обо всем, что было связано с пришествием демона. Мне очень хотелось спросить Габриэля, есть ли у него мозги в голове и о чем он думает, когда позволяет заново отстраивать аттракцион Эль Дьябло почти на старом месте. Но я не смог этого сделать. Не смог даже узнать, помнит ли он что-нибудь о том, что действительно происходило в ту ночь.

Кто- то запечатал наши уста. День Дьявола стал запретом для нашей речи.

Я уехал из Ремьендо и перебрался в другой город - тоже на берегу моря. Теперешний мой городок находится на сто пятьдесят километров севернее Барселоны, достаточно далеко от Парка Чудес. Мне хотелось бы уехать еше дальше - куда-нибудь в Андалусию, подальше от Большой Каменной Глотки третьего разряда. Но у меня нет такой возможности. Я должен жить неподалеку от Барселоны, потому что Лурдес учится там. А я не могу жить без Лурдес.

Я не хочу много рассказывать о Лурдес. Она оказалась человеком с довольно сложным характером, мне с ней непросто. Впрочем, кого винить? Она предупреждала о том, что у нее плохой характер. Я даже назвал бы его не столько плохим, сколько чересчур независимым. Лурдес всегда стремится к лидерству. Ей проще быть одной, чем зависеть от кого-то. Она поступает так, как хочет, и переубедить ее в чем-то почти невозможно.

Демид сказал ей, что она должна учиться, и я был уверен, что она сделает наоборот только потому, что это сказал ей Демид. Но я оказался не прав. Однажды вечером Лурдес не вернулась домой. Она приехала только через два дня и начала собирать свои вещи.

– Что ты делаешь? - спросил я весьма нервно. Согласитесь, на моем месте любой начал бы нервничать.

– Я поступила на подготовительные курсы в Барселоне. Ты ведь не думаешь, что я просто так, без подготовки, смогу поступить в университет?

– Ты собираешься учиться?

– Да.

Я не стал спрашивать, по какой специальности она собирается учиться. Я и так догадывался. Фортуна уже дергала за ниточки, и мы послушно выполняли ее волю. Мы сели в свой поезд, в вагон, в который нам предписано было сесть, заняли положенные нам места и начали свое путешествие по Пути. К этому времени я уже знал, что у каждого человека - свой Путь. И сойти с него очень сложно.

У меня появился Учитель. Он сам позвонил мне.

– Добрый вечер, Мигель, - сказал он мне по телефону. - Меня зовут Диего Чжан. Я буду твоим учителем. С завтрашнего дня мы начинаем занятия.

Такие вот дела. А мы еще говорим о свободе выбора… Лурдес учится в Барселоне. Она приезжает ко мне каждые выходные. Я очень скучаю по ней и вижу, что она искренне скучает по мне. Она сильно изменилась в последние месяцы, моя Лурдес. Демид точно угадал ее предназначение - заниматься интеллектуальной работой. Она еще не поступила в университет, но я не сомневаюсь, что поступит. Она впитывает знания, как губка. Лурдес экстерном прошла за три месяца то, что изучают за год. Теперь она носит очки в тонкой золотой оправе и реже употребляет нецензурные выражения. Только она стала чересчур задумчивой. Ее трудно развеселить.

Мы никогда не говорим с ней о том, что произошло с нами год назад в Парке Чудес. И о том, для чего она поступает в университет, а я занимаюсь пять раз в неделю боевым искусством. Я даже не говорил ей о том, что пишу эту книгу. Потому что боюсь, что она уничтожит рукопись. Я занимаюсь запрещенным.

Я люблю ее. Вы не поверите - у меня даже не возникает желания ухлестнуть за какой-нибудь другой девушкой. Желания, которое было таким естественным всего лишь год назад. Я тоже меняюсь?

Впрочем, это небезопасно - завести себе подружку на стороне. Лурдес узнает об этом. Обязательно узнает. Способности к телепатии не пропали у нее после той ночи. Она не сознается в этом, но я знаю это. Вижу некоторые признаки.

Может быть, это одна из причин сложности ее характера? Нелегко знать, что творится в головах окружающих тебя людей, особенно близких тебе. Люди лживы. И я, конечно, в том числе. Мы лжем постоянно, пусть даже непреднамеренно. С Лурдес этот номер не проходит.

Она любит меня, я в этом уверен. И мне хорошо с ней. Только мне не хватает ее. Я, наверное, дурак, потому что уже год прошел с тех пор, как мы живем с ней, а я хочу видеть ее каждую минуту. Я хочу ее.

О Цзян я не слышал ничего целый год. Даже в открытке Вана ничего не сообщалось о ней. И учитель мой, Диего Чжан, на вопросы об Ань Цзян только качает головой и говорит: «Я ничего не знаю».

Врут они все. Вряд ли может быть, что мой учитель ничего не знает о ней. Потому что все они из одной команды - и Ван, и Демид, и Чжан. Я не знаю, является ли Диего Чжан Посвященным. Такие, как он, никогда не скажут о сокровенном. Но в некоторых словах его, иногда проскальзывающих на тренировках, я слышу знание тайных вещей. Вещей, которые не положено знать обычным людям.

Я забыл многое. Я знаю, что если перечитаю свою рукопись, то многое вспомню. Но я не хочу вспоминать. Не потому, что мне страшно. Просто мне кажется, что мне придется еще вспомнить это - в какой-нибудь из дней, который может оказаться пострашнее Дня Дьявола. Не хочу торопить события. Пусть все идет так, как идет. Так, как это записано в Книге Небес.

У всех нас есть свой Путь.

* * *

Я хотел поставить на этом точку в рукописи - последнюю, окончательную. Но нет, я расскажу вам еще об одной встрече. Это случилось сегодня.

Я приехал в Барселону. Лурдес сказала, что не сможет приехать ко мне в выходные, и я не выдержал, сорвался к ней сам.

Я прибыл немножко рановато. До окончания ее занятий оставался еще час. И я сидел в баре напротив ее места учебы, и ждал ее, и потягивал из стакана что-то легкое, Cuba libre.[ Коктейль из рома и кока-колы.] Виски мне теперь запрещено. Я сидел, и разглядывал немногочисленных посетителей, и смотрел в окно, и любовался красивыми домами, и думал о том, как Лурдес выйдет из двери своего учебного заведения - серьезная, в очках, с тетрадями под мышкой, и вдруг увидит меня, и просияет, как солнышко, и бросится мне на шею, и озабоченность сойдет с ее лица…

Один из людей в баре был чем-то знаком мне. Он сидел ко мне спиной, клетчатая ковбойская рубашка обтягивала его крепкие плечи. Русые волосы его были коротко подстрижены, и на белой незагорелой шее четко выделялись два розовых рубца - крест-накрест. Он сидел за столом один и читал газету - насколько я мог видеть, на английском языке.

Я вдруг встал, взял свой стакан и быстро пошел к нему. Я боялся, что он исчезнет. А мне очень хотелось с ним поговорить.

Я подошел и увидел его лицо. Я взял газету из его рук и положил ее на стол.

– Привет, Демид, - сказал я по-русски. - Ты снова в Испании? Почему ты не позвонил мне? Снова намечаются какие-нибудь приключения?

– Никаких приключений. - Демид улыбнулся. - На этот раз - никаких. Привет, Мигель, садись.

Он протянул мне руку. Рукопожатие его было коротким и сильным.

– Ты ждешь Лурдес, да? - спросил я. - Вы видитесь с ней здесь, в Барселоне? Ну да, у вас какие-то там свои дела. Мне не положено знать об этом. Я понимаю…

– Лурдес? - Демид задумчиво поднял брови, словно вспоминая, кому может принадлежать это имя. - Ах да, Лурдес! Чем она сейчас занимается? Бросила свои лесбиянские штучки-дрючки?

– Я думаю, ты прекрасно осведомлен, чем она сейчас занимается.

– Нет, я не в курсе. - Демид развел руками. - Мне кажется, что ты переоцениваешь мои возможности, дорогой Миша.

– Она учится. Через неделю она сдает экзамены в университет. Она собирается стать лингвистом или чем-то в этом роде.

– Отлично! - Демид снова улыбнулся. - Я всегда говорил, что Лурдес - молодец. Из нее выйдет толк - со временем.

Он сделал глоток из стакана и посмотрел на часы. Я тоже схватился за свой коктейль, как утопающий за соломинку. Я пил Cuba libre и молчал. Мне очень хотелось задать Демиду тысячу вопросов. Но язык мой отказывался слушаться меня.

– Замечательная у вас тут погода, - произнес Демид. - А у нас, в Англии - черт знает что. Опять идет дождь. Впору надевать калоши.

– Демид! - взорвался я. - Что за чушь ты несешь? Я не верю, что ты оказался здесь просто так, случайно! И что все это кончится без очередных ужасов. Что ты тут делаешь?

– Ай-яй-яй! - Демид иронично покачал головой. - Что за вопросы? «Что ты тут делаешь?» Где ваше хваленое испанское гостеприимство? Ладно, я скажу тебе, любознательный ты мой. Я приехал, чтобы повидаться с тобой, заглянул на пять минут. С Лурдес я не встречался и встречаться пока не собираюсь. Еще рано, она побаивается меня. Не хочу портить ей настроение.

– Извини, Демид. - Я быстро отходил. - Я рад тебя видеть. Прости, дружище. Ты сам знаешь… Пуганая ворона куста боится.

– Я привез тебе кое-что. - Демид полез в карман. - Привет от одного человека. Она просила передать тебе привет и кучу поцелуев. Но целовать я тебя не буду - извини, Мигель. Как-нибудь в следующий раз…

Он достал из кармана цветную фотографию и положил ее на стол.

У меня защипало в глазах.

Цзян, это была она. Стояла на зеленой полянке с коротко подстриженной травой, на фоне большого красивого дома в викторианском стиле. Анютка была одета в белое платьице с кружевами. Она держала в руках букет полевых цветов и улыбалась. Она была такая миленькая…

– Как она? - спросил я. - Много занимается?

– Много.

– Успешно?

– Успех не приходит быстро. - Демид перевернул фотографию. - Вот, она написала здесь тебе что-то. Прочитай.

Я побледнел. Я не понимал - было это дурацкой шуткой или просто издевательством? На обратной стороне фотографии сверху вниз шел столбец иероглифов, написанных черной тушью.

– Извини, Демид. - Я еле сдерживался, чтоб не сорваться, не выплеснуть свой гнев. - Я не знаю китайского языка. Ты можешь прочитать мне, что здесь написано?

– Попробуем… -Демид повернул надпись к себе. - Так… «Дорогой Мигель, привет. У меня все хорошо, правда. Я люблю тебя. Очень люблю тебя и скучаю по тебе». И еще… - Демид склонился над карточкой. - Что это она тут написала, свинка маленькая? О-о! Нет, это ни к чему. Это мы уберем!

Не успел я сказать и слова, как он достал из кармана маркер и густо перечеркнул три последних иероглифа.

– Что ты делаешь? - завопил я. - Это мне написано! Что там было?

– Ничего, - сказал Демид и посмотрел на меня невинными глазами. - Тебе показалось, Миша.

Иероглифы, зачеркнутые желтыми чернилами, исчезали на глазах. Через секунду на их месте была только девственно белая бумага.

– Спасибо, - буркнул я, схватил фотографию и сунул ее в карман. - И на этом спасибо. Все же лучше, чем ничего. Ты это, Демид… Я, конечно, понимаю, что у вас, Посвященных, свои понятия о чести и о правилах хорошего поведения. О дружбе, в конце концов. Понимаю, что вам плевать на такую мелкую шушеру, как я, на недоразвитых по сравнению с вами. У вас свои большие проблемы, и наши дела кажутся вам ерундой. Но все равно - передай ей огромный привет. Передай привет Цзян. Скажи, что я все еще люблю ее.

– Я передам. - Демид снял темные очки, положил их на стол, и я увидел усталость в его серых глазах. Демид больше не выглядел суперменом, он вдруг оказался осунувшимся, измученным человеком. - Конечно, передам. Она будет очень рада. Она все время думает о тебе. Цзян - замечательная девчушка. Она требует, чтобы называли ее Анютка. Она говорит, что это имя ей больше подходит. Ты представляешь?

– Представляю, - сказал я осипшим голосом. Стакан задрожал в моей руке.

– Знаешь, чего мне больше всего сейчас хочется, Мигель?

– Чего?

– Остаться здесь хоть на пару дней. Надраться с тобой и с Лурдес - где-нибудь в баре или на берегу моря. Сидеть втроем на старых гладких камнях, при свете луны, упираться лбами друг в друга, пить вино, жарить на углях колбаски, говорить о чем-то, хохотать без причины и думать о том, что мы нужны друг другу. Думать о том, что когда будет тебе в жизни хреново, то будет о чем вспомнить - об этом вечере в Испании, о теплой ночи под мерцающими добрыми звездами. О том, что ты был нужен кому-то - хоть раз в жизни. Думать о любви… - Он устало провел рукой по лицу. - Я вижу, ты не в восторге от моей компании. Ты считаешь меня высокомерным. Но это не так, поверь мне. Не так. Я умею быть хорошим. Или умел быть? Уже не знаю…

Он замолчал. Смотрел куда-то в стол, думал о своем. Барабанил пальцами по столу.

– Демид - Я положил руку ему на плечо. - Останься, плюнь на свои дела. Останься. Ты прав - я плохо представляю, какой ты на самом деле. Мы с тобой познакомились в слишком сложной ситуации, чтобы я мог понять тебя тогда. Но я думаю, что мы найдем с тобой общий язык. Тебе нужно расслабиться…

– Я не могу расслабиться. - Демид упрямо качнул головой. - Не могу!

– Почему?

– У меня была девушка, которую я любил. - Демид уставился на меня в упор, и я снова съежился от его ненормального пронзительного взгляда. - Она прочно сидела на наркотиках, но я все-таки снял ее с иглы. Я вытащил ее из дерьма. Она была неуправляемой, как дикая кошка. В один прекрасный день она выстрелила в меня из пистолета и разнесла мне башку, убила меня. Но когда я вышел из реанимации, я простил ей это. Потому что я любил ее. Она не раз убегала от меня, всегда делала все наоборот. Она подставляла меня так, что я чудом спасал жизни - ее и свою. И однажды она ушла от меня - навсегда. Ушла в лес, чтобы жить там.

– В лес?

– Да, Она сказала, что там ее дом. Понимаешь, там ей лучше, чем со мной. А мне очень не хватает ее. Тоскливо мне, понимаешь, Мигель? Нет у меня никакой радости в жизни. У меня только одно хобби - спасать свою шкуру. Я в бегах с того времени, как сбежал из тюрьмы.

– Ты сидел в тюрьме?

– Сидел. Сбежал. А потом сбежал и из своей страны. Теперь я живу в стране, от которой меня тошнит, - в Англии. Мой названый брат перерезал себе горло на моих глазах. Меня убила моя девушка. Потом меня убил Табунщик. А в третий раз меня убил Червь. И каждый раз я воскресал. Потому что мое время умереть еще не пришло. А ты говоришь - расслабиться…

То, что говорил Демид, походило на бред сумасшедшего. Только почему-то я не воспринимал это как бред. Я и сам пережил такое, что не вписывалось ни в какие разумные рамки.

Передо мной был сильный и умный человек, но мне было жаль его. Он не был счастлив и не видел способа, как найти свое счастье.

– Я пойду. - Демид поднялся на ноги. - Пора. Извини, всегда не хватает времени. Извини, дела…

– Пока, - пробормотал я. - До встречи.

Я сидел и смотрел, как он идет по бару, как расплачивается у стойки, как выходит на улицу и ловит такси. Он спешил. Он не оборачивался. Но мне показалось, что я увидел его улыбку через стекло автомобиля. Что он даже махнул мне рукой на прощание.

Фотография Цзян и сейчас лежит в моем кармане. Я не говорил о ней Лурдес. Но думаю, что она и так знает об этой фотке. Она умеет читать мысли.

Мы живы - и это уже очень немало.

Я живу и готовлюсь к чему-то. Меня готовят. Готовят к дню, который придет однажды.

Каким будет этот день?

Андрей Плеханов

Инквизитор Светлого Мира

Невозможно засорять Мир Тонкий с такою же легкостью, как земной. Грубые накопления образуют как бы нестираемые наслоения, которые всегда видны.

Ю.Н. Рерих. «Советы на каждый день»

То, что мыслимо, то осуществимо

Мао Цзэдун. «Цитатник»

Часть I

Шустряк: пробуждение

Г лава 1

В бесчувственной слепой черноте, что окружала меня со всех сторон, вдруг прорезалось одно-единственное, но очень яркое ощущение: отчаянно чесалась левая рука. Затем я открыл глаза и свет хлынул в меня, заполнил меня, напомнив о том, что я могу видеть. Потом появились.

– Так вот что я тебе говорю, Шустряк, - сказал мне невысокий человек, стоящий напротив меня и отражающийся спиной в зеркале. - Обычно бой идет не до смерти. Но сегодня - Праздник Крови, и сегодня Псам разрешено убивать. Если ты сегодня будешь плохо двигаться, Бурый Черт снесет тебе череп. Мой совет - не позволяй ему это сделать. Лучше убей его сам.

Я почесал руку, и это доставило мне непередаваемое наслаждение. Рукав из тонкого черного велюра, обтягивающий левое предплечье, мешал добраться до участка воспаленной ноющей кожи, но зуд все же уменьшился.

Не могу сказать, что я понял что-либо из слов этого человека, но все, что он сказал, мне не понравилось. Все - каждое слово, включая предлоги. И сам он мне тоже не нравился. Хотя я видел его впервые в жизни, я уже был твердо уверен, что он - плохой человек. Мерзкий, продажный тип - скользкий, как заплесневелый гриб, выловленный из старой забытой кадки. И пахло от него чем-то затхлым, смешанным с ароматом дешевых духов в пошлую застоявшуюся вонь.

– Шустряк - это я? - поинтересовался я. - Это что, кличка такая?

– А что, у тебя есть имя? - Мерзкий тип вытаращил на меня свои глазки цвета болотной тины. - Может быть, ты вспомнил свое настоящее имя, Шустряк?

– Нет, не помню, - честно признался я.

– Тогда не гавкай, простолюдин.

Он определенно был противен мне. Он был ниже меня почти на голову, и я имел счастье, или, скорее, несчастье, наблюдать сверху его тусклую белую лысину. Волосы его, растущие над ушами и затылком, падали на плечи длинными кудрями, черными и сальными, завитыми, очевидно, при помощи горячих щипцов. Плечи красного камзола покрывали мелкие чешуйки перхоти. Из длинного разреза камзола высовывались кружева рубашки - некогда, вероятно, белой, а теперь застиранной до неопрятной желтизны. Ниже камзола находились жирненькие ножки, обтянутые зелеными лосинами с фиолетовыми продольными полосками, а еще ниже - потертые туфли из красной кожи с большими медными пряжками.

– А ты красавчик! - заметил я. - Только вот рубашка грязновата. Не пора ли купить новую?

– Заработаешь сегодня денег - куплю. - Типчик приосанился, глянул в зеркало, поправил свои локоны кокетливым бабьим движением. Толстощекая физиономия его была украшена малоразвитым сизоватым носом, торчавшим посередине лица как чурбачок. Рот, непропорционально широкий, разъехался в улыбке, и показались зубы, напоминающие подгнивший и частично переломанный штакетник. На верхней губе наличествовали тонкие усики - черные, прореженные рыжими ниточками подкрашенной седины. - За две недели ты неплохо подзаработал, Шустряк. Но ты же знаешь: все ушло на то, чтобы оплатить лицензию на твое содержание. Я говорил тебе об этом. И святошам тоже пришлось отстегнуть немало - чтобы они закрыли глаза на то, что ты до сих пор жив. И жрешь ты слишком много, Шустряк, - только успевай тебя кормить. Видишь, как благородный господин Бурбоса ради тебя старается! Откуда ж деньгам-то свободным взяться? Какие ж там рубашки? Шесть лет рубашек не покупал…

Врал он все - по глазам я видел. Был он достаточно богат, и только жадность не давала ему купить себе что-то поновее и поприличнее. Итак, звали этого мерзавца господином Бурбосой, и, судя по всему, знал я его уже в течение достаточно длительного времени. У нас была тема для разговора, проистекающая из нашего общего дела. Общее дело было очень простым - я зарабатывал деньги, а Бурбоса ими распоряжался.

Левая рука жутко чесалась, и я снова поскреб ее.

– Ты что, недоволен? - Бурбоса глянул на меня раздраженно, как на капризного ребенка, выпрашивающего очередную подачку. - Тебя-то я как одел! Тридцать флоренов выложил - попробуй найди одежду для такого верзилы!

Интересно, тридцать флоренов - это много? Я изучил свое изображение в зеркале. Пожалуй, выглядел я приличнее, чем Бурбоса. Я был весь в черном. На мне была рубашка из велюра с длинными рукавами, за неимением пуговиц завязанная многочисленными поперечными серебристыми тесемками, короткие черные бриджи и огромные башмаки из грубой кожи. Все не новое, но, по крайней мере, чистое.

Я понравился себе гораздо больше, чем коротышка Бурбоса. Лицо мое можно было назвать симпатичным, пожалуй, даже благородным. Ум светился в моих темно-зеленых глазах. И самое главное, это было именно мое лицо. Я узнал его - то самое лицо, которое я видел в зеркале всю свою жизнь, каждый день. К сожалению, ничего, кроме того, что это лицо принадлежало мне с самого рождения, я сказать не мог. Я не помнил даже своего настоящего имени.

Обстановку вокруг можно было назвать полубогемной, полуроскошной, полууродливой. Высокие потолки, отделанные ажурной пыльной лепниной, мраморный пол, черные колонны, темные ниши, в которых прятались статуи, неумело вырезанные из дерева и аляповато раскрашенные зеленой и розовой краской. Бесчисленные бронзовые канделябры, жирные свечи, горящие с чадом и потрескиванием. Многочисленные зеркала отражали людей - гуляющих по залам, беседующих друг с другом, пьющих вино из серебряных бокалов. Все эти люди были одеты так же крикливо, пестро и безвкусно, как и господин Бурбоса. Небольшой оркестрик, состоящий из женоподобного лютниста, двух обшарпанных флейтистов и одного бородатого и одноногого скрипача, фальшиво наяривал в углу музыку, навевающую тоску своей писклявостью и однообразностью.

– Не вздумай сегодня проиграть, - сказал Бурбоса. - Я поставил на тебя кучу денег. Ты, конечно, неплох. С тех пор, как тебе понавтыкал Козлоухий, ты ни разу не проигрывал. Но сегодня тебе драться с Бурым Чертом, а он намного сильнее Козлоухого. Бурый Черт и тебя сильнее, что уж там говорить. Он не проигрывал еще ни разу. Он побеждает уже три года - с тех пор, как оторвал голову Шепелявому. Хотя… ты быстрее его, Шустряк. Я думаю, новым победителем года станешь ты. Главное для тебя сейчас - правильно выбрать оружие.

Так… Значит, я умею драться. Я посмотрел на свои кулаки и подумал, что, пожалуй, это действительно так. У меня были широкие ладони, длинные сильные пальцы. Руки были покрыты царапинами - свежими и зажившими. Похоже, я часто пользовался этими руками, чтобы набить кому-то физиономию.

– И какое оружие ты мне посоветуешь? - спросил я.

– Фаджету, конечно, - твое коронное оружие. Никогда бы не поверил, что при помощи такой ерундовины, как фаджета, можно справиться с топором, мечом или кусилом. Но ты умеешь это делать. Бери фаджету, Шустряк. В тот раз, когда тебя побил Козлоухий, ты пытался отбиваться алебардой. Больше не советую. Хорошо, что тебе руку тогда не отрубили.

– Какую руку?

– Левую. - Бурбоса посмотрел на меня с недоумением. - Ты сам должен помнить, какую руку тебе покромсали, Шустряк. Странный ты тип, Шустряк. Клянусь Госпожой, странный! - Он постучал себя пальцем по лбу.

Я задрал рукав, обнажил левое предплечье и обнаружил, что то место, которое чешется, представляет собой огромный багровый рубец со следами грубых швов. Шрам еще не зажил - на вид ему было меньше недели. Серая влажная нитка торчала из середины шва. Я стиснул зубы, сморщился от боли и выдернул ее. Зуд утих.

– Я - странный, - согласился я. - Но я ведь всегда был странным, не так ли?

Почему- то мне была приятна мысль о том, что я -странный для этих людей. Может быть, даже немножко сумасшедший. Я все больше убеждался в том, что не жил в этом обществе всегда, а пришел откуда-то. И мне хотелось верить, что в том месте, откуда я пришел, порядки были другими.

– Ты всегда был странным, - утвердительно кивнул коротышка. - Когда тебя нашли на площади Трамбурга, ты был таким странным, что Самеро, священник округа Лакримы, решил, что ты демоник. Он собирался тебя сжечь. Но ты тогда побил его людей. Хорошо отлупил. До меня дошли слухи, как умело ты это сделал, и мне это понравилось. Мне как раз нужен был новый боец - старый у меня обленился, стал плохо двигаться, ну и, само собой, однажды он обнаружил, что у него оторвана голова. Я отправился в Трамбург и выкупил тебя. Это было непросто, священник злился на тебя. Очень злился. Он уже заготавливал дрова для большого костра. Ты стоил мне немалых денег. Но я не прогадал - ты окупаешь то, что я в тебя вложил. Поэтому меня не волнует, странный ты или нет, Шустряк. Единственное, что мне нужно, - чтобы ты был странным не настолько, чтобы при этом проигрывать драку. Видишь этих людей? Все они поставили на Бурого Черта, все уверены в том, что он выиграет, - за последние три года Бурый Черт не проигрывал ни разу. Это меня устраивает, потому что все они поставили на него. Если ты выиграешь, все эти деньги достанутся мне…

– А мне что достанется? - поинтересовался я. Кулаки мои чесались, но не от желания встретиться с неизвестным Бурым Чертом. Мне очень хотелось засветить в морду самому господину Бурбосе, который, оказывается, распоряжался мною как своей собственностью и даже имел на меня какие-то права.

– Как что достанется? - ухмыльнулся Бурбоса. - Ты что, забыл, Шустряк? Я думал, такие вещи не забываются.

– Я не забыл. Просто я хочу услышать еще раз эти слова из твоей лживой пасти.

Я немножко придвинулся к нему, и он опасливо отпрянул.

– Эй, ты полегче, Шустряк! Не забывайся!

– Я жду. - Я придвинулся еще ближе и почти прижал его к зеркалу.

– Я же сказал тебе! - взвизгнул он. - Если ты побьешь Черта и я заработаю больше трех сотен, я отдам тебе сорок флоренов!

– И все? - Я поднял брови с выражением негодования, хотя понятия не имел, много ли это - сорок флоренов. - И это все? Сорок жалких флоренов за то, что я рискую своей шкурой?!

– Сорок три флорена! - прошипел он. - Сорок три, и ни одной флориньей больше! Люди решат, что я сошел с ума, если узнают, что я даю такие деньги своему псу, но я дам тебе сорок три, мясоверт тебя задери! Хотя я вообще не должен давать тебе ничего! Ты должен быть счастлив тем, что я кормлю тебя вдосталь, одеваю как благородного человека и не даю сдохнуть в лапах святош…

– Это кто здесь пес? - зловеще поинтересовался я. - Я -пес?

– Ты - пес! - утвердительно произнес пузатый гаденыш, нисколько не сомневаясь в своих словах. - Ты мой пес, Шустряк, и ты должен благодарить Госпожу день и ночь за то, что это действительно так. Потому что, если бы я не выкупил тебя и не проявил милость провозгласить тебя своим псом, ты бы давно уже превратился в горстку обгорелого вонючего праха, как и должно поступать с любым нечестивым демоником. Ты - шелудивая псина, и ты еще осмеливаешься требовать у меня деньги…

– Во-первых, я человек, - гордо произнес я. - Во-вторых, я не демоник…

– Ты - человек? - Бурбоса ткнул в меня коротким жирным пальцем. - Ты не демоник? А как же ты тогда сумел прийти в Кларвельт?

– Просто пришел, - сказал я, надеясь, что это звучит не слишком странно по местным представлениям. - Пришел собственными ножками, понимаешь? Я пришел из другой страны.

– Страны? - Бурбоса повторил мое слово гадливым шепотом, как какую-то совершенно непристойную похабщину. - Ты что, совсем сбрендил, Шустряк? Конечно, ты неотесанный мужлан, но такой дряни я от тебя еще не слышал. Какого черта ты произносишь своим поганым ртом это поганое слово в моем присутствии? Жить надоело? В инквизицию захотел?

– А что я такого сказал? Да, я из другой страны. Вы что тут, в вашем драном Кларвельте считаете, что других стран не существует?

– Заткнись немедленно! - Бурбоса втянул голову в плечи, опасливо оглянулся по сторонам, лицо его перекосилось от страха. - Кто научил тебя этой ереси -Флюмер? - зашептал Бурбоса, обдавая меня запахом кислого вина. - Он сбрендил, этот книжник Флюмер, но его сожгут завтра, а тебе нужно жить! Нет никаких стран, есть только вельты! И люди не могут ходить из одного вельта в другой - ибо так сказано в Книге Дум! Из другого вельта пройти в наш может только демоник! И если ты говоришь, что ты пришел из другого вельта, тебя должно сжечь, как любого демоника! Я же объяснял тебе, ослу тупому, что ты просто потерял память! Если ты хочешь жить, запомни то, что ты просто крестьянин, потерявший память из-за пьянства, полностью разорившийся и выкупленный мной в псы. В любом другом случае тебе нет места среди людей…

– Я хочу, чтобы ты освободил меня. Если я выиграю у Бурого Черта, ты освободишь меня. Денег можешь не давать.

– Ты ненормальный, - уверенно сказал Бурбоса. - Иногда мне кажется, что ты теряешь память два раза в неделю, причем в самые неподходящие моменты, и я снова должен объяснять тебе простейшие вещи. Но сейчас некогда делать это. Пора идти. Иди и навтыкай Черту так, чтобы мало не показалось. Об остальном поговорим потом. И не ошибись в оружии.

– Ладно, - буркнул я.

Настроение у меня было препаскудным. Совершенно мне не хотелось драться. К тому же я абсолютно не помнил, как это делается.

* * *

Бурбоса долго шлепал по коридору - вначале широкому и хорошо освещенному, потом все более узкому, кривому и темному. Я наблюдал его переваливающуюся спину и с трудом удерживался от желания проверить, как я умею махать кулаками. Проверить прямо сейчас и прямо на нем - на господине Бурбосе.

Арена встретила меня воплем, оглушила и едва не сбила с ног. Сотни голосов взвыли одновременно и вонзились мне в уши. Я зажмурился, а когда открыл глаза, то увидел, что нахожусь на краю большой основательно утоптанной площадки, посыпанной грязным песком вперемешку с пылью. Факелы, укрепленные на столбах, ярко освещали площадку и людей, пестрым кольцом окружающих ее. В дальнем углу арены на деревянном помосте стоял десяток кресел с высокими подлокотниками, в них восседали жирноватые люди весьма чванливого вида, обмахивались веерами, сделанными из перьев птиц. Они не орали - только молча раздували щеки, и уже за это я был благодарен им. Остальные голосили так, словно глотки их были сделаны из железа.

Мне показалось, что я уже видел такую картину. Ах да, ну конечно! Оказывается, я, пес господина Бурбосы, уже несколько недель выхожу на эту арену и бью кого-то. Вероятно, других таких же бойцовых псов. Может быть, кто-то из них и отшиб мне память удачным ударом по бедной черепушке?

Народ вопил: «Бурый, вломи ему! Сделай из Шустряка хорошую лепешку! Разделай чертова выскочку под орех! Оторви ему голову, руки, ноги, яйца!»… И так далее. Эти горлопаны перечисляли все, что у меня теоретически можно было оторвать, и не могу сказать, что это было очень приятно. Но еще более острые чувства я испытал, когда увидел Бурого Черта.

Без сомнения, это был он. Я догадался, что это он, потому что кожа его была смуглой, едва не коричневой. Негром он, правда, не был (откуда я знаю такое слово: «негр»?), но загореть ему удалось весьма неплохо. И поднакачать мышцы тоже. Он выглядел как культурист, обожравшийся анаболиками (господи, откуда в мою голову лезут такие странные слова: «культурист», «анаболики»? Таких слов попросту не существует в мире). Бурый Черт представлял собой гору упругих мышц, обтянутых лоснящейся кожей. И все эти мышцы рвались в бой, даже пританцовывали от нетерпения. Сверху гора была увенчана круглым лысым шаром, отдаленно напоминавшим человеческую голову. Уши отсутствовали - очевидно, их некогда отрезали за какую-нибудь провинность, а может быть, они отвалились сами за ненадобностью. Круглые навыкате глаза вращались и были налиты кровью, как у быка миурской породы («миурской»? Еще одно воспоминание из моей забытой жизни?).

Ростом этот монстр был с меня - то есть превышал всех людей, встреченных здесь мною, почти на голову. Выходит, и сам я был далеко не маленьким. Только весил этот дяденька больше меня раза в полтора-два. И, судя по тому, как он пританцовывал, двигаться он умел.

Чему тут радоваться, скажите, пожалуйста?

Еще одно грустное обстоятельство - в правой руке Бурого Черта была зажата рукоятка какого-то неизвестного мне предмета, без труда, впрочем, классифицированного мной как холодное оружие. На деревянной ручке длиной в локоть сидел увесистый бронзовый шар, утыканный острыми конусообразными шипами. Бурый Черт весьма жизнерадостно размахивал палицей над головой - вероятно, ему не терпелось приласкать меня этой дрындой по голове. Мне же, как ни странно, эта идея нисколько не нравилась.

Сбоку на столбе сидел человек. Очевидно, это был судья соревнований и его специально посадили на возвышенное место, чтобы лучше были виты все нюансы происходящего поединка. Он напомнил мне стервятника - тощий, взъерошенный, в ободранном черном плаще. Длинная шея его была покрыта то ли редким пухом, то ли перьями. А может быть, он просто забыл помыть шею и к ней прилипла всякая дрянь. Ног его я не видел, а вот руки с длинными когтистыми пальцами, которыми он вцепился в свой насест, выглядели точь-в-точь как птичьи лапы. Мне показалось, что он отчаянно боится свалиться со столба. Стервятник, который обожрался падали и разучился летать.

– Против Бурого Черта, пса господина Бумберто, выступает Шустряк, пес господина Бурбосы! - провозгласил судья-стервятник. - Ставки сделаны! Напоминаю псам, что нельзя убивать противника в живот. Если противник будет убит посредством разрывания живота, каковое действие противно законам Книги Дум, то победа признана не будет!…

Вот оно как, значит. Если меня убьют посредством разрывания живота, то, выходит, противник старался напрасно. Шиш ему, а не победа! Интересно, кого же тогда признают победителем? Мой труп с выпущенными кишками? Очень трогательно…

– Чего стоишь, пес? - Бурбоса толкнул меня в плечо. - Раздевайся. И иди выбирай оружие.

Раздевайся… Да, действительно, Бурый Черт был почти гол, если не считать небольшой металлической раковины, прикрепленной к его туловищу при помощи веревочек и прикрывающей его сомнительные мужские достоинства. Очевидно, в таком же сценическом костюме предстояло выступать и мне. Я со вздохом начал развязывать тесемки на своем кожаном костюме, и вскоре все, что осталось на мне, - такая же железная раковина на веревочках. Причем раковина моя была размером раза в два побольше, чем у Бурого, что позволило мне ощутить некоторое моральное превосходство. К сожалению, во всем остальном превосходство было на стороне противника. Осмотрев себя, я обнаружил, что сложен весьма неплохо, но, в отличие от Бурого Черта, не являюсь обладателем объемистых наростов мяса. Это повергло меня в раздумья - а не является ли сегодняшний день, без сомнения, чудесный, последним в моей жизни?

– Эй ты, Шустряк, глиста бледная! - заорали в толпе. - Убей Бурого своим большим членом! Трахни его до смерти!

– Заткнись, падаль смердящая! - громко сказал я, приставил большой палец к ноздре и высморкался на землю. Очевидно, сделал я что-то крайне оскорбительное по местным понятиям, потому что в толпе тут же завопили от ярости, благородные боровы в переднем ряду молча, но неодобрительно сдвинули брови, а судья произнес громко и наставительно со своего насеста:

– Господин Бурбоса, делаю вам замечание за непристойное поведение вашего пса. Делаю ему первое предупреждение и налагаю на него наказание в десять плетей, каковые он должен получить немедленно после окончания поединка, независимо от того, останется ли он живым или мертвым.

Бурбоса тут же отвесил мне подзатыльник и прошипел что-то яростное. Я презрительно сжал губы и пошел к столу, на котором было разложено оружие. Топор, короткий и ржавый меч, что-то среднее между багром и алебардой… Так-так… Интересно, а где эта самая фаджета, с которой, по словам Бурбосы, я так хорошо управляюсь? Вот некая странная веревка или отрезок каната - длиной в половину моего роста, толщиной в полруки, сплетенная из жестких волокон, с наконечниками, обшитыми черной дубленой кожей. Что можно сделать такой веревкой против увесистой палицы?

Я протянул руку и поднял веревку, чтобы получше рассмотреть ее.

– Фаджета… - зашумели в толпе зрителей. - Шустряк опять берет фаджету. Он орудует ею как демоник. Он, наверное, демоник, этот пес Шустряк…

Вот сейчас мы узнаем, как работают с этой фадже-той. Надеюсь, память моего тела подскажет мне это, если с памятью головы дело обстоит так плохо. Надеюсь… А в самом деле, что я буду делать? Положу Черта на свое колено и надеру его бурую задницу веревкой, как ремнем? Пожалуй, так и сделаю. Если только он не убьет меня сразу.Я намотал кусок каната на левую руку, молча кивнул судье и пошел к Бурбосе.

– Ты помнишь, что я тебе сказал? - произнес я одними губами, глядя в его шакальи глаза. - Я отлуплю Бурого Черта, а ты меня отпустишь.

– Не нравишься ты мне сегодня, Шустряк. - Губы Бурбосы раздраженно скривились. - Ты не в себе сегодня, пес. Чует мое сердце - этого дня ты не переживешь.

– Я всех вас переживу, - бросил я через плечо, уже повернувшись лицом к Бурому. Тот двигался ко мне пританцовывающей походкой, перебрасывая булаву из одной руки в другую. Зубы его клацали при каждом прыжке.

– Шустряк! - крикнул он. - Я убью тебя! Убью в голову! Это будет чистая победа!

Большая часть зрителей взвыла от восторга. Похоже, что меня здесь не очень-то любили. Неужели я был такой скотиной, что этот бурый ублюдок был лучше меня? Да нет, просто эти люди сами были отбросами. Пусть даже они считали, что стоят намного выше столь шелудивого пса, как я, все они были тупым и жадным стадом. Они жаждали моей крови, они жаждали денег, которые могли заработать на этой крови.

– Размечтался! - Я медленно разматывал свою фаджету. - Слышишь, ты, рэппер нью-йоркский, тебе кто уши отгрыз - Майк Тайсон? У меня есть мысль: ты сдаешься и получаешь вместо меня десять плетей - в качестве гуманитарной помощи. А за это я тебя прошу и не буду бить сильно…

Боже мой, что я такое говорю? Откуда ко мне приходят странные слова? Что это вообще за язык? Я не помню такого языка…

Бурый бросился на меня с боевым воплем, собираясь, очевидно, проломить мою голову с первого удара. Не берусь точно описать, что я сделал в этот момент. Перепуганные мысли подсказывали мне, что необходимо срочно удирать со всех ног. Но тело мое считало по-другому - сделало какое-то сложное движение, плавно скользнуло ногами вбок, взмахнуло руками и грациозно перекрутилось в пояснице. В результате Бурый Черт перелетел через подставленную мной подножку, вспахал физиономией утоптанную землю арены и получил по спине хороший удар фаджетой. Грубый кожаный наконечник оставил на его коже вздувшийся багровый след.

Ого! Оказывается, двигаюсь я не только хорошо, но и вполне артистично. Не скрою, это стало для меня приятным сюрпризом. Хотя орущее быдло вокруг вряд ли могло это оценить.

Пока здоровяк поднимался на ноги, я повернулся к нему спиной, лицом к зрителям, пошел по арене красивым, легким шагом, поднял руки, предлагая зрителям похлопать мне. Я сделал это как настоящий торе… Торе… что? «Тореадор», - легко додумал я это слово, даже прошептал его. Слово мягко легло на мои губы, согрело их своей дружественностью. Я не помнил, что это такое - тореадор, но теперь уже не пугался незнакомых слов. Теперь я знал, откуда они прорывались ко мне. Они приходили из моего прошлого как вестники забытого счастья, напоминали мне, что когда-то я был чем-то большим, чем бойцовый пес в чужой стране.

Сам по себе, с жалкой веревкой, я был почти беззащитен перед Бурым Чертом. Но за мной стояло прошлое. Стояло как войско в засаде: легионы суровых воинов с щитами и копьями, переминающихся с ноги на ногу в нетерпении, ждущих команды ринуться в бой. Я обладал большой ценностью - своим прошлым, и мне стоило выжить, чтобы сохранить это сокровище, ибо чего стоило мое прошлое без меня самого? Оно было только приложением ко мне самому.

Я услышал топот за спиной: противник уже вскочил на ноги и теперь несся на меня там, сзади, размахивая своей палицей. Времени на то, чтобы обернуться и посмотреть на него, не оставалось. Осталось время только на то, чтобы закрутиться вокруг собственной оси с одновременным движением в сторону. Я освободил фаджету, предоставил ей свободу для собственных действий, и, похоже, не напрасно. Я почувствовал, как она ударила - так сильно, что я с трудом удержал ее. Если бы я просто ушел вбок, Бурый промчался бы мимо меня. А так кусок жесткого каната перетянул его поперек живота и выбил дыхание. Моя скорость и скорость Черта сложились, удвоились, столкнулись со звуком хлыста, канат ударил не хуже толстой палки. Бурый захрипел, пытаясь сделать вдох. Толпа засипела - мой удар выбил дыхание и из нее тоже, сломал дружный вопль, вырывавшийся из глоток. Они рассчитывали, что Бурый Черт расколет мой затылок, но я подпортил им удовольствие. Удар не сбил Бурого Черта с ног, только остановил его на бегу, как хороший удар бандерильями останавливает быка на арене. Я даже не спрашивал себя, что такое «бандерильи», не было у меня времени на раздумья. Я почему-то хорошо помнил, что быка нужно как следует измотать, чтобы он начал делать ошибки, подчиняться тебе в движениях, играть в игру, которую ты ему навязываешь. И я помчался к Черту. Я оказался сзади от Черта, подпрыгнул, врезал ему пяткой в поясницу, мягко приземлился и пронесся дальше, пока он медлительно разворачивался. Крепкий был он человек - удержался на ногах и на этот раз. Вдох он все-таки сделал, жадно схватил ртом воздух, замотал лысой башкой, пытаясь прийти в себя.

Ладно, увалень. Оказывается, я побил тут всех до тебя. И тебя отлуплю. Наверное, в том месте, из которого я пришел, дерутся получше, чем здесь. Я тебя просто ногами запинаю. Голову отрывать не буду, это не в моем вкусе - оторванные головы. Живот разрывать тоже не стану - в конце концов, это столь естественное действие почему-то запрещено местными законами. Уложу тебя хорошим нокаутом (кстати, что это такое - нокаут?) и спокойно пойду к господину Бурбосе. А если он не отпустит меня на свободу, я сделаю с ним то же, что и с тобой, Бурый Черт.

Так думал я, а между тем раз за разом подскакивал к противнику и наносил ему чувствительные удары ногами. Бурый Черт вертелся, взревывал яростно, пытался достать меня своей дубиной, но прыти ему не хватало. Медлителен он был, да и туповат изрядно.

Люди в толпе болезненно голосили при каждом моем ударе, словно не Бурому, а им я бил по почкам. Единственным, кто бурно радовался, был Бурбоса. Он подскакивал на одной ножке как шестилетний мальчик, взвизгивал тонким голосочком и, наверное, подсчитывал в своей лысой тыкве грядущую прибыль.

Я, конечно, заигрался. Я делал все не так, как следует. Мне казалось, что я играю с быком, выматываю его. Когда он окончательно перестанет соображать и слюна начнет падать с его морды на пыльный песок, я должен буду нанести ему последний удар. Последний…

На самом деле именно он играл со мной. Он притворялся, что взбешен, что ему больно. Он отдыхал, а я носился вокруг него и тратил свои силы попусту. Мои бестолковые тычки не наносили ему никакого вреда. И когда Черт отдохнул достаточно и увидел, что я начал задыхаться от беготни, он схватил меня за ногу.

Бурый Черт поймал меня без труда, как лягушка ловит комара - коротким автоматическим движением. Он вцепился в мою лодыжку с такой звериной силой, что я заорал от боли. А потом он вывернул мою ногу пяткой вперед. Почти вывернул. Потому что я все-таки успел перевернуться в воздухе и стукнуть другой пяткой его в нос. Он хрюкнул от неожиданности и ослабил хватку, я вырвался и на четвереньках помчался от него, волоча за собой фаджету. Я вырвался, но это было ненадолго. Я осознал это, и ужас ледяными клещами сжал мое сердце. Бурый Черт стоял и спокойно смотрел, как я улепетываю. Теперь он не спешил догнать и размозжить мой череп своей палицей. Теперь ему некуда было спешить - я уже стал его добычей, и он растягивал удовольствие.

Бурый Черт вытер кровь, текущую из его носа, размазал ее по лицу. Теперь он стал спокоен и сосредоточен. Он шел на меня и поигрывал огромной своей дубиной, летающей в его пальцах как пушинка. Я отползал на заднице назад, не в силах оторвать взгляд от палицы, выписывающей круги в воздухе. Я полз назад, пока не уперся спиной в ноги сопящих от кровожадного вожделения зрителей. И получил пинок, бросивший меня прямо к ногам Бурого Черта.

Бурый Черт немедленно обрушил на меня удар. И промахнулся - я успел перекатиться по земле. Я даже попробовал вскочить на ноги, но не смог - отчаянно болела лодыжка, вывихнутая Чертом. Снова удар, я снова крутанулся в пыли и услышал, как тяжелая палица с тупым звуком воткнулась в землю рядом со мной. Тумм! Бегом на четвереньках. Тумм! Тумм!! Боже, неужели я еще жив! Тумм!!! Тумм!!! Тумм!!!

Это не могло продолжаться долго. Он почти не тратил сил, пытаясь попасть по мне своим шипастым оружием. Он не расстраивался по поводу того, что не мог попасть. Пока не мог. Он знал, что скоро один из его ударов достигнет цели, потому что я терял силы с каждым своим ускользающим маневром. Все шло к концу. Моему концу.

И вдруг я увидел в толпе лицо. Может быть, для всех остальных оно было обычным лицом, но для меня оно выделялось на общем фоне так же ярко, как луна на ночном небе. Я едва не вскрикнул от изумления, когда увидел его. Потому что я знал эту девушку. Знал по-настоящему, в своей прежней, реальной жизни.

И тут же голос прозвучал в моей голове. Призрачное эхо, странное шевеление уснувшей в коме памяти, словно лицо знакомой девушки, снова возникнув в моей Жизни, выдернуло вслед за собой череду воспоминаний - может быть, связанных с этой девушкой, а может быть, и не связанных никак.

«Ты слишком много думаешь, - произнес голос. - Я не для того учил тебя в течение долгих месяцев, чтобы ты думал о том, что надо делать. Твое тело само должно это знать. Тело должно быть быстрее мыслей. Быстрее твоих мыслей, быстрее мыслей противника. Расслабься - пусть произойдет то, что должно произойти».

Я знал, кто некогда говорил мне так. Диего Чжан, мой учитель. Сейчас я не мог вспомнить его лица, да и не помнил о нем ничего, кроме того, что он существовал в моем собственном мире и некогда говорил мне эти слова. Но и этого было достаточно. Я ощутил, что я не одинок. Со мной был мой друг - моя фаджета, мое оружие. Она, как живая змея, извивалась в моей руке, она злилась на меня, она страдала от бездействия и просилась в бой. Я увернулся от Бурого Черта и вскочил на ноги - на этот раз получилось. Мой враг снова ударил своим тяжелым оружием, но я скользнул в сторону, оказался сбоку от него и тут же сделал движение рукой. Фаджета вылетела вперед, как анаконда в броске, - она определенно знала, что нужно делать, эта умная веревка. Она обмоталась вокруг палицы Бурого Черта, вернулась ко мне свободным своим концом, и я на миг разжал пальцы, чтобы ухватиться за нее покрепче. Я дернул за веревку и развернул Бурого к себе лицом. Он еще не понял, что произошло, - совершал суетливые движения, пытаясь выдернуть веревку у меня из рук. Я рванул фаджету вместе с палицей, Бурый потерял равновесие и почти свалился на меня. Я не дал ему сделать это. Я ударил его коленом в живот. Мощные мышцы его напряглись, но все же пропустили колено в солнечное сплетение. Бурый Черт задохнулся, пальцы его разжались, и он грохнулся на землю, лишившись своей любимой палицы.

А потом все оружие полетело в сторону - и палица, и фаджета (перед последней я мысленно извинился). Я стоял и смотрел, как Бурый медленно встает, держась рукой за живот. Я еще не знал, что нужно делать, но все шло именно так, а значит, именно так все и должно было происходить.

И еще: мне нужен был совет. Новый совет.Я обводил глазами бесчисленные физиономии зрителей, и все они казались мне отвратительными злобными масками. Я хотел снова найти лицо той девушки. Как ее звали? Я не помнил. Но я страстно хотел снова увидеть эти странные глаза - узкие и черные, столь не похожие своей формой на глаза всех местных обитателей. Эта девушка выглядела как…Как китаянка.

Я был рад, что это приятное слово пришло ко мне, хотя у меня не было времени задуматься о том, что оно значит. Бурый Черт очухался окончательно и даже радостно осклабился, увидев, что не только он лишился оружия, но и я сдуру выкинул свою фаджету, с которой так искусно умел обращаться. Бурый Черт понял, что судьба повернулась к нему лицом. Наверное, в кулачном бое он был силен. Во всяком случае, природные данные для этого у него были более чем подходящие. Как я уже говорил, он был одного роста со мной, но руки. У этой гориллы были длиннее моих, а каждый кулак - раза в два поболее моего. Так-то вот. Вот и верь после этого всяким голосам, которые доносятся к тебе из прошлого.Его кулаки пришли в действие. Не буду утомлять вас рассказом о том, как проходил наш кулачный бой. Скажу только, что вначале мне удавалось довольно удачно избегать его ударов, но, к ужасу своему, я скоро убедился, что это все, на что я способен. Мне никак не удавалось дотянуться до Бурого Черта. Он теснил меня назад, и я начал понимать, что по убийственному действию его кулаки мало чем отличаются от выброшенной мной палицы. И что так или иначе скоро я попробую действие этих кулаков на собственных костях.

Где моя девушка? Я все еще искал ее взглядом в толпе. И когда я наконец увидел ее, то испытал странное чувство - облегчение и острую душевную боль одновременно. Я вдруг понял, что то, что происходит со мной, - реальность. До сих пор я все-таки считал, что вся эта чушь - и мерзавец Бурбоса, и арена, пропитанная потом и кровью, и Бурый Черт с его желанием убить меня в голову - все это сон. Дурацкая сказка, которая кончается, когда открываешь глаза и обнаруживаешь, что снова находишься в своей постели. Теперь я понял, что если сейчас не начну бороться за свою жизнь по-настоящему, мне никогда не будет суждено проснуться. Что я умру прямо здесь, на сером пыльном песке.

«Багуа- синь», -тихо прошептала девушка-китаянка. И снова исчезла. Я отчетливо услышал ее негромкие слова - они проткнули рев толпы, как острый нож вспарывает грубую холстину. Они дошли до моего сердца и остались там.

И в ту же секунду я не просто отпрыгнул от удара Бурого, но отбил его ребром ладони, а потом сделал полшага вперед и нанес удар сам. Удар тыльной стороной и костяшками кулака прямо в переносицу врага. Этот удар определенно был каким-то специальным. «А-а-а!!!» - взревел Бурый и попытался заграбастать меня, но я молниеносно сделал три шага назад, выскользнул из опасной зоны, и он схватил пустоту. Бурый Черт держался за сломанный нос и слегка дошатывался, а я стоял напротив него в низкой стойке. Теперь я не был встревожен, но и не испытывал радости. Я не был ни напряжен, ни расслаблен. Я находился в особом состоянии, единственном состоянии, каковое только и подобало моменту боя. Когда-то я находился в таком состоянии сотни раз, потому что меня научили этому. И теперь мое тело вспомнило это.

Бурый Черт обрушился на меня, как молотилка. Он очень старался, сражался со мной так, словно я был десятью противниками сразу. Может быть, это была лучшая серия ударов в его жизни. Но я спокойно парировал каждый из этих ударов и не оставил ни один из них безнаказанным. А потом я поймал мощную руку Черта, сделал плавное движение по дуге назад, Бурый Черт перевернулся в воздухе через голову и грянулся спиной об землю с такой силой, что все кости затрещали в его теле.

Публика вопила. Мой противник пытался встать, прикладывал для этого все силы, но руки и ноги уже не слушались его. «Шустряк, прикончи его! - голосили луженые глотки. - Возьми дубину! Убей его в голову!» Я с ненавистью посмотрел на палицу, которая валялась поодаль. Скорее я прикончил бы ею половину этих дрянных подонков-зрителей - так они меня раздражали. К самому Бурому Черту я не испытывал ни ненависти, ни даже злости. Скорее мне было жалко его. Он был таким же псом, как и я, и досталось ему сегодня достаточно.

Я встал на одно колено рядом с ним, заглянул в его глаза, в его зрачки, расширенные от боли. «Извини, брат, - тихо сказал я. - Я стукну тебя еще разочек. Так нужно. Это лучше, чем убивать тебя».

Я ударил его раскрытой ладонью в висок - несильно, мягко. Но этого было вполне достаточно. Голова его бессильно откинулась, и глаза закрылись. Может быть, он потерял сознание, а еще вероятнее, понял, что нужно вовремя прикинуться жмуриком. Так или иначе поединок был закончен. Я выиграл.

И, конечно, мое воображение сразу разыгралось. Я представил, как меня несут на руках, ставят на пьедестал, вешают на шею большую золотую медаль (размером с тарелку). Как меня объявляют чемпионом. Как местный лорд, или бургомистр, или принц, или какой-нибудь еще местный босс говорит мне: «Господин Шустряк, сегодня вы проявили истинную доблесть, и искусство, и несомненное благородство, а потому просите об исполнении любого вашего желания, и оное исполнено будет». На что я скромно отвечаю: «Благодарю вас, сэр, сеньор, гражданин начальник. Я свободный человек и прошу вас засвидетельствовать этот несомненный факт. Прошу вас отпустить меня на все четыре стороны и дать мне справку об освобождении. А далее я сам разберусь, из какой страны я пришел, и сделаю все, чтобы вернуться туда»…

– В последнем поединке турнира победил пес Шустряк! - прокаркал судья со столба. - Сие означает, что чемпионом года становится…

Публика притихла.

– Чемпионом становится благородный господин Бурбоса!!! - прохрипел судья, изнемогая от охвативших его радостных чувств.

Зрители заголосили: «Ура! Да здравствует чемпион Бурбоса, сильнейший из бойцов, храбрейший из воинов, доблестнейший из рыцарей!» Бурбоса шел через арену, сияя, как начищенный медный чайник, и все дружно рукоплескали ему.

А как же я? Не то чтобы мне очень нужны были слава и признание - плевать мне было на них. Но я собирался извлечь из статуса победителя определенную выгоду. Я не хотел быть псом господина Бурбосы всю свою жизнь.

Между тем никто не обращал на меня ни малейшего внимания. Бурбоса добрался до помоста, на котором восседали вельможи, и самый жирный из них лично вручил ему кубок из чего-то похожего на золото, обнял его и даже поцеловал, а теперь громко говорил о замечательных человеческих качествах господина Бурбосы, о его неукротимой львиной свирепости и выдающемся таланте бойца…

Я пересек арену, хотя кто-то пытался схватить меня за руку. Я оказался у самого помоста.

– Эй, вы! - заорал я. - Благородные и досточтимые господа! Ваши светлости, величества и преосвященства! Не будете ли вы так добры выслушать меня?! В конце концов, я тоже кое-чего заслужил сегодня!…

– Энто еще что за смерд? - Главный вельможа сморщил нос, словно к нему непозволительно близко подошла большая куча дерьма на двух ногах. - Господин Бурбоса, что сие значит?!

– Простите, господин Обершмуллер! - пробормотал Бурбоса, извинительным жестом приложив руки к сердцу. - Этот пес не в себе в последнее время! Он ведет себя очень странно. Очевидно, сказались множественные удары по голове…

– Так! - Тот, кого назвали Обершмуллером, повернулся ко мне, и тут же несколько человек навалились на меня сзади, выкрутили мои руки назад так, что я и пальцем не мог пошевелить. - Энтому наглому псу назначено десять плетей, крутить его собачью мать. Я, значица, милостью своею добавляю ему еще десять. Ввалите-ка ему, ребятки, все двадцать прямо сейчас, и чтоб без всяких жалостев. Таких, значица, псов, как он, нужно лечить токмо плетями. Я думаю, опосля энтого в евойной башке точно просвежеет!

Меня поволокли на середину арены и повалили на землю. Я еще не понимал, что происходит.

– Бурбоса, скотина ты эдакая, скажи им, чтобы они прекратили! - завопил я. - Скажи этому жирному, чтобы меня отпустили!…

– Спасибо, господин Обершмуллер! - масленым голосочком произнес подлец Бурбоса. - Как тонко вы изволили подметить - токмо плетями! Истинно чувствуется ваша высочайшая образованность…

И только когда хлыст со свистом разрезал воздух и впился в мою спину, до меня дошло.

Я озверел. Я с ревом вскочил на ноги, раскидав корявых людишек - тех, что пытались меня удерживать. Они дружно бросились на меня, но я уложил всех их, потратив на каждого не больше чем по удару. Ко мне уже бежали два стражника с алебардами. Я схватил хлыст и сшиб им стражников с ног. Не думаю, что я нанес им значительный вред, но они предпочли закрыть глазки и сделать вид, что лишились чувств. Зрители оцепенели на мгновение, а потом дружно подались назад. Желающих показать свою удаль и укротить вышедшего из повиновения пса среди них явно не было.

– Пес Шустряк, именем Госпожи Дум приказываю тебе остановиться и перестать бесчинствовать! - провозгласил судья-стервятник. Наверное, он чувствовал себя в безопасности, сидя на высоком столбе. Напрасно. Я взбесился не на шутку. Я преодолел расстояние до столба в три.прыжка и в последнем прыжке ударил в столб обеими ногами. Дерево затрещало, пошатнулось, судья сорвался со своего насеста и спикировал на землю. Но, как я и предполагал, летать он разучился совершенно, а может быть, и не умел никогда. Он шлепнулся так, что мослы его загремели, как камни в деревянном ящике. Я немедленно вытянул его хлыстом по спине. И еще раз. И еще. Пусть знает, как назначать наказание плетьми хорошим людям.

– Госпожа Дум! Взываю к тебе, о великая Госпожа! - Один из свиноподобных обитателей помоста воздел руки к небу, в тонком голосе его чувствовалась торжественность и уверенность в том, что он делает. - Останови этого безумца! Прояви свою силу, Госпожа наша, пусть оцепенеет сей пес как камень и отдастся в руки справедливости и порядка! Ибо нарушает он законы Книги Дум! И восславим тебя, Госпожа наша, владычица Кларвельта, создавшая мир наш и людей его… Наверное, этот человек был местным священником, потому что одет он был в длинную черную сутану, а на голове его красовалась высокая цилиндрическая шапка. Несколько секунд все таращились на меня, будучи уверенными, что я обездвижен на самом деле. А я не хотел их разочаровывать, выдерживал артистическую паузу, застыл в неудобной позе на одной ноге и с поднятым хлыстом. Судья, вроде бы уже совершенно потерявший способность двигаться, вдруг ожил и начал вставать на четвереньки, скрипя всеми суставами. И по толпе тут же пронесся вдох облегчения - кажется, никто здесь не сомневался, что эта самая Госпожа Дум Может заочно навести порядок: наслать на меня оцепенение и паралич, а может быть, даже гром и молнию. Единственный, кто в этом сомневался, - я сам. Не ощущал я никакого воздействия, только проклятая левая рука снова начала чесаться.

– Ну, ладно, хорош дурака валять! - Я опустил ногу на землю, продолжил начатое движение рукой, в результате чего хлыст опустился на спину судьи и снова сшиб его на землю. - Значит, так, господа, сэры, герры и прочие местные уроды! Не знаю, как там насчет вашей Госпожи Дум, но мне эти игры надоели. - Я подобрал с земли свою запыленную одежду и начал натягивать ее на себя. - Я ухожу. Мне у вас не нравится. Если кто-то хочет меня остановить - пусть попробует…

И я двинулся к зрителям. Те заголосили - на этот раз не от азартного вожделения, а от страха. Они расступались передо мной, давя друг друга, глядя на меня глазами, выпученными от изумления. Не знаю, чем я их так удивил. С виду я был намного нормальнее, чем большинство этих расфуфыренных индюков.

– А ведь энтий пес - демоник! - услышал я сзади голос Обершмуллера и обернулся. - Он не слышит, значица, Госпожу Дум и не подчиняется ей! Стал быть, он демоник в самом натуральном виде! Что вы скажете, Бурбоса, мерзавец вы энтакий?! Демоников пригреваете на своей греховной груди? Да вы хоть понимаете башкой своей дурацкой, что вытворяете?! Инквизиция по вам плачет…

– Я тут ни при чем! - взвыл Бурбоса и повалился на колени. - Я не знал, честное слово благородного господина!… Я не знал, милостивые господа!… Он подло обманул меня…

Меня уже не интересовали разборки между местными эксплуататорами трудящихся масс. Я хотел найти девушку-китаянку, которая могла стать ключом к моей поврежденной памяти. Я не знал, что делает она в этом дрянном месте, но чувствовал, что она является здесь столь же чужеродным элементом, как и я. Я искал ее и не мог найти.

Толпа к тому времени полностью раздвинулась, и я увидел перед собой высокого человека. Он стоял, сложив руки на груди, и разглядывал меня. Я оторопел, увидев его. Он был хорошо знаком мне, но это узнавание не доставило мне радости. Ему было около сорока пяти лет, но, в отличие от местных бурдюков с жиром, он был подтянут, широкоплеч и даже красив. Только красота его была жестокой. Усмешка, растягивающая его тонкие губы, напоминала кривой острый нож. Светлые, почти бесцветные глаза смотрели на меня не мигая.

– А ведь старый дурак Обершмуллер прав, - сказал мне человек. Голос его - глубокий, теплый, почти нежный, прозвучал полным диссонансом внешности убийцы. - Ты - демоник, Шустряк. Ты - живой демоник. Живой. Хорошие дела происходят в Кларвельте! Сколько времени меня не было здесь - всего месяц? И что я вижу? Живые демоники нагло разгуливают по городу и бьют хлыстом благородных господ?! «Вальдес! - пронесся по толпе испуганно-благоговеющий шепот. - Сам господин Вальдес! Вальдес Длиннорукий! Великий Инквизитор!»

Я не помнил, что именно связывало меня с этим Вальдесом. Но я догадывался, что ничего хорошего. Вряд ли можно было ожидать хорошего от человека с такой жестокой улыбкой.

– Господин Вальдес, - произнес я. - Я понятия не имею, что такое демоник. Я не знаю, что такое Кларвельт. Более того, я не вполне представляю, кто таков я сам. Если вы благородный человек, господин Вальдес, то отпустите меня, и я уйду восвояси. Я обещаю более не причинять никому неприятностей и не напоминать каким-либо образом о своем существовании. Я просто уйду.

– И куда же ты уйдешь, Шустряк? - Вальдес наклонил голову, провел рукой по волосам, подстриженным коротким «ежиком» и совершенно белым.

– Не знаю… Уйду куда-нибудь из вашего Кларвельта. Попытаюсь найти свою страну…

– Страну?… - Вальдес снова усмехнулся и покачал головой. - Любой житель Кларвельта с детства знает, что никаких стран не существует. Есть только один мир, в котором живут настоящие люди. И мир этот называется Кларвельт. А еще есть другие миры - вельты. Но там обитают не люди. Там живут злобные магические твари - демоники. Человек не может уйти из Кларвельта - границы его закрыты создательницей нашей, Госпожой Дум. И тот, кто сумел пройти в Кларвельт из другого мира, никак не может быть назван человеком, как бы он ни пытался человеком притворяться. Имя такой твари - демоник. И, дабы демоник не мог творить зло свое в нашем счастливом, добром и справедливом мире, надлежит каждого демоника уничтожать. Так сказано в Книге Дум…

– Я не знаю, демоник я или нет, - честно признался я. - Но я не собираюсь творить зло. Мне кажется, я просто заблудился и забрел куда-то не туда. Отпустите меня, Вальдес. Я хочу вернуться домой. Я хочу вспомнить, где мой дом, и вернуться туда.

– Я помогу тебе вернуться, милый мой демоник. - Голос Вальдеса стал еще нежнее, он обращался ко мне, как к маленькому ребенку. - Я отнесусь к тебе с добротой, дорогой ты мой Шустряк. Когда демоника сжигают, его душа возвращается в ад. Ад - это и есть твой дом. Я сделаю так, что ты вернешься домой, и очень скоро. - Иди к черту! - Я сделал шаг в сторону, пытаясь обойти инквизитора. Но он не дал мне сделать это. Он протянул руку и схватил меня за горло.

Меня и Вальдеса разделяло расстояние в двадцать шагов. Но Вальдес не сделал ни единого шага вперед - он просто вытянул руку и вцепился мне в кадык. Рука его теперь была длиной в двадцать шагов. Пальцы его сжали мою глотку с такой силой, что я не мог сделать вдох. Все поплыло перед моими глазами. Я еще пытался дергаться, колотил руками по его жуткой длинной конечности, но карта моя была бита.

– Любой демоник должен быть предан огню.

Это были последние слова, которые я услышал, перед тем как снова провалиться в черноту.

Г лава 2

Сознание возвращалось ко мне постепенно, наплывало удушливыми волнами, воняющими нечистотами и горящим жиром.

– Пить, - стонал кто-то. - Дайте пить…

Кто- то приоткрыл мой рот, и теплая вода, отдающая ржавчиной, полилась ко мне в глотку. Я вдруг осознал, что это именно я издаю жалобные стоны и прошу пить.

– Пей аккуратнее, - тихо произнес старик, который стоял возле меня на коленях и поил меня. - Воды мало, и неизвестно, дадут ли еще. Может быть, они решат немножко подсушить нас перед тем, как сжигать. Знаешь ли, обезвоженные тела лучше горят. А дрова нужно экономить. В наших лесах завелись шепотники, пьявицы, мясоверты, шипокрылы и прочая нечисть. Лес становится рубить все опаснее.

– Хватит. Спасибо. - Я отстранил рукой кувшин с водой и сделал попытку сесть. Это было непросто. Ноги мои были зажаты в огромной деревяшке с прорезями для щиколоток. А деревяшка была приделана толстой цепью к каменной стене. Весил этот чурбан, наверное, не меньше, чем я сам.

– Это что еще за дрянь? - поинтересовался я.

– Это ножные колодки. Личное изобретение господина Вальдеса. Он изобрел много интересных приспособлений, и все они предназначены для того, чтобы лишать людей свободы, подвергать их истязаниям и как можно болезненнее отправлять на тот свет.

– Ну дела… - Я подергал огромный замок, скреплявший сбоку две половины колодок, и убедился, что сковали меня добросовестно и надежно. - Ты кто, старик?

– Я - Флюмер. - Старик поднялся в полный рост, приложил руку к сердцу и церемонно поклонился. При этом длинная борода его, раздваивающаяся в нижней своей части и аккуратно расчесанная, задела меня по лицу. Он был одет довольно опрятно - в серый камзол, серые штаны, обтягивающие тощие голенастые ноги. И пахло от него как-то приятно - тонкий аромат мяты пробивался как свежий ветерок сквозь застарелую густую вонь тюремной камеры. Одним словом, старик вызывал у меня явную симпатию. Он вовсе не был похож на ту крикливую шваль, что окружала меня на арене.

– А меня зовут Шустряк, - сообщил я. - Я боевой пес. Чемпион сезона, между прочим. Победил Бурого Черта. Только толку от этого - никакого. Я рассчитывал на то, что меня отпустят на свободу. А вместо этого угодил сюда…

Я обвел глазами помещение. То, что я увидел, нагоняло тоску - настолько смертную, что мысль о костре казалась избавлением. Каземат, в котором мы находились, имел тошнотворно грязные каменные стены и захламленный пол, он едва освещался жировым светильником. В этом-то как раз не было ничего особенного - трудно ожидать приличного вида от места, в котором держат людей, предназначенных для публичной казни. Ужасно было именно то, что мы здесь находились. Именно мы и именно здесь. И никаких шансов выползти из этого места у нас не было.

– Я тебя знаю, Шустряк, - сказал Флюмер. - Мы с тобой встречались пару раз до того, как попали в эту темницу.

– Да? - Я искренне удивился. - Я этого не помню. Извини, Флюмер, у меня что-то с черепушкой. Я не помню ничего, кроме сегодняшнего дня. Словно только сегодня на свет родился.

– Такое бывает. - Старик заложил руки за спину и пошел по комнате, мусор захрустел под его ногами. - Так обычно и бывает с демониками. В течение двух недель после того, как они попадают в Кларвельт, с ними случаются всякие неприятности. У них периодически пропадает память, или отнимаются руки и ноги, или открывается желудочное несварение… Ты попал сюда десять дней назад - я знаю это точно. Я следил за тобой. Я даже хотел укрыть тебя, но не успел - ты попал в руки святош.

– Значит, я все-таки демоник?

– Демоник.

– Но у меня же нет всяких там магических способностей, о которых говорил Вальдес…

– Они не успели проявиться. Ты здесь всего десять Дней, Шустряк. Через четыре дня у тебя должны открыться демонические качества. Должны… Но они не успеют открыться. К большому сожалению для тебя, тело твое будет предано огню уже завтра. Вальдес успел вовремя. Он всегда успевает вовремя, у него звериное чутье на демоников.

– А что, мы, демоники, на самом деле такие мерзкие и злобные твари?

– Я в этом не уверен. Совсем не уверен… - Старик покачал головой. - Никто не видел, как демоник начинает творить зло. Доблестный и бдительный господин Вальдес всегда сжигает демоников до того, как они успевают войти в свою полную колдовскую силу. Но вот как раз это и кажется мне странным. Такое впечатление, что только Великий Инквизитор знает все о демониках. Более того, раскрою тебе один секрет. - Флюмер наклонился ко мне, и глаза его заговорщицки блеснули. - Когда-то в Кларвельте не было никаких демоников. Не было и Вальдеса. Он появился лишь пятьдесят лет назад. Он объявил, что все беды нашего мира происходят от демоников. Госпожа Дум назначила его Главным Инквизитором. Вот тогда-то и появились эти самые демоники. И с каждым годом их все больше и больше. У Вальдеса всегда много работы.

– И что, то, о чем ты сейчас сказал, это большой секрет?

– Об этом не знает никто, - сказал Флюмер. В голосе его не прозвучало гордости за то, что он обладает особым знанием - скорее присутствовали уныние и обреченность. - Не знают, потому что не хотят знать. Я говорил об этом людям, я пытался донести до них правду. И вот результат - я объявлен еретиком и попал в подвалы инквизиции.

– А ты откуда знаешь?

– Прочитал. Просто прочитал в книгах. Знаешь ли, еще сорок лет назад велась летопись Кларвельта и все события, происходящие в мире, имели должное документальное отражение. Теперь уже никто не помнит об этих летописях. Все наши горожане считают, что Вальдес существовал всегда, что он вечен в такой же степени, как и Госпожа. Но это не так. Я точно знаю дату его появления в нашем мире.

– Стало быть, он пришел откуда-то? Так же, как и я?

– Именно так.

– И значит… - Догадка лежала на поверхности, но все же мне приятно было, что я сам додумался до этого. - Значит, Вальдес - тоже демоник?! И магические способности у него есть! Эти его вытягивающиеся руки…

– Официальный постулат гласит, что Вальдес Длиннорукий - не демоник, хотя и похож на демоника. Его магическая сила - светлая, он олицетворяет собой добро и справедливость, в отличие от зла и разрушения, что несут с собой демоники. Он - пророк, или, если можно так выразиться, исполняющий обязанности пророка. Он пришел, чтобы очистить наш мир от скверны.

– Постулат… А как же факты? Как же книги, которые ты прочитал? В них есть истина…

– Истина существует только для меня. Люди больше не читают книг. Я - продавец книг, но люди больше не покупают их. Большинство из них и читать-то не умеют. Отцы их еще умели читать, но вот детей своих к чтению не пристрастили. Это неприлично теперь - читать книги. Считается, что благородный господин должен исполнять законы, платить налоги и слушаться Госпожу Дум. Вольномыслие не поощряется - за это легко угодить в инквизицию. А раз так, то зачем читать? Это опасно. Господин Вальдес и его прислужники уже давно рассказали о том, что следует знать приличному человеку. Остальное - лишнее.

– Да… - Я почесал в затылке. - Хорош ваш КлаРвельт, нечего сказать… Мракобесие какое-то. Просто Средневековье (я применил слова, поднявшиеся из глубин моей памяти, и они показались мне очень подходящими). Послушай, Флюмер, если я не ошибаюсь, «Кларвельт» означает «Светлый Мир»? [От немецкого Klar Welt - «Светлый Мир».] Что же светлого здесь, в вашем мире? - Я обвел рукой мрачную камеру. - Скорее все это напоминает большую кучу грязи. Извини…

– Не стоит извинений. - Старик грустно улыбнулся. - Когда-то Кларвельт действительно был Светлым Миром. Не было кровавых боев, в которых ты имел несчастье участвовать. Не было разделения людей на псов и хозяев. Не было инквизиции, не было демоников и костров, на которых живьем сжигали людей. Благородные господа действительно были благородными. Именем Госпожи Дум не прикрывали отвратительные поступки. Даже подлости, лжи и беспросветной тупости, как мне кажется, было меньше. Я читал старые книги и плакал. Я скорбел о светлой эпохе, что описывалась в них и безвозвратно ушла в прошлое. Светлый Мир стал грязным и убогим, он издает запах разлагающегося трупа.

– Это Вальдес? Это он убивает ваш мир?

– Нет, дело не в Вальдесе. - Флюмер взволнованно взъерошил руками шевелюру - седую, не по-стариковски пышную. - Вернее, не только в нем. Вальдес - всего лишь червь, который завелся в ране. Один из многих червей, что завелись в ранах нашего мира за последние столетия. Все дело в Госпоже Дум. Она больна. Мне даже кажется, что она умирает. Она уже не следит больше за тем миром, который создала. Она уже не обращает больше внимания на таких рассадников заразы, как Вальдес.

– Госпожа Дум - ваша богиня? Почему вы думаете, что именно она создала мир? Может быть, и нет никакой Госпожи, и все это только выдумка, миф?

– Ты пришел из другого мира, ты не понимаешь этого! - Флюмер посмотрел на меня сердито, как на богохульствующего недоумка. - Может быть, в вашем вельте совсем по-другому. Но для нас, жителей Кларвельта, Госпожа Дум - это не выдумка! Это даже не абстракция! Она живет в наших умах, она повелевает нашими душами! Мы слышим ее голос!

– А ее видел кто-нибудь из людей? Как она выглядит?

– Нет, никто не видел ее. Мы только слышим ее голос - иногда добрый, иногда грозный, но всегда повелительный. Она живет в Замке Дум. Замок этот находится в самом центре Кларвельта. Любой человек может увидеть этот замок, но никто не может зайти внутрь. Ибо это лежит за пределами человеческого существования.

– Инквизиция… Великий Инквизитор Вальдес… Сжигание еретиков и демонов… - Я обдумывал все то, что услышал. - Знаешь, Флюмер, я не помню ничего о том мире, из которого я пришел, но вся эта мерзость кажется мне удивительно знакомой. Мне кажется, если бы я вспомнил свое прошлое, то смог бы объяснить многое из того, что у вас происходит.

– Ты уже не вспомнишь свое прошлое, - уныло констатировал старый Флюмер. - Не успеешь. Я не знаю, откуда берутся демоники - из вашего мира или из каких-то других вельтов, но Вальдес заботится о том, чтобы они не успели ничего вспомнить. И у него это всегда получается. Всегда.

Да, делишки… В хорошую историю я вляпался. Я улегся на пол, подложив руки под голову. Мне хотелось думать о чем-нибудь хорошем в эти последние часы моей жизни. Но что хорошего я мог вспомнить? Вальдес не оставил мне времени на то, чтобы воскресить свою память.Обидно было умирать так - помня только один день из собственной жизни. Причем день настолько отвратительный, что хуже не бывает. Обидно. И куда пропала эта девчонка с китайскими глазами? Она выручила меня там, на арене. Кто она такая? Демоник? Но если она демоник, то почему всеведущий Вальдес до сих пор не учуял ее?

Я лежал и пережевывал десяток неразрешимых вопросов. Это было единственным, что мне оставалось делать.

* * *

Снаружи тяжело лязгнул засов. Толстая дубовая дверь камеры распахнулась, и сырой свежий воздух, ворвавшийся из коридора, показался живительным вестником свободы. Однако это не было истинной свободой - скорее иллюзорным ее отпечатком, быстро растворившимся в смердящей реальности тюремного склепа. Два стражника, рослых и красномордых, быстро вошли и встали по обеим сторонам двери. За ними вразвалочку вошел…

Вальдес? Я почувствовал, как живот свело судорогой от страха. Я не был пугливым, но Вальдес с его руками, вытягивающимися на двадцать шагов, привел бы в ужас и не такого, как я. Нет, не Вальдес. Это был человек, старавшийся во всем походить на Вальдеса. Такая же короткая стрижка, светлые, а может быть, специально покрашенные под блондина волосы. Такой же черный плащ и фальшивая улыбка, приклеенная к бледному вытянутому лицу. Но до Вальдеса он явно не дотягивал - ни по росту, ни по жестокой холодной силе. В конце концов, если есть Великий Инквизитор, то, наверное, существуют и просто инквизиторы - не великие. Инквизиторы мелковатые и нагловатые.

– Эй ты, ничтожный еретик! - Инквизитор ткнул пальцем во Флюмера. - Я вижу, ты тут неплохо устроился. Можно сказать, благоденствуешь на казенных харчах. Пойдем, еретик, сейчас мы поговорим с тобой. Поговорим по душам. Ты ведь любишь вести философские беседы, да, еретик?

– Отпустите меня… - Флюмер растерянно пятился назад. - О чем с вами можно разговаривать?

– О чем разговаривать? - Инквизитор ухмыльнулся, и стражники дружно хохотнули по сторонам от него. - Ты расскажешь нам много всего интересного, плохой старик! У нас есть специальная комната, где люди становятся очень разговорчивыми! Там есть всякие умные приспособления, которые заставляют болтать таких плохих, грязных людей, как ты, со всей скоростью, на которую способен ваш лживый язык! Ты выдашь нам всех своих сообщников, а когда они попадут в нашу обитель закона и справедливости, то, в свою очередь, выдадут нам всех, кого знают они. Мы вырвем ваше гадючье гнездо еретиков со всеми корнями!

– У меня нет никаких сообщников! - сказал Флюмер. Он держался мужественно, хотя видно было, что сердце его разрывается от страха. - Сожгите меня, если уж так мне суждено и справедливость умерла в этом мире. Но не трогайте больше никого. Никто не виноват в том, что я знаю правду и отказываюсь признавать вашу ложь.

– Заткнись, сучий ублюдок!!! - Голос инквизитора повысился до визгливого фальцета. - Ты думаешь, что легко отделаешься? Думаешь, что мы предадим огню твое старое дряхлое тело, сожжем его и на этом все закончится? Ну уж нет! Мы знаем, что такие мерзкие рассадники зла, как ты, не существуют в одиночку! Вам обязательно нужно собрать себе подобных, сплотиться в маленький смердящий кружок, шептаться за спиной у благородных граждан, распространять идиотские слухи, порочащие Святую инквизицию, Книгу Дум и даже саму Госпожу! Вы любите мерзко хихикать над благопристойными господами, воображая себя умными и свободомыслящими. Так вот, посмотрю я, как ты захихикаешь сегодня под пытками! Как ты будешь рассуждать о правде, вычитанной из дурацких книжонок, когда тебя растянут веревками на дыбе и загонят иглы тебе под ногти. Как ты будешь булькать о справедливости, когда в твой вонючий рот через воронку будут вливать ведро воды. Как ты во всю глотку завопишь о гибели Светлого.Мира, когда тебя посадят на кресло с шипами и начнут закручивать винты!…

Боже мой, как все это было мне знакомо!… Я вдруг осознал, что когда-то, в настоящей своей жизни, уже слышал такие омерзительные слова. Возможно, я даже когда-то побывал в инквизиции. И сейчас каждое слово этого негодяя впивалось в мой мозг раскаленным стержнем. Я испытывал невероятные муки, потому что осознавал, что не могу встать и заставить замолчать этого безнаказанного садиста.- Эй, ты, инквизитор, заткни хайло! - сказал я. - Ты недостоин даже того, чтобы ловить вшей в бороде этого благородного и образованного господина. Зачем тебе нужно подвергать его пыткам? Чтобы узнать имена сообщников? Черта с два! Просто ты хочешь получить свое тупое собачье удовольствие. Ты будешь смотреть на то, как он мучается, и язык твой будет высунут от похоти и вожделения, и слюна будет капать с него. И каждые полчаса ты будешь выбегать в соседнюю комнату, чтобы подрочить и кончить на стену. Потому что ты не можешь сделать этого с женщиной. А все твои слова о торжестве закона и Святой инквизиции - не больше чем головка твоего вонючего члена, засунутая между твоими скрюченными пальцами…

Я не успел договорить. Инквизитор сперва побледнел, затем побагровел, а потом подскочил ко мне и въехал носком своего тяжелого сапога прямо мне в челюсть. Я не отрубился, но способность к членораздельной речи пропала. Я попытался сказать ему, что, когда удеру из этой тюряги, сделаю из него отбивную, но смог издать только невнятное мычание.

– Поистине, демоники - самое отвратительное отродье, когда-либо существовавшее в мире, - заметил инквизитор. - Чего вылупились? - прикрикнул он на стражников. - Берите еретика Флюмера и тащите его в пыточную. А тобой, Шустряк, - он наклонился надо мной и дыхнул на меня чесночной отрыжкой, - я займусь через пару часов. Обычно мы не пытаем демоников, мы просто жарим их на огне, как поросят. Они прекрасно прожариваются, эти демоники. Но ты, Шустряк, заслуживаешь особого внимания. И я уделю тебе особое внимание. Я думаю, что ты оценишь искусство моего душевного разговора. Ты почувствуешь его всем своим существом. Каждой дрянной частицей своего тела…

Флюмера уволокли, дверь снова захлопнулась на засов. Я лежал в одиночестве и раздумывал, хорошо ли иметь такой длинный и подвижный язык, как у меня. Пожалуй, меня не зря прозвали здесь Шустряком. За острым словом в карман я не лез.

На этот раз мой язык, кажется, втянул меня в очередные неприятности - еще большие, чем существовали до сих пор. Я как-то забыл, что костер - это еще не самая худшая пакость, которую способны придумать люди.

Плохие люди.

* * *

Не знаю, долго ли я так провалялся. Поскольку мне нечего было вспомнить, я отчаянно скучал. Я фантазировал, заменяя реальность тем, чем я способен был ее заменить. И когда дверь снова заскрипела и открылась, я уже составил в своей голове совершенно безумный план. В конце концов, мне нечего было терять - все равно меня должны были убить завтра. А уж если учесть то, что меня собирались подвергнуть пыткам, то имело смысл умереть до того, как меня начнут истязать. Короче говоря, я уже подписал себе смертный приговор, но перед тем, как его приведут в исполнение, я собирался здорово испортить жизнь тем инквизиторам, которые попадутся мне под руку. В особенности тому, который пнул меня ногой в лицо. Я знал, что мне вполне по силам сделать это. В конце концов, если уж я разделался с профессиональным бойцом Бурым Чертом, то со стражниками и инквизиторами разберусь тем более. Главное - не спешить, сказал я себе. Не делай преждевременных движений, Шустряк. Пусть с тебя снимут колодки. Пусть тебя отведут в пыточную, где может оказаться множество полезных вещичек, которые могут выступить в качестве подручных средств для обороны и нападения. А там увидим…

Я увидел проблески света в своей совершенно никчемной жизни.

Итак, дверь снова распахнулась, и двое стражников затащили внутрь то, что еще недавно можно было назвать человеком. Человеком по имени Флюмер. Теперь это скорее можно было назвать куском окровавленного мяса, завернутым в лохмотья одежды. Стражники бесцеремонно кинули его в угол камеры и повернулись ко мне. - Эй ты, демоник, - сказал один из них. - Я слышал, что ты - знатный драчун? Скажи честно - сейчас ты не собираешься помахать кулаками? Если собираешься, то я оглоушу тебя и оттащу в пыточную так, как оно есть, - без сознаниев. Но на твоем месте я пошел бы туда своими ножками. Потому что я иногда не рассчитываю свои маленькие силенки и оглоушиваю насмерть.

– Я не буду драться, - сказал я честно и скромно. - Я буду вести себя смирно, как овечка. А вы, ребятки, делайте то, что вам положено. Против вас я ничего не имею. Они приблизились ко мне. Смотрели на меня с опаской - видать, все же сомневались в моей кристальной честности. У одного из них в руках был здоровенный ключ.

– Поосторожнее с ним, - сказал он другому стражнику. - Я отопру колодки, а ты приставь алебарду к его башке. Начнет дергаться - руби. Нечего с ними, с демониками, церемониться.

Он наклонился и вставил ключ в замок. Алебарда застыла совсем рядом с моей головой. А я уже приготовился к действиям. Я передумал идти в пыточную. Я решил, что сразу, как только колодки откроются, засвечу ногой в морду одному стражнику и одновременно выдерну алебарду из рук у другого. Я надеялся успеть.

Но я не успел. Потому что, как только замок от крылся, тот стражник, что стоял у меня над душой, с размаху въехал другому по голове древком алебарды. Бедняга скрючился на полу и схватился за сильно ушибленную головенку. А стражник, ударивший его, отскочил к стене и остался вне зоны моей досягаемости.

Наверное, я должен был сразу вскочить и напасть на второго стражника. Но я слишком обалдел, чтобы сделать это. Я смотрел на него и не мог закрыть рот.

– И чего ты ждешь, Шустряк? - поинтересовался стражник. Голос его был довольно тонким, можно сказать, женским. - Вставай, милый мой. Нам надо уходить отсюда.

Рот мой открылся еще шире. Выглядел я как полный идиот. Я чего-то не понимал. - Ты… это… Ты его чего? - промямлил я. - Вы что, типа, поссорились?

– Нет. Просто он мне мешал. Я пришла за тобой.

Пришла? Я моргнул глазами и вдруг вместо здоровенного стражника в кирасе увидел девушку небольшого роста в просторной рубашке, подвязанной пояском, и в широких штанах - явно не местного покроя. Ту самую китайскую девушку, что помогла мне сегодня во время боя. Очень миленькую, можно даже сказать, красивую. Я моргнул еще несколько раз, но девушка не пропала - так и осталась девушкой. Не могу выразить, до чего мне было приятно ее видеть - и не только потому, что она пришла выручать меня. Мне показалось, что в той моей забытой жизни у нас с ней были дружеские отношения. Может быть, даже более чем дружеские.

– Чего моргаешь? - спросила она. - Ты что, не узнаешь меня?

– Узнаю. Почти. Только вот имени вспомнить не могу. Я забыл все. Извини. - Ничего страшного. Со мной тоже такое было, когда я попала сюда. Но потом я все вспомнила. И ты вспомнишь.

– Как тебя зовут?

– Цзян. - Странное ее имя прозвучало как звон китайского колокольчика на ветру. - Хватит болтать - у нас нет времени. Ты можешь встать?

– Конечно! - бодро заявил я и попытался вскочить по-молодецки, но оказалось, что я отлежал обе ноги. В результате подъем мой происходил медленно, с неприличным кряхтеньем, поминанием нечистой силы и чьей-то матери (чьей конкретно, не помню). К счастью, теперь я был не одинок. Девушка Цзян протянула мне руку помощи. Если говорить точнее, она схватила меня за шиворот и решительным рывком придала мне вертикальное положение. Для девушки столь изящного сложения она была на удивление сильной.

– Пойдем!

– Нет, подожди! - Я стоял, прислонившись к стене, и чувствовал, как кровь притекает к моим бедным ножкам. - Нам надо взять с собой вон того человека - Флюмера.

– Ты что? - Цзян посмотрела на меня с недоумением. - Зачем он тебе нужен? - Не мне, а нам. Он нужен всему этому миру. А в этой тюряге его убьют. Это Флюмер, книжник…

– Я знаю, кто он такой. - Цзян озабоченно сжала губы, покачала головой. - Проблема в том, что он не сможет идти сам. Кто его потащит - ты?

– Я, - заявил я. - Я уже очухался. И без него не уйду.

Я пересек комнату и склонился над беднягой Флюмером. Досталось ему изрядно - он был весь в крови. Он лежал с закрытыми глазами и тяжело дышал. Но, по крайней мере, он был жив. В такой ситуации и это немало.

Я взял кувшин и вылил остатки воды Флюмеру на голову. Старик застонал и открыл глаза.

– Пить… - попросил он.

Я заглянул в кувшин и понял, что только что совершил очередную глупость. Воды в кувшине больше не было.

– Флюмер, старина, - произнес я бодрым голосом, - пойдем отсюда. Скоро у тебя будет воды сколько захочешь. Ты сможешь даже постирать свою бороду. Давай уходить, мне здесь не нравится.

– Что случилось? - Старик приподнялся, и я увидел, что он с ужасом смотрит на нечто находящееся за моей спиной. Я быстро оглянулся и увидел громилу-стражника с алебардой.

– Не бойся, Флюмер. Этот стражник - наш человек, - сказал я, хотя уже не был в этом уверен. Я вконец уже запутался во всех этих превращениях. Я даже слегка согнул ноги, собираясь прыгнуть на стражника, если он начнет делать что-то не то. Но стражник только нетерпеливо стукнул древком алебарды по полу и сказал голосом Цзян:

– Шустряк, я с уважением отношусь к твоему любимому занятию - спасать несчастных узников из застенков инквизиции. Но если ты промедлишь еще хоть полминуточки, то самого тебя не спасет уже ничто.

– Я никуда не пойду… - забормотал старик. - Нас все равно поймают. Я не могу идти, я не могу даже встать…

Под это бормотание я нежно обхватил Флюмера, положил его себе на плечо и зашагал по направлению к двери. Весил он немного. Пожалуй, я выдержал бы, если бы нес даже двух таких Флюмеров.

– Флюмер, дружище, заткнись, - сказал я ласково. - Ты производишь слишком много шума. К тому же у тебя противный тембр голоса.

Старик замолчал.

Мы шли и шли, все время сворачивая в какие-то новые коридоры. Впереди двигалась Цзян, которая удачно выглядела стражником. Похоже, она уже основательно изучила это здание. Прежде чем войти в новое ответвление довольно запутанного лабиринта, она заглядывала туда, убеждалась, что проход свободен, и только после этого запускала нас с Флюмером.

Когда я уже начал громко пыхтеть и пришел к убеждению, что, во-первых, старикан Флюмер не так уж и легок, а во-вторых, зря я его с собой прихватил, Цзян тихо сказала:

– Все. Дальше - выход. Пока нам везло и мы никого не встретили. Мы и не должны были никого встретить - сейчас ночь, а ночью в Обители Закона пусто. Но у входа всегда стоят двое стражников. Что мы будем делать?

– Скажешь им, что ты сопровождаешь нас куда-нибудь по высочайшему указанию господина Вальдеса. Например, на место казни для предварительной тренировки.

– Чушь. - Цзян фыркнула. - Что-нибудь поумнее можешь придумать?

– Притворись самим Вальдесом. Ты же мастер перевоплощения.

– В Вальдеса не смогу. Я пробовала, у меня не получилось.

– Ладно. Тогда сделаем так. - Я с удовольствием положил Флюмера на пол и начал нашептывать свой план девушке на ухо.

План ей понравился - по-другому и быть не могло.

Я подумал, что являюсь неплохим тактиком, а может быть, даже стратегом. Мой план действий, несмотря на некоторую сложность и изощренность, отличался изящностью и полным учетом всех специфических особенностей места его проведения. Я даже решил, что при желании мой талант позволит мне руководить небольшой (да почему же небольшой? Большой!) армией.

Короче говоря, план был задуман, разработан и выполнен тщательно и скрупулезно, пункт за пунктом. Справились мы с ним на удивление легко. Выглядело это так: мы подошли к стражникам, я дал по морде одному, Цзян другому. После чего мы связали их подручными средствами и покинули Обитель Закона, не забыв прихватить с собой Флюмера, который к этому времени оправился настолько, что стал передвигаться на собственных нижних конечностях.

Мы оказались на свободе.

День, который начался погано, закончился не так уж и плохо.

Г лава 3

Итак, мы двигались по городу. Рассвет уже вытеснил из города тьму: бесшумно, сонно вполз на узкие улочки, вылепил из ночной бесформенности дома, деревья, фонари, булыжную мостовую, растушевал их одинаковой дымчато-серой краской. Я удивленно озирался. Определенно было в этом городе что-то ненормальное. Я еще не мог сказать, что именно, поскольку не помнил, как должен выглядеть нормальный город. Издали каждый дом казался красивым, но, когда мы подходили к нему, непременно обнаруживались признаки какой-нибудь домовьей болезни: ревматически по косившиеся углы, штукатурка, отслоившаяся неровными пластами, червоточины дыр в черепичных крышах, окна, потерявшие свою форму - уставшие сохранять свою прямоугольность и сползающие вниз по стене. Это выглядело так, словно люди не умели ремонтировать свои дома. Не умели, потому что это никогда не было нужно, а теперь вдруг понадобилось, но навык так и не появился. Мы проходили одну улицу задругой, и везде было одно и то же. Нам встречались здания разной формы и высоты, разных архитектурных стилей, но во всех них было что-то общее. Кто-то построил весь этот город одновременно, - пришло мне в голову. Кто-то выстроил город много веков назад, сообразуясь с собственными желаниями и вкусами, населил его людьми - такими, какими он хотел бы их видеть. С любовью и старанием украсил город милыми изящными деталями, подобающими скорее женской романтичной натуре, чем рациональной мужской. И веками поддерживал чистоту и уют в своем городе, а может быть, и чистоту мыслей его обитателей. Чистоту дум. А потом потерял способность делать это. Город начал расползаться по швам, и чистота мыслей сменилась грязью. Я увидел фонтан на городской площади. В центре фонтана находилась высокая статуя красивой обнаженной женщины - совершенного создания, предназначенного для любви и счастья. Только лицо этой женщины было искажено болью и невыносимой мукой. Огромные толстые змеи, отлитые из позеленевшей бронзы, окружали ее, и кровь, что била из их открытых пастей, струями текла по белому мраморному телу статуи. Да нет, пожалуй, это была не статуя. Это была настоящая, живая женщина! Она вздрагивала, передергивалась в судороге, когда очередная из змей устремляла вперед свою треугольную голову и вцеплялась в нежную человеческую плоть, оставляя неровную рваную рану. Женщина кричала - страшно, беззвучно. Она пыталась избавиться от оцепенелого своего состояния, преодолеть скованность, чтобы вырваться из круга змей, и не могла этого сделать.

– Проклятые твари! - Я наклонился, поднял булыжник, вывернувшийся из мостовой, и запустил им в голову одной из рептилий. Бросок был точен, но камень пролетел сквозь голову змеи, миновал его беспрепятственно, как бестелесный призрак. Женщина повернула ко мне голову, и я увидел, как узнавание появилось в ее глазах - смутное, недоуменное, продирающееся сквозь вязкий туман забвения.

– Что это за фонтан? Что за извращенец его построил? - Я схватил Флюмера за руку.

– Это? - Флюмер щурился, подслеповато всматривался в центр площади. - Раньше этого фонтана здесь не было. Думаю, что и сейчас его нет. Это всего лишь сон. - Чей сон? Наш?

– Сон Госпожи Дум. Сейчас она спит. Люди редко ходят по городу ночью. Но говорят, что если выйти на эту площадь перед рассветом, то можно увидеть сон Госпожи. И еще говорят, что сны ее стали ужасными, такими, как это, - старик вытянул руку вперед и показал на фонтан. - Раньше эта площадь покрывалась ночью благоухающими цветами, и по ней бродили золотые олени. Раньше все было по-другому. Госпожа была здорова…

Я уже знал, что у этого мира был свой создатель, свой Бог, а точнее, Богиня. Знал, что местные жители называют это сверхъестественное существо Госпожой Дум. Я также знал мнение книгочея Флюмера, что Госпожа больна. И сейчас, глядя на город, я вынужден был согласиться с его мнением.

Ситуация, в которую я попал, совершенно меня не устраивала. В центре больного города я чувствовал себя, как Иова во чреве кита, больного раком. А возможно, даже и кита, сходящего с ума.(Иова? Кто это такой, кстати? Кто-то из моих прежних знакомых?)

Внезапно женщина издала вопль - такой пронзительный, что уши мои заложило. Тоска была в этом протяжном вое, и голод, и неукротимая ярость, и угроза - явная, плотная, как ураганный ветер пурги, превращающий кожу случайного путника в заледеневшую жесткую корку. Нежная матовость тела женщины прорвалась сразу в сотне мест кровавыми дырами, тысячи маленьких черных существ полезли сквозь раны, выбираясь наружу. Они спешили, яростно работали острыми членистыми конечностями, раздирая кожу, шлепались в кровь, заполняющую чашу бассейна, перелезали через ее края… Они уже неслись к нам, покрывая мостовую своими блестящими телами, издающими сухой шелест от трения друг о друга.

Первой опомнилась Цзян.

– Бежим отсюда! - взвизгнула она. - Они нас сожрут!

Мы промчались по улице не меньше пяти сотен шагов, волоча за собой задыхающегося Флюмера. Только после этого я позволил себе оглянуться.

Нас никто не преследовал. Наверно, сон Госпожи не распространялся за пределы этой площади. Впрочем, это было не так уж и важно.

– У меня тоже бывают ночные кошмары, - сказал я- - Не позавидовал бы я тому постороннему, кто затянул бы в такой сон. Что, во всем Кларвельте так?

– Во всем. Везде так, и по-другому быть не может, - просипел, переводя дыхание, Флюмер. - Я знаю, что я - живой, самостоятельный человек, зачатый родителями, рожденный матерью, существующий во плоти, имеющий свой разум, суждения и чувства. Я знаю, что все, кто меня окружает, - это такие же люди, как я. Но иногда мне кажется, что нас нет. Что мы - лишь плод воображения Госпожи Дум, обрывки ее мыслей, изменчивые и зависимые от состояния ее умственного здоровья. - Не везде так, - произнесла Цзян. Во время бегства с площади она снова превратилась из стражника в девушку - наверное, так легче было бежать. - Не во всем Кларвельте так. Флюмер, ты давно был за пределами города?

– Давно. Пожалуй, так… Давненько…

Старик не умел врать, и даже маленькая неправда смущенно искажала его лицо, перекраивала морщины на свой манер. Скорее всего, за чертой города он не был никогда в жизни. Что ему было там делать? Какая надобность была покидать пределы обжитого, знакомого города, если о том, что творится вне его, можно было вычитать из книг?

– Ты когда-нибудь был на отдаленной ферме? Разговаривал с крестьянином, выращивающим хлеб и разводящим коз?

– Ну да, конечно. - Старикан продолжал врать. Непонятно, зачем ему это было нужно? Может быть, его достоинство уязвляло то, что девушка-чужак знает о его мире больше, чем он сам?

– Ну и как тебе крестьяне?

– Ну как? - Флюмер пожал плечами. - Туповатые, исполнительные люди. Неучи с плохими манерами. Созданы Госпожой Дум, чтобы поставлять пищу к столу благородных горожан и снабжать их всем необходимым для правильной жизни…

– Во, видел? - В глазах Цзян появился ироничный блеск. - Понял, Шустряк, кого ты вытащил из Обители Закона? Знаешь, почему он так говорит? Знаешь, почему он и на самом деле так считает? Потому что так написано в Книге Дум! Он уверен, что он - прогрессивное, свободомыслящее существо. А в действительности он мало чем отличается от всех этих горожан - пузатых, мелких и вонючих. Они ведут тупое существование здесь, в разваливающемся городе: толпами собираются на кровавые зрелища, жрут, пьют вволю и грызутся между собой. Они считают, что это правильная жизнь! Что так должно быть, потому что по-другому быть и не может. И в чем-то они правы. Суть состоит в том, что здесь, в городе, другой образ жизни немыслим. Влияние этой извращенной твари, Госпожи Дум, отравляет их сознание…

– А что, где-то может быть по-другому?… - воскликнул книгочей, собираясь, очевидно, вступить с Цзян в научный диспут. - Ты, жалкая демоничка, отродье ада, смеешь порочить светлое имя Госпожи…

– Флюмер, замолчи, - спокойно сказала девушка. - Сейчас мы выберемся за черту этого гнилого городишки, и ты увидишь все своими глазами. Есть еще места, где Кларвельт можно назвать Светлым Миром. Они опасны, эти места, в них много странного. Но там легче дышать…

– Уйти из города?! - Старик весь передернулся от такого ужасного предложения. - Нет, это невозможно! Там такое… Горожанин не может там жить. Я слышал Рассказы тех, кто побывал там. Болезнь Госпожи отражается на окраинах мира еще хуже, чем на самом городе!

– Ты что, намерен остаться здесь?

– О да. Конечно! Я спрячусь здесь надежно. Это мой город - я знаю его как свои пять пальцев. И здесь есть люди, которые помогут мне. Не все здесь безнадежно испорчены.

– Тебя найдут очень быстро, - уверенно произнесла Цзян. - Госпожа не слышит нас, демоников, и именно поэтому мы для нее так опасны. Но она услышит тебя. Она определит место, где ты скрываешься, без всякого труда. И тогда господин Вальдес с удовольствием придет с тобой побеседовать. Я же говорила тебе, Шустряк, нет смысла вытаскивать его из тюрьмы. Не знаешь ты этих горожан…

– Я знаю, как избежать этого, - сказал старикан еле слышно, оглядываясь по сторонам. - Есть специальное заклинание, которое оградит меня от проникновения Госпожи. Это заклинание находится в Книге Сокровенных Мыслей. Вальдес знает, что у меня припрятана эта книга. Он догадался об этом. Он схватил меня, чтобы заполучить ее в свои лапы. Но он просчитался. Вы освободили меня, и теперь я стану неслышимым. Стану очень скоро. Я должен успеть это как можно скорее - пока не проснулась Госпожа. И я сделаю это - клянусь Госпо… О, нет! Клянусь честью!

– Откуда ты знаешь, что ваша Госпожа спит?

– Все мы знаем это. Я услышу, когда она проснется.

– Ну ладно, удачи тебе. -я похлопал старикана по плечу. - Кстати, ты легко отделался сегодня. Почему этот чертов инквизитор не выбил из тебя сведения, где находится Книга Сокровенных Мыслей?

– Фридрих? - Старик вздрогнул, когда произнес имя инквизитора. - Он перестарался, этот жестокий болван. В чем-то я даже переиграл его. Я быстро потерял сознание и был уже ни на что не пригоден. Я плохо переношу боль. Фридрих слишком рьяно взялся за дело - меня нужно было только щипать, а он приказал рвать мою кожу крючьями. Я думаю, сегодня он даже испугался, что убил меня. Я очень ценен для инквизиции. Я предназначался самому Вальдесу - уж он-то знает дело допроса как никто другой…

– Все, достаточно! - Цзян поднесла палец к губам. - Мы уходим, Флюмер. Будем надеяться, что тебе повезет. Нам, впрочем, удача тоже не помешает. Пока.

Флюмер обнял меня на прощание, шепча слова благодарности. Его макушка не доставала мне даже до шеи. Я почувствовал, как дрожит его старое изможденное тело. Он бодрился, но кто мог сказать, что получится из его дерзкой затеи - уйти из-под влияния Госпожи? И кто мог сказать, что получится из Флюмера после того, как он этого влияния лишится?

Для них это было естественно - быть пленниками чужой воли. Они никогда не были свободными.

Никогда.

* * *

Улицы города лучами сходились к центру города - я уже знал, что там находится дворец, в котором обитает Госпожа Дум. Флюмер сказал мне, что здание это очень необычно, и я с удовольствием полюбовался бы на него. Но жизнь наша была в опасности, и чем ближе к дворцу, тем эта опасность была больше. Мы спешили, почти бежали, двигаясь все дальше от центра. Я ожидал, что в конце концов мы упремся в городскую стену. Но стены не было. Не было и границ города как таковых - просто с каждой тысячей шагов дома становились все разреженнее, уже не наползали друг на друга, Не старались вытянуть вверх как можно больше этажей. Самого города становилось все меньше и меньше и все больше - открытого пространства. Наверное, с увеличением расстояния от дворца влияние Госпожи Дум рассеивалось и те, кто стремился жить под ее контролем, старались выстроить жилье поближе к своей повелительнице, своей Богине.

Здесь, на окраине города, дома были не столь помпезными и богатыми, никто уже не ставил на крышу флюгеры из золота и не украшал углы зданий красивыми, но бесполезными башенками. Булыжную мостовую сменила простая земля, к счастью, сухая, но все же носящая следы глубоких борозд от колес. Наверное, проехать в дождь здесь было совсем не просто. Зато дорога стала шире, деревья - многочисленнее, выше и зеленее. Воздух очистился от вони, присущей скоплению множества человеческих тел и пропитавшей центр города. И дома уже не выглядели перекошенными паралитиками. Чувствовалось, что люди здесь умеют чинить свое имущество и способны производить что-то своими руками. Вероятно, они не были столь «благородными», как жители центра, но зато вели более самостоятельный образ жизни и меньше зависели от воли высшего разума. Думать об этом было приятно мне - демонику, существу, пришедшему в этот мир извне и никак не зависящему от Госпожи.

Вскоре дома изредели окончательно, и пейзаж, представившийся нашим глазам, наполнил сердце мое радостью. Местность, прежде совершенно плоская, сменилась невысокими холмами, украшенными зелеными шапками рощиц. Ровные долины между холмами были расчерчены аккуратными прямоугольниками обработанных полей. Синие озерца, как глаза просыпающейся после сна земли, безмятежно смотрели в небо - чистое, без единого облачка. Кларвельт все больше становился Светлым Миром. На обочине дороги стояла телега. Лошадь, впряженная в нее, опустила голову и щипала траву. Время от времени она делала несколько шагов вперед, перебираясь на новое место. При этом упряжь натягивалась, вздрагивали оглобли, со скрипом проворачивались деревянные колеса и покачивались огромные босые ступни, что торчали из-под рогожки на телеге. Громкий молодецкий храп, что доносился из телеги, был слышен на расстоянии полусотни шагов.

– Крепко дрыхнет. - тихо произнес я, обращаясь к Цзян. - Это хорошо. Надеюсь, мы его не разбудим. Лишние свидетели нам ни к чему.

– Ага, - согласилась девушка и тут же пощекотала грязную подошву спящего соломинкой. Нога дернулась и исчезла под рогожкой. Храп немедленно прекратился. Я едва сдержался, чтобы не обругать мою попутчицу неприличными словами. Я схватил ее за руку, намереваясь сбежать и спрятаться где-нибудь в придорожных кустах. Впрочем, я опоздал. Человек в телеге резко принял сидячее положение, рогожка слетела с его головы и явила миру розовощекую заспанную физиономию, светлую шевелюру, невероятно взъерошенную и напоминающую сорочье гнездо, и два маленьких, сонно моргающих глазика бледно-голубого цвета. Если бы это существо, столь похожее на поросенка, начало хрюкать, я бы нисколько не удивился. Но оно запустило здоровенную лапу в спутанные волосы, почесало затылок и сказало:

– Здорово, Зян. Ты чево? Уже тово? А тырки?

– Ага. - У Цзян столь сложная фраза, преисполненная тайного смысла, не вызвала ни малейшего удивления. - Доброе утро, Трюф. Как спалось?

– Хорошо дрыхлось. - Круглые глазки здоровяка изучали меня с некоторым недоверием. - Я говорю, тырки купила?

– Да купила я твои тырки! - Девушка протянула парню связку каких-то желтых палочек, перевязанных бечевкой. - Шустряк, познакомься, это Трюфель. Мой друг.

– Здравствуйте, господин Трюфель, - церемонно произнес я, приложил руку к сердцу и слегка поклонился. - Безмерно рад засвидетельствовать свое глубокое почтение…

– Господин, скажешь тоже!… - Трюфель развязал бечевку, сунул в рот сразу несколько палочек из связки и захрустел ими с безмятежным удовольствием, как мальчишка. - Хорошие тырки! Сладкие! Почем брала?

– Три флориньи за пучок.

– Три?! - Светлые, едва обозначенные бровки Трюфа изумленно поползли вверх. - Да они там очумели совсем! Гадкие жадины! Гадкие!

– Ладно, Трюф, успокойся! - Цзян полезла в телегу. - Это мой подарок тебе. Я вам всем по связке купила. Кушайте на здоровье.

– Три флориньи… Гадкие жадины! бормотал парень, выбираясь из-под своей рогожки и усаживаясь поудобнее. - Да я за три флориньи… Эй, ты, как тебя там? Шустряк! Чево стоишь? Садись. Поехали.

Он лениво хлестнул лошаденку по крупу вожжами. Телега заскрипела всеми колесами и медленно тронулась с места. Я плюхнулся в душистое сено, лег на спину. Повозка двигалась по дороге, перекашиваясь на неровностях и подпрыгивая на ухабах. Я жевал соломинку и смотрел в небо.

– Слышь, Шустряк, а ты что, взаправду всех в этом году победил? - Трюфель чавкал своими палочками, и я с трудом разбирал его речь. - Чемпиёном, стал быть, стал?

– Взаправду.

– Тут вчера вечером промимо меня один кожевник проходил. Он говорил, что Бурбосе пятьдесят плетёв врезали. А потом в енквизицию забрали. За то, что он демоника укрывал. Тебя, стал быть.

– Так ему и надо, - заметил я.

– Нет, это все равно нечестно! - произнес Трюфель со всей горячностью, на которую только была способна его флегматичная натура.

– Что нечестно?

– Вот он, к примеру, демоника укрывал, и ему, как господину, только пятьдесят плетёв. А ежели узнают, что я, крестьянин, демоников прячу, то с меня енквизиторы шкуру живьем сдерут! Это что, честно? Я, может, тоже только плетёв хочу? Мне чево пятьдесят плетёв? Тьфу!

– А чего же ты тогда нас прячешь? - поинтересовался я.

– А кого хочу, того и прячу, - заявил Трюфель с неожиданным упрямством. - По мне, так вы, демоники, на хороших людей похожи в стократ больше, чем эти благородные вонючки. Вон Зян, к примеру… Как увижу ее, так просто дух внутри перешибает от приятности. Зян, ну так ты замуж пойдешь за меня? В который раз спрашиваю! Иди, не пожалеешь! У меня знаешь сколько еды! За месяц откормлю тебя - толще меня будешь!

– Не пойду, - сонно отозвалась Цзян.

– А чево?

– Не хочу быть толще тебя.

– Да я пошутил! Не хочешь - не ешь. Мне, может, худенькие нравятся.

– Трюф, отстань. - Цзян проснулась окончательно, потерла кулачками глаза. - Шустряк, ты не спишь?

– Нет.

– Как ты себя чувствуешь? - Девушка передвинулась ко мне поближе и положила голову на мою грудь.

– Так себе… Главное, жив остался. Это многого стоит.

– Ты живой, милый мой. Слава Богу! Я думала, что не успею.

– Ты успела.

Я протянул руку и накрыл ладонью тонкие пальчики девушки. Чувствовал я себя так, словно вырвался из молотилки, - каждая мышца отзывалась на движение надсадной болью. К тому же левый глаз заплыл тонкой щелкой и еле видел, а нижняя челюсть ворочалась при разговоре со скрипом. Но это было не так уж и важно. Главное состояло в том, что Цзян нашла меня. А я нашел ее. Конечно, я не помнил прошлой своей жизни, но мне казалось, что там, в моем мире, я не видел эту чудесную девчушку в течение долгого времени и безумно соскучился по ней.

– Цзян, ты скучала по мне?

– Да. Очень.

– Я тоже. Мне так кажется… Давно ты обитаешь в Кларвельте?

– На двадцать дней дольше тебя.

– Ты неплохо освоилась здесь.

– Ты освоишься не хуже, - уверенно сказала Цзян. - Это не так уж и трудно. Просто тебе не повезло с самого начала. Когда ты провалился в Кларвельт, то появился в одном из маленьких городков. Прямо на площади. Ужасно! Тебя сразу схватили святоши. Ты ничего не соображал, само собой. Сразу было видно, что ты демоник.

– А ты?

– Я появилась на ферме. И даже более того - на одной из Дальних ферм. Трюф увидел меня первым и спрятал. Не давал мне выйти из сарая, пока ко мне не вернулась память. Удивительно, как сарай выдержал… - Цзян смущенно улыбнулась, посмотрела на свои руки со следами заживших ссадин. - Я чуть не разнесла этот хлев. Решила, что меня откармливают, чтобы съесть. Знаешь, как он меня кормил…

– Вот так-то, - отозвался Трюфель. - Вот она, неблагодарность-то, значица. Я ее самым лучшим потчевал, даже барана зарезал, чтоб отказа ни в чем не знала. Вино, сыр, фрукты и всякое такое - как благородину какую. А она там бушевала в сарае, прямо по стенам бегала. Я ей говорю: «Да не бесись ты, демоничка дурная, людей привлечешь! Тебе пересидеть свой срок надо!» А она знай себе колотит в стены да орет блажь всякую. Страсть что было. Думал, загребут ее святоши…

– Знаешь, сколько платит инквизиция за выдачу демоника? - сказала Цзян. - Пятьдесят флоренов. Для крестьянина это целое состояние.

– И чего же ты, Трюфель? - поинтересовался я. - Почему ты не продал ее? Знаешь, сколько своих тыр-ков ты бы купил на эти деньги? Целую телегу…

– Не в тырках счастье, - философски заметил здоровяк. - Да я… Я и за сто флоренов ее бы не отдал! - выпалил он, заметно раздуваясь от гордости.

– А за двести?

– Не-а! Подумаешь, двести!

– А за тыщу?

– За тыщу?!! - Лапа крестьянина озадаченно полезла в соломенную макушку и застряла в путанице волос. - За тыщу… Тыщу флоренов. Это ж сколько тырков получается?… Двадцать телег… Или две телеги шкамра, самого свежего… Нет. Не пойдет…

– Что не пойдет? - ехидно встрял я. - Мало тебе?

– Да я же сказал тебе, демоник ты чертов! Не отдал бы я ее! - рявкнул Трюфель. - Ни за какие деньги!

– А меня отдал бы?

– И тебя бы не отдал!

– А меня-то почему?

– А потому что я этих самых енквизиторов терпеть не могу. Они весь наш мир изгадили. И город испоганили до такой невозможности, что и войти туда противно. И Госпожу нашу они отравили - самое святое, что у нас есть. Превратили Светлый Мир в помойную яму! А поэтому делаю я все не так, как велят святоши, а в точности наоборот. И все наши, Дальние, так делают! И будут делать! Подумаешь, енквизиторы! Жрать-то им всем надо! А ежели стражники к нам полезут, так мы своим дрекольем так отчешем, что мало не покажется…

– Крамольные мысли, однако… - покачал я головой. - Не боишься, Трюфель, что Госпожа тебя услышит? И накажет! Накажет оцепенением, и болезнями, и чем-то там еще, чем положено по Книге Дум.

– Не боюсь, - произнес Трюфель, но вместо бодрости некоторая грусть появилась в его голосе. - Жаль, конечно, что так происходит, но поплохела наша Госпожа. В последние годы совсем поплохела. Не достает она до нас, Дальних, своими мыслями. И, значица, стали мы как бы сами по себе. Пустовато как-то было поначалу, да потом привыкли, даже понравилось. Да и что там говорить, лучше уж так - вовсе без Госпожи в уме, чем с такой дрянью, как нынче в городе…

– Есть такие земли, которые называются Дальними, - шепнула мне Цзян. - Сейчас мы едем туда.

Там все устроено по-своему, необычно. Это странные места - сам увидишь. - И долго туда ехать?

– По местным понятиям - долго. Полдня. Ничего себе - долго. Полдня на телеге, которая еле плетется. Судя по всему, Светлый Мир был весьма небольшим территориальным образованием.

– Тогда я буду спать, - объявил я. И заснул.

Г лава 4

Спал я достаточно долго. Во всяком случае, когда я проснулся, солнце уже проделало половину пути от верхушки небесного купола к горизонту. Я повернулся и увидел две спины - Цзян и Трюфеля. Они о чем-то негромко беседовали. Телега все так же погромыхивала и подпрыгивала на колдобинах неровной дороги. Но вот то, что окружало нас со всех сторон, совсем не было похоже на пейзаж, который я видел yтром.

Для всего этого уже мало подходило название Светлый Мир. Скорее это можно было ы назвать Странным Миром. Во всем присутствовало нечто неустойчивое, нереальное, вызывающее тревогу. Облака в потемневшем небе напоминали формами хищных тварей, они передвигались с разной скоростью, разевали гигантские пасти и поглощали друг друга. Справа от дороги высился старый мрачный лес, и те звуки, что доносились оттуда, мало напоминали пение птиц. Зловещий Посвист и голодное цвирканье временами переходили в вопли - отдаленные, но исполненные такой боли и отчаяния, что кожа покрывалась мурашками. Слева находились поля, нарезанные на правильные, относительно небольшие прямоугольники. На них росло что-то фиолетовое и голубое, перемежающееся широкими зелеными пространствами. Сперва мне показалось, что все пространство засеяно цветами - фиалками, васильками или чем-то подобным. Но пока я всматривался в одно из полей, стараясь определить, что же там все-таки растет, оно проявило неожиданную прыть. Оно начало переползать на другое место. Ровные границы поля пришли в движение - невероятное, но совершенно явное. Фиолетовый прямоугольник шустро прополз сотню шагов и остановился. Сзади от него осталась широкая пожелтевшая полоса.

– Эй! - Я приподнялся на локте. - Цзян, Трюф, вы видели? Поле ползло!

– Ага. - Трюфель оглянулся на меня, моргнул светлыми глазками и повернулся обратно.

– Что - ага?!

– Ползло, - равнодушно констатировал Трюфель.

– Это что, нормально, по-твоему?!

– Ага.

– Значит, оно ползло, - произнес я зловещим голосом, испытывая желание вскочить и треснуть невозмутимого крестьянина по макушке. - И для чего же оно это делало?

– Оно пасется.

– То есть как пасется? - опешил я. - Там что, не растения, а животные какие-нибудь?

– Там аррастра.

– Это животные такие?

– Это аррастра. Ну такие, с листиками и цветочками…

– Растения, значит?

– Ну да.

– А чего же они тогда ползают?! - завопил я.

– Пасутся.

Я в изнеможении свалился обратно в сено.

– Останови, - сказал я.

– Зачем? На аррастровое поле захотел сходить? Это сейчас нельзя - аррастру трогать. Она еще незрелая. Может наброситься.

– Иди ты к черту со своей аррастрой. Мне отлить надо. Останови.

– А! - произнес Трюфель с неожиданным облегчением. - Так бы сразу и сказал. А то я думал, ты поползать решил. Бывают у нас такие чудаки - в аррастре поздней весной ползать. Говорят, удовольствие необнакновенное - как будто живым на небо попал. Тут, конечно, знать надо, как это делать. Не прозевать, когда поле переползать начнет. У нас вот Густав в прошлом годе так наползался, что и заснул прямо на поле. Ну, оно по нему и прошлось. Смотреть страшно было - шкуру живьем сорвало. Сам виноват. По мне, так дурь все это - по аррастре ползать…

– Слушай, если ты сейчас не остановишь, я тебе все сено обмочу, - сказал я. - А, да. Прошения просим. Только быстро давай - место тут гиблое, надолго останавливаться нежелательственно.

Он натянул вожжи, и кобыла остановилась. Я резво соскочил с телеги и, прихрамывая на отлежанной ноге, помчался в лес. Собирался спрятаться за ближайшим Деревом, дабы беспрепятственно совершить естественный процесс. Я переступил границу леса и начал спешно развязывать проклятые веревочки на штанах, путаясь в них пальцами. Я стремился обогнать свой мочевой пузырь и поэтому совершенно не обращал внимания на то, что происходило вокруг. А между тем лес явно заметил мое присутствие. Он затих. Прекратились лихие посвисты, и только шум ломающихся ветвей в отдалении напоминал о том, что лес жив и обитаем.

– Назад, дурак! - бешено завопил Трюфель. - Быстро назад!

Я еще не успел сообразить, что происходит, а он уже мчался ко мне, проявив неожиданную для такого увальня прыть и размахивая топором с длинной рукояткой. В то же мгновение оглушительный свист раздался у самого моего уха. Я повернулся и увидел тварь, сидящую на дереве.

Она почти сливалась с темной растрескавшейся корой, и только голова ее, размером с собачью, выделялась ярко, потому что светилась, излучая зеленоватое сияние. У твари было четыре челюсти, и когда она беззвучно разевала их, видно было, что все они усажены длинными зубами в несколько рядов. Длинный раздвоенный язык не был похож на змеиный, скорее он напоминал черную вилку с двумя острыми зубцами и жестко двигался вперед и назад в глубине пасти. Остальное я рассмотреть не успел.

Я дернулся назад, собираясь немедленно сбежать, но хищная тварь снова издала свой свист, и ноги мои замерли. Они не слушались меня, мои прежде безотказные ноги. Это было ужасно. Я понял, что сейчас меня будут есть.

Все это длилось не дольше чем один мучительный вдох, но время растянулось для меня, как это всегда было в моменты смертельной опасности. Я увидел, как широко раскрылись все четыре челюсти, образовав подобие огромного четырехлепесткового цветка, и жало-язык высунулось вперед как смертельно опасный пестик. Все это сооружение начало вращаться, слилось в единый круг, превратилось в приспособление для пробуравливания всего, что попадется на пути. Четыре длинные мускулистые конечности вздулись буграми мышц, напряглись, резко оттолкнулись от ствола дерева. Существо выстрелило собой в мою сторону, прошило воздух как снаряд, направляясь точно в мою голову. Если бы оно достигло моей бедной башки - симпатичной, но глуповатой, оную башку срезало бы начисто. Но я все же успел нагнуться, насколько это позволяла мне сделать моя верхняя, не онемевшая половина туловища. От резкого движения я потерял равновесие и свалился вперед. Проклятая тварь пролетела прямо надо мной, едва не задев, и врезалась в землю. В то же мгновение маленькие сильные руки вцепились в мои лодыжки и потянули прочь из леса. Физиономия моя чиркнула по земле, к счастью, покрытой мхом, но несколько камней все же отметили этот путь чувствительными царапинами. Цзян выволокла меня на дорогу, и теперь я мог видеть, как Трюфель добивает топором ту гадину, которая собиралась мною пообедать. Ошметки черной шкуры летели во все стороны.

– Трюф, назад! - взвыла Цзян. Увлекшийся процессом разделки туши Трюфель скакнул на дорогу как кузнечик и, кажется, вовремя. Еще три хищника со светящимися головами возникли словно ниоткуда на деревьях и тут же совершили одновременные прыжки. Поскольку Трюфель вовремя исчез из опасной зоны, все три живых бурава столкнулись в воздухе. Сперва трудно было понять, что происходит в этом свистящем и барахтающемся черном клубке, но скоро выяснилось, что уцелела только одна из тварей - остальных Разметало в клочья. Тварь-победительница теперь попирала то, что осталось от ее незадачливых коллег.

– Господи… - Я с ужасом осознавал, что остался жив лишь чудом. - Что это за уроды такие? Кошмар… Это что, демоны?

– Это мясоверты. - Парень вытирал топор о траву. - Они вроде бы как не демоны, а животины такие. Дрянные животины, конечно. Тут все стало дрянным в этом лесу, после того как он испортился.

– Испортился?

– Ну-да. Порченым стал. Я ведь, бывало, еще ребятенком в этот лес по грибы-ягоды ходил. И дрова крестьяне рубили без боязни всякой, и на оленей охотились в восьмой месяц, как по законам и положено, а на птиц силки ставили так вообще круглый год. Хорошим местом были наши леса, самой Госпожой созданные для подспорья человеку и отдохновения его. А потом, два года назад, случился вдруг Черный День, а опосля него все пошло наперекосяк. И до Черного-то Дня жизнь становилась с каждым днем хужее. Ежели, к примеру, раньше Госпожа нам всегда говорила, когда вовремя пшеницу сажать, а когда сено косить, предупреждала, когда дождь сильный зарядит или град пойдет, то в последние годы перед Черным Днем стала все больше невпопад угадывать. К примеру, предупредит нам солнышко, а вместо того вдруг снег пойдет да все всходы поморозит. До того дело дошло, что многие Госпожу-то и слушать перестали. Слух появился, что Госпожа наша того… умом малость повредилась и сама не знает, чего говорит. И ведь знаешь что: тот, кто Госпожу слушать перестал и своим умом жить начал, вроде бы как и из неурожаев выбрался. То есть потихоньку так оно и произошло - жрать-то надобно… Вот и все мы, Дальние крестьяне, стали жить вроде бы как самостоятельно. Конечно, Вальдесовы подручники тут слонялись, вынюхивали, не развелось ли среди нас какой-нито ереси. Да только что с нас, олухов деревенских, взять? Какая у нас ересь, ежели мы и читать-то не умеем? Обложили нас новым налогом да отстали.

Короче говоря, жизнь вроде бы о-новому налаживаться начала, да возьми и случись этот самый Черный День. Потемнело все сверху, как сейчас помню, - Трюфель ткнул пальцем в небо, - снег посреди лета повалил, да такой буран, хуже, чем зимой. Зверье всякое из лесу побежало на поля, повытоптали все посевы. Птицы замертво начали с неба падать. А люди словно с ума посходили - кто в бешенство впал и начал на всех с кулаками бросаться, кто память потерял, в поле поплелся, да так там и замерз. Ну да что там говорить, - парень помрачнел лицом, - тот был еще денечек, думали, не переживем его.

– С ума, значит, все посходили?

– Ага. Мы ж привыкли все время слушать Госпожу. Как неприятность какая случилась - позови Госпожу, и она добрый совет даст. А тут вдруг все люди как один слышать голос Госпожи перестали. Не могу рассказать, до чего неприятно это для нас было. Все равно как половину своего разума потерять. Кое-кто говорит у нас, что в этот день Госпожа Дум померла, потому как мы, Дальние, с того дня ее вовсе слышать перестали. Только я думаю, что все это сущая ерунда. Ведь горожане-то ее слышат, да и Ближние крестьяне слышат, только тихо, а значица, жива она. По моему разумению, в этот День случилось какое-то большое колдовство. Большое и жутко недоброе.

– Ну а дальше что?

– Ну что дальше? - Трюфель развел руками. - Все ж таки пережили мы это гиблое лето. Неурожай, конечно, большой вышел, народу много перемерло, а нового не народилось взамен умершего, как то всегда бывало. Но пережили. И к порядкам новым начали привыкать - вернее, к беспорядкам. Раньше ведь как было - из года в год одно и то же. Сколько человек в деревне померло, столько же и родилось. Сколько оленей в лесу добыли, столько же и снова появится. Пшеница завсегда к Житной неделе поспевала, а ячмень - к Заячьему дню. Дрова заготавливали в лесу в восьмой месяц, и в это время зверье на людей никогда не кидалось. Из века в век так было, и сомневаться в этом в голову никому не приходило. Потому что так было заведено Госпожой и записано в Книге Дум. А тут вдруг все пошло поперек обычая. Погода словно взбесилась, рыба в речке стала горькой на вкус, пшеница стала ветвиться на манер кустов - ажио молотить страшно. Лес испортился - не сразу, конечно, только с каждым разом стало все опаснее соваться туда - такие нечисти стали появляться, что этот мясоверт по сравнению с ними мухой покажется. - Трюф погрозил опасно притихшему лесу кулаком. - И аррастра эта тогда же появилась. Сперва она просто новым сорняком была в хлебах - наподобие цикория. А потом, глядишь, в поля собралась, тогда мы и углядели, что цветочки эти ползать могут. Тут-то мы ее аррастрой и прозвали, «ползучкой», значица. Ну, боролися мы с ней кто как мог. Выпалывали с корнями. Скоту пробовали давать - так он от этой травки как чумной становился. Начали мы тогда аррастру в кучи сваливать да жечь. Так что ты думаешь - так нам это занятие понравилось, что вся деревня работу забросила и только жгла аррастру. Потому как если в аррастровом дыму постоять, настроение такое хорошее становилось, что лучше не бывает. Кажется тогда, что все вокруг добро-волшебное, и легкость в теле необнакновенная появляется, и бабенки все вдруг такие хорошенькие становятся, что хочется немедленно поиметь всех сразу. Что мы и делали…

– ?…

Трюфель порозовел и смущенно кашлянул в кулак. - Ну, в общем, две недели все Дальние крестьяне ничего не делали, окромя как жгли эти цветочки и занимались блудом прямо друг у друга на виду. - Трюфель покраснел окончательно. - А потом появился цельный отряд стражников, ввалил всем селянам по десять плетёв и объяснил, что нюхать аррастру - смертный грех и наказываться будет вырыванием ноздрей и выкалыванием правого глаза. А вся аррастра принадлежит лично Госпоже Дум. Окромя того, предписано нам было выращивать эту мерзость на особых полях, и на каждую деревню была наложена аррастровая подать, причем немалая. Хошь не хошь, пришлось нам высаживать этот вредный сорняк на своем ячмене, чтобы он на нем пасся. Да надо еще собирать аррастру осенью, сушить ее, сдавать ее стражникам да следить при этом, чтобы не нанюхался ее кто по глупости, потому как наказать за это могут всю деревню…

– Трюф, - Цзян тронула не в меру разговорившегося парня за руку, - пойдем отсюда, а? Не нравится мне этот лес. Сейчас выскочит оттуда кто-нибудь похуже мясоверта…

– Чево? Лес?… - Крестьянин мотнул головой, приводя в движение свои неповоротливые мысли. - А, лес! Не, сейчас ничево не будет. Днем все нечисти через границу леса переползти не могут. Ты не бойся. Вот ночью - тогда оно конечно. Тогда здесь лучше не появляться.

Я вглядывался в мрачную живую чащобу, и мне казалось, что я вижу, как быстрые темные тени передвигаются там, прыгают с дерева на дерево, проносятся в кустах, раздвигая их с едва заметным шелестом. Лес Ждал, когда какой-нибудь неосторожный олух вроде меня войдет в него и предоставит свое тело на растерзание голодным зубастым тварям.

Черта с два!

Я отвернулся от Цзян и Трюфеля и помочился на дорогу. Удобрять лес мне больше не хотелось. Не был он достоин этого.

– Поехали, - сказал я, завязывая веревочки на штанах. - Солнце уже садится. Что-то не хочется мне ночевать на дороге.

* * *

Мы с Цзян жили на ферме Трюфеля уже два дня. Нас держали взаперти, как некогда Цзян. Конечно, теперь хозяева не боялись, что мы сбежим. Однако днем высовываться из сарая было опасно. Как утверждали приютившие нас Трюфель и его папаша Мартин по кличке Лысый Хомяк, святоши так и шныряли вокруг. А ночью я и сам не решился бы шляться по Дальней деревне. Вечно голодные твари, мерзкие и непонятные, выходили по ночам из леса и шастали по окрестностям. Только за последний год они умудрились разорвать четырех незадачливых сельчан, по пьянке вышедших облегчиться на улицу посреди ночи. Я не хотел пополнять собой траурный список.

– Вот, значица, приходили сегодня три доменуканца, святоши енквизиционные, значица! - Мартин Лысый Хомяк стоял в центре нашего сарая, расставив ноги, уперев руки в бока, и рассказывал последние деревенские события. Он был очень доволен своей сообразительностью, этот пожилой крестьянин. - Говорят, именем закона, отвечайте, смерды, не скрывается ли в оной деревне или других известных вам местах беглый демоник по кличке Шустряк, особливые приметы: высокий, не толстый, глаза зеленые, на спине следы от плетёв и драться умеет здорово. На что я и отвечаю со всей честностию: нет, мол, господа енквизиторы (жабоглав вам в глотку), подобного отродья не видывали, а ежели бы и появился в наших краях истый демоник, так давно бы отдаден он был в ваши справедливые руки, как то и положено по закону, ибо народ у нас, как вы знаете (дурни вы расфуфыренные), законопослушный и к порядку приученный. Ничего такого мы не видывали, говорю. А эти самые святоши, значица, глазами меня так и сверлют, чуть ли не в душу пытаются залезть. Только это без толку. Раньше ведь как было? Человек и соврать-то не мог, потому как только неправду он говорить начинал, Госпожа Дум все это слышала и знак святошам подавала, что врет, мол, человек. А теперь что? Госпожа до Дальних силою своею не достает, и, значица, енквизиторам только на себя рассчитывать приходится. А своими башками они работать не привыкли…

Лысый Хомяк разливался соловьем. Любил он поболтать, да и похвастаться любил, что там скрывать. Был он изрядно похож на сына своего, Трюфеля, только старее лет на сорок (Трюф был младшим из трех его сыновей) и, соответственно, толще в два раза, красномордее раза в три и морщинистее - не могу даже сказать во сколько раз. Вероятно, шевелюра его тоже некогда представляла собой сорочье гнездо, но годы выщипали огромную загорелую плешь посреди волосяного раздолья, так что теперь голова Мартина имела форму гигантской груши с лысой макушкой и закругленным широким основанием, образованным толстыми щеками и сглаженным подбородком. Внешность Лысого Хомяка оправдывала его прозвище.

– Слушай, Мартин, а как же Вальдес? - перебила Хомяка Цзян. - Я знаю, что он регулярно отлавливает демоников и сжигает их на Площади Правосудия. Может быть, у Вальдеса есть какой-то способ чуять демоников? Вынюхивать их на расстоянии?

– Что-то не так с этим Вальдесом, - заявил Хомяк, помрачнев при упоминании имени Великого Инквизитора. - Демоников-то он ловит частенько, кто бы с этим спорил. И волшебник он тоже взаправдашний, это ежу понятно. Да вот только все равно что-то с этими демониками не так. Слишком уж их много стало. И вот что меня, стал быть, удивляет: не похожи они на злодеев, что бы там Вальдес и его прислужники ни говорили. Эти самые демоники больше похожи на обычных людей, которые неведомо как очутились в незнакомом месте и никак понять не могут, что с ними такое приключилось и что им теперя делать. Оно, конечно, сразу видно, что они откуда-то из другого мира к нам попали, потому как повадки у них странные донельзя. Только не похожи они на злобных тварей. Я думаю, здесь таится какой-то обман. Вот у нас в деревне Эрих живет, он мужик умный, читать даже умеет. Он вот что придумал: наверное, говорит, где-нибудь дырка между вельтами образовалась. Люди из других вельтов через нее к нам и проваливаются - нечаянно. А здесь уж становятся демониками…

– Папаня! - Кулак Трюфеля забарабанил в дверь снаружи. - Выходи скоренько! Там еще два стражника пришли, тебя требуют.

– Тьфу ты! - Хомяк сплюнул на пол. - Да когда ж они угомонятся-то? Взаправду, что ли, чего чуют? Лезьте снова в подпол. И не высовывайтесь, пока не скажу.

И ушел, задвинув дверь снаружи на щеколду и навесив на нее здоровенный замок. Пока нам везло - сарай этот не обыскивали. Но если бы стражники и пришли сюда, они не увидели бы ничего, кроме ворохов старой соломы на полу. Прятались мы надежно.

* * *

Там, за стенами сарая, вечерело. Я мог увидеть это, приложив глаз к щели в стене. Солнце спряталось за кронами садовых деревьев, но еще не сползло окончательно за горизонт, бросало спокойные предсумеречные блики сквозь колышущуюся листву и раскрашивало небо в оранжевый цвет. Я стоял и рассматривал закат Светлого Мира одним глазом. Мне отчаянно хотелось на свободу.

Два дня прошло, а память ко мне так и не вернулась. Я уже начинал беспокоиться по этому поводу. Не то чтобы я чувствовал себя ущербным, не имея доступа к собственному прошлому, но мне хотелось верить в то, что там, в своем мире, я был таким же умным, как Цзян. Эта девушка вызывала у меня все большее восхищение. Я надеялся, что там, в прошлом, я был умнее, чем здесь. Потому что по сравнению с этой девчушкой я казался себе неотесанным мужланом, а порою - полным дураком.

Но самое главное состояло в том, что, кажется, я влюбился в эту девчонку. Не то чтобы втрескался в нее По самые ушки, но обнаружил, что не могу смотреть на нее спокойно. Была она такая ладненькая, тоненькая, миленькая. Она так красиво двигалась, когда выполняла свою гимнастику. А от ее нежного, мелодичного голоска я просто балдел. Правда, она мало разговаривала со мной. Я, конечно, приставал к ней с вопросами, постоянно надоедал ей - расскажи, мол, что-нибудь про Наш мир. Но она отнекивалась.

– Цзян, ну почему ты такая свинка? - Я снова завел свою песенку. - Почему ты ничего не говоришь мне? Я хочу знать, что это за мир, из которого мы пришли? - Ты вспомнишь все сам. Это должно быть именно так. Сам.

– Ну почему я должен все делать сам?

– Чтобы снова стать самим собой.

– А это хорошо - стать самим собой? - поинтересовался я. - Каким человеком я был? Может быть, я был таким мерзким, что лучше мне и не возвращаться в прежнее состояние? Каким я был на самом деле?

– Ты был просто ужасным. Но для меня ты был самым лучшим. И всегда будешь для меня лучшим. Во всех мирах, которые существуют и будут существовать.

Вот так- то, ничего себе признание. Я стоял и смотрел на Цзян, глупо открыв рот. А она приподнялась на цыпочки, обвила мою немытую шею руками и нежно поцеловала меня. Пожалуй, этот поцелуй нельзя было назвать просто дружеским: все вспыхнуло внутри меня и встрепенулось снаружи -там, где и должно было встрепенуться. Но я не успел ответить так, как хотел. Она отстранилась, провела ладонью по губам, упрямо покачала головой. Слегка помрачнела даже. Наверное, не все в наших прежних отношениях было безоблачно.

– Ты… Ты любила меня там?…

– Да. Я и сейчас тебя люблю. - Она смотрела в пол и выводила тапочкой узоры в пыли.

– Мы… - Я пытался найти слова, звучащие не слишком грубо. - Цзян, мы занимались с тобой любовью?

– Да.

– Да?! - Радостное изумление прозвучало в моем голосе.

– Только один раз. Ты всегда избегал этого. Ты не хотел трогать меня, потому что я была еще девочкой. Но один раз это случилось - и это был первый раз в моей жизни. - Она подняла голову и посмотрела мне прямо в глаза. Язычок ее облизал губы, пересохшие от волнения. - Наверное, это было лучшее, что было в моей жизни. А потом мы расстались. Я думала, что навсегда.

– Цзян, милая… - Я схватил ее за руку, заговорил торопливо, боясь опоздать, упустить волшебный миг, когда души наши уже соприкоснулись, а тела еще не дотянулись друг до друга. - Как это чудесно, что мы снова встретились! Теперь никто не мешает нам…

– Нет. - Она вырвала свою ладошку из моих пальцев. - Нет.

– Почему?! - Наверное, мне нужно было произнести это слово вкрадчиво, нежно, заботливо, как и положено в начале тех уговоров, что заканчиваются постелью. Но я взвыл от боли, как человек, которого угостили хорошим пинком между ног. - Почему, Цзян?! Что ты такое говоришь?! Ты же хочешь меня, я знаю это! Только не ври, не говори «нет»!

– Я хочу тебя. Хочу. - Она снова уставилась в пол. -Я всегда хочу только тебя. Когда я ложусь спать, я представляю, что мы лежим с тобой… и ты целуешь меня… везде… и я глажу себя пальцами там… ну, ты знаешь где… И мне кажется, что ты меня… что мы любим друг друга, и тогда мне становится совсем хорошо. И я засыпаю, обняв вместо тебя подушку. Вчера ночью я тоже делала это, когда ты заснул. Каждую ночь Так. Да. Каждую ночь…

«Каждую ночь», - шептала она, и глаза ее наполнялись слезами.

А я… Что же я? Я слышал от милой девочки такие интимные подробности, что впору было самому кончить немедленно. И при этом совершенно не представлял, что я могу сказать ей сейчас.

– Цзян… - Я шлепнулся на колени, обхватил ее, уткнулся лицом в ее живот. - Ты пришла, чтобы спасти меня. Спасибо тебе, Цзян. Я люблю тебя…

Я шептал горячо и искренне. Я любил ее всегда, всю жизнь. Я готов был простить ей даже то, что она не хотела спать со мной сейчас. Потому что она была, существовала и самим существованием своим в этом месте вносила в мою жизнь смысл. Теперь я знал, для чего живу.

– Там, в нашем мире, ты не любил меня, - произнесла она резко, даже зло. - Это я любила тебя. Я бегала за тобой как собачка, а ты удирал от меня и прятался от меня в постелях длинноногих грудастых девок, счастливых тем, что ты их осеменяешь. Ты оправдывался тем, что любишь какую-то девушку, имени которой не знаешь. Ты искал ее. Искал во всех постелях нашего городка!

Ее неожиданные слова падали на меня, как капли ледяного дождя, и кожа моя покрывалась мурашками.

– Прости, Цзян, - растерянно пробормотал я. - Мне даже нечего сказать в оправдание, потому что ни черта не помню…

– Именно так все и было. Я злилась, психовала, потому что считала все это лживой отговоркой. Но хуже всего то, что все это оказалось правдой. Однажды ты нашел ее - свою девушку. И места для меня в твоей жизни не осталось совсем. Я ушла, чтобы не мешать вам. Уехала очень далеко чтобы попытаться забыть тебя. И не смогла забыть.

Я готов был выть от тоски. Я совершенно не помнил эту самую ТУ ДЕВУШКУ и не хотел ее вспоминать. Я сжимал руками горячее тело Цзян, чувствовал под тонкой тканью ее нежную кожу. Я вдыхал ее запах. Я был возбужден так, что терял разум. И вместо того, чтобы делать то, что хотел, что должен был делать, я терял время и искал слова и произносил их, надеясь, что они могут помочь хоть в какой-то степени. Она была здесь - моя Цзян. Любовь к ней раздирала мою душу, царапала душу изнутри острыми когтями, требуя выхода.

– Но ты же сказала, что мы все-таки сделали это… Что я был твоим первым… - Мы выполнили с тобой ритуал. Просто ритуал. Так получилось, что я должна была принести в жертву свою девственность. И исполнить эту процедуру должен был именно ты. Так сложились обстоятельства… Ты сделал это при всех. Все отвернулись, они не смотрели на нас. Но твоя девушка… Она смотрела. Я видела это. Она смотрела на нас и плакала.

– Прости, Цзян…

– Ты не виноват. Так было предначертано судьбой. Мы сделали тогда все правильно. Если бы не мы, погибли бы все. - Цзян провела рукой по моим волосам. - Тогда ты был нежен со мной. Мне даже не было больно. Мне даже показалось тогда, что ты любишь меня - Хотя бы в эти минуты. Спасибо тебе, Шуст… Шустряк.

Она споткнулась о мою кличку как о камень, лежащий на дороге в неожиданном месте.

– Я люблю тебя, Цзян, - тихо произнес я. - Я не хочу ничего знать о том, что было в нашем мире. Все это осталось за пределами Светлого Мира - и та моя Девушка, и моя прошлая жизнь. Ты пришла сюда, чтобы найти меня. Ты спасла меня. И теперь мы начнем все сначала. Мы обретем себя истинных. И любовь станет нашей истиной…

– Ты не знаешь самого главного. - Она прикоснулась к моей голове, провела рукой по волосам, и я почувствовал, как дрожат ее пальцы. - Ты пришел в этот мир не нечаянно. И я тоже. И еще несколько людей, которые прорвали врата миров и пришли сюда вместе с нами. Все мы пришли сюда с одной-единственной целью - спасти девушку.

– К-какую дедевушку? - Я начал заикаться от волнения, я почувствовал, что лечу в пропасть и ничего не могу с этим поделать. Не за что мне было зацепиться.

– Ту самую девушку. Твою девушку. Лурдес. Лурдес…

Лурдес. Я напряг все свои извилины, но так и не мог вспомнить, кому принадлежит это имя. Ага, Лурдес, значит. Моя девушка по имени Лурдес. Значит, весь этот сыр-бор из-за нее. А я даже не могу ее вспомнить.

– Я не помню ее, Цзян, - честно сказал я.

– Ты вспомнишь ее, Ш… Шустряк. - Она снова запнулась, выговаривая мою кличку. - Ты вспомнишь ее, Шустряк, и все встанет на свои места. Ты вспомнишь, что любишь ее, а не меня.

– Почему ты называешь меня Шустряком? - воскликнул я с негодованием: дурацкое прозвище все больше раздражало меня. - Ты же знаешь мое настоящее имя! Знаешь?!

– Знаю.

– Как меня зовут?

– Не скажу.

– Я хочу знать свое имя! - Я вскочил на ноги, схватил девушку за плечи и встряхнул так, что голова ее мотнулась. - Я имею право знать его!

– Ты сам должен вспомнить его. Вспомнить свое имя и все остальное, что было в твоей жизни. Если я произнесу твое имя сейчас, оно останется для тебя ничего не значащим словом. Ты сам вспомнишь все.

– Когда?! - Я сжал пальцы так, что она сморщилась от боли.

– Не знаю! Отпусти меня, синяков наставишь! - Она высвободилась, пошла в угол сарая, потирая плечо. - Я буду спать. - Она улеглась на свой тюфяк, набитый сеном, повернулась лицом к стене, обняла обеими руками подушку как лучшего, безотказного друга и затихла. Только ноги ее двигались едва заметно.

Интересно, она снова представляла себе, что обнимает меня? Почему-то я почти не сомневался в этом. Дико было все это - девчонка лежит на полу, и стискивает свою подушку, набитую сеном, и трет ногами друг о дружку, и мучается оттого, что в сарае слишком светло, и она не может погладить себя рукой так, как она привыкла это делать. А я живой, настоящий я, стою в пяти шагах от нее и дымлюсь от возбуждения. Смотрю на то, как она заменяет меня настоящего мной воображаемым, знаю, что все это неправильно, и ничего не могу с этим сделать. Просто ничего.

– Не смотри. - Цзян, не оборачиваясь, нашарила за спиной покрывало, натянула его на себя. - Не подглядывай, погаси свет. Я стесняюсь.

– Ты не можешь заснуть просто так? Без меня - того, которого ты сама себе придумываешь?

– Иногда могу. Но сейчас - нет. Погаси лампу, пожалуйста…

– Понятно.

Я взял свой тюфяк и положил его рядом с постелью девушки, аккуратно пристроил рядом подушку, дунул на фитиль, и лампа погасла. Я стянул через голову рубашку, развязал тесемку штанов и снял их. Я лег на бок рядом с Цзян и потянул на себя покрывало.

– Это мое одеяло! - сердито фыркнула она и попыталась завернуться в ткань, как гусеница в кокон.

– Ты жадина, Цзян! - сказал я ей на ухо. - Гадкая жадина! Ты же знаешь - покрывало есть только у тебя. И я всегда уступал его тебе - потому что ты девушка. Но теперь я снял с себя всю одежду, я голый. И без одеяла я замерзну. Я замерзну и простужусь. И буду долго болеть - кашлять, чихать… Может быть, я даже умру. Прямо сейчас…

– Оденься…

– Ни за что. Не оденусь даже за сто связок тырков.

– Ты дурак…

– А ты - гадкая жадина.

– Ты правда голый? Ты врешь, да? - Голос ее пресекся взволнованной хрипотцой.

– Абсолютно голый. Голее не бывает. Можешь проверить.

– Врун. - Ручка Цзян выскользнула из-под одеяла и заскользила по моему бедру. Она по-прежнему лежала ко мне спиной, но попка ее сделала непроизвольное движение и прижалась к моему паху, слегка придавив то, что и так уже едва не лопалось.

– Зачем ты это делаешь?! - Пальцы девушки остановились на моей ягодице, замерли там в нерешительности, но пока не торопились уходить. - Зачем? Ты же знаешь, что я все равно тебе не разрешу.

– Ты думаешь, что я - это он? - Я не только шептал в ее нежное ушко, я облизывал ее ухо и чувствовал, как она вздрагивает от этого всем телом. - Ты думаешь, что я - Шустряк? Этот глупый верзила с зелеными глазами? Нет, солнышко. Я - это я. Я прихожу к тебе каждую ночь. Каждую ночь я прижимаюсь к тебе, едва ты закроешь свои милые, любимые мной глазки. Я всегда живу в твоей постели. Я прячусь в твоей подушке, обнимаю тебя вместе с твоим одеялом. Я вползаю в твои пальчики, когда ты ласкаешь себя. Это делаешь не ты. Это делаю я…

Цзян всхлипнула и убрала с меня руку. Но одновременно с этим взбрыкнула всем телом так, что одеяло вспорхнуло вверх и снова опустилось. Опустилось на нас обоих. Я обнял ее сзади. Провел пальцами по ее тонким предплечьям. Добрался до запястий. Дальше ее кисти прятались в штанах, были зажаты между бедрами, совершавшими непрерывные движения.

– Глупенькая… Почему ты делаешь это в одежде? Штаны нужно снять.

– Я… Я всегда снимаю их… Но сейчас… Она задыхалась.

– Дай-ка я помогу тебе.

– Не надо… Не мешай…

Я встал на колени, наклонился над ней, одной рукой приподнял ее за талию, а другой быстро спустил ее штаны до колен. Она получила свое удовольствие в тот же момент. Выкрикнула «Ой! Ой!» - этакие два словечка, одинаково звучащие на всех языках всех миров. Ягодицы ее, слабо белеющие во мраке, сжались, тело ее выгнулось вперед, а потом назад, а потом снова вперед, да так и застыло.

– Какая ты быстрая девчонка, - с завистью заметил я, окончательно стягивая с нее штаны. - Только начала и уже кончила…

– Обычно не так. - Она вдруг повернулась на спину и открыла глаза. - Это из-за тебя так быстро. Потому что ты пришел.

– Всегда к вашим услугам, госпожа. - Я приложил руку к сердцу и склонил голову. - Готов приходить к вам каждую ночь…

Рука ее заскользила по моей коже и вдруг удивленно наткнулась на некую анатомическую особенность, устремленную вверх.

– А ты… Так ты что, еше не всё?

– С чего бы это всё? - горько произнес я. - Я еще практически ничего. Когда вы начали кончать, сударыня, я еще даже не кончил начинать.

Она поднялась на колени, стащила с себя рубашку и прижалась ко мне, обхватила руками. «О боже! - пронеслось в моей перевозбужденной голове. - Я добился своего!» А она, маленькая негодяйка, провела губами по моей щеке, уткнулась в ухо и шепнула:

– Все равно я тебе не разрешу.

Я рухнул на тюфяк как подкошенный. Вот что могут сделать с человеком шесть гадких слов, произнесенных не к месту.

– Я тебе помогу. - Она легла рядом со мной и решительно обхватила рукой мое уязвленное мужское достоинство. - Правда, я не знаю, как это делается. Но ты мне покажешь, да?

– Мы поможем друг другу. - Пальцы мои скользнули вниз, в ее горячее и совершенно мокрое местечко. - Где ты себя гладишь? Вот здесь, да?

– Немножко глубже… Да…

Я не помню, сколько раз мы помогли друг другу в эту ночь, прежде чем заснули, совершенно потеряв силы. Но, проваливаясь в сон, я четко осознавал, что все это неправильно. Это было издевательством - отдавать себя рукам, если можно было сделать это обычным способом - простым, знакомым и таким приятным.

Я чувствовал себя настоящим извращенцем.

Г лава 5

Я проснулся оттого, что луч солнца пробился сквозь щель в стене сарая и дотронулся до моего носа, щекотно провел по моей коже - словно соломинкой. Я сморщил нос и открыл глаза.

Анютка лежала рядом со мной. Точнее, она почти лежала на мне, обняв меня обеими руками и прижавшись ко мне тонким юным телом. Тихо посапывала носиком. Она спала крепко и видела во сне что-то приятное.

Может быть, ей снился я. Во всяком случае, мне хотелось верить именно в это. Анютка - именно так я называл эту девушку в той моей, настоящей жизни. В действительности ее звали Ань Цзян, но я называл ее на русский манер - Анюткой. Потому что мне так было удобнее. Потому что я был русским. И, как положено русскому, я переиначивал ее китайскую фамилию так, как мне хотелось.

«Мигель», - тихо прошептала она сквозь сон.

Мигель - так звучало мое настоящее имя. Испанское имя. По-русски меня звали Михаил, но, так как в последние годы я жил в Испании, мне пришлось привыкнуть к имени «Мигель». Я был не против. Все равно это было именно мое имя, и оно не имело ничего общего с дурацким прозвищем «Шустряк».

Я вспомнил о себе все. Вспомнил так ясно, словно никогда и не было тупого беспамятства последних недель. Я наслаждался тем, что снова помню себя, лежал и вспоминал все то, что произошло в последний год, все то, что вылилось в цепь событий, приведших меня сюда - в загадочный мир под названием Кларвельт.

Если говорить точнее, я был не просто русским. Я был полукровкой - наполовину русским, наполовину испанцем. Всю свою жизнь я считал себя русским, несмотря на то что носил фамилию Гомес. Я родился и жил в России, но однажды решил переменить место жительства. Я приехал в Барселону, к родственникам своего покойного отца - Хуана Гомеса. Я оставил в России свою русскую маму, потому что она не захотела уезжать. Я научился говорить по-испански. Я даже получил испанское гражданство, несмотря на некоторые трудности, связанные с моим разгильдяйским поведением. Я слишком любил выпить хорошего виски (много хорошего виски!), поваляться в постели с хорошенькими девчонками, а работать предпочитал нелегально, чтобы не платить налоги государству. Мои испанские родственнички - примерные католики - не дали мне погрязнуть в пучине греха. Они уладили мои конфликты с полицией, пристроили меня работать жонглером в очень приличное место - огромный парк аттракционов. Он назывался «Парк Чудес». Существование мое приобрело стабильность и даже некоторую, если можно так выразиться, приличность, чего никогда не наблюдалось во время моей жизни в России.

Моя профессия - жонглер. Да-да, именно так. Можно относиться к этому ремеслу как к несерьезному занятию, но это единственное, что я умею делать хорошо. Я - отличный жонглер. Может быть, даже выдающийся. Во всяком случае, так об этом было написано в рекламном буклете Парка Чудес. Я не против. Выдающийся так выдающийся.

Итак, я работал жонглером в этом самом парке. А еще там работала девочка из Китайской Народной Республики по фамилии Ань и по имени Цзян - весьма симпатичное шестнадцатилетнее создание. Цзян выступала в китайском цирке с акробатическими номерами. Кроме того, она весьма неплохо владела у-шу.

Честно говоря, она была мастером спорта по китайским единоборствам. И в один прекрасный день я подкатился к ней с заманчивым предложением - она будет учить меня этому самому у-шу, а за это я… А что я? А ничего. Я так ничем и не расплатился с ней за те уроки. Обычно я расплачивался с девушками за все услуги собственной натурой, и все были от этого в полном восторге. Более того. Цзян определенно имела на меня виды и даже не скрывала этого. Но, как ни странно, она была первой в моей жизни близкой девчонкой, с которой я наотрез отказывался переспать.

За нашими отношениями стояла тень Лурдес.

С Лурдес мы познакомились при весьма странных обстоятельствах. Я заприметил ее, когда выступал со своим номером на маленькой площади в старом квартале Барселоны. Это было еще до того, как я устроился в Парк Чудес. В тот день я жонглировал - зарабатывал, стало быть, себе на жизнь, а она сидела за столиком с двумя парнями, про которых сразу можно было сказать, что это бандиты на отдыхе. Два колоритных быка в золотых цепях и с табуретками вместо голов. К тому же бандюганы оказались русскими - я услышал их разговор. К ужасу моему, я выяснил, что они собираются отвезти девушку в пригородный коттедж и устроить там что-то вроде «утренника» - народного порнографического развлечения, популярного среди российского бычья. Я честно предупредил девушку об этом, когда ребятки отлучились оросить местные писсуары. Но она не захотела слушать меня, проявила свой строптивый нрав - послала меня подальше и поехала с ними. Ну, дальше все происходило, как в киношном боевике, - я оседлал свой мотороллер, выследил их и спас Эту девушку. Правда, при этом меня чуть не пристрелили. Но это не в счет - я уже привык к тому, что кто-то пытается убить меня.

А потом… Потом Лурдес удрала от меня через окно в туалете. Не оценила моего героизма и благородства. Наверное, мне стоило забыть ее. Но я заболел ею. В голове моей поселилась навязчивая идея, что я люблю эту девушку и обязательно должен ее найти. Это был тот самый период моей жизни, о котором упоминала вчера Цзян. Проблема состояла в том, что я действительно любил Лурдес. Я не знал, как ее зовут, где ее искать, но был уверен, что когда-нибудь увижу ее снова. Любовь к ней - к прекрасной даме, удравшей от меня через окошко сортира, - превратилась в горячечный бред, который я безуспешно пытался затушить литрами алкоголя. Поведение мое, обычно незатейливо дурацкое, в этот период приобрело черты полного идиотизма. Подружка моя Цзян мучилась со мной, пыталась привести меня в чувство, но что она могла сделать?

Как ни странно, однажды я снова встретился с Лурдес. Она сама нашла меня и приехала ко мне в Парк Чудес. Я был счастлив тогда, был уверен, что судьба наконец-то совершила хоть один справедливый поступок по отношению ко мне. Но я ошибся - как обычно. У высших сил, что двигают нами, как пешками на шахматной доске, имелось собственное мнение на этот счет. День, когда Лурдес появилась в Парке Чудес, был отмечен черным крестиком в настольном календаре Господа Бога. Я назвал этот день ДНЕМ ДЬЯВОЛА [Об этих событиях рассказывается в романе А. Плеханова «День Дьявола»]. Сами понимаете, хорошие дни такими именами не называют.

Это был чертовски тяжелый день. Точнее сказать, этот день должен был стать последним в нашей жизни. Парк Чудес, в котором я тогда работал, в тот день был разрушен наполовину, погибли сотни людей. К счастью, мы выжили - я, и Лурдес, и Ань Цзян, и Демид, и Ван Вэй - все главные участники события. Мы даже выполнили некую важную миссию. Нам пришлось много бегать, драться и совершать невероятные усилия, чтобы остаться в живых.

Я плохо помню подробности этого дня. Так или иначе, день этот закончился, выпал из моей жизни. И жизнь начала налаживаться - ценой моральных потерь и ограничений. К сожалению, Анютка была права - после того, как у меня появилась Лурдес, места для маленькой китайской девочки уже не осталось. И Цзян уехала. Демид Коробов и Ван Вэй - две загадочные личности, не вызывающие у меня особой симпатии, прихватили ее с собой. Надобно сказать, что проживали они в стране Великобритании. Старикан Ван Вэй был профессором в каком-то из английских университетов и преподавал там что-то китайское - то ли историю, то ли филологию. А Демид Коробов… Я не берусь точно определить, что представлял собой Демид и чем он занимался. Это выше моего понимания. Выглядел он всегда замученным до полусмерти, что не мешало ему быть совершенной машиной для убийства и ходячим сгустком концентрированного разума. Он был весьма странным типом, этот Демид. Во всяком случае, почтенный профессор Ван называл его не иначе как «мой господин». Это позволяло мне предположить, что Демид Коробов - не просто менеджер по управлению Разными мистическими чудесами, кочующий по всему миру, а нечто большее. Может быть, даже некий представитель Небес на земле, отвечающий за судьбу человечества. Я маленький человек и не хочу вникать в такие подробности. Достаточно того, что эти люди перевернули вверх тормашками всю мою жизнь.

Так вот, если вы думаете, что с окончанием Дня Дьявола все закончилось, то вы ошибаетесь. Все только началось.

Из Парка Чудес я ушел - не мог больше работать там, где лужи человеческой крови впитались в землю. Впрочем, без работы я не остался. Переквалифицировался из жонглера в метальщика ножей - правда, уже не «выдающегося», а всего лишь «великолепного». Так написали на афишках в городке, где я поселился и стал выступать в постоянном шоу. Там было много разных номеров, и в одном из них я играл главную роль. Шоу это называлось «Viva el valor!» - «Да здравствует мужество!». Мужество мое заключалось в том, что я кидал ножи в красивую девушку, привязанную к бутафорскому дереву. Дерево было исполнено из прессованных стружек, и при желании девушка могла поднатужиться, приподнять его и убежать вместе с ним. Но она не делала этого - стояла, извивалась, изображала, что очень страдает в неволе, и всячески старалась показать длинные ноги через разрезы платья. А я, стало быть, метал в эту бабенку ножи. Правда, в саму девушку попадать мне не рекомендовалось, поэтому ножи втыкались в веревки, которыми она была привязана. В результате оного действия веревки перерезались, девушка освобождалась, бросалась мне в объятия, награждала меня благодарным поцелуем (я пытался упросить импресарио, чтобы это слюнтяйство было отменено, но он, гад, настоял на своем), после чего мы упархивали за кулисы, где красивая девушка соскребала с лица грим и превращалась в замученную жизнью и неврозами женщину средних лет - с неплохой, правда, фигурой. После чего она, как водится, начинала приставать ко мне - не хочу ли я, такой лапочка, получить в качестве благодарности за чудесное спасение незабываемый вечер с прекрасной дамой, искушенной в самой экзотической любви. Я с досадой осматривал прекрасную даму и в тысячный раз отказывал ей, причем в речи моей преобладали такие слова, как «Слушай, сколько можно?…», «Отвали» и даже «Опять в лоб хочешь? Это я устрою». В последней фразе я намекал на то, как однажды, выведенный из себя постоянными покушениями на свою высоконравственность, я попал ножом ей в лоб. Разумеется, кинжал мой не воткнулся - в планы мои не входило доводить дело до убийства, - но засветил рукояткой в лоб прекрасной сударыне так, что мало ей не показалось. Она понимала, что это не было моей ошибкой. Она знала, что мои руки полностью подчиняются мне и делают только то, что я им прикажу. Поэтому обычно она прекращала свои домогательства, называла меня «гнусным педиком» и уходила пить кофе. Вот так проходил каждый мой рабочий день. Зрители, впрочем, валили на представление толпой, и зарабатывал я достаточно для того, чтобы жить так, как мне хочется.

А гнусным педиком я не был. Просто не хотел я спать с этой теткой, и все тут. Всю мою жизнь на меня западала любая женщина, стоило мне только посмотреть на нее и улыбнуться. Ну и что с того? Это не значит, что я Должен спать со всеми, кто этого захочет. Я очень разборчив. Впрочем, должен вам сказать, что в последний год мне пришлось вообще выкинуть из головы мысли о связях на стороне. Потому что я жил с Лурдес, только с ней. Да и не хотелось мне никого, кроме нее.

Я был бы счастлив жить с Лурдес, и работать в своем шоу, и приходить каждый вечер домой, и видеть ее, и сидеть рядом с ней перед телевизором, и ужинать с ней, и заниматься с ней любовью. Я, закоренелый холостяк, даже помышлял о женитьбе, потому что был уверен, что нашел девушку, предназначенную мне судьбой. Но так не получилось.

День Дьявола проехался по нашим жизням как бульдозер. Он переломал наши судьбы, раскрошил их в кривые осколки. Теперь мы пытались сложить из этих осколков что-то новое, но то, что получалось, совсем не было похоже на прежнее наше существование. Лурдес, которая вела до Дня Дьявола довольно беспутный образ жизни, посерьезнела и поумнела. Она купила себе очки в тонкой золотой оправе. Она поступила в университет в Барселоне. Она училась там с увлечением, и, кажется, учеба интересовала ее гораздо больше, чем моя скромная персона. Поэтому наша размеренная семейная жизнь существовала только в моих мечтах. Нынешний наш городишко, имеющий вкусное название Эмпанада [Empanada - пирог (исп.).], находился в ста пятидесяти километрах севернее Барселоны, довольно далеко, и Лурдес приезжала ко мне только по выходным. Не слишком часто. К тому же нужно учесть, что каждые четвертые выходные она не приезжала вовсе. Правда, в таком случае я сам садился на поезд и ехал к ней, в Барселону. Но это было не то. Она снимала комнату вдвоем с подружкой, подружку приходилось тактично выпроваживать, чтобы остаться наедине; подружке, тоже студентке, надо было готовиться к занятиям, времени вечно было мало, любовь наспех превращалась в пытку - в общем, все было не так… К тому же подружка, шустрая рыжая девица баскетбольного роста, посматривала на меня с подозрительным вожделением, а однажды приперла меня к стенке и заявила, что, мол, нечего ее выпроваживать, что она, мол, девчонка без предрассудков и, мол, нужно делать это самое всем втроем. Кровати сдвинуть, места хватит и все такое… Короче говоря, мне предложили шикарную групповушку. Как и положено идиоту, я немедленно распсиховался. На девицу наорал и обозвал ее шлюхой, Лурдес схватил за шиворот и выволок ее на лестничную площадку, где устроил ей безобразную сиену ревности. Я бушевал так яростно и громко, что все соседи повысовывали свои любопытные носы из дверей. «Лурдес, мать твою! - вопил я. - Опять ты принялась за свои лесбиянские фокусы?! Ты же обещала! Ты уедешь из этого гребаного притона сегодня же! Я сниму тебе отдельную квартиру! Я заработаю денег на это!…» И так далее в том же духе. Лурдес даже не пыталась оправдываться. Я так и не узнал, спала она с этой рыжей верзилой или нет. Лурдес просто стояла молча и смотрела на меня грустными глазами.

После этого я снял для нее отдельную квартиру. Я выбивался из сил, чтобы заработать достаточно, но это не улучшило наших отношений. Любовь наша раздиралась с треском - как кусок некогда красивой и вдруг обветшавшей ткани, который тянут с двух сторон. И я, и Лурдес были людьми, привыкшими жить только для себя. Оба мы не терпели чьих-либо приказов. Хуже того, мы слабо представляли, что для совместной жизни нужно поступаться собственной свободой, доселе неограниченной. Иногда мы делали какие-то робкие шаги навстречу друг другу, но состояние равновесия длилось недолго - мы тут же бросались назад, на завоеванные и обжитые плацдармы эгоизма, и возвращались к прежней, дурной и муторной войне двух любящих друг друга людей. Да, я любил Лурдес, несмотря ни на что, и именно поэтому я не мог расстаться с ней. Мне было плохо с ней и было еще хуже без нее. Любила ли она меня? Думаю, что да. В постели мы всегда находили примирение. В постели мы подходили друг другу идеально - как самый изощренный ключ к самому секретному замку. «Я люблю тебя, Мигель!» - шептала она мне в ухо, а иногда и кричала эти слова, изгибаясь в порыве страсти, и у меня не было повода не верить ей. Она плакала навзрыд, когда я впервые сказал ей, что, наверное, мы не подходим друг другу и когда-нибудь нам придется расстаться. Тогда она бросила свой чертов университет на неделю, и приехала ко мне в Эмпанаду, и жила со мной, и ходила смотреть на мои представления, и хлопала и кричала от восторга вместе со всеми, и готовила для меня энчиладос с сыром (кажется, эти незамысловатые лепешки были единственным блюдом, которое она умела готовить), и ужинала со мной, и смотрела со мной телевизор. Все было хорошо. Она говорила мне, что и дальше у нас все будет хорошо, и мы обязательно поженимся, и у нас будет куча детей, и первого мальчика мы назовем русским именем Саша, а первую девочку - русским именем Наташа, потому что это сейчас очень модно - называть детей русскими именами Саша и Наташа… И я, конечно, верил во все это, потому что мне нужно было верить хоть во что-то…

Я очень любил ее.

Ровно через неделю она снова надела свои очки. Ее короткий отпуск кончился. Она поцеловала меня, когда садилась в поезд. Она долго махала мне рукой в окно вагона. Я не выдержал и разрыдался, когда вернулся домой. Я почему-то решил, что эта неделя была лучшей в нашей жизни и больше такой уже не будет.

Так оно и получилось. Лучше этой недели в нашей с Лурдес жизни уже не было. Все вернулось на круги своя. Круги, расходящиеся в темной холодной воде, в которой порой так хочется утопиться… Эта неделя была пиком нашей любви - вершиной, этаким горбиком, с которого так удобно падать. Иногда мне кажется, что любовь похожа на одногорбого верблюда в профиль. Сперва ты раскачиваешься на горбу, обозреваешь окрестности своей жизни с высоты, будучи уверен, что всегда будет так и по-другому быть не может. А потом вдруг обнаруживаешь, что медленно, но неуклонно сползаешь по горбу назад - к задней и вонючей части корабля пустыни. И ты цепляешься за шерсть в попытке сделать хоть что-нибудь, хоть как-то замедлить собственное продвижение вниз и ничего не можешь сделать, потом долго и нудно болтаешься в воздухе, зажав в руках скользкий хвост, и в конце концов шлепаешься в кучу верблюжьего навоза. Такова диалектика любовных взаимоотношений. Моих, во всяком случае. Я знаю многих людей, верблюды-любови которых имеют два горба, и даже три горба, а иногда столько много горбов, что можно кататься на них всю жизнь, как на американских горках. Мои верблюды, сколько бы их у меня ни было, все были безнадежно одногорбыми, как на пачке «Кэмела».

Впрочем, я не успел плюхнуться в дерьмо. Просто не успел. Я еще цеплялся за среднюю часть верблюжьего горба, я еше любил, я еще страдал от агонии собственной любви, когда Лурдес исчезла. Ее украли.

Я догадывался, кто сделал это. Я видел этого человека в Испании. Я даже узнал его имя и вспомнил это имя сейчас.

Его звали Вальдес.

Часть II

Демид: несколько слов о жизни Диего Санчеса

Г лава 1

Вальдесом звали Великого Инквизитора Испании в середине шестнадцатого века. Это была очень большая и важная должность - Великий Инквизитор. Этот человек руководил Святой Инквизицией, а она решала судьбы сотен тысяч людей, которые попадали в ее застенки. Сеть учреждений инквизиции, накрывшая всю страну, боролась с ересью - религиозными учениями, хоть в малой степени отступавшими от предписанных канонов и образа мышления римского католичества. Людей, заподозренных в ереси, допрашивали с применением пыток, и все они, конечно, признавались в своих грехах - попробуй не признайся, если тебя пытают раскаленным железом.

Человек, который похитил Лурдес, называл себя Вальдесом - в честь Великого Инквизитора. Но он не был настоящим Вальдесом. Он родился в двадцатом веке, и звали его Диего Санчес. Ему не нравилось это имя - Диего, как не нравилось все, что окружает его в этом мире. Он избрал себе новое имя - Вальдес. Свое настоящее имя он вспоминал только тогда, когда приходилось иметь дело с официальными властями. Например, в том случае, когда он попал в полицию, арестованный по обвинению в двойном убийстве.

– Диего Санчес, - произнес тогда офицер полиции, - вы обвиняетесь в убийстве Кристины Глориэты Ромеро и Хакима Окама. Признаете ли вы себя виновным?

– Признаю, - хмуро сказал Вальдес.

Глупо было не признаться в этом, если его взяли дома, окровавленным с головы до ног, в компании двух истерзанных трупов, висящих на крючьях, ввинченных в потолок. Вальдес мог бы нанять хорошего дорогого адвоката, попытаться хоть как-то выкрутиться, но у него не было в этом ни малейшего опыта. Однако ему все же повезло. Молодой парень, которого он нанял в качестве защитника, сумел найти какие-то зацепки в ходе следствия, блестяще отработал процесс, великолепно выступил на суде, и Вальдесу дали всего десять лет. Десять лет… Совсем немного для двойного убийства.

Вальдес отсидел только шесть лет и вышел из тюрьмы - освободился досрочно за примерное поведение. Но эти годы не показались ему сахаром.

Тюрьма сделала Вальдеса более умным и осторожным. Он понял, что не стоит афишировать свое жизненное кредо, если оно так отличается от общепринятого. Он просто ждал своего часа.

И однажды он дождался его.

Вы спросите меня: «Откуда ты все это знаешь?»

Я знаю многое. Таковы особенности моей профессии - знать многое в этом мире. К сожалению, это знание не доставляет мне радости, потому что, как правило, я добываю информацию о самых отвратительных людях, существующих на планете. Есть и еще один предмет для сожаления - во многих случаях я должен вмешиваться, чтобы не допустить совершения этими людьми зла. Хотите знать, каков идеал моего образа жизни? Валяться на диване и читать книжку. Но это удается мне очень редко, потому что в злосчастной судьбе моей записано, что я должен рыскать по всему миру в поисках определенных людей, собирать о них определенную информацию, а потом совершать по отношению к ним определенные действия.

Вы можете сказать, что я говорю настолько запутанно, что все это кажется бессмыслицей. Не спешите. Я попытаюсь объяснить все по порядку. А вы попытайтесь поверить - хотя поверить во все это совсем непросто.

Меня зовут Демид. Демид Петрович Коробов.

Моя профессия… Впрочем, я и сам затрудняюсь назвать точный род своей профессии. В Испании, например, называют это словом «Consagrado», а в Англии - «Initiated», что можно перевести как «Посвященный». Невозможно толком объяснить, что это такое. Во всяком случае, это связано с явлениями, которые не имеют материального объяснения. Кое-кто считает, что Посвященные - это убийцы демонов, но с этим я тоже не могу согласиться. Демона вообще нельзя убить, ведь в нашем мире он практически бессмертен. Можно только изгнать его из нашего мира - отправить в то место, откуда он сумел вырваться. Обязанности Посвященных намного шире, чем просто борьба с какими-то облезлыми демонами…

Мы, Посвященные, следим за порядком. Пожалуй, именно так.

Мир, в котором мы с вами живем, - сложная штука, но все же он вполне изучен. Все в нем - от гигантских звезд до крохотных атомов - подчиняется физическим законам, которые можно описать в математических формулах. Но, кроме нашей Вселенной, которую Посвященные называют Средним Миром, есть и другие миры. Они находятся не далеко и не близко от Среднего Мира - невозможно описать пространственное соотношение миров друг с другом. Они находятся где-то. Они существуют параллельно.

Какие они - эти миры? Они совсем не похожи на наш. Все они разные - микроскопические и гигантские, светлые, как рай, и ужасные, как ад. Нужно хоть раз побывать в другом мире, чтобы понять, что это такое. Это нельзя описать.

Попасть в другой мир не так-то просто. Существуют врата между мирами, но они прочно запечатаны. Создатель наш побеспокоился о том, чтобы обитатели одного мира не смогли проникнуть в другой. И связано по, как мне кажется, прежде всего со следующей причиной: то, что обычно в одном мире, становится магическим свойством в другом. Иными словами, самый захудалый и никчемный житель любого из миров, попав в другой мир, обнаруживает, что стал довольно-таки могущественным волшебником. Ни к чему хорошему это не приводит. Те, кого называют демонами, это и есть обитатели других миров, сумевшие просочиться в наш мир. К сожалению, Средний Мир слишком велик. В нем слишком много врат, соединяющих его с другими мирами. Твари из других миров пролезают к нам постоянно, и невозможно предугадать, где и когда это случится в следующий раз. Встречаются, конечно, и относительно безобидные демоны - как правило, те, кто прошел через врата случайно, по незнанию. Но большая часть демонов - те, кто пришел сюда целенаправленно, чтобы вдосталь порезвиться на благодатной Земле, принося зло людям. Они прикладывают неимоверные усилия, чтобы преодолеть мембрану врат, и многие из них, даже изгнанные обратно в свой мир, возвращаются раз за разом. Именно о таких демонах люди слагают легенды, в которых правда столетие за столетием превращается в миф.

Кто изгоняет чужаков? Мы, Посвященные. Нас не так-то много на Земле, мы рассеяны по планете и незнакомы друг с другом. Каждый из Посвященных знает не больше десятка себе подобных. Это связано с тем, что мы вершим дела свои в глубокой тайне. Никто из Посвященных не носит с детства каких-то особых знаков, и никто из них не подозревает о том тернистом пути, на который ему когда-то придется встать. Я думаю, что, если бы человек знал о том, что ему придется стать Посвященным, это не принесло бы ему радости. Нет в этом занятии ничего, что могло бы принести счастье. Это занятие сродни работе ассенизатора. Но такова судьба. Если тебе предписано стать Посвященным, ты никуда от этого не денешься. Когда-то я испытал это на себе.

Я - русский. К сожалению, сейчас мне приходится жить в Англии. Я удрал из России, потому что у меня возникли определенные проблемы с нашими родными спецслужбами. Почему-то они решили, что я должен с ними сотрудничать. Они никак не могли понять, что мой род занятий - совершенно другой и никак не пересекается с их профессиональной деятельностью. Я не держу на них зла - они занимаются своим делом, я - своим. Просто теперь я вынужден жить в чужой стране. Я надеюсь, что когда-нибудь вернусь домой. Со временем все должно утрястись.

Пожалуй, хватит о себе. Я хочу рассказать вам о Диего Санчесе, который называл себя Вальдесом. Зачем я это делаю? Для того, чтобы внести ясность в эту историю. Мигель неплохой рассказчик, но он знает слишком мало. Я знаю почти все - такова специфика моей работы.

Не буду говорить о том, как я добыл эту информацию, - у каждого человека должны быть свои маленькие секреты. Я просто попытаюсь изложить все, что хочу сказать, в виде связного рассказа. Если хотите, можете считать это моим литературным упражнением.

Если что- то останется за рамками повествования -в том нет моей вины. Не вся правда доступна бумаге. Но в том нет и трагедии - ведь ваша фантазия сможет возместить пробелы в изложении. Может быть, у вас получится лучше, чем у меня. Может быть…

Г лава 2

До того, как в руки Диего Санчеса попал Кривой Нож, в жизни его было не так уж много хорошего. Моменты, когда он чувствовал себя совершенно счастливым, были также редки в его жизненном существовании, как драгоценные самородки в грязном песке, промываемом золотодобытчиком на заброшенном прииске. Кажется, самой судьбой Диего был обречен на хроническое несчастье. И причиной этому было следующее: то, чго доставляло ему удовольствие, то, что заставляло его сердце радостно биться и раздвигало в улыбке его тонкие губы, приводило других людей в состояние животного ужаса.

Диего Санчес любил чужую боль. Ему нравилось смотреть на лица, превращающиеся в мертвенно-бледные маски, на процесс мучительного расширения зрачков, на руки с ломающимися ногтями, на тела, изгибающиеся в судороге. Но боль была в конечном итоге лишь сладким десертом - последним блюдом пиршества, неизбежно кончающимся смертью. Основной же составляющей наслаждения был страх. Он начинался с быстрого испуга, потом он переходил в панический ужас, лишающий человека разума, делающий его глупым бараном, предназначенным для заклания. Но и это не было еще истинным удовольствием - наблюдать, как мечется жертва, пытаясь спастись. Самым лакомым, деликатесным блюдом было то состояние, когда человек начинал понимать, что спастись ему не удастся. Когда он правильно оценивал свое положение и адреналин растекался по его венам, вытесняя кровь, и воздух наполнялся острым запахом предсмертного пота. Вот тут-то не стоило спешить. Тут нужно было правильно растянуть время, ибо что может быть лучше, чем почувствовать себя справедливым судьей?

Надеюсь, ты понимаешь, что заслужил самого сурового наказания? Как за что? Что значит - в чем твоя вина? Все мы виноваты перед Богом, и каждый знает свои грехи лучше всякого другого. Почему ты решил, что возмездие придет только после смерти? Все вы так думаете и живете как свиньи - совершаете грязные свои грехи, не думая о том, что когда-нибудь придется за них отвечать! Да, ты грешен, сын мой. Ты грешен, чертово отродье шлюхи!!! Ты никогда не думал о том, что Чистилище может начаться уже здесь, на этом свете? Ты должен возрадоваться, что это так, ибо мучения здесь снимут с тебя большую часть прегрешений. Так прими же искупление полной мерой!!! Что значит пощада? Что значит несправедливость? Щадить грешников - совершать наихудшее зло по отношению к ним. Ты должен возрадоваться, что болью своей ты искупишь грехи свои. Я спасу твою душу. Ты лгал? Я вырежу твой язык! Смотрел непристойные фильмы? Неужели не смотрел? Смотрел, конечно!Я выколю тебе глаза… Не дрыгайся, нечестивая свинья, тебе же будет больнее! Блудил? Посредством чего ты блудил, посредством этого отвратительного органа? - Господи, сколько крови в этом теле…

Если бы все жертвы, изувеченные Санчесом, были найдены, если бы полиции удалось точно идентифицировать, что это именно он поработал над их превращением из живых людей в туши, расчлененные с мастерством лучшего мясника, ему хватило бы тюремных сроков на десять пожизненных заключений. Но полиция не нашла их. Да и не было этих жертв в действительности. У юного Санчеса была достаточно богатая фантазия, чтобы не убивать настоящих людей. И он слишком ценил свою свободу. Он убивал только в мечтах.

С чего все началось? С детства, конечно. Диего Санчес родился в середине пятидесятых годов двадцатого века в городке под названием Новено, в Андалусии - южной провинции Испании. Отец его, Рауль Санчес, был рабочим на стройке - добросовестным трудягой, который выпивал каждую пятницу в кабаке под названием «Старые друзья» свой литр красного риохского вина и стакан кальвадоса, а придя домой, навешивал своей жене синяк под глазом - столь же обязательный атрибут завершения недели, как воскресная служба в церкви. При том что Рауль Санчес регулярно оставлял отпечатки кулаков на физиономиях всего своего семейства, включающего также дочь и двух сыновей, сам он был католиком - не то чтобы ревностным, но достаточно правильным. Он искренне верил в Бога и исполнял все ритуалы, которые предписано исполнять хорошему христианину, не особо задумываясь над их значением. И уж в любом случае каждое воскресенье все семейство Санчесов присутствовало на проповеди в местной церкви.

С церковью связано самое яркое воспоминание детства Диего Санчеса. Тысяча девятьсот шестьдесят пятый год. Десятилетний Диего сидит на деревянной скамье в полумраке старого собора, шмыгает носом и дрыгает ногами, потому что ему отчаянно скучно. Идет служба: падре монотонно бубнит что-то на непонятном латинском, отец и мать глядят на него овечьими глазами с таким смиренным вниманием, что можно подумать, что они действительно что-то соображают в этом. Диего одет в белую рубашку с галстучком, его брючки выглажены, а ботинки, которыми он болтает в воздухе, воняют дешевым сапожным кремом. Диего скучно. Он смотрит на статую человека, распятого на кресте. Конечно, он хорошо знает, кто это такой: Сын Божий, пострадавший за человеков. Божественное существо в терновом венце, с гвоздями, вбитыми в руки.

Диего читал Библию, и ему нравилась эта книга. Его приводили в восторг деяния Бога. Диего даже завидовал Богу - наверное, здорово было создавать этот мир и всех живущих в нем тварей, чтобы потом уничтожать их. Диего помнил наизусть многие фразы и целые абзацы из Ветхого Завета: «И лишилась жизни всякая плоть, движущаяся по земле, и птицы, и звери, и все гады, ползающие по земле, и все люди; все, что имело дыхание духа жизни в ноздрях своих на суше, умерло».

Умерло. Вот здорово! Это о всемирном потопе. Или вот еще: «И поразил Он жителей Вефсамиса за то, что заглядывали они в ковчег Господа, и убил из народа пятьдесят тысяч семьдесят человек; и заплакал народ, ибо поразил Господь народ поражением великим». Нехило! Бабах! - и пятьдесят с лишним тысяч человек откинули копыта! Нечего баловаться, в ковчег заглядывать. «…Итак, убейте всех детей мужеского пола, и всех женщин, познавших мужа на мужеском ложе, убейте, всех детей женского пола, которые не познали мужеского ложа, оставьте в живых для себя»… Последние слова, забывшись, Диего произносит довольно громким шепотом и тут же получает увствительный толчок локтем от отца. Отец поворачивает к нему свою физиономию с длинными обвисшими усами - во взгляде читается порка ремнем, грядущая по возвращении домой. Рауль охотно распускает кулаки, ибо считает, что, наказывая детей и жену, наставляет их на путь истинный. Он терпеть не может наклонностей младшего из своих сыновей. На прошлой неделе ему не удалось поймать поганца Диего с поличным и доказать, что именно Диего повесил кота, но Рауль знает, кто сделал это. Дал Бог такого сына… Рауль достает носовой платок и хмуро вытирает пот с лысины. Душно. Десятилетний Диего вжимает голову в плечи и начинает снова рассматривать статую Христа, стараясь не коситься на отца. Деревянный Иисус выполнен довольно реалистично. Высотой ровно в человеческий рост - если чуть прищурить глаза и покачать головой, то кажется, что он еще живой и корчится от боли. Конечно, он слишком темен кожей - дерево, из которого вырезано распятие, стало коричневым от времени. Фи! Иисус - темнокожий, почти как араб. Впрочем, он и был древним евреем - почти арабом. Зато белки его глаз, в муке возведенных к небу, раскрашены белой краской. А кровь, текущая из ран, оставленных шипами венца и гвоздями, вбитыми в руки и ноги, красная как кармин. Здорово! Диего представляет, что держит в руке молоток, Что приставляет огромный ржавый гвоздь к руке Иисуса и она вздрагивает от предчувствия боли. Диего тоже вздрагивает от горячей волны сладострастного удовольствия, проходящей по его телу.

Вот повезло Иисусу с отцом. Его отец - Бог. Здорово, наверное! Диего едва заметно косится на своего собственного папашу и с ненавистью кривит губы. «Что бы ты сделал, если бы твой отец был Богом?» - спрашивает он себя. И отвечает себе: «Я сам стал бы Богом. Чтобы иметь власть над живыми тварями. Чтобы создавать их по желанию своему и затем убивать их. Я не позволил бы распять себя. Не позволил бы».

Бог создал людей, чтобы потом убивать их тысячами, миллионами. Однажды он утопил все живые существа живьем - правда, нескольких оставил на развод. А когда люди снова размножились в достаточной степени, залил всю землю их кровью. Но и этого показалось ему мало. Он послал своего сына в мир людей, чтобы того убили. Он обманул своего сына. Он обещал сыну, что тот спасет человеков, и добросердечный Иисус говорил людям, что нужно любить друг друга. Наверное, когда он умирал, он верил, что искупит своей смертью человеческие грехи. Он не представлял, что через одиннадцать столетий после его смерти будет создана инквизиция, которая будет пытать и убивать его именем. Святая инквизиция. Прекрасная, великолепная инквизиция!…

Диего облизывает губы и прищуривает глаза. Он снова представляет себе, как вбивает гвоздь в тело человека. Нет, гвоздь - это слишком слабо! Диего берет в руку огромный восьмидюймовый шуруп - он видел такие у отца на стройке. Шуруп не должен пройти между костями - это не так больно. Диего приставляет никелированное острие шурупа прямо к кости запястья и ломает ее с хрустом, ударяя молотком раз за разом…

Он приходит в себя оттого, что взбешенный отец волочит его прочь из церкви, вполголоса извиняясь перед прихожанами. Оказывается, Диего забылся, полностью ушел в себя. Он начал сладостно стонать на весь зал и даже, кажется громко испортил воздух. Высокая дверь хлопает за их спиной, но Рауль пока сдерживается - он хороший христианин, он не может лупцевать своего беспутного сына не только в пределах храма святого, но даже и на улице. Рауль тащит Диего - почти несет за шиворот. До дома двести метров, и Диего знает, что ждет его дома.

– Боже, накажи его, - шепчет Диего. - Поразит тебя Господь чахлостью, горячкою, ихорадкою, воспалением, засухою, палящим ветром и ржавчиною, и будут они преследовать тебя, доколе не погибнешь…

В светлых глазах его пробегают искры гнева - слишком холодные, чтобы казаться сумасшедшими.

* * *

В семнадцать лет Диего Санчес был довольно странным парнем. Его ровесники старались не отставать от моды - носили длинные волосы, цветастые приталенные рубашки, расстегнутые до пупа, и брюки, расклешенные настолько, что при передвижении пешком существовал риск запнуться, упасть и расквасить себе нос. Мини-юбочки его сверстниц кончались чуть ниже ватерлинии трусиков. Сексуальная революция наступала на закосневшие традиции буржуазного мира. Хиппи мирно лежали на травке, курили марихуану и проповедовали любовь. Заматеревшие битлы уже выпустили свою последнюю пластинку и с шумом распались на составные части. Джимми Моррисон брел через наркотический шторм. Все это мало трогало Диего. Будущее, накатывающееся как цунами на настоящее и разбивающее его в щепки, мало волновало его. Он все больше уходил в прошлое. Далекое прошлое.

Он уже больше не называл себя Диего. Он звал себя Вальдесом. Он вычитал это имя в одной из книг об инквизиции. Он решил, что это имя больше соответствует его сущности. Он так упорно отстаивал свое право на новое имя, подтверждая его кулаками, что даже наиболее упрямые из его ровесников сдались - решили, что здоровье дороже. Отца, который мог бы попытаться как-то воздействовать на него, больше не было. Отец умер. А мать… Она просто боялась сына.

Он был достаточно привлекателен внешне - многие из девчонок охотно оставили бы ради него своих гривастых парней, украшенных дешевыми бирюльками и нечесаными бакенбардами. Вальдес был высок ростом, строен, двигался с замедленной грацией, выдающей в нем опасную силу, сжатую как пружина. Кроме того, он был светлоглазым и светловолосым - это редко встречается среди испанцев, особенно среди южных, и привлекает внимание женщин. Но Вальдес обращал мало внимания на девчонок.

Нет, пожалуй, не так. Вальдес обращал внимание на девушек недостаточно много - не в той мере, в какой это положено делать истинному мачо. Он делал это как-то слишком нетемпераментно и не по-испански - словно был не горячим андалусийцем, а холодным норвежцем. Он слишком мало трепался о своих победах над девчонками, не останавливался на улице, не хлопал себя по бедрам, не округлял глаза и не произносил громко: «Dios! Que guapa es!» [Боже, ну и красотка! (исп.).], когда какая-нибудь местная красавица, виляя круглым задком, проходила мимо него. Он выглядел слишком взрослым по сравнению со своими ровесниками. В семнадцать лет Вальдес отличался спокойствием и прагматизмом. Общение с ним напоминало кожный контакт с сухой наждачной шкуркой. Он перерос те романтические чувства, которые составляли основу жизни его ровесников - перерос, так и не попробовав, что это такое. Если он оказывался в постели с какой-нибудь девицей, то, как правило, она была старше его лет на пять, а то и на десять. Он не водил девушек в кино и на танцы, он даже не угощал их мороженым или кока-колой. Он просто осведомлялся, есть ли у девушки комната, где можно перепихнуться, потому что у него, Вальдеса, такой комнаты нет. Некоторых девчонок это приводило в состояние бешенства, кое-кто даже пытался дать ему по физиономии, но Вальдес не был назойливым: он не настаивал, он просто искал. Он шел к следующей девушке и повторял свой вопрос раз за разом, подтверждая его холодным блеском голубых глаз, пока не находил то, что ему нужно. И со временем он научился находить то, что его устраивало, точно и безошибочно. Он быстро учился разбираться в людях.

Что и говорить, своеобразное поведение Вальдеса вызывало много толков среди его сверстников. Кто-то считал его тихо свихнутым, кто-то находил все это признаком особой крутости и даже пытался подражать ему. Впрочем, Вальдесу было наплевать на это. Он жил сам по себе и ни в малейшей степени не обращал внимания На то, как реагируют на него окружающие. Тот же, кто пытался вторгнуться в пределы его жизненного пространства или, хуже того, в чем-то воспрепятствовать Вальдесу на его пути, как правило, жалел об этом. Представим себе ситуацию: холодный мартовский Вечер, дождь нудно поливает улицу, пузыри бегут по черным лужам. До начала танцев еше два часа, пиво надоело, а денег на что-нибудь более стоящее нет. Скучно! Скучно, амигос![ Amigos - друзья (исп.).] Компания из четырех подростков скрывается от назойливого ливня в арке дома рядом с табличкой «Частная собственность. Стоянка запрещена». Что им частная собственность - они такие крутые! У них ботинки на платформе, у них шикарные фиолетовые джинсы, у них жвачка в зубах и в мозгах. И самое главное - у них есть две самокрутки с марихуаной. Два забойных косяка, каковые они и курят по очереди, задерживая дыхание настолько, что сладковатый травяной дым, кажется, уже начинает выходить тонкими струйками из ушей. Они уже почти поймали свой кайф. Недостаток положения состоит только в том, что никто не может видеть то, как круто они ловят свой кайф.

Вдоль по улице слышится размеренное шлепанье башмаков по лужам. Долговязая фигура, завернутая в плащ - старомодный, вероятно, серый, но теперь почти почерневший от впитавшейся в него воды. Ба, да это же Санчес! Странный и туповатый чувак Санчес, который зовет себя Вальдесом. Что за мудацкое имя - Вальдес! Вальдес-Бальдес![ Игра слов: по-испански Baldes - ведра.] Эй, ведра, мать вашу, куда вы тащите там свою воду? Вы пьете ее вместо пива, да? Дайте хлебнуть водички, ведра…

Вальдес, проходящий мимо арки, останавливается и медленно поворачивает голову.

– Кому там дать хлебнуть водички? - спрашивает он красивым нежным голосом, мало подходящим к его мрачной внешности.

– Ведра! Ведра! - пляшет один из четверки, самый пьяный, наглый от анаши. - Вальдес! Бальдес! Шмаль-дес! Сральдес.

Он неосторожно приближается к Вальдесу, который, кажется, уже собрался топать дальше своей дорогой, не обращая внимания на обкурившихся придурков. Вдруг Вальдес резким движением хватает его за грудки и бьет лбом в лицо. Парень обмякает в его руках, Вальдес приподнимает его и кидает на дорогу, лицом в лужу. - Попей водички, козел, - говорит он и добавляет к этим словам хороший удар в бок носком тяжелого ботинка.

Трое товарищей пострадавшего срываются с места в едином порыве. У одного из них блестит в руке нож. От Вальдеса их отделяют всего пять шагов, но они не успевают сделать их Вальдес производит быстрое движение, и вся троица останавливается как вкопанная.Вальдес поворачивается к противникам, бегущим к нему, и молниеносно распахивает свой плащ - так гигантская летучая мышь раскрывает свои кожистые крылья. Трое подростков видят изнанку плаща. На полах плаща они видят два внутренних кармана, и из каждого торчит гаечный ключ огромных размеров.

– Хотите, чтобы я слегка подремонтировал вас, судари? - вежливо осведомляется Вальдес, и тонкие губы его искривляются в ледяной усмешке.

– Ты!… Мразь!… Фашист! Все знают, что ты фашист! Я тебя сейчас на кусочки порежу! - Самый рослый, самый смелый из троицы подступает к Вальдесу, подбадривая себя криками. - Ты понял, да? Тебе конец!

Вальдес не отвечает. Он только делает два шага назад, когда парень бросается на него с ножом. В руках Вальдеса мгновенно оказываются оба гаечных ключа. А еще Через мгновение противник его лежит на земле, кровьвытекает из его головы и растворяется в луже, окрашивая ее в алый цвет.

Вальдес наклоняется, споласкивает в луже свое оружие, засовывает его в карманы, запахивает полы плаща и удаляется - молчаливый и сосредоточенный. Он снова думает о чем-то своем. То, что случилось только что, мало трогает его.

Лучше не вставать на пути у Вальдеса.

* * *

Вальдес работал автомехаником в мастерской своего отчима Хавьера. Хавьер пришел в их семью через два года после смерти отца Диего - однажды вечерком заглянул узнать, как обстоят дела у соседки, засиделся, остался на ночь, а уже через неделю собрал вещички и переселился к Санчесам окончательно. Как ни странно, Вальдес отнесся к этому вполне благосклонно. Более того, ему нравился Хавьер - добродушный толстяк с вечными пятнами пота под мышками и на спине. Когда Хавьер приходил вечером домой, от него пахло железом и машинным маслом. Вальдеса волновал этот запах. Он полюбил приходить в мастерскую отчима и смотреть, как идет работа. Пальцы Хавьера, короткие и толстые на вид, так ловко управлялись с любым делом, в них было столько силы! Казалось, что двигатели машин были устроены очень сложно, но Хавьер умело и быстро разбирал их на детали, блестящие от масла, разных форм и размеров. А потом так же сноровисто собирал все обратно, ни разу не запутавшись в предназначении составных элементов. После этого моторы начинали работать тихо и бесперебойно. Это казалось Вальдесу волшебством.

До этого Вальдес не думал, какую профессию он предпочел бы выбрать в своей жизни. Вначале он просто завидовал Хавьеру. Впрочем, состояние чистой зависти длилось недолго. Очень скоро Вальдес обнаружил, что не только помогает отчиму и двум его рабочим, но и сам начинает довольно неплохо разбираться в ремонте автомобилей. В шестнадцать лет со школой было покончено - Вальдес перешел на работу в автомастерскую. Хавьер платил ему как взрослому - может быть, немножко больше, чем полагалось по работе, но кто мог ему запретить платить своему приемному сыну столько, сколько он хотел? Большую часть денег Вальдес отдавал матери. Ему не нужно было много денег. Он тратил их только на книги.

Вальдес много читал. Это похвальное увлечение вызывало радость у его матери. Ее мальчик Диего еще три года назад отличался патологическими наклонностями - перевешал всех кошек в округе, подбрасывал собакам отравленную приманку, а голуби, казалось, даже боялись подлетать к дому, где их ждали стрелы маленького, но меткого самодельного арбалета. Дневник Диего был украшен многочисленными записями о том, что он колол девочек циркулем на уроке, или избил двух первоклассников в туалете, или воткнул иглу в сиденье учительницы… Это было ужасно. Слава Всевышнему, все это прошло. Прежний разнузданный Диего как бы перестал существовать - вместо него появился хмуроватый, но спокойный Вальдес. Человек сменил не только имя, он сменил и самого себя. Правда, он больше не ходил в церковь, зато не курил и не пил ни капли спиртного. К сожалению, у него не было друзей, зато он не шлялся в сомнительных компаниях. Он даже не слушал шумный и, безусловно, развратный рок-н-ролл. Если он не приходил ночевать, то всегда предупреждал об этом домашних, и они были за него спокойны. Впрочем, это случалось редко. Чаще всего вечером после работы Вальдес принимал душ (он был очень чистоплотен), ужинал с семьей, а потом уходил в свою комнату и запирался там. Мать старалась его не беспокоить. Она и так прекрасно знала, что делает Вальдес, запершись в своей комнате. Он читал. Несколько раз, когда Вальдес был на работе, она внимательно рассматривала его книги. Их было очень много - книги стояли на самодельных полках, лежали на столе и даже стопками на полу. Выбор их был несколько странен для семнадцатилетнего парня - не было здесь ни детективов, ни боевиков, ни романов о любви. Сплошь исторические тома - большие, тяжелые, в мрачноватых коричневых переплетах. Многие из них были изданы в прошлом веке - оставалось только удивляться, как Вальдес умудрялся находить их в маленьком городке, где и библиотеки-то приличной не было. Немецкие, английские, французские авторы. «История инквизиции в Средние века», «Молот ведьм», «Пикатрикс», «О колдунах и еретиках Геншера и Тироля», «Антропология смерти». Названия книг были непонятны матери Вальдеса, но внушали трепет и уважение. Она побаивалась своего быстро повзрослевшего сына - было что-то пугающее в его холодной манере общения и подчеркнутой замкнутости. Но она оправдывала это тем, что сын все еще переживает трагическую гибель своего отца («Любимого отца!» - говорила она себе); И, самое главное, она надеялась, что все это историческое чтение - не просто так. Ей нравилось думать, что сын ее готовится к поступлению в университет. Ей хотелось видеть своего сына высокообразованным - автомастерская не должна была стать для него жизненным пределом. Ее Диего был достоин большего.

Она пробовала заговорить с ним об этом. Он не стал об этом разговаривать.

* * *

Годы шли за годами, но мало что менялось в жизни Вальдеса. До тридцати трех лет он вел вполне размеренное и даже «правильное» существование. В своем городке Вальдес снискал себе неплохую репутацию. Он был хорошим автомехаником - и это было самым главным в глазах его сограждан. То, что он неохотно общался с людьми, не воспринималось как недостаток - в конце концов, это было его личным делом, не правда ли?

Никто не знал, что Вальдес жил насыщенной, полнокровной жизнью, в которой немалое место уделялось ярким чувствам и даже страстям. Никто не знал об этом, потому что вся эта жизнь протекала только внутри его и не находила выхода наружу. Да и к чему это было - предъявлять свой внутренний мир посторонним людям? Тем более если твой мир может показаться… Другим людям извращенным и даже отвратительным?

Вальдес давно убедился в том, что родился не в свое время. Ему следовало родиться в том же месте - на юге Испании, но гораздо раньше - в шестнадцатом веке, в эпоху позднего Средневековья, когда грехи людей в католической стране не процветали, а наказывались должным образом. Он твердо знал, кем он был бы, родись в эту замечательную эпоху. Он стал бы инквизитором. Он часто представлял свой жизненный путь, размышляя бессонными ночами. Он стал бы смиренным послушником доминиканского ордена. Он надел бы бурую рясу с балахоном. Он выбрил бы на макушке широкую проплешину, называемую тонзурой. И он быстро показал бы свое рвение в делах зашиты истинной веры. Ибо предназначение истинно преданных служителей Божиих заключается в преследовании ереси. В отыскании тех, кто думает неправильно, молится неправильно, не соблюдает правильных порядков и даже хотя бы имеет в душе сомнение в правильности предписанных постулатов. Предназначение истинных ревнителей веры состояло в отыскании еретиков, допросе их, сопровождающемся применением самых жестоких пыток, и в конечном итоге в наказании, самым лучшим из которых является сжигание живьем на костре. Ибо сказано еще у Иоанна: «Кто не пребудет во мне, извергнется вон, как ветвь, и засохнет; а такие ветви собирают и бросают в огонь; и они сгорают». Огонь очищает грешные души в стократ лучше, чем что-либо другое.

Вальдес все еще считал себя ревностным христианином, но давно уже не ходил в местную церковь. Он понял, что все современные священнослужители, впрочем, так же, как и их паства, являются еретиками, забывшими истинную веру и продавшимися Дьяволу. Уверенность в этом была положена много лет назад разговором со священником их прихода, отцом Бенедиктом. После одной из служб юный Вальдес остался в соборе и подошел к священнику, которого дотоле очень уважал.

– Падре, - сказал он, - люди на этой земле грешны и лживы.

– Да, это так, сын мой, - со вздохом согласился отец Бенедикт. - Люди грешны. Ты не первый, кто приходит к такому заключению.

– Грехи должны быть наказаны! - с жаром произнес Вальдес.

– И это тоже верно. Грешникам будет воздано должное, если они не одумаются и не покаются перед Богом. К счастью, всем нам дано право исповеди и покаяния. Господь милостив, он любит людей, своих детей несовершенных, и всегда готов принять в объятия свои истинно раскаявшихся, как бы ни были греховны их деяния. - Но ведь это же неправильно, падре! - воскликнул Вальдес. - Покаяние всех ваших прихожан неистинно! Они выполняют простую формальность - лживо изображают, что сожалеют о грехах своих, чтобы получить очередное прощение и снова грешить в стократ хуже!!!

– Что ж поделать? - Падре смиренно пожал плечами. - Человека нельзя заставить искренне верить - можно только принудить его к определенным процедурам. Но, к счастью, существует свет истинной веры, и он пробивает свой путь к душам даже самых закоренелых грешников…

– Можно, можно заставить! - заорал Вальдес, отчего священник вздрогнул. - Нельзя уповать только на провидение Божие! Человек, живущий вне страха, будет делать только то, что ему хочется, и жить, таким образом, в грехе и разврате! И, закрывая на это глаза, мы совершаем величайшее преступление перед Богом, ибо без борьбы отдаем его душу Диаволу!

Отец Бенедикт снова вздрогнул, услышав имя врага Человеческого.

– И как же ты предполагаешь заставить человека искренне верить, сын мой? - поинтересовался он настороженно.

– А так же, как это делалось в века истинной святой веры! Надобно допросить грешника, и если видим мы, что он лжет и тем более упорствует в своих отвратительных заблуждениях, необходимо применить к нему телесное наказание…

– Ты имеешь в виду пытки? - спросил отец Бенедикт, слегка наклонив голову и с любопытством разглядывая молодого Диего Санчеса. Он, кажется, начал понимать, о чем идет речь.

– Именно так! - с облегчением сказал Вальдес. - Хороший христианин радуется, когда видит страдания грешников! Вспомните, как сказал святой Григорий: «Счастье попавших в рай не было бы полным, если бы они не могли бросать своих взглядов за пределы рая и радоваться при виде страданий их братьев, пожираемых вечным огнем»…

– Довольно, хватит! - Священник махнул рукой, по лицу его скользнула тень невольного отвращения. - Ты заблуждаешься, Диего! Хороший христианин - тот, кто научился любви, а не ненависти. Я понимаю, о чем ты говоришь. Века инквизиции… Это было не лучшее время существования нашей церкви. Я думаю - самое худшее ее время. К счастью, мир наш меняется, и люди научились отличать зерна от плевел. Нравы смягчились, и веротерпимость восторжествовала. Мне кажется, что в этом и заключается победа истинной веры - той, что принес нам Иисус. Веры, которая призывает к любви…

Вальдес хотел сказать еще много убедительных слов в защиту старой церкви и инквизиции, но не сказал ничего. Он вдруг понял, что священник, стоящий перед ним, никогда не поймет суровой правды. Что падре находится в плену сладких иллюзий, навеянных Сатаной' То, что сейчас произносил отец Бенедикт, нисколько не отличалось от проповедей нечесаных и распутных хиппи. Мир и любовь спасут мир… До чего ж глупо!

Только огонь и железо могли очистить этот мир от скверны.

Г лава 3

И все- таки однажды случилось нечто, что выбило Вальдеса из колеи. Он перестал чувствовать себя самим собой -тем Вальдесом, каким он привык быть. И отчасти он даже обрадовался этому.

Вальдес влюбился.

Это произошло, когда ему было уже тридцать три года. Да-да, ему стукнуло тридцать три, но не ищите в этом никаких аналогий - просто так уж получилось. Вальдес влюбился и одновременно начал предпринимать отчаянные попытки, чтобы вырваться из замкнутого круга жизненных ограничений. Запретов, которые он сам для себя придумал и выстроил вокруг себя, как забор.

Вальдес увидел эту девушку в Севилье - столице Андалусии. Он приезжал в этот город регулярно - пополнить запасы своих книг. Он любил побродить по Севилье - красивому и древнему городу. Когда-то Севилья была населена маврами - говоря по-современному, арабами. Испанцы называли их тогда не слишком приличным словечком - мудехары. Именно арабы выстроили белые дома с маленькими окошками, глухие стены, соединяющие кварталы, башни минаретов и мечети, переделанные позже в католические храмы. Вальдесу было приятно любоваться красотой, дышащей преданиями древности. А еще приятнее было думать о том, что нечестивых псов-мавров все-таки выкинули за море.

Началось все с того, что испанских мусульман начали крестить насильно. С теми, кто не захотел принять правильную, католическую веру, поступили просто и справедливо: всех мужчин убили, женщин продали в рабство, а детей крестили. Но крещеные арабы сохранили в своих злокозненных душах ядовитые семена ислама - неспроста их звали не испанцами, а презрительным именем «мориски». Мориски смешивали христианские и мусульманские обряды и втайне молились пророку Магомету. Они разговаривали на своем варварском языке, читали свои книги, написанные арабской вязью, запирали по пятницам двери своих домов, а в мусульманские праздники устраивали пения, именуемые zambra. Такое безбожие творилось много десятков лет. Но в середине шестнадцатого века инквизиция восстановила справедливость. Отвратительных морисков привлекли к ответственности перед Богом. Их подвергли суровому допросу, и, конечно, оказалось, что все, кто имел хоть дальнего предка из мавров, был скрытым магометанином. Морисков подвергали публичному покаянию, конфисковывали все их имущество в пользу государства, церкви и инквизиции. Их десятками тысяч переселяли в области, свободные от мусульманской заразы. Их обращали в рабство, секли розгами на площади и ссылали на пожизненную каторгу. Нераскаявшихся или неправильно покаявшихся сжигали. Это было так замечательно! Вальдес завидовал католикам, жившим в то прекрасное время. Настоящим католикам.

Была еще одна причина, по которой Вальдес часто приезжал в Севилью. Он любил ходить в Музей истории. Несколько залов, рассказывающих о Средних веках и Святой инквизиции, были изучены им досконально. И все же он не мог удержаться - посещал их снова и снова, как некий эквивалент храма, заменитель церкви, которую он отверг для себя.

В зале, посвященном пыткам, он и увидел эту девушку. Вальдес только что закончил перерисовывать в тетрадь конструкцию пыточного устройства под названием «испанский сапог». Он повернулся в сторону и увидел ее. Она занималась тем же, чем и он. Она присела на корточки, положила на колено маленький блокнот и старательно выводила в нем линии, копируя устройство ножных колодок. Изгиб ее длинных загорелых ног был необычайно соблазнителен. Ее мини-юбка была так коротка, что позволяла увидеть черные трусики. Но не это взволновало Вальдеса - мало ли видел он в своей жизни девчонок в трусиках и без оных? Его потрясло выражение ее лица. Язычок ее то и дело пробегал по розовым пухлым губам, а ресницы полуприкрытых век вздрагивали. Вальдес готов был поклясться, что девушка получала какое-то свое, особое удовольствие. И удовольствие это носило эротический характер.

В этот момент Вальдес испытал такое возбуждение, что вынужден был немедленно повернуться лицом к стене, чтобы спрятать от окружающих резко изменившуюся конфигурацию своих брюк. Он вытаращился на картинку прямо перед ним так яростно, что глаза его едва не вылезли из орбит. Он глубоко вздохнул и попытался очистить свои мысли.

Через пять минут ему удалось справиться с приступом вожделения. Он повернулся назад, ожидая, что девушка уже покинула зал. И столкнулся с ней лицом к лицу.

«Я сейчас чуть не кончил, глядя на тебя. Как насчет того, чтобы перепихнуться?» - такие слова мог он сказать ей сейчас. Более того, он должен был сказать ей именно это, действуя в соответствии с обычным своим стандартом поведения. И не смог сказать ни слова.

Девушка уже не выглядела возбужденной. Наверное, она уже получила свое удовольствие и расслабилась. Она просто стояла и рассматривала стенд с литографиями. И все же она волновала Вальдеса. Невысокого роста, с гладкими каштановыми волосами, подстриженными в стиле «сэссун», девушка была одета в короткую юбку и ярко-желтую майку с широким горловым разрезом, через который виднелись тонкие бретельки черного лифчика. Нос ее был чуть длинноват, как это случается у испанок, но вполне гармонично смотрелся на аристократичном лице с большими глазами.

Вальдес неохотно общался с незнакомыми людьми, но, когда ему приходилось это делать, не испытывал ни малейших комплексов. Он всегда чувствовал некоторое свое превосходство перед остальными представителями рода человеческого. Однако сейчас он почему-то оробел.

Девушка сама повернулась к нему.

– Здесь вкралась ошибка, - сказала она, показав пальцем на надпись на стенде. - Неправильная дата. Впрочем, никто не замечает этого.

– Я знаю, - сказал Вальдес. - Здесь написано, что 29 мая 1484 года папой Сикстом IV была издана булла, в которой он назвал святотатственным мнение лиц, каковые утверждают, будто папские индульгенции касаются лишь епитимьи и не освобождают от обычных кар. На самом деле эта булла вышла 9 мая. Здесь опечатка, наверное.

– О, я вижу, вы хорошо знаете историю! - Девушка посмотрела на Вальдеса с интересом. - Вы ученый, да?

– В некотором роде… - уклончиво ответил Вальдес. - А вы? Вы изучаете инквизицию?

Вальдес обладал красивым тембром речи - чувственные нотки, придающие эротический оттенок любому слову, произнесенному им, были важной составляющей его успеха у женщин. Слово «инквизиция» он произнес так, как можно было бы произнести «Те quiero» [Я тебя хочу (исп.).] на ушко любимой.

Девушка слегка порозовела, но все же не отвела взгляд.

– Я - студентка, - сказала она. - И я пишу курсовую работу, посвященную заблуждениям и жестокости инквизиции. Вы не находите, что все это отвратительно? Она ткнула пальцем в толстое стекло стенда. Показала на гравюру, изображающую обнаженную женщину, распятую на колесе вниз головой.

– О да, - кивнул головой Вальдес. - Это ужасно! Это просто отвратительно!

В его «отвратительно» прозвучало такое горячее вожделение, что его хватило бы, чтобы растопить лед в холодильниках всего Средиземноморского побережья.

– Хм! - Девушка покачала головой. - Слушай, а ты странный парень! Как тебя зовут?

– Вальдес.

– Это фамилия, - произнесла она утвердительно - как человек, который не только знает многое на этом свете, но и уверен, что имеет правильное во всех отношениях мнение. - Вальдес - это фамилия. А имя?

– Вальдес. Вальдес - это все. И имя, и фамилия. Я просто Вальдес.

– В честь Великого Инквизитора?

– Да, Великий Инквизитор. Только это не в честь него. Он - это и есть я. Я снова родился - так было предписано судьбой.

– Снова родился?… - Девушка озадаченно потерла пальцем переносицу. - Но ведь это уже не христианство, да? Реинкарнация - это что-то индуистское. Или, по крайней мере, это можно отнести к манихеизму…

– Это не имеет значения. - Вальдес старался сдержать свою тонкогубую усмешку, не дать ей выползти на лицо, чтобы не испугать девушку. - Не думай, что я псих. Я нормальный человек. Я не извращенец. Только… Знаешь, у каждого в душе есть что-то свое, отличающее его от других. Это - мое. Я - Вальдес. Не знаю, почему я говорю тебе это. Я ни с кем не разговаривал так… Извини.

Он опустил глаза. В сегодняшнем разговоре все было как-то не так. Все то, что обычно возвышало его над ничтожными тварями, называющими себя людьми, куда-то испарилось. Был в этой девушке некий секрет, делающий ее равной ему, а может быть, и ставящий ее выше Вальдеса.

– Меня зовут Кристина. - Девушка протянула руку, и Вальдес осторожно пожал ее, боясь повредить тонкие косточки своей рабочей лапищей, привыкшей к железу. - Ты кто, Вальдес? Ты не ученый, хотя и знаешь историю. Ты не артист, хотя голос у тебя, как у артиста. Ты, наверное, кузнец? У тебя такие огромные руки… Почему ты интересуешься всеми этими плохими вещичками - инструментами для пытки человеческих тел? Ты знаешь, какую боль они могут причинить?

– Я делаю их, - сказал Вальдес. - Только ты не подумай… Не для пыток - конечно, нет. Я делаю их для музеев. Вот посмотри, - он показал на железную маску в соседнем стенде. - Это моя работа. Это настоящая маска, но она очень старая, ее неправильно хранили, и она почти развалилась от ржавчины. Там внизу - надпись, что она отреставрирована. Я отреставрировал ее.

Это было чистой правдой. Вальдес отреставрировал или изготовил по пришедшим в негодность образцам орудия пыток в десятках музеев южной Испании. Ему платили за это неплохие деньги, потому что он был лучшим специалистом в этой специфической области. Но правдой было также и то, что в комнате у Вальдеса находился целый арсенал великолепно сработанных приспособлений для пытки - совершенно новых и пригодных к употреблению в любой момент. Среди них были традиционные, изобретенные в Средние века, а также не известные никому - придуманные лично Вальдесом. Даже стул, на котором сидел Вальдес, был креслом для пыток, обтянутым, правда, толстым войлоком - для маскировки и для того, чтобы не уколоть себе задницу конусовидными шипами. А если бы вы сдернули матрас с кровати Вальдеса, то обнаружили бы, что она представляет собой «кобылу» - пыточный станок для растягивания тел, снабженный веревками и воротом.

– Здорово! - Кристина вглядывалась в маску, о которой только что говорил Вальдес. - Прекрасно сделано! Слушай, тут совсем не видно, где старые части, а где новые. Все одинаково старое…

– Железо после проклепывания покрывается специальным составом, - сообщил Вальдес. - Все сделано под старину…

– Ну ладно. - Кристина выпрямилась, откинула прядь волос, упавшую на лоб. - Мне пора идти. Пока, Вальдес. Приятно было познакомиться.

– Пока…

Вальдес стоял и смотрел, как девушка уходит из зала. Потом он подошел к окну и дождался, когда она вышла из здания. Неожиданно она подняла голову и посмотрела вверх, на окно, у которого он стоял. Почувствовала его взгляд? Вальдес помахал ей рукой. Она не ответила.

Какой- то парень, похожий на араба, подошел к ней, и они ушли вместе.

Не из- за чего было переживать Вальдесу. Совершенно не из-за чего! Мало ли на этом свете симпатичных девчонок! Во всяком случае, он, Вальдес, не испытывал в них недостатка. Но теперь он почувствовал в душе пустоту -неприятную, сосущую, как неудовлетворенный голод.

Вальдес обнаружил, что равновесие в его жизни нарушилось. И причиной тому стала девушка по имени Кристина.

* * *

Он снова встретил Кристину через неделю. И это не было случайностью. О какой случайности может идти речь, если Вальдес провел почти всю неделю в Севилье? Он бродил по залам Музея истории, а еше больше времени провел, подпирая стенку недалеко от входа в музей. С этого места хорошо было видно каждого входящего, и Вальдес готов был поклясться, что Кристина не могла проскользнуть незамеченной. Она просто не приходила.

Он даже позвонил в университет, на исторический факультет, и узнал, что защита курсовых работ состоится через десять дней. Значит, она еще писала свое исследование и был шанс, что она снова появится в музее. Более того, Вальдес чувствовал, что не только необходимость в изучении материала привела Кристину в это место. У нее была своя тайна, свой личный позыв, доставляющий ей чувственное наслаждение, и этот позыв обязательно должен был привести ее снова к стендам с орудиями пыток.

Вальдес ждал. Правда, Хавьер, изрядно постаревший в последние годы, ворчал по поводу того, что пасынок его бессовестно прогуливает работу и от этого страдает дело. Но Вальдес решил эту проблему просто. «Хорошо, папа, - сказал он. - Я у тебя больше не работаю. Не обижайся, но это так. Это должно было случиться рано или поздно - я должен найти себе другое место работы. Кое-что изменилось в моей жизни. Я больше уже не могу жить так - работать в нашей мастерской шесть дней в неделю, читать книжки до часу ночи и ровно восемь раз в месяц - каждую среду и каждую субботу - спать с девчонками, которым я плачу за это деньги. Я не хочу так прожить до старости. Что-то случилось со мной»…

Отчим Хавьер был единственным человеком, к которому Вальдес испытывал симпатию и глубокую привязанность - намного большую, чем к своим настоящим родителям. Может быть, так случилось потому, что добрейший толстяк был единственным, кто любил странного Вальдеса таким, каким он был, и допускал его безусловное право быть таким, каким он только и мог быть. И в этот раз Хавьер в полной мере проявил свое понимание. Он только развел руками, грустно Улыбнулся и сказал: «Ну что ж поделать? Ладно»…

Конечно, Хавьер мечтал передать дело свое сыну (а он считал Вальдеса своим сыном). Но он давно уже видел, что Вальдес не укладывается в стандарты, предписанные для выполнения обычным людям, и, стало быть, вряд ли сможет справиться с обязанностями хозяина автомастерской.

Впрочем, это уже выходит за рамки нашего рассказа. Хавьер Кальдерон, каким бы хорошим человеком он ни был, покинет наше повествование, и мы даже не узнаем, на каком кладбище его похоронили. Мы вернемся к нашему симпатяге Вальдесу и увидим, как он стоит в западном квартале Севильи и видит, как к двери музея быстрым шагом подходит Кристина, и дергает за бронзовую ручку в виде кольца, и входит внутрь, и глаза Вальдеса округляются, и сердце его начинает биться так громко, что стуком своим вспугивает стайку голубей. Стало быть, Вальдес дождался.

Каким бы мучительным ни был процесс многодневного ожидания, проблема, перед которой оказался Вальдес после того, как дождался Кристину, оказалась еще труднее. Теперь, через неделю, проведенную в размышлении о своей жизни, Вальдес был уверен, что не может жить без этой девушки. Неважно, что она была красивой - она могла бы быть и абсолютной уродиной. Он не мог жить именно без нее. Как он мог объяснить ей это сейчас - он, неотесанная деревенщина, девушке с хорошим образованием? Вальдес не мог рассчитывать на свое безусловное обаяние, на свою экзотическую внешность и даже на свой соблазнительный голос. Все это не сработало бы сейчас.

Что? Что? Что?

Вальдес делал свои шаги по направлению к двери музея. Он вовсе не находился в состоянии паники. Влюбленность, поразившая его неожиданно, как грипп, наделала кровоточащих царапин в его душе, но отнюдь не лишила разума. Напротив, сейчас он был сосредоточен и собран, как в момент смертельной опасности. Вот только никак не мог найти в своем жизненном опыте готового сценария, по которому мог бы провести предстоящий разговор, а ничего нового в голову не приходило.

Он и не стал придумывать ничего нового. Он просто прошел в зал и обнаружил, что Кристина сидит на корточках у стенда, зарисовывает в альбом какое-то очередное орудие пытки и ловит свой кайф. Она не теряла времени. Еще бы, она не появлялась в этом зале целую неделю. Наверное, она здорово стосковалась.

Вальдес стоял прямо над девушкой, наклонив голову, и рассматривал то, что она рисовала. Она не замечала его присутствия - впрочем, так же, как и присутствия всех остальных людей. Она полностью отключилась от внешнего мира.

Вальдес видел, как Кристина изобразила на листе альбома сложное устройство, состоящее из тяжелого деревянного хомута, надевающегося на шею, а также соединенных с хомутом колодок для рук и ног, с винтами, при закручивании которых можно было доставлять большие мучения пытуемому человеку. Рисовала Кристина умело: растушевывала изображение карандашом, добавляя к нему тени и полутени, так что оно становилось реалистичным, похожим на фотографию. Вальдес Увидел, что на альбомном листе появились новые детали, которые никак не могли быть срисованы со стенда. Карандаш Кристины врисовал в пыточное устройство контур мужчины - обнаженного, со всеми анатомическими подробностями. Вальдес продолжал удивленно наблюдать за созданием картины и скоро увидел, как рядом с истязаемым появился палач. Палачом была женщина - также обнаженная, опоясанная большим Количеством черных ремней с металлическими пряжками. В руке она держала многохвостую плетку. На лице ее было написано удовольствие - такое же, как и на лице самой Кристины.

Вальдес изумленно качнул головой и отошел в сторону. Что все это означало? Женщина не может быть инквизитором - никогда и ни при каких обстоятельствах. Не может она быть и палачом. Что за странные фантазии лелеяла в себе Кристина?

– Вальдес? - услышал он голос Кристины. В голосе присутствовал оттенок некоторого замешательства и, пожалуй, даже смущения. - Привет, Вальдес! Ты здесь случайно?

Наверное, она догадалась, что он видел то, что она рисовала в своем альбоме.

– Не случайно. Я пришел, чтобы встретиться с тобой.

– Ты… Ты видел, да?

– Видел. Ты хорошо рисуешь, Кристина.

– Понятно… - Кристина сердито тряхнула головой. - Слушай, Вальдес, все это - моя личная жизнь! Мне не нравится, когда кто-то подглядывает за мной.

– Я не подглядывал. Я нечаянно…

– Все. Пока. - Кристина резко повернулась, собираясь уйти, но Вальдес схватил ее за руку.

– Кристина… Подожди!

– Ну что еще?

– Слушай, ты не откажешься выпить со мной чашечку кофе? Прямо сейчас. В кафе на улице. Я не пью ничего спиртного, но, если хочешь, я могу угостить тебя хорошим вином…

– Нет, не получится. Извини. - В упрямом взгляде девушки не читалось ни малейшей возможности для уступки.

– Почему?!

– У меня сейчас нет времени, я должна доделать курсовую работу. Осталось только три дня… Боже мой я не представляю, как я успею…

– О каком времени ты говоришь? У тебя нет времени на чашку кофе? Мы поболтаем десять минут, и ты пойдешь…

– Вальдес… - Кристина прикусила нижнюю губу, посмотрела на него с прищуром, изучающе. - Хочешь, я скажу тебе кое-что? Скажу откровенно?

– Да.

– Я догадываюсь, что тебе нужно от меня. Это совсем несложно - догадаться. Ты не сможешь ограничиться одной чашкой кофе. Не сможешь. Но самое главное, что и я не смогу. И тогда я потеряю слишком много времени…

– Не понимаю!

– Все ты понимаешь прекрасно! Я совсем не такая, как те простые девчонки, с какими ты, наверное, привык спать. Я - необычная. И ты - необычный человек. У таких, как мы с тобой, не получается быстро и просто. Сейчас я не могу позволить себе этого.

– Мы с тобой? Что ты имеешь в виду?

– Брось притворяться, Вальдес.

– Хватит! - Вальдес устал от попыток вникнуть в смысл ее загадочных фраз. - Кристина, если тебе сейчас некогда, то, может быть, мы встретимся с тобой попозже? Тогда, когда ты сдашь свою курсовую?

– Не знаю…

– Знаешь. - Голос Вальдеса неожиданно потерял мягкость, стал ледяным. Он положил руку на плечо Кристины, сжал ее плечо, приблизил лицо к ее лицу и пробуравил ее взглядом холодных глаз - притягательных и пугающих одновременно. - Ты уже знаешь, Кристина. Знаешь. Ты хочешь со мной встретиться, нам есть о чем поговорить. Это так?

– Так, - тихо произнесла она, едва разжав губы.

– Я буду ждать тебя здесь. Ровно через неделю. Ты придешь?

– Да.

– Тогда успехов тебе, Кристина. Ты хорошо защитишь свою курсовую. Я знаю это. Я обещаю тебе.

Когда Кристина вышла из зала, Вальдес позволил себе улыбнуться - в первый раз за последнюю неделю.

Г лава 4

У Кристины действительно имелись серьезные проблемы с курсовой работой, и все шло к тому, что она могла и не защитить ее. Причиной тому было вовсе не пренебрежение учебой - Кристина Ромеро была способной и добросовестной студенткой. Главной причиной стало то, что она сильно испортила отношения с профессором Салинасом. Человек сей, имеющий высокую научную степень и облеченный немалой властью над учениками, к сожалению, имел отнюдь не лучшие моральные принципы. Если говорить точнее, он не имел их вовсе. Этот толстенький и усатый как таракан человек был искренне убежден, что единственной справедливой платой со стороны хорошеньких студенток за его снисхождение в научных вопросах может быть только предоставление ими определенных услуг интимного рода. Речь, правда, не шла о полноценном сексе, так как Антонио Салинас в его шестьдесят с небольшим годков, осложненных гипертонией и перенесенным инфарктом, не был уже способен к активным телодвижениям. Тем не менее мало кто из девушек, прошедших через его кафедру, избежал уединенных индивидуальных разговоров об историческом процессе, сопровождающихся сальным хихиканьем, слюнявым облизыванием и прикосновениями стариковских пальцев к самым нежным девичьим местам. Не будем давать нравственную оценку сему типу - безусловно, неприятному, - ограничимся только удивлением по поводу того, что и в современной цивилизованной Испании могут существовать подобные ущемления гуманитарных свобод граждан. Тем более что многие девушки относились к поползновениям профессора достаточно спокойно, а некоторые даже провоцировали его на это, намеренно облегчая себе сдачу экзамена и зная, что серьезным вторжением в их личную жизнь это не грозит по причине мужской слабости пристающего субъекта.

Надобно сказать, что профессор Салинас, в далеком прошлом знаток и даже разбиватель дамских сердец, достаточно хорошо разбирался в женском вопросе, а потому заведомо не ущемлял девиц, по которым можно было с уверенностью сказать, что они не ведут активной половой жизни. Он не желал излишних, неоправданных неприятностей. К сожалению, Кристина Ромеро к такому невинному контингенту никак не принадлежала. Более того, с первого взгляда можно было сказать, что она весьма чувственная девушка, с удовольствием воспринимающая радости интимного контакта. А поэтому никаких поблажек со стороны старикана Салинаса не предполагалось - он заранее облизывался, когда представлял, как залезет в трусики красотки Кристины. Можно представить его разочарование и даже гнев, когда сия студентка не только сказала: «Как вы смеете, безобразник!», но и бесцеремонно отпихнула Салинаса, едва не сломав ему ребро.

Таким образом были испорчены всякие взаимоотношения между Кристиной и профессором Салинасом. И именно это было истинной причиной тревог Кристины, которые наблюдал Вальдес. Правда, он не знал всего, что произошло, но составил в своем уме достаточно точную картину после того, как собрал информацию об Антонио Салинасе. Сбор информации стал для него делом нетрудным и даже отчасти увлекательным, потому что для этого ему пришлось провести ночное время в обществе двух однокурсниц Кристины. Правда, обе эти девицы, внешне весьма приятные, нелестным образом отозвались о самой Кристине Ромеро, заявив, что она «девка со сдвигом», но Вальдес обратил на это самое малое внимание, рассудив, что симпатичные девушки только таким образом и могут отзываться друг о друге.

Проблема, возникшая перед Вальдесом, требовала быстрого разрешения, в то же время была нова и непривычна для него. Для начала он составил довольно сложный план, который включал в себя уплату денег какой-нибудь проститутке, соблазнение ею Салинаса, фотографирование их в момент неприличных забав, а потом шантаж профессора тем, что фотографии эти могут быть предъявлены его жене. На выполнение технологического процесса у Вальдеса имелось два дня. Он договорился обо всем с девицей подходящей профессии, снял квартиру, где должно было происходить совращение, одолжил хорошую фотокамеру и научился неплохо ею владеть. К концу второго дня выяснилось, что добропорядочный Салинас никогда не имеет дела с проститутками - ему просто нечем было бы заняться с ними по причине застарелой импотенции. К тому же жена его, именем которой предполагалось вести переговоры, умерла семь лет назад, так что шантаж ее был делом более чем затруднительным. И поэтому к концу третьего дня, вечером накануне защиты, Вальдес стоял на автостоянке, на которую в скором времени предполагалось прибытие самого профессора. Вальдес пребывал в умственном затруднении, он никак не мог решить, что ему лучше сделать.

Вальдес не решался просто избить Салинаса до полусмерти, как сделал бы в более простой жизненной ситуации и чего Салинас на самом деле заслуживал. Профессор был довольно значимой фигурой, с большими связями, он хорошо осознавал неприкосновенность собственной персоны, и его расквашенный нос мог привести к обострению ситуации и самым неприятным последствиям непосредственно для Кристины. Тем не менее Вальдес не сомневался, что найдет выход. В своих изысканиях он не сделал еще самого важного - он не познакомился лично с Антонио Салинасом. Он был уверен, что как только увидит поганца-профессора, то сразу поймет, в чем состоят его слабые места. Поймет, куда стоит ударить, а может быть, и просто нажать, чтобы добиться желаемого результата. Вальдес плохо разбирался в хороших людях, но вот в плохих-то он разбирался лучше некуда.

Подземная автостоянка являла собою темное и мрачное место, вполне пригодное для съемки какого-нибудь кинотриллера. Но это не смущало профессора Салинаса - он экономил деньги и не желал тратить их на более приличное место для платной парковки на поверхности земли. Каждый день, ровно в девятнадцать тридцать, он подагрическим шагом входил в помещение автостоянки, подходил к своему «СААБУ» и нажимал на кнопку снятия сигнализации. Со щелчком открывался центральный замок, профессор садился за руль, включал мотор, ровно через две минуты трогался с места и уезжал домой.

На этот раз его ждал неприятный сюрприз. Через минуту после включения стартера мотор чихнул и заглох. Салинас с ворчанием выбрался из салона, оставив дверь полуоткрытой, и отправился за технической помощью к будке охранника, от которой его отделяли двадцать шагов. Незаметный Вальдес наблюдал за этим из-за бетонной колонны. Он уже увидел лицо профессора и оценил его. Он понял, как ему надлежит действовать.

Салинас вернулся с охранником. Охранник открыл капот, заглянул внутрь и обнаружил, что все там находится на месте - даже мотор. В это время профессор снова повернул ключ стартера и выявилось, что двигатель работает так, словно никогда и не глох. После этого произошло короткое препирательство между профессором Салинасом и охранником, в ходе которого Салинас убедительно доказал, что ничего не должен последнему, поскольку последний не произвел никакого ремонта. Охранник вполголоса обозвал профессора жадной старой каргой, козлом и недоумком и отпустил с миром - что ему еще оставалось делать?

Профессор Салинас жил не в самой Севилье -дом его находился в пригороде, и дорога занимала около сорока минут. Через тридцать одну минуту после того, как он выехал с автостоянки и уже покинул пределы города, находился на широкой платной шестирядной автостраде и несся по ней со скоростью сто десять километров в час, Салинас услышал голос. Голос раздался с заднего сиденья.

– Добрый вечер, господин Салинас, - произнес голос. - Я слышал, что вы являетесь опытным специалистом в области средневековой истории?

Голос, услышанный профессором, принадлежал к той разновидности мягких ласкающих голосов, богатых чувственными обертонами, от которых женщины начинают млеть сами по себе. Однако профессор женщиной не был и млеть не начал - более того, крупные, даже можно сказать гигантские мурашки пробежали сверху вниз по его спине. Сердце Салинаса, подпорченное инфарктом, спазматически сжалось на секунду; боль пронзила внутренние органы профессора с такой остротой, что он вынужден был вцепиться в руль изо всех сил, дабы не выпустить его совсем. Почему-то профессору представилось, что нет в этом голосе ни нежности, ни даже чувственности, а есть только плохо скрываемое желание всадить ему, Антонио Салинасу, нож между лопаток.

Собственно говоря, так оно и было.

– Не советую вам сбавлять скорость, господин Салинас, - продолжал между тем голос сзади. - Видите ли, я предпочитаю вести научные диспуты именно с такой большой скоростью. Меньшая скорость приводит меня в состояние неконтролируемой ярости, и при этом я могу совершать ужасные, бесчеловечные поступки… Вы поняли?

– Да! - проскрипел Салинас и вдавил носок своей лаковой туфли в педаль акселератора. Голос его при этом никак не мог сравниться по своей нежной красоте с голосом незнакомца - скорее он напоминал вопль кота, по недоразумению попавшего под медленный асфальтоукладочный каток и уже наполовину раздавленного.

– Отлично! - констатировал человек. - Господин профессор, вы случайно не помните, какая мера наказания была применена в июле 1317 года по отношению к Гуго Герольду, прелату, епископу города Кагора, когда он был обвинен в покушении на жизнь папы Иоанна XII?

– Нет!

– Я напомню вам. С него живого содрали кожу, Протащили по улицам и сожгли на костре. Он сильно кричал, когда раскаленное пламя лизало его обнаженное мясо и заставляло закипать кровь большими пузырями…

– К чему вы это вспоминаете? - Салинас уже представил, что его преследует один из религиозных фанатиков, и судорожно вспоминал, не допускал ли он в последнее время особо богохульственных высказываний. - Я… Я ничего не имею против папы! Я даже почитаю его! Клянусь вам!

– Папа тут ни при чем. Но иногда покушение на честь обычного человека может быть приравнено к покушению на жизнь папы - в том случае, если этот человек близок вам, а вы имеете силы и желание за него постоять.

– Кто вы? - просипел Салинас. - Как вы сюда попали? Что вы от меня хотите?

Профессор глянул в зеркало заднего вида и увидел молодого мужчину довольно внушительных габаритов. Нижняя часть лица мужчины была обвязана красным платком - очевидно, он не хотел, чтобы жертва запомнила его лицо. Но глаза его профессор не забыл бы никогда. В жизни он не видел таких пронзительно холодных голубых глаз. Лед их не был противоположностью адского огня - скорее он был его разновидностью.

– Я очень плохой человек. А может быть, очень хороший. Это не имеет особого значения. Главное состоит в том, что я - жених одной из ваших студенток.

– Как ее зовут? - прошептал Салинас, холодея от совсем уж плохого предчувствия.

– Так я вам и сказал! - Незнакомец коротко хохотнул. - Но вы правы в своих плохих предположениях, почтенный доктор Салинас! Вы обидели мою невесту! Вы грубо лапали ее под предлогом того, что иначе она не сможет пройти через вашу кафедру и вылетит из университета. И я знаю, что вы поступили так не только с нею! Позвольте, я зачитаю вам небольшой список. - Профессор услышал шелест разворачиваемой бумаги. - Итак: Анна Ортис, Лидуэнья Луна, Леонора Ользина, Мария Нуньес, Мария Вега… Впрочем, я не буду зачитывать вам все имена и фамилии. Вы знаете лучше меня, каких девушек вы оскорбили грязным действием! Пусть для вас останется тайной, какая именно из них является моей невестой. Главное состоит в том, что у меня есть предположение, что вы намерены провалить завтра некоторых из них только потому, что они недостаточно старались угождать вашей стариковской похоти. Я мог бы отдать вас в руки правосудия, Салинас, но не хочу выносить на всеобщее обсуждение имя моей возлюбленной, вовсе не виноватой в том, что старый распущенный импотент не может сдержать поползновений своих рук. Я сделаю по-другому. Я прослежу за результатами завтрашней защиты дипломов. И если хоть одна из девушек не получит должной высокой оценки… Извините, профессор, я вынужден буду сварить вас живьем в кипятке, как это делали с фальшивомонетчиками в Германии.

– Вы… Вы не смеете!

– Смею.

– Вы не сможете…

– Смогу. - В голосе незнакомца была такая уверенность, что профессор понял - и вправду сможет. - Даже если вы потратите все свои сбережения и наймете охранника, это не поможет вам. Я сварю вас вместе с охранником - бульон будет наваристей. Я приправлю вас чесноком и петрушкой, Салинас, я посыплю вас перцем и приправой для улиток, а потом скормлю ваше мясо собакам. Я думаю разумнее будет выполнить мои требования. И не грешить в будущем, кстати. Я оставлю вас в покое, но всегда может найтись такой же, как я…

Разговор истек - машина Салинаса худо-бедно добралась до его дома и встала у обочины.

– До свидания, господин Салинас, - произнес Вальдес, открывая дверцу. - Я думаю, вы поняли меня…

Едва захлопнув и заперев за собой дверь дома, Анто-нио Салинас бросился к телефону. Он дрожащей рукой набрал номер полиции и сообщил, что только что около дома на него с целью ограбления напал мужчина лет тридцати пяти высокого роста, со светлыми волосами и голубыми глазами. Салинас не стал называть истинную причину инцидента - если бы преступник попал в руки правосудия, Салинас смог бы разобраться с ним, подключив свои связи. Подумаешь, жених одной из студенток… К удивлению Салинаса, полицейские появились буквально через минуту - так случилось, что одна из патрульных машин проезжала рядом с его домом. По настоянию уважаемого профессора срочно были вызваны еще две машины, и весь небольшой пригород был прочесан тщательнейшим образом. Преступник не был найден.

На следующий день случилось удивительное событие. Одновременно тридцать пять студенток исторического факультета получили самые высшие оценки по курсу европейской истории Средних веков - и это у профессора Салинаса, который всегда славился небывалой придирчивостью и даже скаредностью в выставлении оценок! Декан факультета озабоченно качал головой - пожалуй, старина Салинас совсем сдал, и настала пора окончательно отправлять его на пенсию. Но он не успел сделать этого - через два дня Антонио Салинас был доставлен в клинику с острым инфарктом миокарда и скончался в реанимации через три часа. «Сам виноват», - сказал Вальдес, узнав об этом.

* * *

Они встретились, как и положено, через неделю. Правда, на этот раз не в зале пыток. Вальдес дождался Кристину у дверей музея, взял ее за руку и повел в кафе. В сумке ее снова лежал альбом - вероятно, она надеялась прийти раньше Вальдеса и успеть хоть немного порисовать и поймать свой маленький кайф. Но, как ни странно, то, что это не получилось, не испортило ей настроения. Улыбка не сходила с лица девушки, и Вальдесу было приятно думать, что он имеет отношение к ее хорошему настроению.

В десять утра на улице было уже по-настоящему жарко, и они предпочли полутемное прохладное кафе с кондиционером. Заказали кофе с мороженым для Кристины и двойной кофе для Вальдеса. Девушка щебетала, рассказывала какие-то пустяки о своей жизни. Вальдес слушал ее рассеянно. Он никак не мог сосредоточиться. Думал о чем-то своем.

– Вальдес, ты принес мне удачу! - Он услышал свое имя и очнулся и даже, кажется, вздрогнул. - Помнишь, ты пообещал, что я хорошо защищу свою курсовую? Так и случилось! Просто невероятно!

– Поздравляю, - сказал Вальдес. - Что же здесь невероятного? Ты умная девушка. Что для тебя какая-то курсовая? Пустяки…

– У меня были проблемы… - Глаза Кристины чуть Отуманились. - Ну да ладно, не будем о плохом. Представляешь, наш профессор Салинас, похоже, сбрендил окончательно! Он поставил высшие оценки всем девчонкам на курсе!

– Это правильно, - утвердительно произнес ВальДес. - Стало быть, он молодец - ваш профессор.

– Он старый придурок.

– Иногда и старые придурки совершают правильные поступки. - Вальдес развел руками, как бы ставя точку на истории с Салинасом. Существовало кое-что, что интересовало его сейчас больше, чем похотливые старички. - Кристина… Помнишь, ты говорила что-то о том, что мы с тобой - необычные люди? Что ты имела в виду?

– А, ты об этом… - Кристина неожиданно смутилась, опустила взгляд. - Может быть, об этом потом?

– Ты не хочешь говорить об этом сейчас? Почему? Тогда ты говорила об этом и не боялась…

– Ну… Это же было тогда. Знаешь, иногда так бывает… Ты думаешь, что больше никогда не увидишь человека, и хочется наговорить ему всяких глупостей. Представить себя чем-то большим, чем ты есть на самом деле. Тогда это так и было. Я думала, что вижу тебя в последний раз… Забудь все это.

– Ну уж нет! - Вальдес покачал головой. - Тогда ты говорила правду. А сейчас пытаешься от правды избавиться - выбросить из окна поезда на полном ходу как маленькую, но опасную улику. Почему ты так делаешь? Ты считаешь, что твои секреты не подходят для наших с тобой отношений?

– Не знаю… - Кристина упорно расковыривала ложечкой тающее мороженое, словно искала там решение вопроса. - Я на самом деле не знаю, Вальдес. Все это так, детские забавы. К тому же это достаточно интимно… Ты умный, Вальдес, с тобой интересно разговаривать. Но ты такой серьезный! Ты почти никогда не улыбаешься. Мне кажется, что все это тебе не понравится.

– Думаешь, это не понравится мне и я уйду?

– Да.

– А ты не хочешь, чтобы я уходил?

– Не хочу.

– Почему? Я же не понравился тебе сначала. Я видел это тогда, в музее…

– Я испугалась тебя тогда. Мне показалось… Показалось, что в тебе есть что-то жестокое. По-настоящему жестокое. Страшное. Извини…

– А сейчас?

– Я не боюсь тебя. - Кристина положила тонкие длинные пальцы на руку Вальдеса. - Мне кажется, что ты хороший, Вальдес. Просто ты сильный человек. Очень сильный. Это пугает многих людей. Ты твердо знаешь, чего хочешь, и привык брать свое. Ты привык, чтобы тебе подчинялись. Ты, наверное, занимаешь какую-то начальственную должность?

– Глупости! - Вальдес не выдержал и улыбнулся. На этот раз улыбка его получилась приятной и даже доброй. - Я не начальник, Кристина. Я простой автослесарь. Я не люблю, когда мной командуют, но и сам не люблю командовать другими. Я - одиночка, который живет больше в мире своих фантазий, чем в мире людей.

– И ты хочешь, чтобы я скрасила твое гордое одиночество?

– Да.

– Чтобы я жила с тобой?

– Да.

– И спала с тобой?

– Ну… Да, в общем-то. Конечно.

Странно, но на этот раз смутился несгибаемый Вальдес. Опустил глаза и занялся изучением кофейной гущи в своей чашке. Девушки, с которыми он привык общаться, были совсем не такими, как Кристина. Они могли говорить о том, что касалось постельных вопросов, но ведь постель была их профессией, и для них это было естественным. Кристина была приличной девушкой - наверное, из хорошей семьи. Почему она сама начала говорить об этом? Это было просто непристойно.

– А ты как больше любишь? - В черных глазах Кристины загорелись лукавые огоньки. - Сверху или снизу? Я - сверху. И еще я люблю, когда меня…

– Перестань! - Вальдес едва удержался, чтобы не стукнуть кулаком по столу. - Неужели обязательно обсуждать это прямо сейчас, в кафе?!

– Эй, Вальдес, что это с тобой? - засмеялась Кристина. - Ты порозовел как школьница! Думаешь, я не видела, как у тебя встало там, в музее?

– Подожди. Почему ты так торопишься?! Мы же с тобой почти незнакомы. Мы не говорили с тобой о звездах, мы не гуляли с тобой ночью вдоль моря, я не читал тебе стихов и не успел подарить тебе огромный букет самых красивых цветов. Я не искал робко твоего поцелуя, а ты не отворачивалась стыдливо и не говорила, что, право, это так неудобно. Все это - то, что у нас может быть и чего мы навсегда лишимся, если будем делать все наспех, в глупой суете…

– Ты всегда так ухаживаешь за девушками?

– Никогда я так за ними не ухаживал, - горько произнес Вальдес. - Никогда в жизни! Ты можешь себе это представить? Я просто проводил время с кем-то в постели, а потом уходил. Но ведь я и не любил никогда и никого! У нас с тобой все должно быть по-другому. Все должно быть правильно. Потому что я люблю тебя.

– Ты меня любишь?

– Я тебя люблю.

– Какая глупость… - Девушка закрыла лицо руками, качая головой. Минута проходила за минутой. Очевидно, какая-то борьба шла в ее душе. И вдруг Кристина убрала руки и посмотрела на Вальдеса большими влажными глазами.

– Скажи так еще раз…

– Я тебя люблю, Кристина.

– Еще.

– Люблю.

– А я могу поцеловать тебя прямо сейчас, Вальдес?

– Пока нет. Я еще не подарил тебе цветы.

– Тогда ты должен сделать это как можно скорее. Я люблю розы - большие и темно-красные.

– Хорошо, хорошо, Кристина…

– Купи мне цветов. Немедленно. Я хочу тебя поцеловать.

– Да, конечно… Я сейчас…

Руки их встретились на столе - подползли друг к другу, как влюбленные существа, и теперь нежно трогали друг друга, заменяя лаской своей соприкосновение горячих тел, предчувствуя это соприкосновение и готовясь к нему.

Г лава 5

Наверное, в самом начале истории любви Вальдеса и Кристины Ромеро все происходило так, как и должно было происходить. Вальдес осуществлял свои романтические мечты, а Кристина подчинялась ему. Увы, Вальлес не мог в должной мере возместить того, чего лишил себя еще подростком, - романтических отношений. Он давно уже стал взрослым мужчиной, и оттенок естественного для его возраста прагматизма порою превращал его романтические поступки в пародию на самое себя. Однако отдадим должное Вальдесу - он старался как мог. Правда, интимная близость между ним и Кристиной случилась не через две недели, как первоначально было запланировано Вальдесом, а в первый же вечер. Они даже не дотянули до ночи - вышли из ресторана подышать свежим воздухом, и тут травянистая лужайка между кустами соблазнила их до такой степени, что они немедленно совершили на ней свой первый акт любви - быстро, даже толком не раздевшись. Но Вальдес не сильно корил себя за то, что потерял голову. Потому что это стоило того. Любовь с Кристиной не имела ничего общего с «перепихиванием», которое он механически выполнял всю свою предыдущую жизнь. Он впервые понял, что такое любовь, что такое любить и быть любимым. Он отдался этому прекрасному чувству всей своей душой. Червь сомнения копошился в подсознании Вальдеса: говорил ему, что он совершает ошибку, что он становится слишком зависим от другого человека, становится слишком свободен и даже развратен в поведении. Вальдес старался не обращать на это внимания. Он действительно любил Кристину. Он собирался в будущем жениться на ней, обзавестись домом и кучей детишек и дать им хорошее воспитание. Таким образом, Вальдес, много чудивший в детстве, выправлялся на глазах и шел теперь по правильному пути. Покойный папаша Рауль, встреть он сейчас своего беспутного сынка Диего, пожал бы ему руку.

Происходили, конечно, и неизбежные ссоры, и связаны они были в основном с приступами консерватизма Вальдеса, проявляющимися как тайфуны местного значения - небольшие, но достаточно разрушительные. В августе было совершено двухнедельное как бы свадебное путешествие на Ибицу - остров в Средиземном море. К сожалению Вальдеса, нравы на этом острове царили более чем вольные. Гомосексуальные парни - с крашеными волосами или бритые наголо «сидели в барах и целовались взасос, не обращая внимания на окружающих. Транссексуалы, геи и просто извращенцы среднего пола свободно шастали по улицам, разодетые в лифчики, боди и платья такого фасона, что добрая шлюха покраснела бы от стыда. Марихуану продавали пакетами на каждом шагу и тут же, на каждом шагу, ее курили. Вальдес не учел того, что еше в конце шестидесятых годов Ибица была одним из основных рассадников хиппистской заразы, а теперь, в восьмидесятых, сюда съезжались отдохнуть в основном те, на чьи развлечения нормальные люди смотрели с неодобрением. Здесь, на Ибице, все любили всех, но как-то уж слишком много было этой любви и слишком уж она была неразборчивой.

Однажды Вальдес взорвался. Это случилось в заведении под названием «5 km», когда мускулистый черный негр двухметрового роста, с головой, украшенной бесчисленными ямайскими косичками а-ля Боб Марли, пригласил потанцевать Кристину. Не успел Вальдес моргнуть глазом, как подлый чернокожий спустил с плеч Кристины тонкие бретельки платья, в результате чего ее грудь полностью обнажилась, схватил девушку за бедра и ловким движением подкинул вверх. Вальдес изумленно смотрел, как Кристина, его Кристина, сидит на животе у негра, крепко обхватив его ногами, а он слюнявит толстыми губами ее нежные розовые соски. Кристина откинула голову назад и получала наслаждение, забыв обо всем на свете, в том числе и о своем женихе, сердитом, как бычок-двухлетка. Изумления Вальдеса хватило ровно на пять секунд. А дальше он продрался через толпу танцующих и свалил негра одним ударом в ухо.

Негр покатился по полу, Кристина, естественно, тоже. Люди вокруг заорали и расступились. Бедная Кристина ударилась очень больно, до крови ободрала себе локоть - теперь она сидела на полу и плакала. Но Вальдес уже не обращал на нее внимания. Он собирался продолжить драку и пританцовывал от нетерпения, пока поднимался чернокожий громила. Конечно, этот чертов культурист был тяжелее худощавого Вальдеса в полтора раза, но Вальдес не сомневался, что для начала выбьет гаду все зубы, а потом отправит в полный нокаут, а может быть, и в гроб. К удивлению его, негритос вовсе не собирался драться. Он только белозубо осклабился, постучал пальцем по лбу и пробормотал что-то вроде «Hey, guy, are you dopey or what? Cool down!» [Эй, парень, ты обкурился или что? Остынь! (англ.)] И ретировался, трус.

Вальдес в тот вечер долго извинялся перед Кристиной, и целовал ее ободранный локоть, и говорил, что не мог сдержаться, а потом она простила его, и извинялась сама, и плакала у него в объятиях, а потом он лежал на ней, и добросовестно совершал свои ритмичные движения, и никак не мог достичь оргазма, потому что все воображение его занимал чертов негр, сосущий грудь Кристины. Измучившись уже до боли, он вообразил, что берет ржавый железный крюк и распарывает им живот ниггера и кишки вываливаются наружу… Вальдес кончил сразу же, вскрикнув от необычайно сильного оргазма.

В принципе, можно было бы терпеть всю эту дрянь - тем более что такая жизнь нравилась Кристине, а ради своей девушки Вальдес был готов выносить многое. Но был у него один пунктик, который он так и не смог преодолеть. Он не разрешал Кристине загорать в чем мать родила.

Все это было неправильно - трудно было понять, где кончается обычный пляж и начинается нудистский.

Теоретически между ними было какое-то территориальное различие, но на самом деле все побережье Ибицы было завалено телами девиц, загорающих без лифчиков, а то и вовсе без ничего. Вальдес с удовольствием вовсе не ходил бы на пляж - бледная кожа блондина реагировала на палящий ультрафиолет не загаром, а каким-то непристойным раздражением, ярко-красным, как пластиковая зажигалка. Вальдесу постоянно казалось, что он - вампир, вытащенный из благодатного сырого подвала и издевательски брошенный под убийственные солнечные лучи. Шкура его не то что слезала клочьями - отваливалась пластами. Не помогал никакой крем.

Кристина - другое дело. Смуглая от природы, она загорела почти до черноты (что, кстати, тоже раздражало Вальдеса). Самое неприятное заключалось в том, что она стремилась раздеться полностью. Вальдесу была отвратительна мысль о том, что чужие мужики разглядывают голые прелести его девушки - потаенные местечки, которые по праву принадлежат ему одному. А еще более ужасным был тот факт, что Кристине нравилось, что ее разглядывают. Вальдес устроил пару громких скандалов, после чего Кристина начала загорать в купальнике - во всяком случае, при Вальдесе. Сам он не мог валяться часами на пляже - скрывался от солнца в номере гостиницы, пил ледяную колу, смотрел по телевизору бокс и тихо плавился от жары. Но время от времени он устраивал неожиданные набеги на пляж - чтобы проследить за нравственностью своей девушки. Всякий раз она была одета в обе половинки купальника - и верхнюю, и нижнюю. Но он был Уверен, что она обманывает его. У нее было столько друзей здесь… Конечно, они предупреждали ее. Передавали по цепочке: «Эй, Кристи, надевай трусы, твой мачо ползет!» Вальдес чувствовал какое-то всеобщее предательство, витающее в воздухе.

Но, слава богу, все это кончилось. Когда они вернулись в Севилью, Вальдес ощущал себя так, словно вернулся в уютный и знакомый рай из отпускной увеселительной поездки в ад. Вальдес четко знал, что делать дальше. Он устроился на работу. Он снял даже не квартиру, а целый дом в пригороде - хоть и недорогой, но вполне приличный. Денег, которые он отложил, почти не тратя, за семнадцать лет трудовой жизни, хватило на все, что он запланировал купить. В завершение всего он приобрел подержанный мотоцикл, привел его в идеальное состояние и каждый день отвозил Кристину на учебу, а после работы забирал ее домой. На работе Вальдеса ценили. Друзей, естественно, он так и не завел, но ему и не нужны были друзья - он привык обходиться без них. Теперь у него была Кристина - все, что ему требовалось в этой жизни.

К такому почти идеальному развитию событий привела странная встреча двух людей в зале пыток Музея истории. Пожалуй, можно было бы сказать, что Вальдес нашел свое счастье. И я с удовольствием поставил бы точку на этом эпизоде его жизни в надежде, что и дальше с ним будет все в порядке. Увы, Вальдес нес в себе семена зла. И они дали свои всходы намного быстрее, чем можно было предполагать.

* * *

Вальдеса раздражали арабы. В своем небольшом городке он никогда не встречал их в таком количестве И не обращал на них особого внимания. Здесь же, в Севилье, арабы расплодились как тараканы. Им можно было платить небольшую зарплату, к тому же они брались за такую работу, за которую взялся бы не каждый испанец. Особенно много их было в том квартале, где находилась автомастерская Вальдеса. Он постоянно слышал арабскую речь, когда проходил по улице, и это выводило его из себя. Почему эти пришлые людишки не могут разговаривать на нормальном испанском языке? Почему они бродят толпами по тротуарам, стоят на дороге, мешая проехать ему, Вальдесу, почему они размахивают руками и перекрикиваются на своем варварском наречии? О чем они говорят - может быть, они насмехаются над приличными людьми? Зачем их вообще пускают в страну и дают им работу, если работы не хватает для самих испанцев?

Из восьми человек, работающих в автомастерской, четверо были алжирцами. Четыре веселых курчавых парня с блестящими глазами и бойкими языками. Наверное, они были неплохими людьми, но для Вальдеса они были прежде всего арабами - и этим все сказано. Вальдес неохотно вступал с ними в контакт, но это не бросалось в глаза - он и так был молчуном. Он выполнял свою работу, они - свою. К тому же он пришел в это заведение совсем недавно, и ему не стоило показывать свое превосходство перед людьми, которые появились здесь задолго до него. А превосходство, конечно, имело место. Вальдес вполглаза поглядывал за тем, как работают курчавые. Двое арабов постарше трудились более или менее добросовестно, хотя, честно говоря, звезд с неба не хватали. А вот двое совсем молодых парней - Али и Ахмед - были сущими поганцами. Мало того, что они ни черта не умели делать, они не хотели ничему учиться. Норовили сделать любую работу быстро, только чтоб побыстрее отвязаться. Ни о каком качестве речи вообще не шло. Вальдес молча покачивал головой - не понимал он, почему хозяин мастерской держит у себя этих двух халтурщиков. Они наносили явный урон репутации его фирмы. Впрочем, это было дело хозяина…

Все переменилось тогда, когда Вальдес стал старшим по производству. Человек, который прежде занимал эту должность, ушел на пенсию, и хозяин поставил мастером Вальдеса. Теперь Вальдес стал получать зарплату больше всех в мастерской. Для Вальдеса такой порядок был совершенно естественным - он знал цену своим рукам и голове, он был лучшим здесь, и хозяин не мог не оценить это. Да и трое испанцев, работавших здесь, спокойно отнеслись к столь быстрому продвижению Вальдеса, хотя каждый из них мог бы претендовать на место старшего. А вот арабам назначение Вальдеса не понравилось. Прежний мастер, возрастом за шестьдесят, был слишком стар, чтобы контролировать их и держать в подчинении. И арабов, конечно, это устраивало. Вальдесу такое положение дел не нравилось. Он не собирался терпеть халтуры.

– Эй ты, Али или как тебя там, - подозвал он в первый же день одного из молодых. - Ты знаешь, с каким натягом надо заворачивать вот эти гайки?

Палец Вальдеса, черный от масла, показывал на крепление передней подвески «Сеата», нависающего с подъемника металлическим брюхом.

– Какой такой натяг? - Парень нагло оскалил зубы. - Правильный натяг там, Вальдес. Я все путем сделал, да.

– Я спрашиваю тебя, какая цифра натяга? - Вальдес тщательно выговаривал каждое слово. В руке он держал гаечный ключ с прибором, показывающим силу натяжения при заворачивании гаек. - Ты вообще цифры знаешь, мой малограмотный дружок?

– Слушай, Вальдес, какие цифры, а? Что я, гайку завернуть не смогу, да? Я и обычным ключом все,чувствую. Брось ты цепляться…

– Чувствуешь, значит?… - Вальдес повернулся к машине и проверил прибором четыре гайки подвески. Все они были закручены слишком туго. - Ни черта ты не чувствуешь! Вот смотри, обезьяна, что ты сделал! Ты перетянул подвеску! В твою пустую голову не приходит, что после этого она не пройдет и половины положенного срока?

– Эй, ты поосторожнее с выражениями! - Али, гордый, как и положено арабу, надул губы. Он еще не понимал, что, собственно говоря, происходит. - Ну, накроется эта подвеска побыстрее - нам же лучше. Этот козел - владелец тачки - к нам же приедет. Больше работы - больше денег…

– Это кто козел? - Вальдес похлопывал себя ключом по ладони, лицо его приобретало все более зловещее выражение. - Это Мартинес козел? Может быть, ты его и не знаешь, а я знаю! Он приличный человек, к тому же испанец, между прочим! Может быть, у вас там, в вашем Алжире, и принято делать все через задницу! Когда будешь делать тачки в своей Арабии и для своих арабов, можешь делать все как тебе захочется - хоть молотком шурупы забивай. А здесь, в нормальной стране, ты будешь делать все как положено. Так, как я скажу тебе! Или катись к чертовой матери!

– Не понял… - Второй араб, рослый Ахмед, уже подходил к ним, выражение его лица напоминало физиономию боксера перед выходом на ринг. - Слушай, ты, Вальдес! Ты нехорошо начал говорить! Про Арабию и всякое такое… Ну, сделал человек неправильно, да? Ты ему скажи про это, да? А зачем оскорблять-то, да? Думаешь, ты - испанец, тебе все можно, а мы - алжирцы, нам ничего нельзя, да? За такие слова, знаешь, и ответить можно…

Вальдес обвел взглядом мастерскую. Все бросили работу и глядели на них. Два араба, не участвующие в разборке, смотрели настороженно. Они явно не хотели вмешиваться, Вальдес даже уловил скрытый страх в их взглядах. Пожалуй, они были поумнее, чем эти два наглеца - Али и Ахмед. Они знали свое место.

– Я отвечаю за каждое свое слово, - четко произнес Вальдес. - Но отвечаю только перед Богом, а не перед вами, бездельники! Для начала я назначаю тебе, Али, денежный штраф в размере половины дневного заработка. Но в дальнейшем, если кто-нибудь здесь будет вякать не по делу в ответ на мои справедливые замечания по работе, я буду наказывать его штрафом в два раза большим. Все поняли?

– Подожди, Вальдес…

– Все поняли, я спрашиваю?! - Вальдес повысил голос.

– Да.

Парни поплелись к своему рабочему месту, на ходу перебрасываясь арабскими фразами. Вальдес с удовольствием прибавил бы к штрафу несколько хороших зуботычин, а может быть, даже и попинал бы этих недоносков ногами. Но он не имел на это права. Закон есть закон, и если он считает этих обезьян людьми, то приходится с этим смириться.

Заносчивые сыны юга не собирались сдаваться так просто, но они плохо представляли, с кем имеют дело. В течение недели Вальдес влепил и Ахмеду, и Али по пять штрафов, и таким образом за пять рабочих дней они не заработали ни песеты. Все выговоры были абсолютно по делу: если бы Вальдес захотел, он мог бы влепить и по десять штрафов в день - таково было качество их работы. К пятнице два охламона трудились уже намного лучше - урок пошел им на пользу. Правда, смотрели они на Вальдеса серыми волками - так, как смотрят гордые боевики «Хезболлаха» на угнетателей-израильтян. Мол, отольются тебе, гад, наши слезки! Но Вальдес был не из тех, кого можно было испугать. Временами казалось, что он специально подначивает парней на драку. Не то чтобы он был уверен, что они не посмеют поднять на него руку - скорее, он нисколько не сомневался, что без труда изобьет обоих. А алжирские парни были не настолько тупы, чтобы не понимать этого. В конце недели хозяин мастерской позвонил и попросил Вальдеса зайти в свой офис.

– Вальдес, ты чего там вытворяешь? - благодушно поинтересовался хозяин. - Жалуются на тебя. Мол, не даешь никому спокойно работать…

– Кто жалуется? Арабы?

– Какая разница! Жалуются…

– Я не даю никому работать спустя рукава, - сказал Вальдес. - И не дам. Требования у меня простые. Хочешь работать - делай это качественно. Не хочешь - убирайся.

Он нисколько не робел перед шефом, от которого, Разумеется, зависело его благосостояние. Вальдес был уверен в собственной ценности, и спокойная эта уверенность заставляла людей относиться к нему с уважением.

– Вот как? - Хозяин усмехнулся, вытер лысину носовым платком. - Не рано ли ты командуешь? Не забывай - ты и сам парень из деревни. Пришлый. Наживешь себе здесь врагов - рад не будешь…

– Вы что, за этих жалких арабов заступаетесь? Да с ними только так и нужно иметь дело! Давить их надо - хороших слов они не понимают…

– Тише ты! Разошелся!… - Хозяин вспотел еще больше, даже оглянулся опасливо, словно кто-то мог их подслушивать. - Слушай, Вальдес, сам-то ты кто? Не немец, случаем? Что-то шерстка у тебя уж больно белая.

– Я испанец, - гордо сказал Вальдес. - А еще я думаю, что вам нужно выгнать пару бездельников-мудехаров из вашей мастерской и взять на их место приличных людей…

– Что это за слово такое - «мудехар»?

– Мудехар - это араб. Так называли арабов в старой Испании. Это было правильное время. Никто тогда не позволял подлым мудехарам распускаться…

– Слушай меня, амиго, - перебил его хозяин. - Я, конечно, одобряю, что ты наводишь дисциплину. Старый Хуан перед уходом всех там разбаловал. Я даю тебе карт-бланш в этом деле. Только знаешь, я хочу, чтобы ты забыл такое слово - мудехар. И перестал напоминать на каждом шагу арабам о том, что они арабы. Они просто люди. Есть люди хорошие и люди плохие. Национальность тут ни при чем.

– Это еше почему? - искренне удивился Вальдес.

– А потому! - Толстя к-хозяин тяжело поднялся из кресла и уперся кулаками в стол, глядя на Вальдеса заплывшими глазками старого диабетика. - Две из трех моих мастерских находятся в арабском квартале - это раз! Половина, если не две трети, моих клиентов - это арабы. Это два! И из четырех моих лучших друзей «двое тоже арабы, черт подери! Ты можешь не любить арабов, Вальдес, - в конце концов, это твое дело. Но я отношусь к ним хорошо! И если ты будешь разводить свою расистскую бредятину у меня в мастерской, ты вылетишь оттуда как пробка! Ты понял?!

– Понял, - смиренно ответил Вальдес. - Все сделаем как надо, jefe.[ Шеф (исп.).]

Он понял, что справедливость в этом мире ущемлена. Его шеф - хороший человек - и дружит с паршивыми, неверными арабами. Надо же!

Но Вальдес был уверен, что справедливость когда-нибудь восторжествует. Иначе и быть не могло.

* * *

Вальдес мог бы терпеть арабов на работе достаточно долго - может быть, всю жизнь. Он придумал хорошее средство для того, чтобы сберечь свои нервы. Он фантазировал. Арабы заслуживали примерного наказания, но он, Вальдес, не мог наказать их должным образом. Он родился слишком поздно. Если бы он жил в шестнадцатом веке и был инквизитором, подлые мориски падали бы при виде его на колени, молили о пощаде и плакали от страха… И Вальдес создал инквизицию. Создал в своем уме. Часы физической работы давали достаточно времени для мыслей, и Вальдес занимал их сладкими фантазиями. Вот стоит Али - выпятил тощий зад, копается в двигателе. Представим, что он стоит в таком же положении в пыточной - связанный веревками, подготовленный должным образом к справедливому испытанию. Начинаем допрос, господа инквизиторы… Обвиняемый не сознается в своих грехах, которые очевидны всякому разумному человеку. Он упорствует в своих отвратительных заблуждениях. Что ж, придется помочь ему в раскаянии. Прибегнем к пытке водой. В заднепроходное отверстие подлого грешника вставляется наконечник мехов, и Вальдес начинает закачивать воду - литр за литром. Хорошая пытка требу, ет умения - нельзя, чтобы пытуемый умер слишком рано. Али, ты думал, что это простая клизма? Ты ошибался, нечестивый сын шлюхи! О, я вижу, твой тощий живот заметно округлился! Похоже, водичка идет тебе на пользу! Что-то тихо ты кричишь - видимо, пытка недостаточна. Удар палкой по животу… Еще один! Как хорошо… (Вальдес закатывает глаза и на секунду прерывает работу, поглощенный волной острого наслаждения.) Какая жалость - обвиняемый умер от разрыва кишечника, не дождавшись справедливого приговора. Выносим небольшое (!) порицание инквизитору Вальдесу. Вот к чему приводит недостаточность практики в искусстве пытки. Ничего страшного, у нас есть еще один обвиняемый - Ахмед. К нему будет применено испытание огнем…

Любой человек, который смог бы прочитать мысли Вальдеса, сказал бы, что он стал законченным садистом. Но сам Вальдес так не считал. Более того, он ненавидел тех, кто не стеснялся назвать себя приверженцем садомазохизма. Один раз ему пришлось иметь с ними дело, и он понял, что представляют собой эти жалкие извращенцы.

Случилось это так: Кристина приволокла его в клуб садомазо, называющийся «Плети и цепи». Как она смогла уговорить его? Смогла. Причиной тому стали проблемы, появившиеся через полгода их интимной жизни. Жизнь эта становилась все более редкой и скучной. Не то чтобы Вальдесу все надоело - его вполне удовлетворял традиционный секс, основами которого он овладел еще подростком. А вот Кристине было этого недостаточно, ей хотелось чего-то более острого.

Вальдес уже начал забывать о том, что его девушка получала удовольствие при виде пыточных орудий. Выкинул из головы как лишнее. Его девушка должна была вести себя прилично. И когда однажды вечером Кристина встретила его дома облаченная в одежду из черной блестящей кожи, с бесчисленными «молниями» и металлическими шипами, Вальдес только фыркнул.

– Это еще что за уродство? - недовольно поинтересовался он. - Сними эту гадость и умойся как следует. Размалевалась - смотреть противно.

– Тебе что, не нравится? - Кристина и не думала выполнять то, что он сказал. Стояла во фривольной позе, похлопывала себя по голому бедру тонким хлыстиком. - Ты помнишь наш старый разговор? Тогда, в кафе? Ты хотел знать тогда, что у меня за тайна? Что нас с тобой объединяет? Теперь я скажу тебе, милый мой. Мы с тобой любим немножко помучить других людей. И нам нравится, когда нас немножко мучают…

– Дерьмо все это! - заявил Вальдес, закипая от гнева. - Никого я не люблю мучить! А если меня кто-нибудь хоть пальцем тронет… Быстро переоденься!

– И не подумаю, - промурлыкала Кристина. Она подошла к Вальдесу и прижалась к нему. Пахло от нее каким-то возбуждающим средством. - Я не буду тебя слушаться. Я буду гадкой девчонкой. Ну, что ты сделаешь? Побьешь меня?

– Нет.

– Ну, ударь!

– Не трогай меня. - Вальдес вырвался из горячих рук Кристины и побрел к ванной. Его разрывало от желания немедленно сорвать с девчонки кожаные трусики и вонзиться в нее до самого основания. Но он знал, что все это - неправильно! Приличный человек не должен был так поступать.

Вальдес включил холодный душ и залез под него стремясь остудить свою пылающую плоть.

Когда он вышел из ванной, Кристина и в самом деле переоделась. Правда, на ней были только джинсы. На обнаженной ее груди розовыми полосами отпечатались следы от ремней. Но следы эти были все же лучше, чем само присутствие уродливой одежды, подобающей только извращенцам. Кристина курила сигарету, что случалось с ней крайне редко - Вальдес не разрешал.

– Почему ты не хочешь признаться самому себе в собственных наклонностях? - спросила она.

– Каких еще наклонностях? - пробурчал Вальдес, исследуя содержимое холодильника.

– Ну, ты же любишь инквизицию. Пытки и всякое такое…

– Не трогай инквизицию! - рявкнул Вальдес, поворачиваясь к Кристине. - И брось свою вонючую сигарету! Что общего между инквизицией и твоими кожаными шмотками? Чего бы ты хотела? Чтоб тебя прижигали раскаленным железом и выламывали твои суставы на дыбе? Ты бы этого хотела, да?

– Ты слишком серьезен, - сказала Кристина. - И ты закомплексован донельзя. Ты агрессивен, потому что комплексы твои не находят выхода. Но все это решаемо - пойми, Вальдес. Мы живем в современном мире, и вовсе не обязательно подвергать кого-нибудь настоящим истязаниям, чтобы удовлетворить свои подсознательные желания. Для этого существует игра. Все это игра, Вальдес, не более того! - Кристина махнула в воздухе своим хлыстиком. - И я думаю, тебе понравится поиграть в это!

– Черта с два!

– Знаешь, что я скажу тебе? - Глаза девушки сузились в сердитые щелочки. - До того, как я стала жить с тобой, я постоянно играла в такие игрушки и получала свое удовольствие. Настоящее удовлетворение! А теперь я живу с тобой, и мне кажется, что я стала монашкой! Я люблю тебя, Вальдес, но ты слишком традиционен. Мне мало только этого, понимаешь? Ты сверху, я снизу. И это - все! Никаких других вариантов! Как ты думаешь, я еще долго пролежу под тобой?

– Не понимаю… - Вальдес плюхнулся на табуретку, устало потер лоб рукой. - Ничего не понимаю…

– Все ты понимаешь прекрасно.

– И что же ты предлагаешь делать?

– Мы пойдем с тобой в клуб. Специальный клуб. Ты даже не должен ничего делать. Ты только посмотришь и все решишь для себя сам. Хорошо?

– Хорошо, - сказал Вальдес.

Кристина считала, что неплохо овладела началами психоанализа. Она искренне думала, что если Вальдес получит возможность реализовать свое скрытое стремление к садизму - в допустимой, разумеется, форме, то душевное напряжение его разрядится.

Она ошиблась.

* * *

Стены садомазоклуба украшали цепи, хлысты и орудия пыток - чудовищно гигантские, предназначенное, судя по виду, для истязания слонов. Вальдес никак не ожидал, что клуб окажется столь многолюдным. Здесь присутствовало огромное количество людей самого Разного возраста. Все они выглядели настолько экстравагантно, что Вальдес чувствовал себя чужеродным для этого общества элементом - слишком тривиальным в Своей футболке и джинсах (хотя и с дырами на коленях, старательно проделанными Кристиной). Все пялились на Вальдеса, и он чувствовал, насколько сильно отличается от них. Действительно, не было у него трусов из черного блестящего винила, в которых щеголяло большинство. Также отсутствовали сапоги-чулки выше колена на высокой платформе. Не было на Вальдесе разорванной майки и, само собой, кожаных ремней с бляшками и шипами, опоясывающих все тело. У него не имелось даже огромных булавок, воткнутых в ноздри и кожу живота. Вальдес сидел на высоком табурете у стойки бара, огромными глотками пил апельсиновый сок со льдом и обалдело таращился на тусующуюся публику, порою едва удерживаясь, чтоб не ткнуть пальцем в кого-нибудь и не заорать во всю глотку: «Ты только погляди, Кристина, ну и урод!!!»

В самом деле, большую часть посетителей клуба составляли самые настоящие уроды. Как минимум половина из них была старше сорока-пятидесяти лет. Особенно шокировало то, что эти пожилые люди, жирные и обрюзгшие, откровенно выставляли напоказ свои обвисшие груди и половые органы, покрытые седеющим мехом. Непристойная бестолковая музыка - кажется, тяжелый рок - ревела, как двигатель взлетающего самолета. Красные, синие, желтые огни мелькали, вызывая резь в глазах. Вальдес очумевал. Единственное, в чем он испытывал сейчас потребность, - это в большом и надежном крупнокалиберном пулемете. Он не сомневался, что пустил бы его в ход.

Ему показалось, что Кристине тоже не очень-то уютно в этом зверинце. Наверное, раньше она ходила сюда со своими прежними друзьями. Они убеждали ее, что все это нормально, употребляли слова о снятии комплексов и прочей трихомудии. Они обманывали ее, чтобы завлечь ее в свои липкие паучьи сети. Сейчас она пришла сюда с ним - с нормальным человеком. Правда, она уже влила в себя три стакана джин-тоника или какой-то подобной тому дряни, но присутствие его, Вальдеса, все же должно было действовать на нее отрезвляюще.

Вальдес уже собирался заявить, что с него довольно, что он сделал для себя выводы о том, что ему вся эта мерзость не нравится и пора уходить домой, как вдруг к ним подвалило какое-то существо.

– О, привет, Кристи! - воскликнуло существо голосом то ли мужским, то ли женским. - Ты куда пропадала столько время? Мы здесь имеем очень хорошее время! Ты должна приходить сюда очень часто!

Вальдес с отвращением осмотрел существо. Говорило оно с каким-то странным акцентом, и Вальдесу показалось, что акцент этот был не просто иностранным - он был нечеловеческим. Потому что существо это мало напоминало человека. Больше оно походило на свинью. Смешно, правда? Свиной акцент. Мысль эта настолько позабавила Вальдеса, что он даже слегка улыбнулся.

Существо, очевидно, было самкой, потому что имело две женские груди - огромные, размера шестого, с голубой сеточкой вен под бледной кожей и со сморщенными светло-коричневыми сосками. Груди эти, непристойно обнаженные, были подперты кожано-меаллическими подпорками специальной конструкции и торчали горизонтально вперед. Лежали, как две перезрелые дыни на подносе. Качались при дыхательных движениях грудной клетки.

– Слушай, ты их что, продаешь, да? - поинтересовался Вальдес.

– Что продаешь? - Существо повернуло к Вальдесу свою голову. Голова была обтянута белым нейлоновым чулком. Вырезы имелись только для маленьких светло- голубых глазок и рта. По тому, как чулок закруглялся сверху головы, можно было также судить, что она обрита наголо.

– Титьки вот эти. Ты их так носишь, словно продаешь на вес.

– А тебе что, понравливается? - Существо совершило движение, в результате которого заколыхалась вся его квадратная, крепко сбитая фигура. Вероятно, это означало кокетство.

– Не понравливается. В жизни не видел ничего тошнотворнее, - заявил Вальдес. - Слушай, это кто? - обратился он к Кристине. - Это вообще мужик или баба?

– Это Минна, - смущенно сказала Кристина. - Она из Норвегии.

– Мина?

– Минна! - поправило существо. - И я из Финляндии! Я же говорила тебе, Кристи! А твой бойфренд есть не очень вежливый.

– Финляндия, Хренляндия… - пробормотал Вальдес. - Напридумывали стран… Сваливать отсюда надо.

Однако сразу свалить не удалось. В большом зале на сцене началось представление, и Вальдесу пришлось идти вместе с Кристиной смотреть его. Самое отвратительное заключалось в том, что декорации представляли собой комнату пыток. Огромные бутафорские орудия для истязаний были кое-как сляпаны из картона и обильно посыпаны дешевыми блестками. Между ними, весь в красном дыму, двигался жирнейший субъект весом в пару центнеров, с голыми ягодицами, в черном кожаном фартуке, покрытом потеками красной краски, изображающими, очевидно, кровь. На голову этого типа был нахлобучен палаческий остроконечный колпак, закрывающий все лицо. «Я - Великий Инквизитор Испании! - бубнил толстяк из-под своего колпака. - Сейчас я буду пытать гнусных еретиков и выводить их на чистую воду! О, как я хочу пытать их! О, как я хочу увидеть их кровь и напиться их крови!!! О, дайте мне грешных, противных еретиков!!! Дайте скорее!» На сиену выволокли волосатого обнаженного человечка, он встал на колени, и палач начал наносить ему картинные медленные удары многохвостой плеткой. При каждом хлопке со спины истязаемого в воздух вздымались клубы блестящей разноцветной пыли - очевидно, для этого применяли специальные эффекты. Впрочем, выглядело это так, будто выбивали разорванную перьевую подушку. Трудно было сказать, чего больше было в этом спектакле - пошлости или тупости. Пожалуй, поровну. При каждом взмахе плетки человек на четвереньках громко скулил, елозил задницей и кричал: «О, накажи меня больнее, мой инквизитор!…»

Когда Кристина нашла в себе силы оторваться от этого зрелища и оглянуться, она обнаружила, что Вальдеса нет рядом. Она встревоженно обыскала все здание клуба - мало ли что мог натворить этот чудак, - но его не было нигде. Она бросилась домой, потратив деньги на такси. Но когда она подбежала к входной двери, то обнаружила, что в сумочке ее нет ключей. Разумеется, их забрал Вальдес. Она долго нажимала на звонок, барабанила в дверь руками и даже ногами. Она была уверена, что Вальдес дома, хотя свет был погашен во всех окнах.

Вальдес не открыл. Он лежал на постели, даже не сняв ботинки. Он заложил руки за голову. Он смотрел в потолок и улыбался.

В эту ночь Кристине пришлось ночевать у подружки. И шесть следующих ночей тоже. А через неделю Вальдес и Кристина помирились.

Больше Кристина никогда не упоминала о садомазохизме - даже полусловом.

Г лава 6

А Вальдес не забыл. Он не забывал ничего - ни хорошего, ни плохого. Он долго размышлял, в чем же состоит истинная мерзость того извращения, свидетелем которого он вынужденно стал в садомазоклубе. И скоро он понял. Все это являлось непристойной игрой - пародией на самое совершенное и превращение его в полное убожество. А самое совершенное - это, конечно, инквизиция. Это то, что нельзя трогать ни грязными руками, ни грязными мыслями.

Люди, встреченные им в клубе, играли в боль: они возбуждались от вида дешевых кожаных фетишей, но отгораживались от истинного страдания. Они прекрасно сознавали свою защищенность в современном обществе - имели гарантию, что стоит им потребовать от своего партнера прекратить и он прекратит немедленно.

Для Вальдеса все это было кощунством, опошлением того святого, что жило в его душе. Это все равно что мастурбировать, глядя на икону. Будь его воля - он бы помучил этих людей по-настоящему. Показал бы им хорошие пытки - на их собственной шкуре. Содрал бы с них кожу. Дал бы им почувствовать, что значит истинное, безысходное страдание - без надежды на спасение.

Кристина больше не вспоминала об этой гадости, даже без специального на то запрета со стороны Вальдеса. Однако в жизни самого Вальдеса после того дня начали происходить перемены. Ему вдруг снова захотелось чего-то настоящего - того, что занимало его жизнь до Кристины. Он лишил себя этого не специально - он просто забыл об этом, оглушенный любовью. Сейчас это - порождение далекого прошлого - снова позвало его.

В один из зимних дней, отмеченных слякотной сыростью, он нанял грузовик с крытым тентом и поехал в городок своей юности. Он терпеливо пообщался с матерью, сестрой и старшим братом, рассказал им о теперешней своей жизни, показал фотографии Кристины. Кристина родственникам понравилась. Он пришел в мастерскую к отчиму, поболтал с ним о ценах на автодетали, обсудил последнюю модель «BMW» и пообещал, что подарит старому Хавьеру новый компрессор. Он прогулялся по узким улочкам, по которым когда-то бродил в детстве, и даже приветливо махнул рукой одному из своих одноклассников, встретившемуся по пути. А потом с помощью шофера погрузил в фургон все содержимое своей комнаты, сохранявшееся матерью в нетронутости (честно говоря, мамаша изрядно побаивалась всех этих «ужасных приспособлений», хотя Вальдес и объяснял ей, что они являются только лишь копиями предметов старины). Из сарая были вытащены рабочие инструменты и пара станков - их также закинули в кузов. А потом Вальдес стоически перенес обязательные прощальные поцелуи и стариковские наставления, забрался в кабину и уехал. Он пообещал родителям приехать в гости через месяц - вместе с Кристиной. Но Вальдес никогда больше не Вернулся в свой город.

Днем раньше Вальдес подготовил большой гараж, Стоявший рядом с его домом. Он взял за никелированные рога мотоцикл, вывел его из гаража и поставил под навес у черного хода. Теперь это должно было стать новым местом обитания мотоцикла. А гаражу предстояло стать мастерской. Личной мастерской Вальдеса. Его местом работы, но в то же время и его священным местом.

Вальдес понял, чего не хватает в его жизни. Ему не хватало настоящей работы. Нет, пока он не собирался покидать свое место в автосервисе. Он только пришел к хозяину и сказал, что не будет больше старшим по производству, потому что не сможет приходить на работу каждый день. Он попросил перевести его на посменную работу три раза в неделю. В ответ на резонное замечание хозяина о том, что в таком случае Вальдес будет получать намного меньше, он лишь кивнул головой и сказал свое короткое неизменное «Bien».[ Хорошо (исп.).] Деньги… Вальдес всегда мог заработать их. Он не хотел больше быть начальником над ленивыми мудехарами. Пришла пора найти в этой жизни собственный путь. И почему-то Вальдес думал, что путь его отличается от жизненных путей обычных людей.

Таким образом Вальдес получил целых четыре свободных дня в неделю. Он проводил их в своей мастерской. Первый месяц он потратил на то, чтобы облицевать внутренние стены бетонного гаража серым базальтовым камнем. Снаружи гараж остался таким же, каким и был, но изнутри стал напоминать подвал средневековой крепости. Впрочем, это был довольно интересный подвал - не то чтобы уютный, но привлекательный в своей таинственной архаичности. У задней стены размещалась печь - не какой-нибудь несерьезный камин. годный лишь для обогрева пяток, а настоящая печь, в которой можно было калить железо, предназначенное для ковки. Посреди мастерской стояла массивная наковальня, вся в старых рубцах от ударов молота, а рядом - несколько наковаленок поменьше. В скобах, приклепанных к стенам, висели многочисленные инструменты. Глядя на них, можно было определить, что предназначены они для кузнечного ремесла - только не в нашу эпоху, а в старинные годы. Вальдес не собирался больше применять в своей работе технических изобретений двадцатого века - даже электричества. Произведения рук его имели происхождение из многовековой давности, а стало быть, и метод их изготовления должен был быть подобающим.

Вальдес никогда не учился современному кузнечному делу. Не нравились ему автоматизированные кузнечные цеха с их штамповочными станками и прессами, с их постоянным запахом газовой сварки. Даже книги, по которым Вальдес медленно, шаг за шагом, осваивал ремесло, были изданы не позже, чем во второй половине прошлого века. Зато то, что он творил, было не простым механическим изменением формы куска металла - в этом присутствовало настоящее искусство.

Что делал Вальдес в своей мастерской? То, что умел делать лучше всего, - орудия пытки. Неужели, скажете вы, может существовать такой большой спрос на орудия пытки в наше время да еще настоящие орудия - не какие-нибудь дешевые бутафорские, используемые уродами и извращенцами? Настоящие, изготовленные По старой технологии, а потому стоящие очень немалые деньги? Еще какой спрос! - отвечу я вам. Вполне устойчивый спрос у музеев, серьезных коллекционеров и просто у богатых людей, умеющих оценить интересую, экзотичную и к тому же хорошо сделанную вещь.

Конечно, сам Вальдес не смог бы найти должное количество покупателей по всему миру - продавцом он был никудышным. Но он нашел человека в одной из фирм, торгующих антиквариатом. Этот человек стал его торговым агентом - он занимался продажей того, что изготавливал Вальдес. Вальдес платил ему пятнадцать процентов от цены. Может быть, это было много; также может быть, что агент в чем-то обманывал его, как это свойственно всяким агентам… Все это мало волновало Вальдеса. Он предпочел бы вообще оставить все созданное его руками у себя в мастерской - только необходимость зарабатывать деньги для выкупа дома заставляла его продавать свои орудия. Сейчас Вальдес жил созиданием. Именно жил - в тот момент, когда раскаленное железо остывало и он видел, что из некогда бесформенного куска металла получился новый обруч для сжимания головы, прекрасный в своей функциональности, Вальдес чувствовал, что радость переполняет его. Он все реже выходил на улицу - неприятно ему было вспоминать каждый раз, что он по-прежнему живет в ненавистном двадцатом веке, загаженном автомобильными выхлопами. Неприятно было думать о том, что все предметы, которые он создал, останутся лишь игрушками для изумленного рассматривания и никогда не будут применены для правильного дела.

Для наказания грешников.

Финансовые дела Вальдеса шли все лучше и лучше. Через три месяца он обнаружил, что имеет заказов на полгода вперед и для того, чтобы их выполнить, ему придется трудиться в кузнице по двенадцать часов в день. Через три месяца и один день Вальдес уволился из мастерской. Через четыре месяца после того, как Вальдес перевез свой скарб в гараж, произошла первая большая неприятность, нарушившая его счастливое существование и заставившая вспомнить, что в мире существует еще что-то, кроме его кузницы и его работы.

Кристина не пришла ночевать.

В этот вечер Вальдес пришел домой страшно усталый, но, как всегда, удовлетворенный. И вдруг он обнаружил, что Кристины нет дома. Никто не приготовил ему ужин. Это было непривычно, это было странно. Когда Вальдес бросил работу в автосервисе, он одновременно и перестал подвозить Кристину с учебы. Ни к чему это было - она ездила на мотоцикле не хуже его, а он получил лишний повод не вылезать из своей священной берлоги. Вальдес поискал глазами какую-нибудь записку - да нет, о какой записке шла речь, если Кристина уехала еще утром и домой не заезжала? На всякий случай Вальдес выглянул через заднюю дверь дома. Мотоцикла, само собой, на месте не было. Вальдес хмуро покачал головой, закрыл все двери на засовы (от проклятых воров) и отправился на кухню.

Он умел готовить, но сейчас его тошнило от самой мысли о том, что он будет возиться у электроплиты, в то время как Кристина, чьей непосредственной обязанностью это было, в это же время развлекается где-то со своими беспутными друзьями. Поэтому Вальдес поужинал бутербродами с сыром, запив их жидковатым чаем, заваренным еще позавчера. Он чувствовал себя брошенным и несчастным. То, что час за часом копилось и росло в его душе, еще нельзя было назвать яростью, но раздражение это было окрашено в самый черный цвет. Он был уверен, что с Кристиной не случилось ничего плохого и задержалась она не из-за несчастного случая. Если с ней произошло что-нибудь плохое, он бы почувствовал это. Вальдес всегда знал, плохо Кристине или хорошо, - даже если она находилась очень далеко. И сейчас он ощущал всей своей душой, что ей хорошо, очень хорошо - намного лучше даже, чем с ним, Вальдесом. Вальдес вышагивал по комнатам, не зная, чем заняться. Единственное, чего ему хотелось, - найти место, где сейчас веселится Кристина, ворваться туда, надавать ей оплеух за то, что она заставила его так мучиться. Свернуть челюсти паре ее очкастых друзей, которые, без сомнения, бросятся защищать ее. Переломать им руки, которые, возможно, щупали его Кристину. А потом повалить Кристину на кровать, сорвать с нее маленькие непристойные трусики и изнасиловать, зажав ее рот рукой…

Зазвонил телефон и вырвал Вальдеса из жуткого темного туннеля, в который он забирался в своих мыслях все дальше и дальше. Вальдес переждал несколько телефонных трелей - не хотелось ему разговаривать с этой негодяйкой, выслушивать ее глупые объяснения - и все же взял трубку.

– Привет, милый! - В голосе Кристины присутствовала фальшивая оживленность, призванная скрыть смущение и неумелую ложь. - Слушай, мы тут готовимся к занятиям с подругой, с Адрианой, ну, ты ее знаешь. У нас большой семинар завтра, и мы выступаем с докладом. Очень важный семинар… Доклад большой, сложный, много материала… Слушай, милый, мы не успеваем. Извини, но мне придется остаться тут на ночь.

Она выпалила все это на одном дыхании - стремясь заболтать Вальдеса, сбить с толку, не дать подумать. Но Вальдес давно уже все обдумал. Он прекрасно знал, что никакая это не подготовка к семинару. Это пьяная вечеринка. Ему даже показалось, что он уловил ухом смех и приглушенную музыку на заднем фоне телефонного разговора. Почудилось, что из трубки доносится дыхание Кристины, отравленное вином. Он представил, как парни, вальяжно развалясь на диване, дымят сигаретами и отпускают шуточки в сторону Кристины, съежившейся в углу с телефонным аппаратом, а она машет им рукой и делает яростные глаза - заткнитесь, мол, ослы, вы что, не видите - со своим объясняюсь?! Чертова грешница.

– Кристина, где ты? - сказал Вальдес спокойным голосом, скрывая ярость, чтобы не испугать девчонку раньше времени. - Скажи мне адрес. Я за тобой приеду.

– Зачем, Вальдес? Я же говорю тебе - я готовлюсь к семинару! Я тут сижу вся обложенная учебниками. Я занимаюсь. Мне еще полдоклада писать, а потом еще несколько раз вслух его прочитать надо. Ну что ты переживаешь? Ты мне не веришь, что ли? Хочешь, я позову Адриану, она тебе скажет…

– Верю, - сказал Вальдес и положил трубку.

В гробу он видел эту Адриану. Ясно, что они заодно. Глупая обманщица. Могла бы честно предупредить заранее, что идет на вечеринку. Взять с собой его, Вальдеса. И что, он пошел бы? Да нет, ни за что бы не пошел. Терпеть он не мог этих самоуверенных хлыщей - однокурсников Кристины. А одну ее отпустил бы? Тоже вряд ли. Вино, дурацкая музыка, потные танцы с обжиманиями в темноте. Она должна приготовить ему ужин. Должна! Она оставила его без ужина, черт возьми!

Мысль о том, что он, рабочий человек, честный трутник, кормилец семьи, остался без ужина и вынужден был питаться убогими бутербродами, сорвала тормоз, все еще сдерживающий бешенство Вальдеса. Что, что делать? Он с ревом метнулся к комнате Кристины, рванул ручку двери. Дверь оказалась запертой на замок. Вальдес совсем потерял разум. На деревянную дверь обрушился град ударов, и через пять минут она превратилась в деревянные обломки.

Вальдес стоял и рассматривал израненные руки, по которым текла кровь. Он хорошо спустил пар, и теперь ему стало намного легче. Он даже слегка улыбнулся. Надо ж, как он раскурочил дурацкую дверь! Пожалуй, для таких случаев стоит завести большой боксерский мешок - нехорошо, когда страдает домашнее имущество.

В эту ночь Вальдес спал крепко и спокойно, как младенец.

Когда Кристина вернулась домой на следующий день после обеда, Вальдес все еще возился в своей мастерской. Кристина поднялась на второй этаж. Ее слегка подташнивало - пожалуй, выпила она вчера слишком много. И это не было связано с привязанностью к алкоголю - просто вчера она впервые за долгое время попала в компанию без Вальдеса и ощутила вдруг, как не хватает ей этой свободы. Вчера она не контролировала себя - она была просто собой, Кристиной Ромеро, и делала то, что хотела. А хотела она… Ну да, легко догадаться, чего она хотела. Хаким, поросенок этакий, конечно, воспользовался этим ее состоянием… Ну ладно, ничего. Это того стоило. В конце концов, Вальдес скучноват в сексе с извечной своей «позой миссионера». Слава богу, он ни о чем не догадывается. Вчера она так легко его уговорила…

Кристина увидела то, что осталось от двери ее комнаты, и вынуждена была прислониться к стене, чтобы не упасть. Ей стало дурно.

Она все больше боялась зверя. Того зверя, что жил в Вальдесе.

Глава 7

Вальдес объяснил Кристине, что сломал дверь потому, что ему показалось, что в комнату проникли воры. «Там был какой-то шум. А дверь была заперта, - сказал он. - Зачем ты запираешь дверь? Я же просил тебя не делать этого! Тебе нечего прятать в нашем доме».

Вальдес выглядел абсолютно спокойным и не вспоминал о вчерашнем. Он даже не спросил, как прошел семинар. Кристина приготовила великолепный ужин. Она внимательно всматривалась в лицо Вальдеса, пытаясь уловить в нем хоть какие-то оттенки недовольства, но не нашла ничего. Напротив, в этот вечер Вальдес был особенно нежен с ней в постели, и она заснула совершенно удовлетворенная.

Кристина решила, что все в порядке. Но Вальдес так не думал. Он знал, что все не так - какая-то мелкая вшивая дрянь, нечестивая дрянь подняла руку на то, что принадлежало ему. Это не столько расстроило его, сколько привело в состояние охотничьего азарта. Он чувствовал себя как инквизитор - человек, которому надлежало расследовать дело, найти грешника, скрывающегося под пристойной личиной, с пристрастием допросить его, дабы заставить его лживый язык произнести слова правды. А потом назначить ему наказание. Справедливое наказание…

Вальдес обнаружил, что, кроме ремесла кузнеца, существует еще одна ипостась, которая доставляет ему удовольствие и является для него естественной, ибо он был создан для нее. Он даже не знал, как назвать это занятие. Сыщик? Шпион? Частный детектив? Да нет, все это было не то. Он вдруг понял, что то, чем он сейчас занимается, - не просто мелкое расследование в собственных интересах. Это было предназначено ему свыше - пройти через страдания и унижение, чтобы найти свой путь и свое истинное предназначение.

Он называл себя инквизитором. «Расследователем» если перевести с латинского. Это слово точнее всего выражало его суть.

Вальдес обладал слишком заметной для испанца внешностью, но это же сослужило ему хорошую службу. Достаточно было надеть черный парик, приклеить густые усы и прикрыть светлые глаза темными очками - и никто уже не признал бы в нем прежнего Вальдеса. Кроме того, Вальдес обзавелся хитрым устройством, внешне неотличимым от обычного магнитофона-плеера. Этот аппаратик позволял ему подслушивать разговоры на большом расстоянии. Он хотел знать, о чем все-таки говорит его ненаглядная Кристина.

Вальдес быстро разобрался во всем. К некоторому его сожалению, ситуация оказалась простой, даже банальной. Он считал, что после того, как Кристина стала жить с ним, она переменилась - восприняла то хорошее, правильное и справедливое, что исходило от него. На самом деле она разделила мир на две части. В первую часть (самую большую) входили она и все привычные для нее люди. Во вторую часть - она и Вальдес. И в первой части все осталось по-прежнему, Кристина вовсе не собиралась отказываться от прошлых своих привычек - от игры в садомазохизм, от мелких интрижек с мальчиками, от вина и сигарет и даже от марихуаны, которую она, как выяснилось, курила почти каждую неделю. Особенно часто Вальдес видел ее в обществе студента-араба, которого звали Хаким Окам, - того самого, которого он некогда наблюдал из окна музея.

Что же держало свободолюбивую Кристину в доме Вальдеса и даже заставляло ее подчиняться ему? Друзья и подружки Кристины часто задавали ей этот вопрос. «Он действительно бывает невыносим в своих замшелых традициях, - отвечала обычно Кристина. - Но он умный, и мне это нравится. И он - настоящий мужик, не то что наши дурные студенты. Мне не хотелось бы бросать его только из-за того, что он думает, что все должны жить как в шестнадцатом веке. В конце концов, у каждого человека есть свой маленький сдвиг. Я думаю, со временем все наладится»…

Вальдесу тоже хотелось так думать. Во всяком случае, он не стал рубить сплеча и объявлять Кристине о том, что он знает все о ее жизни. Он любил ее и боялся, что она может уйти от него. Он понимал, что является довольно экстравагантной личностью, и отдавал должное усилиям Кристины спокойно относиться к его причудам. Вальдес вернулся к своей работе - у него было достаточно времени для того, чтобы обдумать предстоящий разговор с Кристиной.

Но разговор так и не получался. Вальдесу и Кристине нужна была большая, обстоятельная беседа двух любящих друг друга людей - может быть, нелицеприятная, но откровенная, должная навести порядок в их сложных взаимоотношениях. Вместо этого происходили почти ежедневные мелкие стычки - нервные, на грани скандала. Логические аргументы напрочь вытеснялись злобными эмоциональными выкриками. И в результате то, что Вальдес затевал как попытку преподнести своей подруге нравоучение, быстро превращалось в бессмысленную свару.

Вот пример одной вечерней семейной разборки. Вечером Кристина долго болтает по телефону на арабском зыке. Громко, не обращая внимания на Вальдеса. Ему Неприятно то, что он не может понять ни слова из ее Речи, но если бы это был какой-то другой язык - к примеру, английский или французский, он не обратил бы на это особого внимания. Арабский же не просто раздражает его, а выводит из себя.

– Кристи, - спрашивает он ее, когда она наконец, то заканчивает трепаться и кладет трубку, - когда это ты так научилась болтать на этом уродском языке?

Кристина вздрагивает, слыша его голос. Она поворачивается к Вальдесу, и нервозность уже светится в ее взгляде. А что он такого сказал? Любому понятно, что арабский язык отвратителен…

– Я же тебе говорила, - говорит Кристина раздраженным тоном. - Я тебе сто раз говорила, что я - специалист по арабике! Язык учу уже четвертый год. И вовсе он не уродский! Арабский - очень красивый язык. У них замечательная поэзия…

– Плевать мне на поэзию, - заявляет Вальдес. - Арабский - уродский язык. И сами арабы - отребье! Терпеть их не могу.

– И чем же они так тебе досадили? - интересуется Кристина. - Не дают тебе как следует зарабатывать?Это уже не первый их разговор на эту тему. В университете учится много арабов, и Вальдес знает, что Кристина часто и охотно общается с ними. Она, видите ли, считает, что хорошее знание арабского языка поможет ей в будущем сделать успешную карьеру. Господи, до чего ж наивны люди…

– На что ты рассчитываешь? - Вальдес язвительно усмехается. - Ты доверяешь словам своих приятелей - арабских парней? Что, мол, все они сыновья шейхов и обязательно помогут тебе устроиться в какую-нибудь крутейшую нефтяную компанию? Что ты должна удачно подстелиться под одного из них, а то и подо всех сразу, и тогда в недалеком будущем ты будешь купаться в роскоши и иметь собственный «Роллс-Ройс»? Только дурак может поверить в эти сказки. Мудехарам нельзя верить. Нет на свете более лживого народа, чем мудехары. Они считают всех, кто не арабы, людьми третьего сорта. А людям третьего сорта можно врать, как заблагорассудится…

– О чем ты говоришь?! - Кристина вскакивает на ноги, вспыхивает пунцовой розой - видать, Вальдес все-таки задел больное место. - Кто мне обещает? Под кого я стелюсь? Ты несешь полную чушь! Они хорошие люди! Они не виноваты в том, что родились арабами! Не виноваты в том, что не нравятся тебе! Я не знаю, кто тебе вообще нравится!

– Ты испанка! - наставительно произносит Вальдес и поднимает вверх указательный палец. - Ты - испанка и должна понимать, каково твое место и каково место жалких мудехаров. Все эти разговоры о равноценности разных народов - глупость! Мы, испанцы, когда-то завоевали половину мира и принесли истинную веру язычникам. А в это время мусульманские орды убивали христианских младенцев…

А кто сказал тебе, что я испанка? - Кристина упрямо наклоняет голову. - Кто такие вообще испанцы? Смесь из всех народов, что прошли через эти земли за последние полторы тысячи лет. Во всех нас, южных испанцах, течет арабская кровь, и ты знаешь это прекрасно! Моя бабушка была родом из Марокко! Да, я на четверть марокканка - в старые времена, столь любимые тобой, я называлась бы мориском! И если бы мы встретились тогда с тобой, а ты, мать твою, был бы, как и мечтал, инквизитором, ты бы даже не стал со мной разговаривать…

– Замолчи! Ты не арабка! И прекрати общаться с этой мразью…

Вальдес с сомнением оглядывает Кристину - действительно, длинноватый нос, слишком смуглая кожа. Нет, все это глупости! Его любимая Кристина не может быть арабкой.

– Я - арабка! - уже визжит Кристина, готовая вцепиться ногтями в лицо Вальдеса. - Я лучше буду арабкой, если ты - испанец! Ничтожество! Расист! Не трогай меня, скотина!!!

Кристина пулей вылетает из гостиной. Вальдес молча сидит, побагровев кожей лица, - сжимает и разжимает огромные кулаки, бессильные сделать что-либо в такой ситуации. Ну почему она так воспринимает каждое его слово?! Ведь он говорит ей очевидную правду, с которой нельзя спорить! Может быть, именно это так бесит ее?

Как хорошо бы было не мучиться немотой, когда она психует, а встать и отвесить ей хорошую оплеуху. Со всей силы - может быть, даже с небольшим последующим сотрясением мозга. Нельзя… Жаль, что он любит ее. Лучше бы ненавидел, тогда все было бы намного проще. У него появился бы весомый аргумент, неожиданный для нее. Он не стал бы с ней церемониться и позволять оскорблять себя.

Любовь - не всегда благо, сделал для себя вывод Вальдес. Любовь ослабляет человека. Она делает человека беззащитным, и тот, кто кажется самым дорогим и любимым, так и норовит ударить в незащищенное место.

Их с Кристиной отношения умирали долго - несколько месяцев. Кристина могла бы уйти намного раньше-и, вероятно, осталась бы в таком случае в живых. Что держало ее? Я думаю, деньги. Вальдес по-прежнему давал ей денег столько, сколько она просила, а просила она регулярно. Увы, такова самая обычная реальность - милая, неплохая и далеко не меркантильная девушка Кристина быстро привыкла жить в достатке, не отказывать себе в мелочах и не думать об экономии. И теперь она неделю за неделей, месяц за месяцем откладывала свой уход. Она думала: «Все, хватит! Покупаю себе куртку и ухожу. И еще сапоги. И кроссовки, конечно, - о лете нужно побеспокоиться заранее». Таким образом, расставание оттягивалось и оттягивалось, деньги таяли, а комната Кристины все больше начинала напоминать промтоварный склад. Согласитесь, это было не очень красиво - открыто готовиться к бегству, покупая вещички про запас за счет того, кому наставляешь рога. А самое главное, это было глупо. От хищных зверей нужно бежать побыстрее и не пытаться получить какую-то выгоду.

Кристина упустила время. Она не понимала, что Вальдес специально подкармливает ее - как барашка перед жертвоприношением, чтобы был красивее и глаже. Вальдес не терял времени. Самое главное, что он должен был сделать, это решить для самого себя, как он относится к Кристине и чем это может кончиться. К большому сожалению для Кристины, он решил это следующим образом: КРИСТИНА - ГРЕШНИЦА И ДОЛЖНА БЫТЬ НАКАЗАНА. Все личные отношения между ними отступали после такого вердикта на задний план - как бы Вальдес ни любил Кристину, справедливость была для него превыше всего. Более того, переступая через свою любовь, он страдал и тем возвышался. Таким образом, инквизитор Вальдес завершил свое расследование в поисках того негодяя, который мешал их с Кристиной жизни. И негодяем этим оказалась сама Кристина.

Бедная девочка Кристина. Она совершила много глупостей. Сперва она согласилась жить с Вальдесом - впрочем, это было простительно, потому что она искренне влюбилась в этого сильного и загадочного человека. Потом она долго жила с ним, несмотря на то что было очевидно, что жить с ним невозможно. В конце их с Вальдесом совместного проживания она уже боялась его - но боялась недостаточно сильно, не панически, и даже несколько презирала его: была уверена, что он так и не сможет хотя бы ударить ее. И это тоже было глупостью. Но самую большую глупость Кристина Ромеро совершила 28 января 1989 года. Эта глупость стала последней в ее жизни.

Она сама попалась в ловушку.

Возможно, если бы она оставила весь свой скарб в доме Вальдеса и однажды не вернулась и после этого переехала в другой город Испании, Вальдес не стал бы преследовать ее. Я даже думаю, что вероятнее всего так бы оно и было. В конце концов, Вальдес пока не был настоящим убийцей - он предпочитал фантазировать. Он казнил бы Кристину - с пытками, с костром и со всеми подобающими церемониями, но сделал бы это в своем воображении. Можно предположить, что в таком случае его первой жертвой стала бы следующая после Кристины сожительница Вальдеса. А может быть, и нет - не нам об этом судить. Так или иначе, судьба выкинула кости в определенной последовательности, приведшей ко всем остальным событиям, и зимой 1989 года Кристина Ромеро, окончательно уже решившись на разрыв, заглянула поздним вечером (в 21 час 45 минут) в мастерскую Диего Санчеса, именующего себя Вальдесом. Она нажала на кнопку звонка; ворота, автоматически поднимаемые гидравлической системой, поднялись вверх, и Кристина прошла внутрь. Она была настроена весьма решительно. Для этого она полчаса назад выпила сто пятьдесят граммов неразбавленного виски.

– Значит, так, - выпалила она, мысленно подбадривая себя. - Вальдес, мне не хочется это говорить… но… В общем, я ухожу.

– Ага, - произнес Вальдес.

Лицо его болезненно скривилось. Она ждала этого, она точно знала, какая именно гримаса появится на его худом, ненавидимом уже ею лице. Вальдес со звоном бросил на пол гигантские железные клещи, которыми держал кусок раскаленного докрасна железа. Снял загрязненные дочерна рукавицы и аккуратно положил их на полку. Взял с этой же полки дистанционный пульт управления и нажал на кнопку.

Ворота сзади Кристины опустились. Ей показалось, что они обрушились вниз с грохочущим железным лязгом. Они отрезали от нее пространство всего остального мира, оставив от него только этот огрызок в виде гаража. Кристина вздрогнула.

И сразу же вскрикнула, разглядев место, куда она попала. Она испугалась до смерти, едва не описалась от страха, закусила зубами костяшки пальцев, чтобы не начать плакать в полный голос. Она впервые увидела, во что превратилась мастерская Вальдеса за последний месяц.

Теперь это был настоящий зал пыток.

Мрачное помещение освещалось огнем печи и высокими, почти метровыми свечами, вставленными в настольные тройные канделябры. Красные блики бесновались на почерневших от копоти стенах. Около разверстой пасти печи стояла открытая жаровня на корявых высоких ножках, и в ней кровавыми дьявольскими глазами вспыхивали угли. А к жаровне прислонились в ожидании страшной своей работы чугунные вилы с двумя толстыми тупыми зубцами. Кристина хорошо знала, для чего они были предназначены - для прижигания кожи. «Кобыла», которую Вальдее долгие годы использовал в качестве холостяцкой кровати, была приведена в рабочее состояние - приклепана в наклонном положении к стене, и веревки на ней полуистерлись, словно не раз она уже была опробована в деле. Колодки и вороты… Воронки и щипцы… Хомуты и обручи с закручивающимися винтами… Чудовищные рожи железных масок на полках… Кресла и станки, утыканные острыми шипами… Никогда, ни в каком музее Кристина не видела одновременно такого количества орудий истязания человеческой плоти. Можно было предположить, что все это предметы, сделанные Вальдесом на заказ и предназначенные для продажи. Но к чему эти острые ржавые крюки, ввинченные в потолок и вызывающие мысль о подвешенных свиных тушах на бойне? Почему вода в большом луженом чане имеет розовый оттенок - не смытая ли это кровь? Боже мой, куда она попала?…

– Открой дверь. - Кристина едва услышала свой голос, настолько вдруг ослабли ее голосовые связки.

– Чтобы ты ушла, да?

– Да. Да. П-пожалуйста, Вальдес…

– Что же тебе мешало уйти раньше?

Вальдес медленно раздевался. Развязал тесемки и снял толстый брезентовый фартук. Стащил через голову серую полотняную рубаху, прожженную во многих местах.

– Вальдес, перестань…

– Я задал вопрос. - Голос Вальдеса звучал сейчас во всей своей красоте, играл всеми оттенками эротичной нежности. - Я задал вопрос, моя дорогая, ненаглядная девочка Кристи, и я хочу получить на него ответ. Почему ты не ушла раньше?

– Я… Я боялась сказать это. Я боялась тебя, Вальдес.

– О, нет! - Вальдес, голый по пояс, перемазанный черными полосами сажи, погрозил Кристине пальцем. - это совсем не так, сокровище души моей! Если бы ты действительно боялась, ты бы просто ушла! Ушла, да… Это так просто… - Вальдес широко развел руки. - Но гы использовала меня. Использовала. Ты тратила мои деньги - ты покупала на них красивые вещи, а также вино, много вина… И наркотики… Ты курила марихуану, плохая девочка. А еще ты совокуплялась. Ты подставляла свою мокрую пещерку, жадную до удовольствий, плохим арабским парням…

– Нет! Ты говоришь глупости!

– Я говорю глупости… - Вальдес уже не просто говорил, он мурлыкал, убаюканный собственным истомным голосом. - Я глупый парень, да… Моя девушка возлежала в постели с плохими арабскими мальчиками, и они трахали ее, а также она стояла на четвереньках, подставляя им свою попку, и еще она сосала, сосала, сосала… А я платил за все это - тупой испанский cabron.[ Козел (исп.).] Что ж, поделом мне, поделом…

Вальдес завороженно кружился по залу, расставив руки и глядя в потолок. Он был уже совершенно гол и дико возбужден. Кристина не могла видеть этого. Она села на пол, спиной к стене, закрыла голову руками и зарыдала.

– Ты плачешь? Ты испугана? Почему? - Она не видела, но чувствовала, что он встал рядом с ней на колени. - Что пугает тебя в этом хорошем, священном месте? Ты же всегда приходила в экстаз, когда видела Всякие ужасные механические штучки. Посмотри, как здесь красиво! Ты должна быть довольна. Должна быть счастлива! Я много трудился. Я приготовил все это специально для тебя, моя маленькая любимая шлюшка… Кристина начала осознавать, что происходит. Крыша Вальдеса съехала напрочь. Пульт… Ей нужно было добраться до пульта, который открывал ворота. Любой ценой.

– Вальдес… - Она открыла глаза и увидела его бледное лицо прямо перед собой. - Ты ведь хочешь меня, да? Прямо сейчас…

– Да… Я всегда хочу тебя, Кристи, грешница. Но ты пренебрегаешь мною. Ты предпочитаешь плохих мальчиков…

– Я хочу! Хочу тебя! - Кристина выпрямилась, оказалась на коленях - лицом к лицу с Вальдесом. Она набросилась на него - обхватила его шею руками, впилась в его губы жадным вампирским поцелуем, уронила его, и они вместе покатились по полу. Кристина лихорадочно шарила рукой по телу Вальдеса - она уже и вправду изнемогала от желания, она истекала соком, Но она не успела сделать ничего - удар кулаком в живот оторвал ее от Вальдеса и заставил скрючиться в позе зародыша.

– Ты спешишь, спешишь… - Вальдес вскочил на ноги, вышагивал теперь по кузнице как журавль. - Нельзя так спешить, моя милая плохая Кристи, сколько раз я говорил тебе об этом. Я еще не рассказал тебе сказку на ночь… Я еще не согрел для тебя молоко с медом. Я не подарил тебе розы. Любимые розы из моего огорода. Красные, красные розы…

Кристина наконец-то сделала вдох и мучительно закашлялась. Ей показалось, что что-то внутри ее разорвалось. Ее никогда не били так больно.

– Вальдес… Зачем ты бьешь меня?

– Ты просила! - Вальдес поднял руки вверх. - О да, когда-то ты просила тебя ударить! Ты забыла об этом? Сегодня я решил удовлетворить твое желание. Ты ведь счастлива, да?

– Ты - ублюдок!

И тут же - удар ногой по ребрам - такой молниеносный, что Кристина не успела даже среагировать. Болезненный короткий крик - и плач навзрыд.

– Ты не ответила на мой вопрос, дорогая. - Сладкий, как патока, голос Вальдеса расплывался в ушах. - Ты счастлива?

– Нет (шепотом).

Еще удар - более сильный. Крик.

– Извини, Кристи, я плохо слышу. Так ты счастлива теперь?

– Да… (почти неслышно).

– Отлично! - Вальдес улыбнулся широко, тонкий его рот растянулся от уха до уха. - Кажется, ты говорила что-то насчет заняться любовью?

– Отпусти меня…

– Я отпущу тебя. Конечно, отпущу, дорогая. И даже отдам тебе все твои новые тряпочки. Ты будешь любоваться ими. Ты будешь смотреть на них, и вспоминать меня, и думать о том, какой я хороший и справедливый человек. Но сперва ты должна доставить мне удовольствие. Я только что сделал счастливым тебя - и теперь ты у меня в долгу.

– Чего ты хочешь?

– Встань. Это неприлично - валяться так на грязном полу. Ты испачкала свою красивую одежду. Замарашка.

Кристина оперлась рукой о каменный пол и начала Подниматься, сдерживая рыдания. Она старалась не совершать резких движений. Все обойдется. Не может быть, чтоб не обошлось, - успокаивала она себя… Зимняя куртка смягчила удары - кажется, ребра не сломаны. Она хотела протянуть руку Вальдесу, чтобы он помог ей встать, и тут же передумала. Это могло спровоцировать его на новый удар. Держаться подальше от него… Подальше.

– Молодец, Кристи. Умница. Раздевайся. Здесь так жарко…

Он возьмет ее. Может быть, даже грубо изнасилует ее, но удовлетворит свою похоть, и на этом все кончится. И она уйдет, чтобы никогда больше не вспоминать о нем - даже в страшных снах.

– Сейчас… Вальдес, милый, я сделаю все, что ты хочешь. Только не бей меня. Пожалуйста!

Он молча покачивал головой, глядя, как она неловко прыгает на одной ноге, стягивая с себя узкие джинсы. Как заводит руки за спину, чтобы расстегнуть замок бюстгальтера. Как снимает трусики.

Она была красивой грешницей. Дьявольски красивой. Соблазнительной.

– От тебя плохо пахнет, - сказал он. - Ты грязная. Пойдем, я помою тебя.

– Где?

– У меня есть чудесная ванна. - Он ткнул пальцем в безобразную лохань с водой. - Джакузи. Жемчужная джакузи.

– Вальдес, не надо.

– Ты хочешь остаться грязной? - Левая бровь Вальдеса вопросительно поползла вверх, и Кристина едва не опрометью бросилась к чану. Только не сердить его…

Вода была теплой - противно теплой, от нее воняло окалиной и еще чем-то тухлым. Наплевать… Лезь, бедная Кристи. Надеюсь, он не утопит тебя прямо здесь… Вальдес нес в руке большой кусок желтого мыла - дешевого, с мерзким запахом. Он плюхнулся в чан, и вода выплеснулась на пол.

– Встань, милая.

Девушка встала. Вальдес сидел на дне, и мокрый треугольничек - любимый ее треугольничек, который она подбрила только сегодня утром, находился прямо напротив его глаз.

– О, как красиво, - промурлыкал Вальдес. - Ты постаралась, Кристи. Ты привела все в порядок. Для кого ты так старалась? Для него, Хакима? Для плохого мудехара? Ты уже успела перепихнуться с ним сегодня?

Успела, кстати. Господи, кто бы знал, во что выльется этот так прекрасно начавшийся вечер…

– Вальдес, я не сплю ни с кем. Честное слово. Пожалуйста, не говори гадостей. Я ни в чем перед тобой не виновата.

– Врушка. Маленькая врушка. - Вальдес хищно втянул ноздрями влажный воздух. - Я чувствую чужой запах. Ты перепихнулась с мудехаром. Часа три назад. Ты грязная. Надо как следует помыть тебя.

Он намылил руку, расставил ей ноги пошире и начал погружать пальцы все глубже и глубже - медленно, совершая ими круговые движения. Кристина открыла рот и задохнулась от удовольствия. Горячие волны, мучительные в бесстыдной своей сладости, пробежали по ее Телу снизу вверх. Кристина не выдержала, наклонилась, обхватила ладонями голову Вальдеса и начала покрывать его макушку поцелуями.

– Вальдес… Милый… - шептала она, вздрагивая. - Возьми меня… Сейчас! Не мучай меня. Мы просто сделаем это, и нам будет хорошо. И мы простим друг друга… Как прощали всегда.

– Конечно. Конечно, - бормотал Вальдес, намыливая и обмывая девушку. - Пойдем. Пойдем, моя милая. Ты познаешь блаженство.

Он поднял ее сильными руками и понес куда-то. Кристина закрыла глаза. Она уже забыла об ударах, которыми он ее наградил. Она плавала во влажной истоме. Она не думала о том, что происходит. Он открыла глаза только тогда, когда широкие ремни из грубой сыромятной кожи прижали ее руки и ноги к чему-то неприятно твердому. И обнаружила, что распята в полунаклонном положении на «кобыле».

Перед ней стояла фигура в сером мешковатом балахоне, с капюшоном, низко надвинутым на глаза.

– Милый, ну что ты? Ты думаешь, нам будет так удобно?

– Кристина Глориэта Ромеро! - Прозвучавший голос был неожиданно холоден и беспристрастен. - Признаешь ли ты грехи свои?

– Какие грехи? Вальдес, перестань!

– Признаешь ли ты, что многажды вступала в непристойную, греховную связь с нечестивым мудехаром по имени Хаким Окам?

– Нет, ваше преосвященство. Не признаю.

Она поняла. Он хотел поиграть. Его любимая игра в инквизицию - он всегда мечтал об этом. Хорошо, поиграем. Это даже забавно.

– Кристина Ромеро! Во второй раз вопрошаю тебя - признаешь ли ты богопротивную связь с вышеупомянутым магометанином?

– Нет! - громко произнесла девушка и даже гордо откинула голову - насколько это позволяли сделать деревянные перекладины «кобылы».

– Кристина Ромеро, ты лжешь и отрицаешь правду, очевидную для проницательного расследователя. Я в третий и последний раз призываю тебя искренне раскаяться, а также предупреждаю, что в случае упорства к тебе будут применены справедливые меры воздействия.

Кристине показалось, что ее окатили ледяной водой. Она хорошо знала, что означают эти слова. Она читала кодекс допроса инквизиции. Пытки… Каков подонок! Неужели он все-таки осмелится?!

– Милостивый господин инквизитор! - быстро заговорила она. - Богом клянусь вам, что никоим образом не замешана в том отвратительном поступке, в коем вы меня обвиняете! Я никогда и ни при каких обстоятельствах не вступала в непристойную связь ни с одним из нечестивых магометан!

– Грязная ложь! - громко провозгласил Вальдес, и в руках его появился какой-то металлический предмет. - Дабы облегчить тебе раскаяние, ты приговариваешься к пытанию грушей.

– Нет, скотина! - закричала Кристина во весь голос. - Ублюдок! Оставь меня в покое!

Знала она, что называлось грушей. Мерзкий предмет с винтом, который вводился во влагалище. Далее винт поворачивался, груша раздвигалась на четыре острых лепестка, впивающихся в нежную плоть… Кристина задергалась на «кобыле», но ремни держали крепко и не оставляли ей каких-либо шансов избежать пытки.

– Как ты смеешь оскорблять господина инквизитора, ничтожная грешница? - Вальдес хватил ее жесткими пальцами за лицо, сжал щеки так, что губы девушки вытянулись в трубочку. - Ты хочешь, чтобы я зашил тебе рот? Я сделаю это!

– Простите великодушно, господин инквизитор, - прошептала Кристина. - Я раскаиваюсь! Я согрешила! Я признаю свою связь с Хакимом.

– Непристойную, богопротивную связь с мудехаром Хакимом Окамом, - поправил ее Вальдес.

– Непристойную, богопротивную связь с мудехаром Хакимом Окамом, - повторила Кристина. Каждое слово давалось ей с огромным трудом.

– Прекрасно! - Вальдес откинул капюшон с головы, и Кристина увидела, что он широко, радостно улыбается. - Рад слышать, что ты наконец-то сказала правду. А теперь приступим…

Он наклонился и стал просовывать холодный металлический наконечник груши между ее разведенных ног.

– Что ты делаешь?! - прохрипела она. - Я же призналась!…

– Великолепно! Но признание не отменяет пытки. Возможно, раскаяние твое было неискренним. Кроме того, отпуская грешника без пыток, мы совершаем преступление над его душой…

Груша скользнула внутрь почти безболезненно - Вальдес намазал ее все тем же самым мылом. Но Кристина едва не теряла сознание от страха.

– Я освобожу тебя, - неожиданно сказал Вальдес. - Освобожу и даже не причиню тебе боли. Только ты должна позвонить Хакиму.

– Зачем?

– Скажи ему, чтобы он пришел сюда.

– Он не придет. Он ужасно боится тебя.

– Придет… Ради тебя - придет.

– Нет! Он почувствует, что что-то не так. Он не приедет. Или приведет полицию.

– Ты поговоришь с ним так, что он примчится сюда радостно - как на крыльях. Иначе мне придется сделать тебе очень больно.

С этими словами Вальдес повернул винт груши - чуть-чуть, но дыхание Кристины перехватило от болезненного распирания там, внутри.

– Ты поняла меня?

– Поняла.

Вальдес набрал номер телефона Хакима - оказывается, он знал его прекрасно - и приложил трубку к уху Кристины.

– Да? - Голос Хакима был настолько дорог ей, настолько далек от того безысходного ужаса, в котором пребывала сейчас Кристина, что она едва сдержалась, чтоб не заплакать.

– Хаким, слушай. Я поговорила с Вальдесом.

– И что? - Голос араба раздавался из динамика, укрепленного на стене, и Вальдес слышал весь разговор.

– Ты не поверишь. Он отнесся к этому совершенно спокойно. Оказывается, у него уже целый месяц есть другая девушка. Он хочет жить с ней. Хаким, милый… Вальдес хочет, чтобы я забрала свои вещи прямо сейчас. Ты приедешь, да? Пожалуйста.

Вальдес морщился, когда слышал, как ловко лжет эта красивая негодяйка. Она обманывала его всегда! И сколько нежности сейчас в ее голосе! Вальдес едва сдержался, чтобы не ударить ее по лицу. Подождать… Ему нужен этот шакал. Пусть только он приедет…

– Я приеду с Хафизом, - сказал Хаким после полуминутного раздумья. - Мы сейчас заберем тебя, Кристи.

Это уже лишнее…

Вальдес повернул винт еще немного, и тело девушки вздрогнуло от боли. По ногам ее потекла тонкая струйка крови.

– Нет. - Кристина хорошо владела собой - не выдала себя нечаянным криком, голос ее был тверд. - Нет, ты приедешь один. Ты же знаешь Вальдеса - он терпеть не может, если хоть какая-то мелочь делается не так, как он решил. Он упрям как осел. Он взбеленится, и все пойдет насмарку. Я договорилась с ним - не порти все, Хаким. Ну, хорошо?

– Хорошо. - Хаким помолчал немного. - Кристина, он не слышит тебя сейчас? Ты одна разговариваешь?

– Да. Конечно.

– Действительно все в порядке? Нет никакой опасности.

– Да говорю тебе - нет! Приезжай быстрее, я тут уже вся издергалась. Приезжай к гаражу.

– Почему к гаражу?

– Там мои вещи. Они уже упакованы!

Разговор принимал слишком затяжное течение. Вальдес крест-накрест провел пальцем по губам. Закругляйся, мол.

– Все, он идет сюда. Пока. Целую, - торопливо сказала Кристина, и Вальдес нажал на кнопку отключения связи.

* * *

Хаким подъехал на своем «Рено» через полчаса. Вальдес уже ждал его у гаража, зябко кутаясь в плащ.

– Привет, - сказал он нейтральным тоном и протянул руку.

– Привет. - Хаким осторожно ответил на рукопожатие, и кисть его утонула в железной клешне Вальдеса. - А где Кристина?

– Она в гараже. Болтается на крюке. Я еще не успел освежевать ее как следует.

Рот Хакима изумленно открылся, глаза его полезли из орбит. Он попытался вырвать свою руку из захвата Вальдеса, но не тут-то было. Вальдес сдавил ее так, что затрещали кости. Хаким упал на колени, извиваясь от боли и хватая ртом воздух.

– Спокойно, плохой мудехарский мальчик, - произнес Вальдес. - Ты хотел видеть свою Кристину? Полюбуйся на нее.

Ворота поползли вверх, и Хаким увидел…

Впрочем, поберегу ваши нервы. Могу вас заверить, что в том, что увидел Хаким, не было ничего хорошего.

Через полчаса Хаким превратился в то же самое. Вальдес старательно потрудился над ним. А еще через десять минут к гаражу Вальдеса подъехала полицейская машина. Хаким договорился, что если через час не вернется, то его приятель Хафиз вызовет полицию.

Вальдес, он же Диего Санчес, сдался полиции безропотно. Он не собирался сопротивляться. По большому счету, ему было уже на все наплевать. Его справедливость восторжествовала.

Его упекли в тюрьму на десять лет. Но через шесть лет он уже вышел на свободу.

И в чем же тут суть? - спросите вы. В истории, которую ты рассказал нам, нет никакого волшебства. Какое отношение все это имеет к Мигелю, Ань Цзян и прочим Посвященным? Что случилось с Вальдесом? Как он попал в Светлый Мир? Зачем он украл Лурдес?

Отношение самое прямое. Но об этом чуть позже. Потерпите. Всему свое время.

Часть III

Мигель: Блуждание в темном лесу

Глава 1

Итак, я лежал и вспоминал жизнь в своем родном мире - обычном мире обыкновенных людей. Мире, который Демид и Ван называли Средним или Цветным. Я прокрутил в своих воспоминаниях время, когда мы жили с Лурдес. Я вспомнил то, что ее украл странный и мерзкий тип по имени Вальдес. И на этом мои воспоминания были прерваны.

Я увидел, как нечто похожее на гигантского белого червя проползает через щель в стене сарая. Я рывком вскочил на ноги и схватил тесак, но было уже поздно. Червь потянулся к деревянному засову, запиравшему дверь, и на конце его выросла человеческая кисть - вполне обычная, с пальцами и даже ногтями. Она схватилась за перекладину засова и одним рывком откинула ее. А потом пальцы руки сложились в здоровенный кукиш, закачавшийся прямо перед моим носом. Вальдес Длиннорукий, черт его дери! Я махнул ножом, но рука ловко увернулась, скользнула по полу, втянулась обратно в щель и исчезла. Дверь распахнулась, и в сарай с молодецким гиком ввалился десяток стражников. Я даже не успел никого задеть своим тесаком - меня просто снесли с ног. Последнее, что я успел сделать, - бросить взгляд на тюфяк, на котором только что лежала Цзян.

Цзян там не было. Лежала только ее раскиданная одежда.

* * *

Сарай обыскали тщательно. Залезли и в подпол. Цзян, естественно, не нашли. Мне дали возможность одеться. Теперь я стоял на травянистой площадке перед сараем и глядел на Вальдеса. Он стоял метрах в пяти от меня - видимо, все же побаивался, что я нанесу ему телесные повреждения. Меня не связали, но стражники наставили на меня острия своих копий. Деревенские жители стояли толпой в стороне от площадки. Мне показалось, что я читаю в их взглядах сочувствие.

– Где твоя подружка? - произнес Вальдес.

Ну и голосочек у него был! С таким голосом можно оперу исполнять. Партии тенора - вместо Лучано Паваротти. Надо ж, у такого гада - и такой красивый тембр. Ему больше подошло бы что-нибудь зловещее и скрежещущее.

– Какая моя подружка? - поинтересовался я. - Ты имеешь в виду Лурдес? Тебе лучше знать, где она, скотина ты мерзкая!

Меня тут же огрели по спине древком копья. Очень больно, кстати. Наверное, тут не было принято оскорблять Великого Инквизитора и называть его мерзкой скотиной. Дикий народ…

– Где твоя подружка? - повторил Вальдес, не поведя и бровью. - Где демоничка-оборотень по имени Цзян?

Откуда этот проныра знает ее имя? Ах да, он же из Цветного Мира! Интересно, а что он про меня знает?

– Она пошла в лесочек пописать, - скромно сказал я. - Вчера вечером. И ее сожрали мясоверты. Мне очень жаль. Она была хорошей девочкой.

– А это что? - Вальдес потряс в воздухе одеждой Анютки. - Она что, ушла голая?

– Ну почему же, господин Вальдес? Это ее, так сказать, местная одежда. А в лес она ушла в джинсах, кроссовках и модной кофточке из полиэстера. Блестящей такой зеленой кофточке - в «кислотном» стиле. Ты ведь знаешь, что такое джинсы, кроссовки и полиэстер, правда, Вальдес? Не забыл еще Цветной Мир?

Люди вокруг недоуменно переглянулись, услышав незнакомые слова.

– Прекрати богохульствовать, демоник! - рявкнул инквизитор. - Говори, где находятся укрывавшие тебя негодяи - Мартин и его сыновья? Они должны быть преданы суду за укрывание демоника!

– А вот этого я на самом деле не знаю, белобрысый придурок, - с облегчением сказал я. - Очень рад, если они успели удрать от тебя и от твоего вонючего правосудия. Черта с два ты их теперь найдешь! Здесь не город - здесь Дальние земли…

Я не успел договорить. Руки Вальдеса молниеносно вытянулись и сомкнулись на моем горле. Кадык мой захрустел.

– Я мог бы удушить тебя сейчас, проклятый демоник! - произнес Вальдес, испепеляя меня бешеным сиянием глаз. - Но по закону тебя надо судить и предать огню, негодяй! Теперь ты не избежишь справедливого возмездия! Я сожгу тебя живьем!

Я схватился руками за запястья инквизитора и тщетно пытался оторвать их от своего горла. Я пришел в дикую ярость - и причиной ее был этот человек, Вальдес. Он достал меня своим паскудством еще в нашем мире, но там действовали цивилизованные законы, и он вынужден был действовать тайно. Здесь он сам придумывал законы и исполнял их, против него не было защиты. Я впивался в его руки ногтями, шипел и дергался, как хорек, попавшийся в капкан, и все же не мог ничего сделать. Я все более раскалялся от ненависти, глаза мои застилала красная пелена…

И вдруг пламя охватило меня.

Вальдес заорал от боли, обожженные его руки разжались, отпустили бедную мою глотку, резко сократились и отдернулись, как щупальца осьминога. Я с ужасом обнаружил, что полыхаю, как сноп соломы. Что это? Меня уже предали огню - без суда и следствия? Удушливый дым горящей одежды заставил меня согнуться в спазматическом кашле. Впрочем, одежды моей хватило ненадолго - она развалилась, слетела на землю чадящими обрывками. Но и голый я продолжал гореть, весь был покрыт бушующим огнем - языки пламени исходили из моего тела, как из газовой горелки. С воплем я бросился вперед, на кольцо стражников. «Помогите! Потушите меня!» - визжал я, совершенно обезумев. Я вцепился в одного из солдат - засаленная одежда его сразу вспыхнула, он с ужасными криками начал кататься на земле, сбивая огонь. «Проклятый демоник! Он горит! Горит живьем!!!» - орали все вокруг. Я метался по кольцу, а стражники бегали от меня, не пытаясь даже ткнуть в меня копьем или алебардой. Я уже прощался с жизнью.

И вдруг я понял, что не чувствую ни малейшего жара. Я провел рукой по голове - даже волосы мои не горели. Мой огонь, без сомнения, был самым настоящим - во всяком случае, он был обжигающим и даже смертоносным для всех остальных. Моею же кожей он ощущался как легкий ветерок.

Я начал понимать, что произошло. В этом мире, Кларвельте, я был демоником, и у меня должно было появиться какое-нибудь волшебное качество. Вот, значит, как это выглядит. Я умел гореть - красиво и весьма эффективно. Без всякого вреда для себя.

Еще через долю секунды я сообразил, что не стоит показывать остальным то, что для меня мой огонь безвреден. В этой ситуации лучшим выходом для меня было сгореть насмерть. Умереть совершенно официально. Поэтому я простер руки к небу и завопил, стараясь вложить в свой крик как можно больше страдания и нестерпимой боли. «О, Госпожа Дум! - голосил я так, что закладывало уши. - Я умираю!!! Ты наказала меня, справедливая Госпожа Дум! Сейчас я сгорю, и нечестивый прах мой будет развеян ветром! О, как мне больно!!!»

Я почесал голую закопченную ягодицу и бросился куда глаза глядят. А глядели они в поле, рядом с которым стоял наш сарай. Стражники разбегались передо мной как куры - с испуганным кудахтаньем. Вальдес не преследовал меня. Главным его оружием были вытягивающиеся руки, но попробуй схвати такой горячий пирожок, каким сейчас был я.

Я орал как оглашенный и несся по полю огромным живым факелом, поджигая траву на своем пути. Пожалуй, ассоциация каскадеров могла бы присудить мне за это особый приз. Горящий голый человек - это что-то новенькое. Жаль, что ни у кого из присутствующих не было видеокамеры. Это стоило заснять.

На краю поля, у самой кромки леса, стоял большой аккуратно сметанный стог. К нему-то я и направился. Ударился в него с размаху, и он сразу же вспыхнул, словно только и ждал этого. Я метнулся вбок и оказался сзади стога. Надеюсь, у меня все получилось так, как нужно. Те, кто наблюдал зрелище из деревни, видели только сноп яркого пламени, поднимающегося до самого неба. Я выпал из их поля зрения.

Неплохо. Только вот что мне делать дальше? По логике вещей, мне нужно было нырнуть в лес и затаиться там. Но для этого существовали два препятствия. Во-первых, я продолжал гореть, словно облитый бензином, и мог подпалить лес к чертовой матери. Во-вторых, я вовсе не был уверен в безопасности этого леса. Я хорошо помнил, как недавно меня чуть не разорвали на части мясоверты. Эта рощица была светлее, чем порченый лес, доброжелательнее с виду, но я не доверял ей. По-моему, она притворялась, заманивала меня внутрь себя, чтобы как следует мной пообедать. Стог полыхал, заслоняя меня своим пламенем. У меня было время подумать. Я решил начать с собственного огня.

«Эй, ты, огонь, ну-ка погас, в натуре!» - приказал я, для верности слегка растопырив пальцы. Огонь и не «думал уменьшаться. Я обратился к огню строго - не помогло. Ласково - без толку. Обматерил его по-русски, по-испански, по-английски и на местном диалекте -огонь продолжал полыхать как ни в чем не бывало.

Да, дела… Я грустно вздохнул - что ж мне, так и гореть синим пламенем всю жизнь? Жаль, что я не газовая плита. Повернул ручку, и все в порядке. Я представил себе старенькую кухонную плиту, что стояла дома у моей мамы. Такая белая, эмалированная, с четырьмя черными ручками для горелок и одной коричневой - для духовки. Мысленно я дотронулся до самой левой ручки.

Пламя на моей левой ноге исчезло.

Боясь дышать, чтоб не спугнуть удачу, я закрыл глаза и медленно повернул все ручки одну за другой. И даже перекрыл газовый кран - для надежности.

И тут же на меня пахнуло нестерпимым жаром. Я с воплем отпрянул в сторону и открыл глаза. Сам я уже не горел, зато полыхающий стог начал припекать меня, как жаровня - кусок мяса. Мой собственный огонь больше не защищал меня от огня чужого. Прыгая как заяц по островкам травы, сохранившимся на тлеющем дерне, я помчался к лесу.

Стог между тем догорал. Небольшое поле, окруженное лесом, было совершенно открыто взгляду из деревни. Мне некуда было спрятаться при всем желании - разве что закопаться в землю. Я перекрестился как умел (интересно, действовало ли это в Кларвельте?) и сделал свой первый шаг на траву леса.

Два десятка шагов… Две сотни… Как ни странно, никаких явных признаков опасности. Может быть, местные мутанты отсыпаются утром после удачной ночной охоты? Жутковатое место, конечно… Деревья с идеально гладкими стволами без коры - на высоте двух человеческих ростов начинаются кроны, смыкающиеся между собой, поэтому солнечные лучи слабо проникают сюда, вниз, и трава на земле почти не растет. Ей не хватает света. Голая мягкая почва пружинит под ногами. Вся жизнь леса - где-то там, вверху. Птицы не поют - вместо этого в листве хруст и подозрительное голодное чмоканье. Металлическое вжиканье, словно кто-то точит нож. «Точат ножи булатные, хотят меня зарезати»…

А чего еще ждать? Чужой мир, чужая природа. Я попытался представить существо, издающее такое ножевое вжиканье. Представил… Фантазия у меня работала хорошо - пожалуй, даже слишком хорошо. Зеленая гладкая шкура, сливающаяся с цветом листьев. Какой личины эта тварь? Ну, предположим, как леопард - меньше просто неинтересно. Крылья? Обойдется без крыльев. Длинный гибкий хвост с ядовитым жалом на конце - как у мантикоры из компьютерной игры «Герои». Герой, естественно, - я. Дальше - кошачья голова. Нет, почему кошачья? Это уже стереотип. Голова будет безобразная, бородавчатая, покрытая крупной чешуей. Не совсем крокодилья - скорее башка старого болотного дракона с единственным сохранившимся глазом - мутным и желтым. Здорово! И зубы, конечно. Какие зубы могут издавать такое скрежетание? Металлические. Железные зубы. Бррр… Дурное воображение у тебя, Мигель Иванович…

Тварь тяжело спрыгнула с дерева, пружинисто встав сразу на все четыре когтистые лапы. Длинный раздвоенный язык темно-синюшного цвета облизал морду - безобразную, чешуйчатую. Единственный глаз следил за мной неотрывно, а членистый белый скорпионий хвост с крючковатым жалом на конце покачивался высоко в воздухе. Единственное, что не соответствовало моей фантазии, - оскаленные зубы не были железными. Впрочем, это ничуть не уменьшало их десятисантиметрового, желтого, лезвийно-острого и опасного колорита.

Вот напридумывал на свою голову, идиот! Лучше бы вообразил пару симпатичных мирных кроликов. Я медленно пятился назад, а тварь двигалась ко мне неспешной жабьей рысью, изгибаясь всем телом, как варан. Некогда мне было думать, каким образом произошло совпадение моего воображения и реальности. Не нужно было спасаться. Я поглядел на деревья. Бесполезно - легче залезть на телеграфный столб, чем на такой гладкий ствол. Хоть бы палка какая на земле валялась, хоть бы булыжник - засадить гадине в глаз.

Пусто, чисто - подметено, как после коммунистического субботника.

Монстр в несколько прыжков преодолел оставшееся между нами расстояние. Если бы он цапнул меня своими зубастыми челюстями, тут бы и пришел мне конец. Но, очевидно, у этого ящеро-скорпиона были свои особенности национальной охоты. Задняя часть его подалась вверх и вперед, заставив короткие задние ножки оторваться от земли, хвост мелькнул над его головой и понесся прямо мне в лицо.

Я метнулся в сторону и чудом избежал удара жалом. Чудовище заметалось, на мгновение потеряв ориентацию. Наверное, оно не очень хорошо видело единственным глазом. Я бросился за дерево, и чудище сразу же повернулось головой ко мне. Слышало оно, судя по всему, неплохо.

Я настолько перепугался, что даже начал с испугу что-то соображать. Я вспомнил, что могу гореть! Может быть, это отпугнет тварь? Проблема состояла в том, что мне никак не удавалось заняться огнем. Вроде бы я делал все правильно - чиркал спичкой, подносил ее к металлическому кружку горелки, поворачивал ручку плиты… И все же не загорался. Все эти мысленные манипуляции я выполнял на бегу - носился между деревьями, уворачиваясь от атак скорпионьего жала. Тварь была довольно медлительна, но я уже совершенно выбился из сил. В конце концов я умудрился прорваться у самого бока зверя и понесся что есть сил в глубь леса. Я рассчитывал отбежать от него на некоторое расстояние. Я хотел получить время, чтобы слегка отдышаться и сделать все как следует.

Зверюга заревела и бросилась за мной. Топот ее лап был слышен все дальше и дальше. Через полсотни шагов я получил достаточную фору, чтобы остановиться. И тут меня ждал неприятный сюрприз. Едва я перевел дыхале, как из-за деревьев, перебирая по гладкой земле лапами и подруливая хвостом, вылетел еще один зверь той же породы - может быть, чуть поменьше габаритами, но не менее опасный.

Я уже снова тыкал спичкой в конфорку… И вдруг до меня дошло - я забыл включить газовый кран! Не выпуская из правой руки спичку, левой я потянулся к крану. Оба зверя уже настигли меня и остановились на мгновение, едва не касаясь моего тела своими мордами. Они жадно облизывались. Наверное, от меня, подкопченного, вкусно пахло. Бежать теперь мне было просто некуда.

Я открыл кран как последнюю надежду в своей жизни. И тут же загорелся. Наверное, в спешке я включил слишком большой газ - потому что не просто вспыхнул, но буквально взорвался. Огненные клубы протуберанцами полетели во все стороны. Зверей обожгло не на шутку, с воем они прянули назад и замотали подпаленными мордами. Один из них - тот, что поменьше и, видать, поглупее, - пытался сунуться ко мне еще раз, поднял хвост-жало, но я махнул рукой и кинул огненный шар прямо ему на спину. Он заверещал и бросился бежать задом наперед, вслепую, пока не врезался хвостом в дерево. Ствол закачался от мощного удара, тварь медленно развернулась и обиженно уковыляла в лес.

Итак, снова я остался в одиночестве. Откровенно могу сказать, что одиночество сие устраивало меня гораздо больше, чем компания хищников-людоедов. Я совершенно не представлял, куда идти, - заблудился в лесу, где все деревья выглядели совершенно одинаково. Поэтому спешить мне было некуда. Я решил просто отдохнуть. Я отрегулировал свое пламя, сделал его небольшим, чтобы не спалить весь лес, и улегся на землю подложив для удобства руку под голову.

Я видел глаза, двигающиеся в листве и наблюдающие за мной. Я не знал породу этих тварей, но, кажется, они не собирались нападать на меня горящего. Поэтому я просто лежал, отдыхал и вспоминал.

Глава 2

Итак, я снова вспоминал Лурдес. Как я уже говорил, она не на шутку увлеклась учебой в университете, и это плохо сказалось на наших отношениях. А может быть, она увлекалась не только учебой, а еще чем-то другим? Или кем-то другим? Были у меня такие подозрения, но я не мог их проверить. Да и не хотел проверять. Если уж все так явно рушится - какой смысл портить человеку настроение, а может быть, и будущую счастливую жизнь?

Я никогда не был особенно ревнив.

К тому же у меня было занятие, которое отнимало массу времени и не давало долго предаваться грустным мыслям. Я каждый день занимался со своим учителем Диего Чжаном. Собственно говоря, из-за Чжана я и переехал в этот городишко, потому что Чжан был назначен моим учителем.

Кто его назначил? Думаю, что Демид Коробов. А может быть, и Ван Вэй. Они ведали всеми организационными вопросами Посвященных. А кто был я? Так, мелкая пешка, ученик. Права на собственное мнение я не имел. Демид объяснил мне, что так предназначено судьбой и никуда мне не деться от этого. Я тупо кивнув головой и согласился. Надо же мне было чем-то заниматься.

Однако я благодарен Демиду. Занятия с Чжаном оказались интересными и весьма полезными - именно они спасли мне жизнь, когда я попал в Кларвельт. Если бы я не был так натренирован, Бурый Черт уложил бы меня за пару минут. Вот так-то.

Что представляли собой наши занятия с Диего Чжаном? Тренировки у-шу? Не совсем так. Учитель пытался вложить в мою голову отношение к жизни, отличавшееся от моего собственного, разгильдяйского. Это было трудным и неблагодарным делом. Религия, которую исповедовал Чжан, называлась даосизм. Она приводила меня в ужас, иногда меня просто тошнило от нее. Более чем за полгода занятий я, кажется, выучил основные ее постулаты и понятия, но так и не проникся душой. Теоретически я представлял, что такое циркуляция врожденной жизненности и почему она предназначена для создания яркой жемчужины, а также знал, что конкретная технология этого состоит в применении приобретенного жизненного дыхания для обдувания и возбуждения полости нижнего дань тяня. И так далее - еще пятьдесят страниц наизусть. Я совершенно не представлял, как эту заумь можно применить на практике. Правда, мой учитель не сильно расстраивался из-за моей тупости. Он терпеливо объяснял мне, что освоение первой, самой незначительной ступени учения Дао занимает четыре года, второй ступени - восемь лет, третьей - шестнадцать и так далее. Только я сомневался, что меня и за сто лет можно научить чему-нибудь такому умному. Как говорит китайская пословица: «Век учись - дураком помрешь». Это прямо про меня.

А вот что касается физических упражнений - тут дело у меня обстояло лучше некуда. Я не хвастаюсь, аявляю скромно, но со знанием дела. У меня имелись хорошие физические данные - все ж таки я работу жонглером и до встречи с Чжаном регулярно занимался ушу с Анюткой. С растяжкой у меня тоже наблюдался полный порядок. Короче говоря, бойцом я стал неплохим. Только никак я не мог понять, зачем мне нужны все эти тренировки и где мне придется приложить свое умение. А Чжан ничего не объяснял - он вообще был молчаливым типом.

Вот так я и жил. Наступил март - год и девять месяцев прошло со времени Дня Дьявола. Хотя я по-прежнему снимал квартиру для Лурдес, отношения наши становились прохладнее с каждым месяцем. Мы не ссорились - мы просто все больше и больше отвыкали друг от друга. Мы могли уже прекрасно обходиться друг без друга. И все более призрачными становились мои мечты жить в будущем одной семьей. Настоящей семьей. Мы по-прежнему встречались четыре раза в месяц: теперь три раза я ездил к ней в Барселону и только один раз в месяц - она ко мне в Эмпанаду.

Этого типа я увидел в первый раз в кафе - во время одной из наших встреч с Лурдес.

Мы сидели за столиком на открытой веранде. Нам повезло - кончился нудный мартовский дождь, и мы нежились на солнышке, высунувшем желтую мордашку из-за облаков. Я заливал в глотку второй стакан коктейля из черного рома, кофейного ликера и кока-колы. Иногда я позволял себе нарушить запрет на спиртное. Честно говоря, я делал это каждый раз, когда появлялся в Барселоне. Лурдес обгрызала куриную ногу с таким зверским аппетитом, словно не ела несколько дней. Интересно, на что она тратила деньги, которые я давал ей на питание? Ручаюсь, что она недоедала. Она никогда не страдала излишком веса, но в последний месяц стала просто тощей. Мне это не нравилось.

– Лурдес, лапочка, - сказал я. - Ты похудела слишком сильно. Я, конечно, понимаю, что сейчас модно быть похожей на стиральную доску, но мне всегда нравилась твоя округлая попочка. Не могла бы ты отрастить ее снова?

– Не хами, - отозвалась Лурдес, на секунду оторвавшись от пережевывания.

– Может быть, тебе давать больше денег на еду?

– Я питаюсь достаточно.

– Сколько раз в день?

– Десять! Двадцать! Только и делаю что жру!

Я пожал плечами и залпом вколотил в себя полстакана пойла. Так вот всегда с этой девочкой - начинаешь о ней заботиться, а она огрызается и норовит укусить, как плохо воспитанный щенок. То ли дело было с Цзян. От простого прикосновения моей руки она расцветала как розочка. Она действительно любила меня, а я этого не ценил. Где ты, милая Анютка? Что ты делаешь в Англии? Почему тебя прячут от всего мира? Увижу ли я тебя снова когда-нибудь?

Я спросил Лурдес еще что-то о ее жизни. Она ответила что-то ничего не значащее. Я должен был признаться себе, что не знал о теперешней жизни моей девушки почти ничего и вряд ли мог узнать. И Лурдес, и я были скованы одними и теми же цепями, не дающими нам сделать лишний шаг или сболтнуть неосторожное слово. Мы были Посвященными, а потому постоянно искали с собой свои собственные заборы - глухие ограды, не позволяющие проникнуть в нашу жизнь посторонним. Если бы у нас был один забор на двоих, мне было бы легче. Но Лурдес не пускала меня на свою территорию. Она все еще любила спать со мной, она делала это охотно и никогда не отказывала мне. Но ее постель оставалась единственным изведанным мной местом в ее жизненном пространстве.

Я догадывался, что у нее тоже есть наставник здесь, в Барселоне. И, наверное, роль, которая предназначалась Лурдес в сообществе Посвященных, сильно отличалась от моей. Меня явно готовили в бойцы. Хрупкая Лурдес вряд ли могла убить кого-то крупнее воробья - и, стало быть, ей было предназначено работать в основном головой. Я вдруг вспомнил разговор Демида и Лурдес, завершающий злополучный День Дьявола. «А тебе, девица, - заявил тогда Демид, - предрекаю быть специалистом по истории лингвистики! Проще говоря, займись-ка ты, радость моя, древними языками! Может быть, какой-нибудь толк из тебя и выйдет. К тому же древние языки - это настоящий кладезь мудрости. Их, например, используют при составлении заклинаний». Так вот витиевато изволил выражаться этот Демид в те моменты, когда он вообще соизволял говорить с нами, глупыми. И теперь я мог предположить, что Лурдес занимается именно тем, что предназначил ей Демид. Естественно, она брыкалась поначалу - девицей она была упрямой, но потом все же сдалась и покорно занялась положенным ей делом. Куда ей было деваться?

– Лурдес, скажи какое-нибудь заклинание, - попросил я. - Ты, наверное, выучила их целую кучу?

– Callate, papagayo locuaz,[ Заткнись, болтливый попугай (исп.).] - четко произнесла Лурдес.

Я заткнулся. Не думаю, что из-за заклинания. Вряд ли эта фраза была заклинанием. Просто что мне оставалось делать, если человек не хочет со мной разговаривать?

Тогда- то я и приметил этого человека. Он сидел через два стола от нас и сверлил затылок Лурдес глазами. К тому времени я уже начал приобретать привычку Посвященных -отмечать, не глядит ли кто-нибудь на тебя слишком пристально. Взгляд человека говорит о многом. Этот тип вел себя, с моей точки зрения, просто вызывающе - он буравил взглядом голову Лурдес, временами болезненно прищуривал веки и поворачивал шею, словно помогая своим мыслям проломить кости черепа моей девушки и пробраться в ее сознание. Ни на кого другого, в том числе и на меня, внимания он не обращал.

Я знал, что Лурдес - телепатка, она могла читать чужие мысли. Но также я знал (кстати, не от кого-нибудь, а лично от Диего Чжана, не знаю уж, почему он сказал мне об этом), что мысли паранорма более доступны для персон, склонных к телепатии, чем мысли обычных людей.

Наверное, это было проявлением излишней подозрительности с моей стороны - решить, что чудаковатый мужик в кафе занимается не чем иным, как чтением мыслей моей девушки Лурдес. Но я решил именно так. Конечно, я не был идиотом в такой степени, чтобы резко встать из-за своего столика, уронив стул, и идти выяснять с ним отношения - проще говоря, бить морду. Я решил немного понаблюдать.

Выглядел этот тип странно. Собственно говоря, он имел бы вполне обычную внешность, если бы жил где-нибудь в Норвегии или Голландии. Блондинистый худощавый детина - высокий, с огромными ручищами, пальцами такими длинными и сильными, что ими можно было бы обхватить голову ребенка и расколоть ее как грецкий орех. Странность этого человека заключалась в том, что он не был ни скандинавом, ни даже немцем. Вполне испанские черты лица - большой нос с выраженной горбинкой, выдающийся вперед острый подбородок, густые брови. Только вот эти светлые волосы, эти слишком светлые глаза… Не похоже было, что он красил свою шевелюру. А глаза - ведь их не перекрасишь? Почему они такие светло-голубые, почти бесцветные? Похоже, дяденька был альбиносом, своего рода мутантом. Альбинизм, недостаток окрашивающего пигмента, встречается у людей не так уж и редко - даже негры иногда рождаются белыми. Но если бы этот испанец был просто белокожим и светловолосым, это не взволновало бы меня ни в малейшей степени. Меня беспокоило другое.

Лурдес притягивала его как магнит. И она не чувствовала этого. Так не должно было быть. В конце концов, кто здесь был телепатом - она или я? Она должна была обнаружить, что кто-то лезет в ее мысли.

Сексуально одержимый мужчинка? Нет, люди с сексуальным прибабахом совсем другие. Много я таких видел - серенькая внешность бухгалтера, шмыгаюший нос, бегающий, неуловимый взгляд и оттопыренный правый карман коричневых бесформенных брюк, где постоянно идет игра в карманный бильярд. Тот мачо, что пожирал глазами Лурдес, был не из этой породы. У него не было нужды становиться сексуальным маньяком - должно быть, девушки и так падали к его ногам штабелями. Он мог затащить в постель большинство женщин, встречающихся на его пути, без особого принуждения. Я даже представил его речь: «Как насчет перепихнуться? (сладким, но в то же время и мужественным голосом) Ты не пожалеешь, guapa.[ Красотка (исп.).] Тебе будет очень хорошо…»

К Лурдес не должна была липнуть такая дрянь. Моя Лурдес (пока еще моя) имела право на то, чтобы к ней не лезли всякие гнусные типы. Ее должны были окружать только замечательные, добрые и чистые душой люди - например, я.

– Лурдес, - спросил я тихо, - ты не чувствуешь ничего необычного?

– Нет. - Лурдес настороженно обвела взглядом кафе. - А что такое?

– Сзади тебя сидит какой-то мордоворот с глазами рентгеновского аппарата и уже полчаса изучает твой затылок. По-моему, он даже не моргает.

– Где? - Лурдес повернулась - немедленно, не соблюдая ни малейшей конспирации, и бесцеремонно уставилась на блондина. - Вон тот парень, да?

– Он самый.

И тут случилось то, что мне не понравилось совершенно. Тип не отвернулся, даже не опустил взгляд, обнаружив, что его засекли. Напротив, он махнул Лурдес ручищей и улыбнулся. В жизни не видел такой гадкой усмешки.

А Лурдес тоже махнула ему ручкой, сказала «Hola» [Привет (исп.).] и, как ни в чем ни бывало, повернулась обратно ко мне.

– Ты что, знаешь его? - удивленно спросил я.

– В первый раз вижу.

– А чего ты с ним здороваешься?

– А я со всеми здороваюсь. Я вежливая. Не знаю, как у вас там в России, а у нас нет ничего зазорного в том, чтобы сказать «Привет» даже незнакомому человеку.

– Ну и рожа у него. Ночью такую увидишь - не проснешься!

– Мигель, ты сегодня не в себе, - заявила Лурдес.

– Он вполне симпатичный человек, и улыбка у него хорошая.

– Хорошая? Да у него зубы, как у крысы!

– Мигель, перестань! - Лурдес посмотрела на меня с раздражением. - Что ты к нему прицепился? Ревнуешь, что ли?

– А чего он на тебя пялится? Нет, ты посмотри, так и продолжает таращиться! Наглец!

– Ну и пусть смотрит, если ему нравится. Мне-то что от этого? Он же не в ванной комнате за мной подглядывает…

– Пойдем отсюда, - заявил я.

– Никуда не пойду, пока не съем мороженое. Успокойся и не дергай мне нервы.

Мороженое - это всерьез и надолго. Лурдес заказала огромную порцию - с полосатой бело-шоколадной шапкой взбитых сливок, из которой торчали ломтики киви, ананаса, апельсина, ягоды винограда… Только разве что огурцов и помидоров там не было. И я прекрасно знал, что девчонка будет ковырять эту замороженную гору калорий нарочито долго - назло мне. Гадючка маленькая.

– Кушай, солнышко, - сказал я медовым голосом. - Кушай, моя сладенькая. А я пойду пописаю. Что-то много я сегодня жидкости употребил.

– Мигель, отвяжись от человека, - произнесла Лурдес умоляющим тоном. - Милый, прошу тебя! Не нарывайся на скандал.

– Я иду писать! - заявил я громко, на все кафе. - Я иду писать, сеньорита, иду отправлять свои естественные надобности. Я иду, и помыслы мои чисты, как у ангела. Как у всякого ангела, летящего в сортир!

С этими словами я встал и направился к туалету. По пути я довольно сильно пошатывался и, когда проходил мимо незнакомца, нечаянно задел его столик бедром. Стакан с апельсиновым соком, стоявший на столе, немедленно повалился набок, и из него выплеснулась струя оранжевого напитка - почему-то точно на штаны блондина. Я остановился.

– Пардон, господин блондин, - сказал я заплетающимся языком. - Кажется, я облил вас.

– Что? - Человек оторвал взгляд от Лурдес и заторможенно перевел его на меня. Он словно выходил из гипнотического транса. - Что вы сказали?

– Я облил вас соком. Это ужасно.

– А, это? - Человек посмотрел на то, как последние капли красящей жидкости падают на его брюки - безупречно белые, дорогие. - Да, действительно…

– И что?

– Ничего. - Он поставил стакан на место и снова уставился на Лурдес, которая упрямо не поворачивалась к нам, хотя на нас с блондином пялилось уже все кафе.

– Чего - ничего?

– Ничего страшного.

Говорил он с сильным андалусийским акцентом.

– Ваши штаны, наверное, кучу бабок стоят? Они ни хрена не отстираются. Этот сок - он как краска.

Он не ответил. Не обращал больше на меня ни малейшего внимания. Я покачался рядом с ним еще немного, а потом отправился в туалет. Тип этот был определенно ненормальным. Такого даже бить по морде было жалко. Права была Лурдес - зря я привязался к нему.

Когда я вышел из сортира, человека за столом уже ее было. И даже лужу сока на столе вытерли - как последнее напоминание о нем.

Лурдес задумчиво смотрела на свое тающее мороженое.

– Ты скотина, - сказала она. - Ты знаешь это? Ты - грубое, плохо воспитанное русское животное.

– Знаю, - сказал я.

* * *

Я тотчас забыл про этого человека - мало ли придурков попадается на нашем жизненном пути? И представьте мое удивление, когда я снова увидел его уже через неделю - за столом у Лурдес.

Дело было так. Мы встречались с ней всегда в одно и то же время - в субботу, в одиннадцать утра. И в одном и том же месте - в том самом кафе. Но на этот раз я приехал раньше на полтора часа. Не сиделось мне почему-то дома, неясная тревога копошилась в душе как глист, и я сел не на свою обычную электричку. «Ничего, - думал я, - это даже к лучшему, что я приеду раньше. Полтора часа погуляю по Барселоне, освежу свои воспоминания о местных культурных ценностях, прошвырнусь по бульвару Passeig de Gracia и приобрету себе новые крутые подтяжки - такие, какие можно купить только там, полюбуюсь на собор Святого Семейства, потом пойду на улицу Рамбла и куплю Лурдес букет шикарных цветов, наконец нырну в Готический квартал и приду в то кафе, где она ждет меня»…

Получилось не совсем так. Правда, я и в самом деле совершил моцион по Рамбла - полюбовался на живые статуи и бросил им пару песет, узнал названия нескольких птичек в клетках, послушал гитариста и певца, старательно изображавшего Марка Нопфлера, купил цветы и даже обзавелся какой-то тупой книжкой, которую потом специально забыл на лавочке, потому что читать ее было невозможно. Я убил таким образом целый час. Но дальше меня неудержимо потянуло в наше кафе. К тому же я проголодался. Я решил прийти на наше место и заморить червячка в ожидании Лурдес.

Когда подходил к кафе, я увидел, что она уже сидит там, за нашим столиком. И не одна - с ней был тот самый блондинистый тип. Они разговаривали о чем-то, и он жестикулировал своими большими руками.

Я шел к ним слишком долго - мелкими, неуверенными шажками. Кажется, я надеялся застать их врасплох. И напрасно. Мне следовало преодолеть это расстояние решительным марш-броском и взять блондина тепленьким на месте преступления. Объяснить, что не следует приставать к чужим любимым девушкам. Я не успел: блондин повернулся, увидел меня, тут же резко поднялся на ноги, наклонился к Лурдес, что-то сказал ей, поцеловал ее руку и исчез в боковом выходе из ротонды с такой скоростью, что я и рот открыть не успел.

– Ну, и что это значит? - Я плюхнулся на плетеный стул, переводя дыхание.

– Что ты имеешь в виду? - Лурдес, как обычно, была спокойно-грустна.

– Ты завела роман с этим типом? Встречаешься с ним за нашим столиком!

– Да нет. - Лурдес слегка усмехнулась. - Не завела. И не заведу, наверное. Он не в моем вкусе. Сегодня я увидела его в первый раз после того случая. Он сам подошел сюда - видимо, рассчитывал, что я сюда приду. Подсел за столик. Невероятно вежливый господин. Раз десять, наверное, извинился, что беспокоит меня. Сказал, что ему необходимо рассказать одну важную вещь - именно такой девушке, как я. Сказал, что я очень похожа на его невесту Кристину, которая умерла одиннадцать лет назад. Его невеста была убита - он так сказал. Он едва не плакал. Как я могла отказать ему в разговоре?

– А что ты делаешь здесь так рано?

– Пришла пораньше, ждала тебя за столиком. Я всегда так делаю. Ты разве не обращал внимания?

Да, это действительно было так. Я потихоньку начал остывать.

– Чего ж он сбежал, твой вежливый господин? - пробурчал я примирительным тоном. - Растаял в воздухе как фея.

– Он сказал, что не настолько богат, чтобы выкидывать брюки от Хьюго Босса каждую неделю.

– Ха-ха-ха! - засмеялся я довольно, и настроение мое окончательно улучшилось. - Ну ладно. И о чем же вы беседовали с этим господином?

– О языке.

– Каком языке? Говяжьем, заливном? Или о нежном язычке хорошенькой девушки?

– Редкий диалект старонемецкого языка. - Лурдес задумчиво нахмурила брови, пытаясь вспомнить что-то. - Я недостаточно хорошо разбираюсь в этом. Он спел мне народную песенку на этом диалекте. Очень красивую…

– Спел?! Прямо здесь, в кафе?

– Он отлично поет. У него правильный, хорошо поставленный тенор. Мягкий приятный тембр.

– Так он - певец? Его не Энрико Иглесиас, случаем, зовут?

– Его зовут Вальдес - так он сказал. Вряд ли он певец. Судя по его манере разговора, он больше похож на ученого, историка. Жаль, что я плохо разбираюсь в истории. Он рассказывал интересные вещи - про Барселону, про Севилью. Я никогда не слышала такого.

– Он пытается произвести на тебя впечатление, - резюмировал я. - Усыпляет сентиментальными сказками о своей погибшей невесте. А кончится все плохо - он напоит тебя отравленным шампанским, изнасилует, выпьет твою кровь и бросит в погреб с крысами. Потому что окажется сексуальным маньяком и вампиром. У него и внешность-то как у вампира. И невесту свою он сам и убил.

– Глупый ты, Мигель. - Лурдес погладила меня по руке. - Он хороший. Он человек мягкий по натуре и даже стеснительный. Ты не ревнуй, Мигель. Я люблю только тебя. Ты же сам знаешь это…

Если бы я знал, насколько мои глупые слова были близки к действительности, волосы встали бы дыбом на моей голове от ужаса. Но я не чувствовал никакой опасности. Вальдес умел производить хорошее впечатление при первом знакомстве. Особенно на девушек.

Глава 3

Я полностью перенесся мыслями в недалекое прошлое. И даже когда вдруг очухался и осознал, что все еще лежу в заколдованном лесу странного мира под названием Кларвельт, я все еще продолжал думать о нашем разговоре с Лурдес. Она сказала, что Вальдес спел ей песенку на необычном диалекте. Только теперь до меня начал доходить смысл этого. Вальдес пел ей тогда на языке Кларвельта.

Когда я попал в Светлый Мир, то сразу, как и положено демонику, начал разговаривать на местном языке. Пока я был Шустряком и не помнил своего прошлого, я даже не задумывался, что представляет собой это наречие. Пожалуй, это было немецким языком, какой-то старой его разновидностью. Жители Светлого Мира говорили на архаичном немецком языке, и я говорил вместе с ними.

Забавно. Никогда раньше я не знал немецкого - только разве что «Хенде хох!» и «Нихт ферштейн». А тут пожалуйста - балакаю за милую душу. Интересно, запомню ли я этот язык, если мне повезет и я когда-нибудь выберусь из Кларвельта в свой нормальный мир? Наверное, запомню. Ведь запомнил его Вальдес.

Итак, Вальдес имел возможность свободно перемещаться из нашего мира в Светлый Мир и обратно. Как он это делал? И как прихватил с собой Лурдес?

Я был уверен, что именно он украл ее, хотя этому не было доказательств. Пока не было, но они должны были появиться в скором будущем. Иначе ради чего стоило затевать весь этот сыр-бор с вторжением во владения Вальдеса Длиннорукого?

Проклятые местные инквизиторы! Только я пришел в себя, стал настоящим демоником, как они вывели меня из игры. Куда мне было теперь идти? Я не представлял совершенно.

Я поднялся, приблизительно прикинул направление к тому месту, откуда пришел, и побрел туда. Огонь своего тела я не гасил, даже сделал чуть побольше - кто знает, какие твари могли мне еще попасться по пути? Я шел и шел, не зная, куда и зачем.

Я не заметил ловушку. Веревочное кольцо лежало на земле, присыпанное грунтом, заваленное прелыми листьями, и когда я ступил в него, силок сработал. Петля моментально затянулась на моей лодыжке, и молодое деревце, наклоненное верхушкой книзу, выпрямилось. Я взлетел в воздух - вверх плененной ногой, вниз головой. Я думал, меня разорвет пополам. Во всяком случае, боль была такая, как будто разорвало. Я истошно завопил, и лес отозвался на мой вопль растревоженным уханьем. Я висел на одной ноге вниз головой, дергался и голосил, не осознавая, что творю.

Провисел я, само собой, недолго, но шуму наделал много. Мой огонь пережег веревку секунд за двадцать. Я плюхнулся обратно на землю - к счастью, было невысоко. Я попытался вскочить на ноги, тут же охнул и повалился обратно на землю. Вывиха в лодыжке, пожалуй, не было, но растяжение связок имелось достаточно серьезное. Тугую повязку бы сейчас… Эх, Мигель, куда тебя закинуло?

Я сидел, ждал, пока боль хоть чуть-чуть утихнет, и думал. Что это за ловушка? Такие ставят на зверей. Само собой, поставить ее могли только люди. Но разве обычные люди ходят в Порченый лес? Делать им там совершенно нечего. Местные бестии-мутанты употребят их в пищу в считаные минуты. Как уже два раза чуть не употребили меня.

Топот я услышал очень скоро. Я привлек кого-то своим криком. Я еще не видел за деревьями, кто так топает, но по звуку уже мог определить, что бегущих ко мне тварей несколько и они двуногие. Неужели все-таки люди?

Нет, не люди. Они действительно были двуногими и двурукими, но вот голов у них было тоже по две штуки. Одна, напоминающая лысую человечью, находилась на месте - на шее. Вторая, жабья, зеленая и бородавчатая, величиной с два кулака, росла прямо из грудины. Вторая голова разевала пасть, показывая мелкие острые зубы, и вращала оранжевыми глазами с вертикальными зрачками. Выглядела она так, как будто очень хотела подкрепиться свежим мясцом. Моим мясцом, само собой.

Я вскочил и попробовал бежать. Проковылял шагов двадцать, приволакивая поврежденную ногу, и покатился по земле кубарем - споткнулся о корень. Я почти обезумел от боли, и это заставило мое пламя вспыхнуть с яростной силой. Три человекообразных чудовища, что гнались за мной, отпрянули в сторону. Они стояли вокруг и задумчиво рассматривали меня.

– Эк горит! - проквакал один. - Человек-костер! В первый раз такое вижу!

– И ведь не сгорает! - В скрежещущем голосе другого присутствовало не то что изумление, а скорее неподдельная зависть.

– Вот бы нам так! Везет этим демоникам! - заявил третий.

Я не считал, что мне сильно везло. Я сидел голой задницей на земле и растирал руками лодыжку. Она болела так, словно наружное мое пламя переместилось внутрь ее.

Огонь не мешал мне видеть тварей. Они действительно напоминали людей, только были покрыты крупной зеленой чешуей, поблескивающей в свете пламени. Носов на их верхних головах почти не было, зато челюсти сильно выдавались вперед и были оснащены зубами, которые могли бы шутя перекусить стальную проволоку. Когти на пятипалых руках и ногах были длинными, острыми и даже зазубренными. Один из двухголовых был вооружен мощным луком, двое - орудиями, представлявшими собой нечто среднее между мотыгой и топором. В любом случае оружия у них хватило бы, чтобы забить меня до смерти за пять минут, несмотря на мое неугасимое пламя.

– Не бейте меня, чудовища, - тихо попросил я. - Отпустите меня. Я вам ничего плохого не делал.

– Сам ты чудовище! - обиженно проскрипел один из монстров. - Где ты тут чудовищев увидел? Нечего приличных людей обижать!

– Не понял… - Я недоуменно почесал пламенной рукой в пламенном затылке. - Это кто тут люди? Вы, что ли?

– А то кто же? Не ты же, демоник дурной, аки огнь полыхающий! Ты, стал быть, гореть-то заканчивай, иначе весь лес нам пожгёшь. И без шамкра обратно же останемся…

Шамкр… знакомое слово. Я слышал его от Трюфеля.

– А как насчет тырков? - спросил я, не веря в свою догадку.

– А чево, тырки есть? - встрепенулся один из них, самый крупный. - Угостишь, Шустряк?

– Продать могу, - сказал я, стараясь придать своему голосу солидность. - Три с половиной флориньи пучок.

– Да ты чево?! - завопил монстр. - Три с половиной флориньи?! Очумел совсем? Тыркам две флориньи за пучок - красная цена! Гадкая жадина - вот ты кто!

– А ты кто? - спросил я, не веря своим ушам. - Ты Трюфеля, сына Мартина, не знало ли когда, а, чудовище?

– Это ж брательник мой. А я - Рудольф.

– Так ты Рудольф? Брат Трюфеля?

– А то кто же?

– Ну не похож, и все тут! - заявил я, откинувшись назад и даже чуть прищурив глаза, чтобы рассмотреть тварь получше. - Что это случилось с тобой? Кожная болезнь?

– Это оберег, - тварь пальцем постучала по жабьей голове. - Отсюдова и внешность такая.

Ясности мне эти слова не добавили.

– Ничего не понимаю.

– Пойдем, Шустряк, - вмешался второй двухголовый. - Придем к кудеснику, он все тебе объяснит. А то мы в словах не очень сильны - грамоты не хватает. Мы ж крестьяны, да еще и дальние…

* * *

Я погасил свой огонь полностью. Теперь, с такой мощной личной охраной, как эти чешуйчатые твари, называющие себя людьми, мне не было страшно даже в лесу. Они помогали мне идти, а временами даже тащили на себе. В сущности, они были славными ребятами, несмотря на отвратительную внешность. И через час мы уже достигли небольшого бревенчатого домика, стоявшего прямо в лесу.

Хозяин дома, о котором я уже знал, что он кудесник, выглядел не слишком экзотично. Не тянул он как-то на мага. Был он парнем лет тридцати - высоким, чернокожим, толстогубым. Пальцы его украшали пять здоровенных перстней - золотых, серебряных и даже железных. На голове его сидела дурацкая вязаная шапка, доходящая почти до бровей. Меховая безрукавка, сшитая на манер длинной широкой майки, доходила до колен. Шорты (клянусь, самые настоящие шорты, даже с надписью «CHICAGO BULLS»), прикрывавшие верхние отделы его голенастых ног, были древними и изношенными и почти наполовину состояли из заплат. Негритянский парень сидел по-турецки на лавке в углу, сложив руки на груди, и спокойно смотрел на нас, молча пережевывая что-то (уж не жевательную ли резинку? - подумал я).

– Храни тебя Госпожа, Начальник Зверей! - дружно сказали мои чудовища, войдя в хижину. Потом каждый из них взялся руками за свою жабью голову и с цокающим звуком оторвал ее от туловища. Зеленый цвет их кожи быстро побледнел, порозовел, чешуя исчезла, лица приобрели обычную форму. Я обалдело хлопал глазами, глядя, как три монстра превратились в трех обычных голых мужиков. Мужики положили жабьи головы на полку, где уже лежал с десяток подобных голов, и начали не спеша одеваться, вытягивая свою одежду из кучи, сваленной на лавке.

– Это что же за фокусы такие с переодеваниями? - спросил я. - Вы что, тоже демоники?

– Они - нет. - Парень, которого назвали Начальником Зверей, легко спрыгнул со своего сиденья, подошел ко мне и протянул руку. - А я - демоник. Привет. Я - Том. Томас Ривейра.

– Шустряк, - пробормотал я. - В смысле Мигель. Слушай, Том, у тебя такие прикольные трузера… К ним только кроссовок не хватает - больших, баскетбольных.

– Были, - сообщил Том. - Износились - лет эдак тридцать пять назад. И плеер гробанулся - шипокрыл его на зуб попробовал. Вот только шорты и остались. Берегу их как реликвию и талисман. - Он протянул мне холщовые штаны и рубашку. - Одевайся. И не вздумай здесь гореть.

– Тридцать пять лет назад? - переспросил я, натягивая одежду. - Что-то ты заврался. Сколько тебе годочков-то, дядюшка Том?

– А черт его знает. Какой сейчас год там у нас, в нашем мире, в Испании?

– Двухтысячный.

– Значит, сорок лет я уже здесь кукую. Тридцать лет мне было, когда я провалился в этот чертов Кларбельт. Таким образом, в общем и в целом мне около семидесяти лет.

– Ты хорошо сохранился, - заявил я.

– Демоники не стареют в Светлом Мире, - грустно сказал Том. - Только на черта это нужно? Тоскливо здесь. Ни телик посмотреть, ни на виндсерфе покататься Даже паэлью [Паэлья - испанское блюдо из риса.] нормальную съесть - и то нельзя. Я пробовал приготовить - совсем не то. Ингредиенты не те. Какая может быть паэлья без риса, шафрана и креветок? Дерьмо…

– Неувязочка, - заявил я. - Сорок лет назад в Испании такие шорты еще не носили. И плееры тогда еще не изобрели.

– Это здесь - сорок лет. А в нашем мире - всего четыре года. В Кларвельте время течет в десять раз быстрее. Проверено.

– Ты в Испании где жил-то?

– В Калелье - есть такой городишко. Поваром работал. Жил себе тихо, никого не трогал. И вот на тебе…

– А эти говорили, что ты - кудесник. - Я показал на крестьян.

– Я и есть кудесник. - Том приосанился. - И ты - кудесник. Любой человек из нашего мира становится в Кларвельте волшебником - в этом вся фишка. Есть, правда, одна небольшая неприятность: Вальдес не дает демоникам дозреть до их волшебных возможностей. Он убивает их. Сжигает.

– А ты как сюда попал?

– Вальдес притащил. А ты чего спрашиваешь? Тебя что, не он сюда отправил?

– Нет.

– Странно. Все демоники, которые появляются в Кларвельте, - дело рук Вальдеса. Он крадет людей в нашем большом мире и переносит их сюда.

– Зачем?

– Как зачем? - Том зло усмехнулся. - Чтобы убивать здесь. Он же у нас Великий Инквизитор - наш уважаемый Вальдес Долгорукий. Надо же ему чем-то заниматься, оправдывать перед Госпожой свое высокое звание. Вот он и работает - перетаскивает сюда ни в чем не повинных людей, объявляет их здесь демониками и сжигает. Ловит от этого большой кайф. В нашем мире его уделом была бы тюрьма или психушка, а здесь он вроде как главный святой. Вот такие дела…

– А эти, демоники? Чего они молчат? Не могут сказать, что сам Вальдес их сюда и припер?

– Они этого не помнят. В первые две недели демоники вообще ничего не помнят. Значит, технология здесь такая: Вальдес хватает человека в нашем мире, переправляет его сюда и бросает бродить где-нибудь в беспамятстве. Потом Вальдес объявляется в городе и начинает вещать, мразь этакая, что, мол, снизошло ему откровение и прочухал он великим своим разумом, что снова проник в Кларвельт кровожадный демоник и грозит миру ужасная опасность. Немедленно снаряжается карательный отряд во главе с самим Вальдесом, и они начинают рыскать в поисках добычи, как гончие собаки. Конечно, Вальдес прекрасно знает, где искать несчастную жертву, но растягивает удовольствие. Охота на человека - разве мог он позволить себе такое в нашем Мире? Наконец бедного демоника догоняют, пытают и на десятый день после того, как он попал в Кларвельт, сжигают. Обрати внимание - на десятый день!

– Это что - так важно?

– Это важно для шоу, которое устраивает инквизиция на потеху тупой кларвельтской публике. На десятый день у демоника начинают проявляться его магические способности, но он еще не знает об этом и не умеет ими управлять. Если сжечь его до десятого дня то он сгорит как обычный человек. Это для зрителей неинтересно. Они могут даже заподозрить, что перед ними не демоник. Когда же демоника сжигают на десятый день, то это зрелище хоть куда - что-то вроде наших фильмов со спецэффектами. Когда демоника охватывает пламя, его сверхъестественные способности начинают проявляться сами по себе. У кого-то отрастают белоснежные крылья, кто-то вдруг перевоплощается в огромную рыбу или начинает взглядом ломать деревья. Только уже поздно. Демоник не успевает воспользоваться своими способностями, чтобы спастись. Он погибает в страшных муках.

– Да… - Я удрученно покачал головой. - Хреновые дела здесь творятся. А что Госпожа Дум на этот счет думает? Она же вроде хорошая?

– А ничего не думает. Съехала у местной Госпожи крыша - не знаю, самостоятельно или с помощью Вальдеса. Кое-кто утверждает, что она вообще умерла, но я так не думаю. По моему мнению, она жива, только сильно сбрендила. Она уже не контролирует этот мир. Сейчас всем здесь управляет Вальдес.

– Понятно… - Я обвел взглядом хижину. Крестьяне уже покинули дом и оставили нас с Томом вдвоем. Внутреннее убранство выглядело так, как и должно было выглядеть в хижине лесного колдуна: связки сушеных растений, висящие на стенах, желтые клыкастые черепа непонятных тварей, пара деревянных масок, подобных африканским. - Ты тут неплохо обосновался, - заметил я. - Кстати, можно полюбопытствовать, как ты избежал костра?

– Вальдес просчитался. Я был первым демоником. которого он на пробу решил протащить в Кларвельт. Он еще не знал, что демоник входит в полную силу на четырнадцатый день. Ну, в общем, все было по сценарию - поймали меня, пытали… - Том поднял безрукавку, и я увидел на черной коже его живота выпуклые продолговатые рубцы. - И вели меня, бедолагу, на костер еле живого. Было это в селе под названием Мортуун - на поле неподалеку от леса. Народ собрали, как положено, большой толпой. Вальдес толкнул красивую речь о том, что я исчадие ада и буду надлежащим образом изничтожен. И только начали меня прикручивать железной проволокой к столбу, как что-то на меня нашло. Я вдруг почувствовал, что в лесу живут мои друзья, что они наблюдают сейчас за мной и хотят мне помочь, только нужно им приказать. Я и приказал… И тут же из лесу поперло такое количество ужасных тварей - мясоверты, шипокрылы, мантикоры, жабоглавы. Ни в каком фильме ужасов такое не снимешь - денег не хватит. Народ - врассыпную, стражники пытались что-то сделать, но мои лесные страшилища порвали их в клочья за полминуты. Вальдес отрастил себе длинные ноги и прыгал как кузнечик. Спасся, гад. Надо сказать, что и сам я прощался с жизнью, однако никто из хищников не тронул меня. Наоборот, они проявили обо мне самую трогательную заботу. Проволоку мою перекусили - освободили, стало быть. Я тупо стою и не знаю, что мне делать. А они меня носами к лесу подталкивают - пойдем, мол, амиго, в лесочек, прогуляйся. Я и пошел - куда мне было деваться…

– Это и был твой дар демоника?

– Именно так. В лесу я чувствую себя безопаснее, чем в детском саду. Вся лесная мерзость полюбила меня как родного брата. Они жизнь за меня готовы отдать.

– Что не мешает тебе убивать безответно любящих тебя несчастных уродов. - Я показал пальцем на полку, На которой горкой были сложены жабьи головы.

– Мне повезло, - кивнул головой Том. - Повезло что я ем их, а не они меня. Мои уродливые лесные дружки - удивительно отвратительные, бессовестные и ненасытные твари, место которым скорее в аду, чем в мире, называемом Светлым. К тому же они тупы, как тритоны. Но я научился использовать их. Больше всего я люблю жирнохвостое - у них удивительно нежное мясо. Оно напоминает японскую телятину - знаешь, когда бычков выпаивают молоком, убивают в младенческом возрасте, и мясо у них светло-розовое, с красными тонкими прожилками. - Томас сглотнул слюну.

– Я хочу вернуться в свой мир, - признался он. - Хочу снова жить в Калелье и работать поваром в хорошем ресторане. Я сорок лет сижу в этом мрачном лесу и могу высунуть нос из него только ночью, когда Вальдес и его инквизиторская кодла боятся близко подойти к Дальним землям. Я знаю все о Светлом Мире, но, в сущности, не хочу знать о нем ничего. Светлый Мир протух и перестал быть светлым. Он гниет, и Вальдес возится в этой вонючей тухлятине, как червь, вместе с другими навозными червями-инквизиторами. Слушай, Мигель, как ты попал сюда без помощи Вальдеса?

– Это долгая история, - сказал я.

– Есть ли способ вырваться отсюда в наш родной мир?

– Не знаю. Наверное, есть. Надо найти Демида - он знает все.

– Кто такой Демид? У него странное имя.

– Он русский. Ты помнишь, что такое Россия?

– Приблизительно. - Томас махнул рукой. - Такая страна в нашем мире, да? Большая страна где-то на востоке. Сибирь, Ленин, Гагарин, перестройка. Я угадал?

– Угадал… именно приблизительно. Я пришел сюда не один. Нас должно было пройти сюда четверо. Один русский, это Демид Коробов. Один полуиспанец-полурусский - это я. И двое просто китайцев - девочка Ань Цзян и старикан Ван Вэй. Я помню это, вспомнил только сегодня утром, когда обрел память. Я встретил Цзян и уже снова потерял ее. Про остальных не знаю вообще ничего - попали ли они в Кларвельт и живы ли они? Их нужно найти.

– Что-то много китайцев, - заметил Том.

– Ты не любишь косоглазых?

– Я обожаю их, - сказал Том. - Я обожаю всех людей из нашего мира, готов мыть им ноги. Я как Робинзон Крузо на перенаселенном острове, с которого нет выхода. Из людей нашего мира я не люблю только Вальдеса. Ненавижу его. Я со своими лесными тварями даже мог бы объявить ему войну и попытаться убить его. Но я боюсь убить Вальдеса. До сих пор он был единственным человеком, который знал, как выйти из Кларвельта. Я боялся закрыть для себя последнюю дорогу домой. Теперь появился ты, и у меня зародилась надежда. Как ты думаешь, теперь я могу позволить себе поймать эту паскуду Вальдеса и оторвать его чересчур длинные руки и ноги? А заодно и голову?

– Можешь, - сказал я. - Даю тебе на это личное разрешение.

– А гарантии?

– На что?

– На выход отсюда.

– Найдем Демида - получишь гарантии. Он мужик умный. По-моему, любой мизинец на его ноге соображает лучше, чем голова профессора экономики.

– Хочу найти Демида. Я уже влюбился в него - заочно.

– Что ты умеешь, волшебник Том?

– О, я могу многое! - Томас величественно взмахнул руками. - Я повелеваю всеми лесными тварями и делаю кровожадных зверюг кроткими аки агнцы! Я могу заставить монстров выйти из леса в светлое время суток и сожрать любого, кто встанет на моем праведном пути. Я изготавливаю магические талисманы-обереги из голов жабоглавов, и каждый человек, который приложит такой оберег к своей груди, превращается в существо, покрытое чешуей и неуязвимое для зубов и когтей. Я даю эти обереги местным крестьянам, а взамен получаю от них все, чего пожелаю, в том числе искреннюю дружескую поддержку и расположение самых красивых местных девиц. Я растираю в порошок сушеную пятую ногу озерной рыбы фухх и получаю шамкр самого лучшего качества…

– Постой-ка, - перебил я поток слов гордого кудесника. - А что такое шамкр? Я уже не раз слышал это словечко.

– Шамкр? Это такой порошок. доставляет радость. И добавляет зрение.

– Наркотик?

– Наверное. В этом мире до черта разных наркотиков. Аррас - растертая высушенная аррастра. Жупак, который изготавливают из коры дерева жу-жу. Фиха - из сока местных одуванчиков, эту дрянь жуют. Пирта, муравьиный мед, ресницы широмута, шамкр, тырки… Все и не упомнишь.

– А что, тырки тоже наркотик?

– Слабый, слабее второсортной марихуаны. Но местные крестьяне крепко на него подсажены, курят свои тырки целый день. Меня мало все это интересуем я пользуюсь только шамкром. Он дает возможность видеть в темноте. Это бывает весьма полезным - особенно когда ночью выходишь из леса. Производством наркотиков в этом мире заправляет Вальдес. Говорят, сам он не употребляет никакой дряни, даже вина не пьет. Но ему удобно держать жителей Кларвельта на крючке. Мне кажется, потому горожане так и испортились. Благородные господа имеют право на ежедневную бесплатную порцию жвачки из арраса. А аррас быстро вышибает мозги даже из тех, у кого они когда-то были, превращает людей в тупых и агрессивных уродов. Они хотят только жрать, пить и наблюдать бои гладиаторов. Они даже не хотят совокупляться с женщинами. В городе почти не рождаются младенцы, город вымирает. Деревни пока держатся. Но мне кажется, что Вальдес и к крестьянам скоро подберет какое-нибудь подходящее средство. Тогда хана всему этому Светлому Миру.

– Зачем он это делает?

– Не знаю… - Том удрученно поскреб черными пальцами в затылке. - Мне кажется, он хочет уничтожить этот мир как можно скорее. Но зачем он это делает-я понять не могу. Он же здесь царь и бог…

– Надо добраться до поганца Вальдеса, - заявил я, - захватить его, обезвредить и задать ему много интересных вопросов. И самый главный вопрос - куда он дел Лурдес?

– Кто такая Лурдес?

– Моя девушка. Вальдес украл ее. Из-за нее мы и пришли в Кларвельт.

– Ну ты размечтался… - Том покачал головой. - Ты не знаешь Вальдеса. Не знаешь, на что он способен.

– А ты не знаешь нас - Демида, Вана и всех прочих. Вальдес совершил самый идиотский в своей жизни поступок, когда украл Лурдес. Потому что теперь ему придется иметь дело с нами.

– Ладно, - усмехнулся Том. - Посмотрим, на что вы способны. Ты как насчет пообедать? Не откажешься?

– Мясо жирнохвоста?

– Тебе понравится, амиго. Гарантирую. Я хороший повар.

– Ну давай…

Глава 4

Мы пообедали, а через три часа и поужинали. Я старался не думать, из какого мерзопакостного на вид урода были приготовлены эти отбивные, тем более что они действительно вызывали восхищение своим отменным вкусом. Томас Ривейра был отличным поваром. Сразу же после ужина Начальник Зверей объявил отбой. Мне пришлось подчиниться - электричество в хижине дяди Тома почему-то отсутствовало, окна тоже, за порог высовываться не рекомендовалось, дабы не быть съеденным. Мне оставалось только лежать в кромешной темноте, заложив руки за голову, переваривать желудком нежнейшую жирнохвостятину и снова вспоминать…

Однажды я обнаружил за собой слежку. Это было там, в моем мире, в городке под названием Эмпанада. Я возвращался домой с работы часов в шесть вечера, как обычно - пешком. Все было замечательно. Время от времени я останавливался и разглядывал в витринах всякие хорошие и дорогие вещи, которые собирался купить, когда сказочно разбогатею. И тут боковым взглядом я увидел этого человека. Как-то слишком уж назойливо мелькал он на периферии моего зрения - останавливался, когда останавливался я, и шел за мной, когда я отправлялся дальше. Особой опытностью в наружной слежке он не отличался. Пилил за мной прямо по улице - наверное, думал, что я не обращу на него внимание по причине общей вечерней многолюдности Брюнет с большим горбатым носом, черными усами, черной небольшой бородкой, одетый в черные джинсы и черную рубашку. В черных очках. Этакий, значит, man in black, спецагент. Люблю поиздеваться над спецагентами.

Я купил мороженое, ленивой расхлябанной походкой прошлепал двадцать шагов по бульвару, на ходу срывая обертку, и когда идущий за мной тип поравнялся с ящиком мороженщицы, я опрометью кинулся назад.

Я застал его врасплох. Ему ничего не оставалось делать, кроме как опустить голову и уткнуться взглядом в стеклянную крышку холодильника - сделать вид, что он внимательно изучает ассортимент представленной продукции.

– Жарко сегодня не правда ли? - обратился я к нему.

– Угу, - буркнул он, не поднимая взгляда.

– Охладиться, наверное, хотите? Мороженого желаете?

– Угу. - Он наклонился еще ниже, повернулся ко мне спиной.

– Ну так охладись, приятель!

С этими словами я оттянул воротник его дорогой шелковой рубашки и засунул мороженое за шиворот. И даже слегка хлопнул его по загривку, чтобы мороженное надежнее размазалось.

Он выпрямился так резко, что черные очки слетели с него. Рот его открылся изумленно, он ничего не мог сказать. Стоял как идиот с открытым ртом и хлопал голубыми глазами.

– Безобразие! - заорала продавщица. - Хулиган! сейчас полицию вызову!

– Эй, ты, осел, - сказал я человеку в черном. - Ты что, не понял, что произошло? Я оскорбил тебя действием. И если ты нормальный мужик, а не педик, ты должен дать мне по морде.

Он ударил меня немедленно. Удар был быстрый неплохо поставленный - чувствовалось, что он умел драться. Но он немножко не попал - промазал, потому что я уклонился. Еще удар - и еще промах. А потом я побежал.

Он бежал за мной - пыхтел молча за моей спиной и никак не мог меня схватить. Мы мастерски отработали двухсотметровку, потом я резко ускорил бег, оторвался от него и нырнул в хорошо знакомую мне подворотню.

Это было именно то, на что я рассчитывал. В небольшом, наглухо закрытом внутреннем дворике не было ни души.

Человек вбежал в подворотню через несколько секунд, и я тут же сбил его с ног. Он покатился по земле, черный парик слетел с него и обнажил светлые коротко стриженные волосы.

– Как вы смеете! - крикнул он высоким, ломающимся голосом. - Почему вы избиваете меня? Вы негодяй! Немедленно оставьте меня в покое!

– Не ломай комедию, историк, - сказал я. - Как тебя зовут - Вальдес, кажется? Я вижу тебя третий раз в жизни, но мне почему-то кажется, что ты - плохой дяденька. Если я еще раз увижу тебя, я тебе голову сверну. И не крутись рядом с Лурдес. Исчезни из нашей жизни, и проживешь долго и счастливо.

Он вскочил на ноги, отряхнул штаны. Смотрел на меня с такой ненавистью, что не по себе становилось. Он был здоровенным детиной - с меня ростом, а грабли у него отличались поистине гигантскими размерами. Наверное, он мог гнуть гвозди пальцами. Историк… Знаем мы таких историков.

– Я убью тебя прямо сейчас, - сообщил он мне.

– Начинай, - флегматично предложил я.

Мы дрались, наверное, не меньше минуты. Неплохой результат для Вальдеса - непрофессионального бойца. Один раз он даже умудрился попасть кулачищем мне в грудь, и, скажу вам, это было неприятно. Но через минуту, в сущности, все было кончено. Вальдес стоял на четвереньках и харкал на землю кровью. Сам виноват, нечего было нарываться.

Я наклонился над ним и отодрал его фальшивые усы и бороду. Сковырнул с его носа приклеенную горбинку. Он не сопротивлялся. Он приходил в себя. Ему здорово досталось.

– Я был не прав, - сообщил я. - Не прав в том, что счел тебя безобидным придурком, который по глупости сует нос в мою жизнь. А сейчас я почему-то решил, что ты действительно хочешь убить меня. Ты ведь уже убивал людей, Вальдес?

– Нет…

– Убивал, убивал! Конечно, убивал. Даже я - милый и добрый парнишка - убивал людей. А уж такой гадкий тип, как ты, просто создан для убийства. Скажи честно, ведь это ты убил свою невесту - ту, о которой ты так слезливо рассказывал моей девочке Лурдес? Небось и в тюрьме ты уже успел посидеть, историк?

– Подонок, - просипел он. - Какой же ты подонок…

– Значит, так… - Я достал из сумки дешевенький автоматический фотоаппарат. - Поверни-ка ко мне свою мордашку. Ну, быстрее!

– Зачем?

– Хочу иметь твою фотку на память Поставлю ее на стол - буду вспоминать, как приятно мы провели с тобой время. А будешь безобразничать - подарю твой портрет полицейскому управлению.

– Нельзя… - Он довольно шустро пополз прочь от меня. - Нельзя меня…

– Можно тебя. - Я шел за ним и проверял, не разрядились ли батарейки в фотоаппарате. - Тебя можно, Вальдес. Ты даже не представляешь, как тебя можно! Поверни сюда свою морду, или я разозлюсь так, что похороню тебя прямо в этом дворе!

– Ты ничтожный грешник! Дрянь! Да ты хоть знаешь, кто я такой?

– Ты придурок.

– Я буду пытать тебя, вынесу тебе справедливый приговор и сожгу тебя на костре! Живьем! - выкрикнул он.

Эта идиотская фраза окончательно доконала меня. Я опрокинул его набок ударом ноги и начал нажимать на кнопку фотокамеры. Вспышка озаряла его бледное длинное лицо раз за разом. Он болезненно вскрикивал и закрывал глаза руками.

– Что, яркий свет тебе не нравится? - крикнул я. - Может быть, ты вампир? Как насчет чесночка и серебряной пули, а, Вальдес?

Я не подозревал, насколько далек от истины. Не знал о том, что существует в мире тварь, по сравнению с которой вампир мог показаться невинным крысенком. Имя этой твари было Вальдес, и сейчас он валялся передо мной в пыли - униженный и обгаженный. Я не представлял, насколько велико унижение его - могущественного инквизитора, повелевающего жизнями людей Светлого Мира. Но что мог он сделать мне здесь - в нашем мире, лишенный своего волшебного дара - вытягивающихся рук и ног? Я не знал о нем ничего. И не воспринимал его всерьез.

И напрасно. Очень скоро мне пришлось пожалеть об этом.

Я убрал камеру в сумку, застегнул «молнию» и присел на корточки рядом с Вальдесом.

– А вот сейчас начинается самое интересное, - сказал я. - Ты расскажешь мне немножко о себе. Кто ты такой, какого черта ты шпионишь за мной и Лурдес. Ты расскажешь и постараешься не врать…

В этот момент неожиданно случилось несколько вещей, прервавших мой допрос. В воротах раздался шум мотора, и показался синий нос въезжающей полицейской машины. Мой пленник, вместо того чтобы начать истошно орать и звать на помощь, выхватил откуда-то здоровенный кривой нож и попытался меня зарезать. К счастью, у него это не получилось - я прыгнул в сторону, как среднеазиатский тушканчик. Не люблю, когда в меня тыкают ножами, да еще и кривыми. Но больше ничего сделать я не успел, потому что Вальдес воткнул нож прямо себе в предплечье. Неглубоко, но достаточно, чтобы на лезвии ножа появилась блестящая алая капля крови. И в этот момент Вальдес исчез.

Исчез начисто - словно и не было его никогда.

Полицейская машина ввалилась во дворик, навоняв бензиновым перегаром, дверь ее открылась, и оттуда вывалился толстяк Жуан Ортега. На самом деле его звали Хуан, но он, как истинный каталонец, всегда требовал, чтобы его называли Жуаном. Хотя на каталонском языке ничего, кроме своего имени, не знал.

– Ты чего. Мигель? - спросил он. - Гашиша накурился?

– С чего это ты взял?

– Вид у тебя совершенно обдолбанный. Тебе что, кирпич на голову упал?

Да, будет тут вид, когда на твоих глазах человек растворяется в воздухе.

– Все нормально, Жуан. Ты чего приехал?

– Тебя арестовывать.

– Меня? - Я поднял руки к небу. - Меня - цвет нации?! И не одной! Это невозможно.

– Ладно, Мигель, кончай дурака валять. - Жуан поправил ремень, над которым нависал круглый живот, обтянутый форменной полицейской рубашкой. - Чего ты натворил? Тут тетка, которая мороженое продает, кричала, что ты напал на кого-то.

– Пошла она к черту, дура!

– Может, в участок съездим? Оформим? А то ведь она покою не даст.

– И ты пошел к черту.

– Э! - Жуан покачал пальцем. - Это ты напрасно, Гомес! Я, знаешь ли, офицер при исполнении…

– Ладно, - миролюбиво сказал я. - Вечером зайду к тебе в гости. В картишки перекинемся. Бутылка виски с меня.

– Подвезти?

– Сам дойду.

Жуан плюхнулся в машину, закрыл дверь и укатил. Хорошо иметь в соседях полицейского. Впрочем, в маленьких городках все местные знают друг друга.

Итак, странный тип по имени Вальдес исчез. Я надеялся, что он провалился в ад, там ему самое место. Я даже ожидал, что на фотографиях, сделанных мной, не будет его лица - как бывает в тех случаях, когда пытаются сфотографировать призрак. Но нет, снимки получились четко, со всеми подробностями его мерзкой физиономии.

Все это дело произошло в понедельник, а в субботу я планировал приехать к Лурдес, потолковать с ней начистоту и объяснить, с каким отвратительным типом она общается. Мне почему-то казалось, что она иногда встречается с ним тайком от меня.

Но я опоздал. Лурдес исчезла.

* * *

В пятницу мне домой позвонила Вероника, подружка Лурдес, которая училась с ней в одной группе.

– Привет, Мигель, - сказала она. -Лурдес у тебя?

– Нет. А что такое?

– Она не ходит на занятия. Ее вообще нигде нет. Я думала, она поехала к тебе.

– Как давно она исчезла? - спросил я. Телефонная трубка в моей руке задрожала, самые дурные предчувствия охватили меня.

– Ее нет со вторника.

– Надо позвонить ее родителям в Валенсию. Ты знаешь их телефон?

– Я уже звонила им полчаса назад. Ее там нет.

– Плохо дело, - мрачно сказал я. - Мне кажется, ее похитили.

– Что? - закричала в трубку Вероника. - Что ты за глупости говоришь, Мигель? Кому нужно ее похищать? За нее даже выкуп некому заплатить, с ее-то родителями пропойцами! Она, наверное, зависла где-нибудь - сорвалась, вспомнила старые свои привычки… Появится снова через недельку.

– Ее похитили, - упрямо повторил я. - Слушай, Вероника, у вас в университете не появлялся такой верзила со светлыми волосами и нежным голосом? Ему лет сорок пять, но выглядит он молодо и спортивно…

– Это Вальдес? - Она сразу поняла, о ком идет речь. - Ты про него говоришь?

Я тихо выматерился - по-русски, чтобы не поняла Вероника. Ведь чувствовал я, что Лурдес крепко сядет на крючок сладкоголосого гада. Сам был виноват - раньше мне нужно было спохватиться.

– Ты знаешь Вальдеса? - спросил я.

– Он часто ждал ее после занятий в последнюю неделю. Она говорила, что это ее знакомый, историк. Я как-то спросила ее откровенно, не собирается ли она бросить тебя, Мигель? Она сказала - нет. Сказала, что у нее с Вальдесом нет никаких интимных отношений - только дружественные и даже в большей степени деловые. Она, кажется, делала для Вальдеса какую-то работу по лингвистическому анализу. Она взяла в библиотеке кучу книг по диалектам старонемецкого… Ты думаешь, ее исчезновение как-то связано с этим самым Вальдесом?

– Именно так и думаю. Ты знаешь про него еще что-нибудь? Адрес, телефон?

– Нет, конечно. Мигель, надо заявить в полицию?

– Ничего пока не делай, - сказал я. - Я свяжусь с нужными людьми. Если понадобится - и с полицией тоже. Я срочно начну поиски.

Первым делом я пришел к Диего Чжану и рассказал ему все, что случилось. Выложил перед ним фотографии с физиономией Вальдеса.

– У меня есть знакомые в полиции, - сказал я. - Надо проверить эту морду - наверняка она есть в их архивах.

– Кто у тебя в полиции? Пончик Жуан? - Диего собрал фотографии и аккуратно сложил их в конверт. - Жуан хорош только в деле поедания омлета. Я сам прозвоню эти снимки по своим каналам. И еще я позвоню сэншеню Коробову.

Диего всегда называл Демида так уважительно - сэншень, что по-китайски означает «господин» или даже «хозяин». Я твердо был уверен тогда, что господин Коробов вряд ли соизволит появиться собственной персоной в Испании из-за такой мелочи, как исчезновение какой-то там Лурдес Бласко. Я ошибался. Можете представить свое изумление, когда уже через сутки ко мне домой заявились лично Демид Коробов, Ван Вэй и даже Ань Цзян! С Анюткой мы обнимались-целовались, наверное, не меньше получаса. К сожалению, у нас не было времени для того, чтобы разводить сантименты. Пришел Диего и принес распечатки из полиции.

Так собрался наш штаб по спасению Лурдес.

Первая же информация, полученная нами из полицейского архива, оказалась удручающей. Человек, называющий себя Вальдесом, поданным полиции, был убит в драке с арабами пять лет назад. Правда, тело его так и не было найдено, но, по показаниям некоего Хамида Аль-Рашида, оное тело было разрублено на куски и скормлено собакам.

Представляю, как сумел досадить арабам Вальдес, если они подвергли его такой специфической казни. В действительности этого человека звали Диего Санчес, он родился и вырос в Андалусии, был довольно известным мастером по реставрации старинных кузнечных изделий. Жил себе спокойно, никого вроде бы не трогал. А в тысяча девятьсот восемьдесят девятом году вдруг взял и убил свою сожительницу, а заодно и ее приятеля-ливанца. Одна жуткая подробность: он живьем содрал с них кожу. Такой вот оказался кровожадный кузнец. В полицейской характеристике имелась особая отметка, что Санчес полностью сдвинут на средневековой инквизиции, считает, что в Испании нужно ввести ее снова, дабы «искоренить грех и ересь». Даже эту кличку - Вальдес - он дал себе в честь знаменитого Великого Инквизитора. А еше Санчес всей душой ненавидел негров и арабов - был, проще говоря, отъявленным расистом.

Однако же все умственные сдвиги Диего Санчеса не помешали признать его вменяемым, и шесть лет он провел в тюрьме. Шесть лет - на удивление небольшой срок для столь тяжелого преступления. Впрочем, прожил он после того, как вышел из тюрьмы, недолго - всего две недели. Видимо, он испортил в тюрьме отношения с арабами окончательно, потому что они начали на него настоящую охоту и, как я уже говорил, через две недельки пристукнули.

Вот и вся история Вальдеса. Была в ней только одна большая неувязка - то, что Вальдес, он же Диего Санчес, был жив. Он существовал на нелегальном положении, но был жив, и в этом не приходилось сомневаться. Он каким-то образом обманул и арабов, и полицию, записав себя в мертвые. Наверное, так ему было удобнее обстряпывать свои грязные делишки.

Что это были за дела? Чем он занимался? Где он прятался от всего мира? Зачем ему понадобилось похищать именно Лурдес? Всего этого мы не знали. Единственное, что могло дать хоть какую-то пищу для догадок - записи Лурдес, те, что она делала в течение последних недель. Я хотел почитать их, но гад Демид немедленно конфисковал их для исключительно секретного пользования. И, судя по всему, был немало удивлен их содержимым.

– Что-то давненько не бывал я в Севилье, - заявил он. - Похоже, что там можно найти кое-что интересное для нас. Пожалуй, мы съездим туда на недельку.

– Все вместе? - обрадовался я.

– Нет. Ты и Диего останетесь здесь. Вы там ни к чему.

– Ну хоть Анютку мне оставьте! - взмолился я. - А то я тут помру от горя и одиночества.

И я остался с Анюткой.

Демид с Ваном распутешествовались не на шутку. Время от времени они звонили нам по телефону - то из Андалусии, то из Германии, то из Бельгии… Неплохо они устроились - катались по всей Европе, а мы в неизвестности и ожидании куковали в Эмпанаде. Интересно, кто их финансировал? Господь Бог?

Так или иначе, через три недели эта парочка снова появилась на моем пороге.

– Друзья мои, - торжественно произнес Ван Вэй. - Нам удалось узнать, где находится Вальдес. И через два дня, после некоторых приготовлений, мы начинаем операцию по спасению Лурдес! Для этого нам придется переместиться в одно весьма отдаленное место…

– И куда же мы переместимся? - полюбопытствовал я. - В Бельгию? Или, может, в Австралию?

– В другой мир, - сказал Демид. - В один из тонких миров.

Часть IV

Демид: Эволюция В альдеса (как стать длинноруким)

Глава 1

Я приветствую вас, друзья. Это снова я, Демид Коробов. Я расскажу вам, каким образом Вальдес попал в Светлый Мир, как умудрился изгадить его до неузнаваемости и зачем он это сделал.

Миша Гомес любит обвинять меня в том, что в речи своей я тяну кота за хвост, рассказываю нудно и долго. Наверное, это действительно так, и непоседе Гомесу тяжко выслушивать мои долгие обстоятельные объяснения. Он принадлежит к тем людям, которые слышат только то, что хотят услышать, и пропускают все остальное мимо ушей. Я не могу себе такого позволить. Я отвечаю за жизни людей, связанные со мной тысячей невидимых нитей, в том числе за жизнь того же Миши. Я не хочу, чтобы эти люди (любимые и уважаемые мной, смею заметить) отправились на тот свет раньше того времени, что предписано им в Золотой книге Небес. И поэтому я тщательно собираю факты, взвешиваю их и анализирую. Порою в голове моей так тесно от разнообразной информации, что я начинаю сходить с ума. Моя покойная мама страдала шизофренией… Иногда мне кажется, что я тоже шизофреник, потому что то, что происходит в моей жизни, может привидеться только в бреде сумасшедшего. Но такова уж моя профессия - разгребать навоз, составленный из паранормальных человеческих жизнеотправлений. Мне кажется, что иногда у меня получается довольно неплохо. Иллюзии, иллюзии…

Вам может показаться невероятным то, что я знаю и описываю в своем рассказе интимные подробности из жизни Вальдеса. Подробности, которые мог знать только он сам. «Ты со свечкой над ним стоял?» - спросите вы меня. «Стоял», - отвечу я вам. Главное - держать свечку правильно, под нужным углом. Сбор информации - своеобразная штука. Не спрашивайте меня, как я это делаю, - все равно не поверите.

В нашем мире Диего Санчес не отличался паранормальными способностями. Как я уже говорил, он был почти обычным человеком, если не считать того, что был он садистом и законченным негодяем. Но сам Вальдес так не считал. Само собой, Вальдес полагал, что он - просто воплощение справедливости. И лишь отвратительное общество двадцатого века, позабывшее о страхе перед Богом и инквизицией, не дает ему занять то место, которого он заслуживал.

Итак, через шесть лет Вальдес вышел из тюрьмы. Всего шесть лет - неплохо, если учесть, что ему дали десять и скостили четыре за примерное поведение. Всего шесть. Но эти годы не показались ему короткими.

Честно говоря, Вальдес не слишком боялся тюрьмы. Он был человеком суровым, пролетарского происхождения, мог довольствоваться минимумом еды и жизненного комфорта. К тому же он не опасался обитателей тюремных камер, потому что знал, что может без труда избить до полусмерти любого, кто посягнет на его честь.

И вот в этом он просчитался. Вальдес действительно мог дать отпор любому - если тот действовал в одиночку. Но Вальдес плохо знал коллективную жизнь. Он был законченным индивидуалом и предполагал, что закономерности индивидуального существования распространяются и на места тюремного заключения.

Он просчитался. Я как-то раз сам умудрился попасть в тюрягу, смею вам признаться. И могу вам сказать уверенно: в тюрьме нет ничего личного, хоть в какой-то степени приватного, защищенного оттого, что какое-либо человеческое дерьмо может посягнуть на это. А дерьма в тюрьме хватает - более чем. Чтобы заслужить право на личное, нужно подняться достаточно высоко. Я почувствовал это правило на своих отбитых костях очень скоро. И Вальдес тоже почувствовал это.

Уголовники отнеслись к нему плохо. И основной причиной этого было то, что значительная часть постоянных обитателей тюрьмы была не кем иными, как арабами. Откуда-то они уже знали о том, что Вальдес содрал живьем кожу с ливанца Хакима Окама, стянул с него шкуру как чулок. Им очень не понравилось это. Кажется, они собирались сделать то же самое с Вальдесом. Они не успели это сделать, но досталось ему изрядно.

В первую же ночь на него набросили одеяло и избили. Утром он едва встал, но на коже его не было даже синяков. Те, кто бил его, действовали грамотно - удары их проникали глубоко и повреждали в основном внутренние органы. На вторую ночь повторилось то же самое, но Вальдес нашел в себе силы встать и почистить зубы. Вероятно, он должен был умереть на третью ночь, но судьба вмешалась и отстранила его кончину властной рукой - Вальдеса положили в местную тюремную больничку. Он провалялся там неделю, а потом его привели к начальнику тюрьмы.

Начальник тюрьмы Колменарес был маленьким пузатым человеком с большими белыми руками и пушистыми усами. Он сильно потел, несмотря на то что в комнате работал мощный вентилятор. Лицо его почету-то показалось Вальдесу знакомым.

– Садись, Вальдес, - сказал Колменарес и начал перелистывать дело, лежащее на его столе. Молча листал его минут десять, дымил сигареткой. - Так-так, - наконец произнес он. - Вальдес, значит? Вальдес собственной персоной. Добро пожаловать в наше веселое заведение.

– Откуда вы знаете, что меня зовут Вальдес? - спросил человек, величавшийся не иначе как Диего Санчес - с той самой минуты, как попал в руки официального правосудия.

– Я помню. Все помню… - сказал начальник. - У меня хорошая память. Двойное убийство с применением пыток… Что-то маловато тебе дали, Вальдес! Кто-нибудь из дружков-сатанистов подсуетился? Помог тебе?

– Нет у меня никаких дружков. Я не сатанист, я католик. Правильный католик.

– Правильный, говоришь? И как же правильному католику придет в голову сделать такое? - Начальник перелистнул страницу дела, перечитал некоторые подробности истязаний, вспотел еще больше, прервался,ослабил галстук и расстегнул две пуговицы на воротнике- Да ты просто мясник, Вальдес.

Вальдес молчал, опустив голову. Потом сказал:

– Он был наркоманом, этот чертов Хаким. Он сидел На игле и посадил на иглу мою девчонку. Кроме того, он был арабом. Мусульмане едва не сгубили нашу страну сотни лет назад. И теперь они снова пожирают ее.

– Окам не был наркоманом, не придумывай. Он был добросовестным студентом и приличным парнем Больше того, он не был мусульманином, так я тебе скажу, Вальдес. Окам был чистой воды христианином. Среди ливанцев много христиан. Это для тебя новость?

– Это неважно! Эти уроды могут притворяться христианами, но на самом деле они свиньи… беспородные грязные свиньи, относящиеся с высокомерием к нам, жителям страны Испании. Инквизиция была права! Тогда с ними не церемонились - с морисками, с мудехарами. Это было сотни лет назад, но не так уж и давно, если подумать. Инквизиторы знали свое дело, и порядка было куда больше…

– Понятно говоришь… А девчонку-то ты за что? Она же испанка.

– Дьявол попутал… - Вальдес часто заморгал. - Я не хотел делать этого. Я не должен был этого делать. Это дьявольское наваждение…

Он врал. Сейчас он вспомнил, с каким удовольствием засунул ей в вагину грушу с расходящимися лепестками и начал поворачивать винт. Как она кричала и как кровь вытекала из нее. Это было прекрасно. Это были самые острые ощущения в его жизни. Самые лучшие…

– Я раскаиваюсь, господин Колменарес, - произнес Вальдес самым искренним голосом, на какой был способен. - Все это было безумием, состоянием аффекта. Это было ужасно. Я не могу спать по ночам, когда вспоминаю этот кошмар…(Я не могу заснуть, потому что возбуждаюсь, когда вспоминаю это. Это было прекрасно.)

– Состояние аффекта, говоришь? - пробормотал начальник. - Будем надеяться, что это было так. - Он захлопнул папку и посмотрел Вальдесу в глаза. - Я слышал, что у тебя там появились проблемы с нашими аллсирцами? Похоже, что ты не очень-то ценишь свою жизнь, Вальдес. Почему ты сразу не сообщил администрации о том, что тебя избивают? Мечтаешь быть замученным до смерти и перейти в ранг святых великомучеников? Перестань, Вальдес. В наше время это неактуально.

– Хорошо, я сообщаю вам, что меня избивают. И еще я думаю, что меня скоро убьют. Вы можете спасти меня? Такое возможно в принципе?

– Сможем, если захотим. Хочешь знать, откуда я тебя помню, Диего Санчес?

– Откуда?

– Ты родом из Новено?

– Да. - Вальдес вспомнил маленький городок, в котором родился и вырос. - Вы тоже оттуда, господин Колменарес? - догадался он наконец-то.

– Да. Я помню твоего отца, Рауля Санчеса. Мы пили с ним кальвадос по пятницам. Когда он погиб? В шестьдесят седьмом?

– В шестьдесят восьмом. Четырнадцатого ноября.

Вальдес вспомнил этот день. Говорят, смерть его отца была следствием нарушения техники безопасности. Не выдержала старая ограда на строительных лесах, и Рауль Санчес протаранил головой бетонную площадку далеко внизу. Череп его треснул как арбуз, уроненный на асфальт. Диего было тогда тринадцать лет, но он хорошо помнил эти бело-розово-красные осколки. Раскололся арбуз, и из него вытекло много алого сока. Вальдес облизнулся. Откуда он мог помнить, он ведь не видел этого? Все это произошло без него. Отца он увиделуже в гробу, когда голова его была собрана и приветна в приличный вид специалистом по похоронным делам.

Юный Диего не видел этого. Он сам придумал все это. Он представлял себе это и почему-то получал при этом удовольствие. Отец наказывал его, наказывал жестоко. И когда тринадцатилетний Диего засыпал ночью в своей кровати, он представлял череп отца, ра-коловшийся как арбуз, и хихикал.

Бог наказал отца за то, что он несправедливо обходился с Диего. И так же будут наказаны все, кто несправедливо обойдется с Вальдесом в будущем. Вальдес верил в это.

– Твой отец был хорошим и приличным человеком, - сказал господин Колменарес. - Если бы он не погиб так рано, может быть, он успел бы сделать что-то приличное и из тебя. А может быть, и нет. Так или иначе, из тебя получилось порядочное дерьмо, Диего. И мне это особенно обидно, потому что мы с тобой земляки. А если ты - мой земляк, то это значит, что я должен как-то помочь тебе. Как ты думаешь?

– Вы хороший человек! - с горячностью произнес Вальдес. - И вы - испанец. Эти чертовы мудехары…

– Прекрати нести свой расистский бред. - Начальник тюрьмы скривился. - Что ты умеешь делать, парень?

– Я механик. Я ремонтирую машины.

– Все механики у нас здесь - алжирцы. Не думаю, что ты захочешь работать в их компании. Может быть, ты смыслишь что-нибудь в выращивании цветов? Нам нужен садовод…

– Я кузнец, - сказал Вальдес. - Я могу выковать все, что угодно.

– Вот как? - В заплывших глазках Колменареса появилась искорка интереса. - Похоже, тебе повезло парень. У нас тут сидел некий Пепе Хромой, взломщик сейфов. Он был неплохим кузнецом. Знаешь, таким настоящим, не из этих, современных. Он работал по старинке. Он оборудовал здесь кузницу, теперь она простаивает.

– Я хороший кузнец, господин Колменарес. - Во рту Вальдеса пересохло от волнения. - В последние годы я неплохо зарабатывал. У меня было много заказов…

– Пепе Хромой тоже хорошо зарабатывал. - Колменарес качнул головой. - В Испании всегда есть спрос на настоящие кованые изделия - решетки для камина, ограды и прочее. Конечно, Пепе приходилось делиться своей выручкой, сам понимаешь… - Начальник тюрьмы ухмыльнулся, расправил пальцем усы. - Но ему кое-что оставалось. Когда он освободился год назад, он унес в своем клювике кое-что. До сих пор он пишет мне поздравительные открытки на каждый мало мальский праздник. Пишет, что больше не ломает сейфы, ведет приличный образ жизни. У него хорошие руки, и теперь он действительно остепенился. Можешь мне не поверить, но каждый исправленный нами человек - радость сердцу.

– Вы можете мне не платить совсем! Только разрешите работать…

– Ладно. Увидим, каким ты окажешься кузнецом. Тут многие пробовали до тебя. Увидим…

Так Вальдес стал работать кузнецом. Нечего и говорить о том, как он работал. Пепе Хромой ему в подметки не годился. Начальник тюрьмы был очень доволен.

Это и спасло жизнь Вальдесу. В общую камеру он больше не вернулся. Он оборудовал себе спальное место в кузнице и ночевал там. Наверное, это было нарушением тюремного распорядка, но Колменарес делал исключения для хороших работников - тех, кто трудился на него. Начальник тюрьмы прекрасно понимал, что лучше допустить вариации на тему внутреннего режима, чем лишиться такого хорошего кузнеца, как Вальдес. К тому же Колменарес имел большой опыт общения с заключенными и давно определил для себя, что Вальдес не относится к лицам, склонным к побегу.

Первый год прошел для Вальдеса в относительном затишье. Он трудился и спал в кузнице. Он много работал, старался работой заглушить тоску. Скоро он стал поистине незаменимым человеком в тюрьме, имевшей собственное производство. Мастера приходили к нему для того, чтобы посоветоваться, как лучше изготовить ту или иную деталь. Вальдес не отказывал в помощи никому. Он питался в обшей столовой. Таким образом, он не был выключен из общей жизни тюремного сообщества. Конечно, он предпочитал общаться с испанцами, но был ровен и доброжелателен со всеми - в том числе с арабами и пакистанцами. Он уже понял, что оголтелый расизм - не лучшее средство для того, чтобы выжить в тюрьме.

Вальдес уже окончательно решил, что проклятые мудехары отвязались от него и он спокойно проживет в своей кузнице весь положенный ему срок. И снова он ошибся. Все случилось в ту неделю, когда отсутствовал Колменарес - уехал то ли в отпуск, то ли в командировку. В столовой к Вальдесу подошел пакистанец по имени Зейбак и тихо сказал ему на ухо:

– Дело есть, кузнец.

– Какое?

– Надо кое-что припрятать в твоей кузнице. Пока Колменареса нет, мы закинем тебе пару пакетов. Тебя шмонать не будут. Два процента с навара - твои.

Вальдес отлично понимал, о чем идет речь. Наркотики. В лучшем случае марихуана, но, вероятнее всего, что-то покрепче. В предложении, которое сделал ему пак, не было ничего необычного. В какой-то мере это было даже жестом дружбы, признаком того, что его начали считать своим человеком. Была только одна загвоздка: сам Вальдес не считал себя своим среди этих людей и своим для них становиться не собирался. К тому же наркотики… Вальдес ненавидел эту дрянь.

– Извини, парень, - сказал он как можно миролюбивее. - Ничего не получится. Я говорю: нет.

– Ты чего, сдурел, кузнец? - горячо зашептал Зейбак. - Я тебе сказал, что все нормально будет. У тебя там не то что пару пакетов - тюк можно спрятать, и не найдут. Ну хочешь три процента?

Вальдес нахмурился. Вряд ли ему предлагали сотрудничество. Его просто подставляли - вот оно что! Подсунут ему наркотики, а потом его же и заложат. И тогда закончится его спокойная жизнь в кузнице. Чертовы паки!

– Нет, - сказал он. - Я верующий человек, христианин. Я не могу иметь дела с наркотиками. Я не буду больше об этом разговаривать.

А говорить пришлось. На следующий день Вальдес имел беседу уже сразу с тремя паками и одним алжирцем. Разговор протекал нервно, Вальдесу еще не угрожали, но давили на него совершенно явно. Он снова сказал свое «нет».

К нему пришли вечером.

Это было странно - вечером все заключенные, кроме Вальдеса и пары расконвоированных, должны были находиться в режимной зоне. Наверное, у паков были свои связи в охране. И теперь, когда не было Колменареса, они воспользовались этим.

Когда пятеро один за другим вошли в кузницу, Зальдес уже закончил работать и собирал инструменты. Последним зашел Зейбак. Он закрыл дверь в кузницу и двинул за собой засов. Он нехорошо ухмылялся.

– Мы принесли товар, кузнец, - сказал он. - Припрячь-ка его.

– Я отказался, - тихо произнес Вальдес. Холодное бешенство зрело в нем.

– Ты отказался. Поэтому ты не получишь своей доли. Ты будешь просто кладовщиком. Бесплатным. Прячь товар, придурок. Будешь дергаться - замочим…

Они были твердо уверены в себе - их было пятеро против него одного. Но Вальдес уже не боялся. Хорошо, что они пришли сюда. Хорошо, что они заперли дверь и отрезали себе путь к отступлению. Потому что они не должны были уйти безнаказанными.

– Вы - ничтожные грешники, - сказал Вальдес. - Убирайтесь к дьяволу.

Двое бросились на него одновременно, выставив перед собой ножи. Вальдес побежал в угол кузницы - туда, где были сложены инструменты. Он наклонился, один из паков ударил его ножом в бок, но опоздал. Вальдес выхватил из кучи железяк металлический предмет, напоминающий крышку для кастрюли, и отбил удар. Потом он парировал выпад второго пакистанца. Предмет этот был самодельным щитом - Вальдес выковал его только вчера. Чувствовал, что шит ему пригодится.

Вальдес выпрямился в полный рост. В левой руке его теперь был щит, в правой - длинный и толстый прут из железной арматуры.

– Я готов, нападайте, - сказал он.

Все пятеро дружно захохотали. Вальдес был смешон. Что он мог сделать против них?

Драка длилась недолго. Вальдес не просто отбил своим щитом ножи - он выбил их из рук нападавший А потом начал орудовать прутом.

Когда он уложил двоих самых сильных, остальные бросились бежать к двери. Но засов не открывался - он имел блокирующую защелку, и теперь только сам Вальдес мог открыть его. Еще двое бросились на него с двух сторон, напали, как звери, загнанные в ловушку. Вальдес не спешил. Он постарался переломать им руки и сделал это достаточно успешно. Последним остался Зейбак. Он упал на колени, прижался лицом к двери, расставил руки, вцепился ногтями в деревянные доски. Плечи его тряслись. Резкий запах заполнил кузницу. Похоже было, что чертов пак обмочился от страха. Вальдес стоял и смотрел на спину Зейбака. Он представил, как делает шаг вперед, взмахивает железным прутом и проламывает затылок проклятого грешника.

Вальдес не сделал этого.

– Снимай штаны, свинья! - проговорил он.

Зейбак задрожал, понял, что сейчас над ним совершат насилие противоестественным образом. Среди сидевших в тюрьме паков это считалось равносильно смерти.

– Пожалуйста, не надо, господин Вальдес! - пролепетал Зейбак. - Мы уйдем, мы больше не будем трогать вас. Мы просим прощения…,

Железная палка тут же ударила его по спине. В спине что-то хрустнуло.

– Я тебе сказал, подонок! Спускай свои вонючие штаны!

Зейбак медленно, осторожно повернул голову и оглянулся. Он надеялся, что товарищи его убиты или хотя бы потеряли сознание. Что они не увидят его унижения. Но нет, они корчились с переломанными костьми, но все же глядели на него. Вальдес рассчитал все точно.

– Видит Аллах, я не хотел этого! - завопил парень и спустил штаны.

– Встань, - приказал Вальдес. - Повернись ко мне спиной.

Зейбак повиновался, что ему еще оставалось делать? Повернулся и представил общему обозрению свои волосатые ягодицы.

– Нагнись.

– Нет, прошу вас!…

– Нагнись, - сказал Вальдес совсем тихо, но от этого шепота пакистанцу стало страшно так, как не было никогда в жизни. Он нагнулся, оперся руками на колени, В этот момент Вальдес шелкнул засовом, ударил ногой в дверь, и она распахнулась. Зейбак с ужасом увидел, что к двери бегут охранники в сопровождении нескольких арабов. Он стоял в неприличной позе и смотрел на них выпученными глазами. -

Что испугался, свинья? - произнес Вальдес. - Я знаю, что ты подумал, испорченный парень. Но я не трахаю людей своего пола, тем более не трахаю свиней. Я не гомик и не зоофил. Я просто хочу слегка надрать тебе задницу.

Он размахнулся и ударил арматурным прутом. Зейбак с визгом пробежал несколько шагов и упал лицом на землю. Его белые ягодицы залила кровь.

В тот же момент охранники налетели на Вальдеса и закрутили ему руки за спину.

* * *

Колменарес вернулся в тюрьму на следующий день Вальдеса привели к нему из карцера в наручниках.

– Ну, что за дерьмо ты там устроил, Вальдес? - поинтересовался начальник тюрьмы. - Снова принялся за свои садистские штучки?

Вальдес дышал тяжело. Больно ему было дышать - охранники хорошо отмутузили его в карцере. Но, по крайней мере, это были испанцы, а не арабы или паки. Вальдес признавал их право бить его.

– Эти негодяи сами пришли ко мне, господин Колменарес, - сказал он. - Они хотели, чтобы я участвовал в их грязных делишках, но я отказался. Я мог бы убить их, это было нетрудно. Но я не совершил этого греха. Я никогда не совершу этого греха, господин Колменарес. И я спас их души - не дал им совершить смертный грех, не дал им убить себя. Я просто оборонялся. Они неразумны, тупы и примитивны, но все же они не заслуживают того, чтобы совершить новое убийство. Я подумал, что для них сломанная рука лучше, чем проклятие, ложащееся на убийцу. Я заботился об их душах…

– Вот как? - Колменарес усмехнулся. - Знаешь, кто ты, Вальдес? Ты законченный садист. Можешь говорить мне правильные слова, но я-то знаю, кто ты такой, читаю это в твоих глазах. И я могу сделать так, что ты получишь еще три года. А может быть, и шесть. А может быть, и все десять. Что ты думаешь на этот счет?

– Поступайте, как хотите…

– Чем ты их бил? - Начальник осмотрел железный прут, лежащий на его столе в целлофановом пакете. - Симпатичный обрезок строительной арматуры. Даже не заточен. Да ты действительно везучий, Вальдес! Пожалуй, я не смогу трактовать эту палочку как специально изготовленное холодное оружие. А чем ты защищался? Говорят, у тебя там какой-то щит самодельный был? О, какая забавная чугунная крышка для жаровни! килограмма на четыре, пожалуй, не меньше. Я ее заберу - как раз такая мне нужна на кухне. Ты сильный парень, Вальдес. Пятеро на одного, говоришь? Они все в переломах, а ты целехонький! Неплохо! Знаешь что? Это тебя удивит, но я не добавлю тебе срок. Мало того дополнительный срок получат все эти пятеро пакистанских придурков. А ты будешь работать в кузнице дальше.

– Спасибо, господин Колменарес, - пробормотал Вальдес. У него защипало в глазах. Почему в его несчастной жизни так редко попадались люди, столь справедливые, как этот благородный тюремщик?

– Знаешь, почему я так делаю? - Колменарес встал из-за стола, подошел к Вальдесу и цапнул его снизу за подбородок. - Потому что это место мое, и мне держать здесь порядок. И если я спущу пакам то, что они осмелились сделать вчера, то завтра испанцам здесь жизни не будет. А если я отдам им тебя, то тебя убьют завтра же. Ты мне нужен, кузнец. Поэтому я сделаю по-другому. Я отдам паков тебе. Ты сумеешь с ними разобраться?

– Сумею, господин Колменарес. - Вальдес опустил глаза, чтобы не было видно его зрачков, вспыхнувших ледяным светом.

Он сумел. Правда, в общую столовую он уже не вернулся - теперь еду приносили ему прямо в кузницу. Но с другими заключенными ему приходилось иметь дело довольно часто. Теперь это были нарушители режима, провинившиеся перед администрацией: в основном пакистанцы и арабы, реже - африканцы. Их отдавали Вальдесу в ученики. По одному и не надолго. Больше трех дней не выдерживал никто. Все они оказывались неспособными учениками. Они не привыкли трудиться в своей жизни, руки у них были вставлены не тем концом. И они были слишком тупы, чтобы понятькакая это важная вещь - соблюдение техники безопасности. Что ж, по крайней мере., они сами были виноваты. Один уронил себе на ногу двухпудовую чугунную болванку, другой схватился за раскаленный стержень, причем обеими руками. Третий держался целых четыре дня, был осторожен, как суслик в окружении змей, но в конце концов пролил масло на пол, поскользнулся на нем и напоролся спиной на крюк каминной решетки. Всякое случалось с учениками кузнеца. Вальдес уже не помнил всех. Тем более что их становилось все меньше с каждым месяцем - тех, кто вел себя настолько нагло, что попадал к нему в подмастерья. Они поняли, что делать этого не стоит.

Теперь Вальдес стал лучше понимать, каким благом была инквизиция. Она была материализованным страхом, который заставлял людей жить по законам Божиим. Даже если они и не верили в истинного Бога.

Он привык жить так. Временами он даже чувствовал себя счастливым - как в те времена, когда жил с Кристиной и трудился в своей собственной мастерской. Вальдес работал много. Он освоил чеканку, и скань, и микросварку. Может быть, он даже стал бы неплохим ювелиром, если бы не его слишком большие руки, не позволяющие точно паять тонкие золотые проволочки. Чеканки и вазы, вышедшие из его рук, украшали кабинеты начальников тюремного управления всей южной Испании, в том числе и кабинет самого большого начальника. Поэтому господин Колменарес не слишком удивился, когда увидел, что Диего Санчес находится в списке заключенных, представленных к досрочному освобождению за примерное поведение.

Вальдеса эта новость привела в ужас. Пожалуй, он остался бы в тюрьме и в кузнице еще на несколько лет. А может быть, и на всю жизнь.

Это было его место. Здесь у него была хорошая работа. К тому же здесь он мог направлять грешников на путь истинный. Где еще он мог найти такое?

– Господин Колменарес, - сказал он в тот день умоляющим тоном, - я не хочу уходить. Нельзя ли как-нибудь отменить это распоряжение?

– Шутишь? - Колменарес покачал головой. - Это юридическое решение, не имеющее обратной силы. Честно говоря, я тоже был бы не против, если бы ты трудился здесь и дальше. Я даже мог бы добиться твоего расконвоирования. Но если уж тебе так повезло, Вальдес, - иди на свободу. Надеюсь, ты больше не будешь сдирать кожу с девушек.

Вальдес вышел из тюрьмы с тяжелым сердцем. Он боялся свободы. А еще больше он боялся, что его убьют. Крепкая дверь кузницы больше не защищала его.

Глава 2

Вальдес знал: то, что он вытворял с арабами в тюрьме, не останется тайной для их товарищей на воле. Он предполагал, что за пределами тюремной ограды ему подписан смертный приговор. Он заранее сделал многое, чтобы спасти свою жизнь. Он откровенно поговорил с Колменаресом об этой проблеме, и тот честно помог ему. У начальника тюрьмы были возможности для этого. Через две недели после выхода из тюрьмы Диего Санчес должен был получить «чистые» документы и уехать сезонным рабочим в Португалию. Дальше Вальдес рассчитывал потеряться навсегда.

В течение двух недель Вальдес прятался довольно удачно. Он вспомнил премудрости маскировки и изменил внешность, став усатым брюнетом. Он почти не выходил на улицу. И даже получил уже документы и ехал в свою гостиницу в такси, предвкушая, что завтра окажется в Португалии. Но судьба распорядилась по-другому.

Видимо, в полицейском управлении у арабов были свои люди. И когда Вальдес забирал документы, он засветился. Самое ужасное состояло в том, что он не подозревал об этом.

Его застали врасплох. Набросились на него впятером у двери в гостиницу. Опять впятером, только на этот раз Вальдесу нечем было защищаться. Ему прыснули, в лицо из баллончика, оглушили, запихнули в багажник машины и повезли в неизвестном направлении.

Когда Вальдес очухался, он обнаружил, что распят в лежачем положении на огромном черном камне. Ноги и руки Вальдеса были растянуты веревками, он мог шевелить ими, но о том, чтобы сбежать, и мечтать не приходилось. Стены помещения, в котором он находился, сплошь покрывали непонятные знаки, похожие на арабскую вязь. Горели факелы. Вокруг Вальдеса стояли пятеро мрачных типов в длинных белых хламидах с бедуинскими повязками на головах. Они не скрывали своих лиц. Один из мужчин громко произносил что-то на гортанном языке, подняв руки. Вальдес не раз слышал молитвы на арабском языке. То, что звучало сейчас, не было молитвой, эти пятеро не обращались к Аллаху. Аллах не простил бы им такого святотатства.

Вальдесу стало совершенно ясно, что сейчас он умрет. Но, судя по всему, его должны были не просто Уубить. Над ним собирались совершить какой-то варварский обряд. Именно это больше всего возмутило Вальдеса и дало ему силы к жизни. Он не собирался сдаваться так просто.

Он скосил глаза. На зернистой поверхности камня лежало несколько ножей необычной формы - с кривыми или волнистыми лезвиями. Наверное, их положили сюда в ритуальных целях. Интересно, каким из этих ножей его должны зарезать? Вальдес попытался дотянуться до одного из них пальцами. Получилось. Он осторожно пододвинул нож на сантиметр к себе… Никто из пятерых не обращал на него внимания. Еще два сантиметра. Еще один… Достаточно, Вальдес убрал руку.

Похоже, что ритуал был не слишком длинным и он завершался. Тот, кто читал заклинания, замолчал. Он медленно извлек из ножен, висевших у него на поясе, саблю. Поднял ее над Вальдесом, наклонился и замер на секунду - очевидно, для большей торжественности.

Вальдес дотянулся до ножа и схватил его. Проклятая веревка петлей держала запястье, не отпускала его. Палач повел саблю вверх для последнего размаха. Вальдес напряг руку изо всех сил - он вдруг почувствовал, как веревка трещит. «Хак!» - выкрикнул араб. Изогнутое лезвие сабли превратилось в блестящую движущуюся дугу. Но за долю секунды до этого веревка лопнула, и нож, не сдерживаемый уже ничем, воткнулся в бок палача по самую рукоятку. Сабля по инерции прошла всю свою траекторию и высекла искры из камня в том месте, где только что находилась шея Вальдеса.

А Вальдес исчез. Вместе с ножом. Остались только веревки.

Палач схватился руками за рану в боку, из которой хлестала кровь, и с воплем свалился на пол.

– Проклятье! Он исчез! - закричал один из арабов. - Что случилось?

– Похоже, что он дотянулся до ножа!

– Какого именно?

– Сейчас посмотрим… - Один из арабов быстро пересчитывал клинки пальцем. - О несчастье! Это был нож Джаншаха!!! Он унес его с собой!

– Нож Джаншаха?! - взвыли одновременно все пятеро, в том числе и раненый. - Горе нам! Поистине сам шайтан посетил нас сегодня!

На лицах их был написан беспредельный ужас.

* * *

Вальдес перенесся в другой мир очень удачно - распростерся на полу большой дворянской залы, где происходил бал. Правда, одна танцующая парочка не смогла притормозить и пробежалась по нему каблуками, отчего Вальдес сразу же вскочил и с криком побежал прочь. Но для него было бы гораздо хуже, если бы он приземлился где-нибудь на дальней ферме, среди неграмотных крестьян.

В чем же ему повезло? - спросите вы. Вальдес вынырнул в Кларвельте среди большого скопления народа, да еще в самом городе. И теперь его неминуемо должны были схватить как демоника и подвергнуть мучительной казни путем сожжения на костре.

Э, нет, не спешите. Не было еще тогда такого понятия - «демоник». Сам же Вальдес и ввел в употребление это слово. Но произошло это намного позже. Дело в том, что Вальдес был первым человеком, попавшим в Кларвельт из другого мира. Никогда раньше не было такого - с самого дня появления Светлого Мира.

Туповатые крестьяне вряд ли бы придали его появлению особое значение. Благородными же людьми неожиданное появление Вальдеса было воспринято как нечто необычное и, безусловно, интересное. Знать, собравшаяся на бал, увидела высокого человека в странной одежде, неизвестно откуда появившегося в зале. В руке человек сжимал кривой нож. Человек яростно блестел светлыми глазами и выглядел так, словно готовился отразить нападение.

Хозяин бала - граф Бернар де Этуаль, сидевший на постаменте в кресле из черного бархата, властно поднял руку, и гул в зале моментально смолк.

– Объявите свое имя, незнакомец! - громко произнес граф. - Кто вы? Разбойник, или же рыцарь, или человек ремесленного сословия?

Де Этуаль не спросил Вальдеса про принадлежность к дворянству. И так было ясно, что пришелец к оному не принадлежит. Он был одет так, как никогда не одевались дворяне. От себя добавлю, что в этот момент на Вальдесе был светло-серый костюм-тройка, одетый им по случаю визита в полицию.

– Меня зовут Вальдес, ваше сиятельство, - произнес человек необычайно нежным и благородным голосом, сразу очаровавшим всех присутствующих, особенно дам. - Я не разбойник, также не отношусь к ремесленному и военному сословию. Нижайше прошу засвидетельствовать, что занятие, которым мне выпало счастье заниматься, вообще не принадлежит к обыкновенным, часто встречающимся. Возможно, оное занятие вызовет у вас удивление, ваше сиятельство…

При этом человек приложил руку к сердцу и поклонился - учтиво, но как бы показывая, что может разговаривать с самим графом на равных. Бернар де Этуаль посмотрел на него с уважением. Молоденькая жена де Этуаля - с нескрываемым интересом.

– И каков же род ваших занятий, господин Вальдес? - спросил граф.

– Я инквизитор. Великий Инквизитор.

Вальдес понятия не имел, куда его закинуло. Он только обнаружил вдруг, что находится среди людей, разряженных в пышные платья наподобие тех, что носили эдак во времена французского короля Генриха IV. Сперва он решил, что каким-то непостижимым образом попал на съемки исторического фильма. Но когда расфуфыренный старикан, сидящий в кресле, заговорил на неизвестном Вальдесу языке, а Вальдес вдруг ответил на том же наречии, причем без малейшего затруднения, то он понял, что происходит что-то уж совсем необычное. У Вальдеса не было времени обдумывать, что это могло значить, он только испытал неожиданную радость. Все здесь было так похоже на старое время - то, в котором он мечтал жить. То время, в котором он мог чувствовать себя лучше, чем в собственную эпоху.

Вальдес понятия не имел о местных обычаях. И поэтому решил играть собственную роль.

– Как вы изволили выразиться? - Брови графа удивленно поднялись. - Инквизитор, да еще и Великий? Простите, господин Вальдес, но я не знаю, что это такое.

– Долг инквизитора - защищать законы Бога, следить, чтобы заповеди его не нарушались людьми, - торжественно произнес Вальдес. - А также отыскивать тех злонамеренных негодяев, которые притворяются истинно верующими, разоблачать их как тайных осквернителей и нарушителей Божиих заповедей и подвергать суровому наказанию.

– Бога? - Граф нахмурился. - Что вы имеете в виду под этим словом?

– Я имею в виду Бога. Бог - Создатель наш, единственный и вседержимый.

– Создатель чего? - В голосе графа появился священный ужас.

– Создатель всего. - Вальдес понимал, что говорит нечто неприятное для этих людей, но не знал, что именно так неприятно для них, и потому говорил то, что привык говорить. - Создатель людей, создатель воды и тверди. Создатель этого мира!

Толпа загудела как растревоженный рой пчел. Вальдес понял, что ляпнул что-то совершенно неприличное.

– Всем грамотным людям известно то, что Светлый Мир создан Госпожой Дум! - провозгласил Бернар де Этуаль, воздев палеи к небу. - Госпожа создала наш мир и дала нам свои законы, которые мы имеем счастье исполнять. И тот, кто отрицает это, суть преступник и должен быть схвачен и заточен в тюрьму!

– Извините, вы меня неправильно поняли, - поспешно попытался исправиться Вальдес, действуя по обстоятельствам. - Эта, как ее, ваша Госпожа и есть в некотором роде Бог…- Взять его! - властно приказал граф. Тут же с обеих сторон от Вальдеса как из-под земли выросли два стражника, вооруженные алебардами. Они стиснули Вальдеса плечами, молодцевато щелкнули каблуками, да так и застыли, уставив преданные взгляды на графа. Стражники были низкорослыми и корявенькими, Вальдес без труда мог бы отнять у них алебарды и надавать им затрещин. Но это не имело ни малейшего смысла. Куда он мог бежать?

– Я прошу прощения, ваше сиятельство, - быстро заговорил он. - Я попытаюсь все объяснить…

– Замолчи, преступник! - гаркнул граф. - Мало того, что ты отрицаешь создание мира Госпожой Дум! Ты заявил, что твое занятие - отыскивать нарушителей заповедей веры и наказывать их! При этом ты присвоил себе право, которое имеет только Госпожа! Таким образом, ты нарушил Закон Госпожи дважды! Иоганн Вебер, что говорит в таком случае Уложение о наказаниях?

Старый лысый человечек, скрюченный ревматизмом, появился из темной ниши, где стоял до того незамеченным, извлек из складок черного своего плаща книгу в кожаном красном переплете, поднял ее вверх двумя руками и начал вещать тонким голосом:

– Во имя Госпожи Дум, по законам ее, данным нам ею во счастье для исполнения, двойное святотатство является тягчайшим преступлением и должно наказываться надлежащим образом…

Вальдес оцепенел. Тягчайшее преступление. Снова тюрьма. Или, может быть, даже казнь? Так все хорошо начиналось, и вот тебе…

– …И посему человек Вальдес приговаривается за свой ужасный проступок к трем неделям тюремного заключения! - закончил свою речь Вебер. - К каковому водворению в тюрьму и подлежит немедленно.

Вальдес едва не засмеялся. Вот тебе и наказание за тягчайшее преступление: три недели местной тюрьмы. После шести лет отсидки это казалось сущей чепухой.

Светлый Мир, стало быть? Ладно, посмотрим, какой он светлый.

* * *

Темница в Светлом Мире показалась Вальдесу санаторием. В старом каменном замке было отведено три помещения под тюремные камеры. Две из них пустовали, а в третьей, кроме Вальдеса, находились еще двое заключенных. Один из них, плутоватый парень, получил срок двадцать дней за кражу двух флоренов, а второй - простецкого вида крестьянин - схлопотал неделю за драку в трактире. Большое окно в стене было зарешечено коваными прутьями - единственное, что напоминало о том, что все же они находятся в тюрьме. В остальном обстановка больше напоминала постоялый двор. Кормили заключенных три раза в день - едой простой, но обильной. Даже давали один на всех кувшин вина, каковое Вальдес, естественно, не пил. Один раз в день выводили на прогулку под присмотром единственного стражника, и прогулка сия занимала все время от завтрака до обеда. После же обеда, хорошенько выспавшись, Вальдес занимался тем, что приставал с расспросами к парню. Он старался узнать как можно больше о том месте, куда попал, - о Кларвельте. Парень отвечал охотно.

Все, что узнавал Вальдес, повергало его в изумление и казалось совершенно невероятным. И все же по прошествии нескольких дней он поверил в то, что случилось. Он попал в другой мир. Не в другое место на Земле и не в другую эпоху, а именно в другой мир. Мир, где все было так похоже на земное существование и в то же время так не похоже.

Жители Кларвельта не просто верили в то, что мир их создан некой Госпожой Дум. Они действительно слышали ее в своих головах - были связаны с ней телепатическими узами. И слушались ее беспрекословно. Неудивительно, что в этом мире не было преступности - ослушавшегося приказа Госпожи ждало немедленное наказание. Жители Кларвельта не могли скрыть ничего от своей Госпожи.

А вот Вальдес мог. Он не был кларвельтцем и не слышал Госпожу. А она не слышала его. Стоило подумать, как можно воспользоваться этим своим исключительным положением.

Ровно через две недели после появления в Кларвельте Вальдес открыл у себя удивительные способности. Случилось это так: потянулся он спросонок за кружкой, чтобы набрать из ведра водицы и испить оной. И взял уже кружку и зачерпнул воды, когда вдруг обнаружил, что не встал и не сделал пяти шагов по направлению к ведру, а все так же лежит на своем топчане в горизонтальном положении. Весь положенный путь проделала за Вальдеса его рука, вытянувшись до невероятной длины. Вальдес страшно перепугался, пальцы его разжались, кружка шлепнулась в ведро, а рука быстро юркнула на место, сократившись до нормальных размеров.

Вальдес оглянулся - сокамерники его продолжали дрыхнуть, не обращая ни на что внимания. Первоначальный испуг Вальдеса стих, уступил место любопытству. В конце концов то, что он попал сюда, в этот мир, было проявлением магии. И существование Госпожи Дум - тоже. Почему бы не явиться еще одному маленькому чуду - на этот раз принадлежащему лично ему, Вальдесу?

Он попытался снова дотянуться до ведра. На этот раз его рука вытянулась так быстро, что врезалась в стену и больно ушиблась. Еще попытка… Еще.

Через полчаса Вальдес более или менее овладел своими руками. Потом проснулись остальные, и тренировки пришлось прекратить.

Всю третью неделю своего пребывания в тюрьме Вальдес тренировался. По ночам, чтобы никто не узнал его секрета. К моменту освобождения он выяснил, что по его желанию вытягиваются не только руки, но и ноги. Что, наращивая свою длину, конечности его не теряют силу, но даже значительно увеличивают ее. Что они могут гнуться в любом направлении и закручиваться в петли.

Как желал бы иметь Вальдес такие замечательные способности в своем собственном мире! Увы, он находился в Кларвельте и даже не знал толком, как он попал туда и как выбраться оттуда.

Вероятно, секрет его перемещения был в волшебном ноже. Нож у Вальдеса отняли, когда водворяли его в темницу. И первое, что сделал Вальдес, когда его отпустили на свободу, - вернул обратно свой нож.

Это потребовало от него некоторых усилий. Еще в тюрьме он узнал, что нож его остался в качестве боевого трофея у графа Бернара де Этуаля. Поэтому, выйдя из тюрьмы, Вальдес прямиком отправился к роскошному особняку графа. Дорогу туда он узнавал у встречавшихся по пути прохожих, которые отвечали на вопросы незнакомца с вежливостью и радушием. Подойдя к воротам поместья, Вальдес обнаружил двух вооруженных привратников. К своему несчастью, они отказались пропустить его, поэтому он схватил их за шкирки и столкнул лбами. После этого бедолаги потеряли способность к выполнению своих прямых обязанностей, сидели, прислонившись спинами к ограде, и тупо пялились друг на друга, не понимая, что произошло. В первый раз в их жизни кто-то осмелился поднять на них руку. Вальдес прошествовал через парк к самому особняку, где применил тот же прием в отношении следующей пары стражников. Потом он шел по залам и коридорам, оставляя на своем пути лежащих людей - кто-то из них, вероятно, имел отношение к охране, а большинство просто попали под горячую руку. Вальдес чувствовал себя сверхчеловеком. В самом деле, кто мог противостоять ему в этом мире, где законность держалась не на страхе и не на силе, а на простом подчинении умственным приказам Госпожи Дум? Только такой человек, как сам Вальдес, - пришедший из другого мира.

В конце концов Вальдес добрался до самого графа и довольно невежливо попросил его вернуть нож. Граф рассердился. Нож лежал в большой шкатулке на его столе, и только полчаса назад граф рассматривал его с изумлением, любовался им и гадал, для какой цели мог служить кинжал такой причудливой формы. Де Этуаль заявил Вальдесу, что вовсе не собирается расставаться с новым драгоценным экспонатом своей коллекции, а дрянной пришелец может убираться к черту. В противном случае граф угрожал призвать на помощь Госпожу Дум, и уж она-то, по его словам, должна была навести порядок. После этого рассердился Вальдес. Он схватил за шиворот Бернара де Этуаля и поднял его на своей вытянувшейся руке на высоту в три человеческих роста. Сперва граф призывал на помощь Госпожу, но, видя, что это не помогает, сперва предложил Вальдесу за нож сто флоренов, потом триста, потом начал плакать и умолял пощадить его. Вальдес хорошенько встряхнул де Этуаля, в результате чего бедняга граф вывалился из собственного камзола и упал с высоты на мраморный пол. Он больно-пребольно ушибся. Со слезами, на четвереньках, прихрамывая на обе ноги и руки, граф добрался до стола, открыл шкатулку и отдал нож Вальдесу. После чего Вальдес спокойно удалился, сгребя по пути со стола горсть серебряных монет в качестве моральной компенсации.

Одной из этих монет он заплатил за обед в таверне. Пока Вальдес обедал, он наблюдал через окна и открытую дверь, как большое количество вооруженных людей толпится на площади. Очевидно, они собирались впасть на Вальдеса и схватить его. Вальдес догадался об этом потому, что люди кричали: «Эй, странный человек, выходи из таверны! Госпожа Дум собрала нас здесь, чтобы схватить тебя!» Тем не менее Вальдес не стал спешить и спокойно доел свой обед. Потом он громко рыгнул, вытер рот рукавом и вышел на площадь Вооруженные люди тут же бросились на него, выставив вперед свои копья. Их было очень много, и они просто растоптали бы Вальдеса, но, когда они уже почти достигли пришельца, он неожиданно вознесся над толпой на быстро удлинившихся ногах. Проще говоря, он перешагнул всю бегущую толпу одним шагом, как Гулливер - лилипутов. По пути руки его вытянулись, и он прихватил с собой двух человечков, сцапав каждого из них за одну ногу. Толпа онемела, некоторые от испуга лишились чувств. А Вальдес двигался по городу гигантскими шагами, размахивая двумя орущими бедолагами как куклами. Он шел к дворцу Госпожи Дум.

Госпожа Дум знала о том, что он идет ко дворцу. Конечно, знала. Она направляла людей, чтобы воспрепятствовать движению Вальдеса. Но он перешагивал через них, стараясь не причинять им вреда. Он вдруг решил, что достаточно уже напугал местных жителей и показал им, насколько он могуч и страшен. Даже тех двоих, кого он прихватил по пути, он отпустил, достаточно бережно положив их на землю. Когда Вальдес добрался до дворца, он обнаружил перед собой лысого старикана - уже знакомого ему Иоганна Вебера, который некогда приговорил его к тюремному заключению.

– Стой, безумец! - закричал Вебер. - Уж не хочешь ли ты войти во дворец великой Госпожи?!

– Именно это я и собираюсь сделать, - ответствовал Вальдес, принимая обычные свои размеры и как бы приземляясь при этом к красивым бронзовым воротам дворца.

– Так знай же, что любой человек, который осмелится войти во дворец Госпожи, перестанет существовать, ибо проклятие падет на него, и распадется для него связь времен, и будет он развеян по всем мирам…

– Думаю, ко мне это не относится, - сказал Вальсе, отстранил Иоганна Вебера рукой, дернул за ручку ворот и вошел внутрь.

Глава 3

Вальдес ожидал увидеть все, что угодно, но только не это. Он заранее представлял себе пышное великолепие бесконечных залов огромного дворца, золотые вазы, колонны, отделанные полудрагоценным камнем, ажурную лепнину и роспись потолков, старинную мебель с инкрустацией… Здесь не было ничего подобного. Здесь не было вообще ничего.

То место, куда он попал, больше напоминало келью нищего монаха. Или, точнее, монахини, потому что обитателем ее была старушка. Невероятно старая женщина с остатками редких седых волос на розовом черепе, с лицом, сморщившимся как печеное яблоко, забытое на пару дней в печке. Она сидела в деревянном кресле, вцепившись пальцами в подлокотники, руки ее тряслись. Она всматривалась в Вальдеса, пытаясь разглядеть его при тусклом свете трех свечей, вставленных в альбигойский канделябр. Она была почти слепа.

– Человек… - произнесла она. - Человек из Среднего Мира. Ты все-таки пришел сюда.

Голос ее был на удивление силен, пожалуй, даже приятен. Вальдес поклонился и приложил руку к сердцу.

– Приветствую вас, Госпожа Дум, - сказал он. - Меня зовут Вальдес. Прошу прощения, если я доставил неприятности кому-то из ваших подопечных. В этом не было злого умысла с моей стороны. Я - человек справедливый и даже добрый. Единственное, что заставило меня совершить некоторое принуждение, - это желание добраться до вас и поговорить с вами.

– Я знала, что когда-нибудь это случится. - Женщина удрученно качнула головой. - Что люди из большого мира найдут дорогу в мой маленький уютный мирок.

– Вы знаете что-то о моем мире?

– Да. Когда-то я сама жила в этом мире. В большом мире. Но я сбежала оттуда.

– Почему?

– Чтобы выжить. Меня должны были казнить. Тогда меня звали Клементина Шварценберг. Мне было тридцать лет. Я была еще красива тогда. Очень красива…

Госпожа поправила волосы жестом, который говорил о том, что некогда эти волосы были густыми и длинными.

– За что же должны были казнить красивую женщину Клементину? - спросил Вальдес. - Какое преступление вы совершили?

– Меня приговорили к сожжению как колдунью.

– Так вы - колдунья?

– Ложь, грязная ложь… - пробормотала Госпожа. - Я не совершала преступлений ни перед Богом, ни перед людьми. Но в те времена и не нужно было совершать преступлений, чтоб быть обвиненным и сожженным на костре. Достаточно было чьего-то ложного навета, чтобы попасть в руки жестокой инквизиции. И обратного пути не было. Костер или пожизненное заключение на хлебе и воде. В последнем случае человек выживал в каменном мешке не больше нескольких лет…

– Вы так уверены в лживости инквизиции? - спросил Вальдес, едва сдерживаясь. Руки его чесались залепить пощечину старой карге. Не любил он, когда ругали самое святое для него - инквизицию. - Но ведь вы смогли магическим образом исчезнуть из нашего мира и остаться живой. Стало быть, вы в полной мере владели колдовскими секретами, познание которых невозможно без помощи дьявола и слуг его?

– Ты говоришь как невежда. - Клементина Шварценберг неприязненно передернула плечами. - Я не была колдуньей. Я не летала на метле на шабаш, не мазалась волшебной мазью, сваренной из жира убитого младенца, не целовала Сатану, обернувшегося в образ козла, под хвост… Да и не верю я, что другие обвиненные и казненные занимались тем же. Тысячи людей оболгали себя и других, не выдержав пыток инквизиции. Их вынуждали назвать имена людей, виденных ими на шабаше, и для выбивания признаний применяли многократные пытки. Неудивительно, что пытуемые называли подряд все имена, что приходили им в голову. Инквизиция собирала свою жатву…

– Как же вы смогли попасть в Кларвельт, если не были колдуньей? - настойчиво повторил свой вопрос Вальдес.

– Я сама создала Кларвельт, - произнесла Госпожа. - Этот мир - творение моего ума. И творение магии, конечно. Я - не колдунья. Я - магичка.

– А что, это не одно и то же?

– Ничего общего. Колдунья - это неграмотная, грубая женщина, полная глупейших предрассудков, верящая в то, что призыванием дьявола и демонов может причинить зло другим людям и обеспечить свое возвышение над ними. Магия же - это древнее искусство, доступное только людям просвещенным, добродетельным, трудолюбивым и настойчивым в своих занятиях древними науками. Людям, отмеченным печатью Бога!

Только Создатель может дать человеку великое знание могущественную силу и право на то, чтобы сотворить собственный мир… - Магичка подняла руку, провела пальцами по одежде Вальдеса. - Как странно ты выглядишь, человек… Кто ты такой? Каков род твоих занятий?

– Я - инквизитор, - сказал Вальдес.

– Да… Я уже знаю об этом… Ты говорил об этом моим людям. Я знала, что так случится. Что инквизиция найдет меня и здесь. Нет спасения от скверны ни в одном из миров…

– Госпожа, нет во мне скверны, - произнес Вальдес теплым, добродетельным голосом. - В большом мире все изменилось. Инквизиция больше не выносит несправедливых приговоров. Инквизиция уже не наказывает невиновных. Наоборот, нет теперь в мире людей более добрых, честных и терпимых, чем инквизиторы. Мы вернулись к заповедям Христовым…

Вальдес врал вдохновенно. Его час пришел. Эта древняя старушенция ничего не знала о том, что действительно происходило сейчас в его мире. О том, что инквизиция давно прекратила свое существование, что проповеди играют на электрогитарах, а прихожане общаются со священнослужителями через компьютерную сеть. Не об этом же ей говорить, на самом деле?

Вальдесу повезло, что он попал в Светлый Мир. Для полного счастья необходимо было только переделать кое-что в этом мире - привести его в соответствие с идеалами Вальдеса. И, кажется, это было не так уж и трудно, учитывая дряхлое состояние Госпожи этого мира.

– Из какого века ты пришел? - спросила Госпожа - Из двадцатого. В моем мире - тысяча девятьсот девяносто пятый год от Рождества Христова.

– О Боже! - Госпожа закрыла лицо рукой. - Я давно уже потеряла счет векам. Двадцатый век! Это значит… Значит, существование Кларвельта насчитывает уже четыре тысячи девяносто лет… Боже мой, как я стара…

* * *

Время в Светлом Мире текло в десять раз быстрее. С тех пор как Госпожа Дум исчезла из нашего мира и создала свой собственный вельт, по земному времени прошло всего лишь четыреста девять лет. Впрочем, не такой уж и маленький срок жизни - даже для такой выдающейся магички, каковой была Клементина Шварценберг.

Я хочу рассказать вам кое-что об этой женщине. Это интересно, поверьте мне. Передо мной лежат ксерокопии нескольких старинных документов. Мы с Ваном отыскали их в музейных архивах Германии. Конечно, я не буду приводить вам все дословно. Достаточно и нескольких фактов.

В 1586 году в рейнских провинциях Германии запоздало лето, и холода продержались до июня. По мнению местной инквизиции, это могло быть только делом колдовства. Действия католической власти не заставили себя ждать - трирский епископ сжег сто восемнадцать женщин и двух мужчин, из которых жестокими пытками исторгли признание, что это продолжение зимы было делом их колдовских заклинаний. Епископ имел право действовать быстро, так как осужденные, явившись на место казни, заявили, что если бы в их распоряжении было еще хоть три дня, то они вызвали такой страшный холод, что погибла бы всякая растительность и были бы уничтожены все поля и виноградники.

Я не сомневаюсь, что эти люди были невиновны Их просто принесли в жертву уродливому и слепому человеческому фанатизму. Тому, что через несколько веков будет названо «эпидемией колдовства». Разносчиками этой эпидемии были отнюдь не обвиняемые в колдовстве - как правило, простые и неграмотные крестьяне. Заразу разносили и тщательно культивировали священники всех рангов и разновидностей. Протестанты и католики соперничали в смертоносной ярости. Казалось, что сумасшествие охватило весь христианский мир. Обвиненных в колдовстве сжигали уже не поодиночке или парами, но десятками и сотнями. Женевский епископ сжег за три месяца пятьсот колдуний, епископ Бамберга - шестьсот, епископ Вюрцбурга - девятьсот. Колдунам, не задумываясь, приписывали всякое необычное явление природы.

Итак, в Трире были преданы огню сто восемнадцать женщин. Но на самом деле сожгли живыми только сто семнадцать. Одна из женщин сумела непостижимым образом исчезнуть из тюрьмы за день до казни. И сожжено было, как полагалось в таких случаях, только ее изображение.

Эту женщину звали Клементина Шварценберг.

Большую часть обвиненных в колдовстве составляли дремучие деревенские старухи - вдовы, отличавшиеся скверным характером. Их соседи не сомневались в том, что любимое их занятие - красть, убивать и поедать невинных детей, а также летать по ночам на отвратительные дьявольские оргии. Молодые женщины, схваченные в тот раз инквизицией, почти все были проститутками. Единственной представительницей благородного рода была Клементина Шварценберг. Пожалуй, из всей группы арестованных она представляла собой наиболее необычную личность.

Клементина отличалась редкой красотой. К тому же она была дочерью дворянина Готфрида фон Шварценберга. Одной из трех его дочерей. К сожалению, родители Клементины умерли к тому времени и не могли заступиться за нее - возможно, в этом случае судьба ее была бы менее печальна. Клементина вела довольно странный образ жизни. К тридцати годам она так и не вышла замуж и, похоже, не собиралась этого делать и в дальнейшем, несмотря на многочисленные выгодные предложения. Девица Шварценберг не посещала балы и праздники, устраиваемые местной знатью. Она тратила деньги, доставшиеся ей по наследству, на то, чтобы получить образование - что, собственно говоря, вовсе не приличествовало молодой женщине в то время. Первоначальное ее образование было, как и положено, католическим, но затем Клементина возжелала обладать более широкими знаниями и в возрасте двадцати двух лет покинула родной городок. Большой период ее жизни выпал, таким образом, из поля зрения ее сограждан; можно только строить предположения, где она жила в это время и каким наукам обучалась. По этому поводу существовало множество различных домыслов, в том числе и самых нелепых. Кто-то говорил, что она училась в Кельне, кто-то - что в Париже. Некоторые утверждали, что Клементина провела много лет у сарацинов, у коих она и познала секреты их могущественного, но богопротивного волшебства. Самыее оголтелые клеветники, к каковым, в частности, принадлежал герцог Людвиг фон Витцлебен, заявляли, что в действительности Клементина все эти годы обитала в большой еврейской общине Кракова, общаясь с нечестивыми жидами и осваивая оккультные приемы дьявольского учения - каббалы. Необходимо сказать о том, что малейшее обвинение в занятиях магией в те суровые времена могло привести на эшафот любого- даже человека знатного и богатого. Поэтому Клементина сильно рисковала, вернувшись в 1586 году в свой родовой особняк. Денежные вопросы имения требовали ее присутствия, предупреждениями же о небезопасности, высказанными ей некоторыми из ее близких, она пренебрегла. И напрасно. Как я уже говорил, в рейнской местности случилась холодная весна, и очередная партия несчастных была схвачена инквизицией для священного жертвоприношения. В их число по ложному доносу попала и Клементина.

К сожалению, своей малообщительной манерой поведения, «излишней» образованностью и явным высокомерием девица Клементина настроила враждебно по отношению к себе всех без исключения местных дворян. Никто не пожелал заступиться за нее. Напротив, в кругах знати не без злорадства обсуждалось то, что выскочка из рода фон Шварценбергов, как и следовало ожидать, оказалась злонамеренной колдуньей, людоедкой, потаскухой и отравительницей. Участь ее была предрешена.

Она и не сопротивлялась своей участи. Она избежала пыток тем, что немедленно созналась во всем, в чем обвинили ее искушенные в допросах инквизиторы. Передо мной лежит чудом сохранившаяся копия протокола допроса. Вот в чем признала себя виновной Клементина: она убивала и поедала детей, а если новорожденный был еще не крещен, посвящала его Сатане-кипятя в котле щетину поросенка и кидая через плечо по направлению к востоку голыши, она вызывала грозовые тучи, которые закрыли солнце и привели к небывалому холоду. Она рассыпала по пастбищам порошок который истреблял стада. Она поражала мужчин бессилием, а женщин - бесплодием. Само собой, она много раз присутствовала на шабашах, где целовала под хвост Сатану, пила кровь и совокуплялась с демонами, принявшими вид мужчин и женщин. И так далее, и тому подобное… Был в этом безумном перечне даже такой странный пункт - она заставляла лошадей закусывать удила.

Как Клементина смогла напридумывать так много про себя? - спросите вы. Я объясню. Она не придумывала ничего. Она просто выслушивала вопрос: «Согласны ли в том, что делали волшебную мазь из перетертых костей повешенных и крови черной жабы?…» И она безропотно отвечала: «Да, согласна».

Потом уже, когда она исчезла из тюрьмы, такая ее покорность в признании ужасных своих преступлений была воспринята как свидетельство того, что она готовила побег, была уверена в нем и стремилась любой ценой избежать пыток. Но мало кто обращал внимание на странность ее поведения. Аутодафе готовилось в страшной спешке. Епископ подгонял инквизиторов, колдуний допрашивали день и ночь.

Как узница благородного происхождения, Клементина Шварценберг находилась в отдельной камере. Когда стражник принес ей еду и воду в вечер накануне казни, он обнаружил, что камера пуста. Только на полу лежал старинный сарацинский кинжал странной кривой формы. И на стене была надпись. Трудно перевести ее со старого немецкого на современный русский язык. Что-то вроде: «Прощайте, мудаки и засранцы. Мой мир будет лучше». Не слишком-то вежливо попрощалась Кементина с господами инквизиторами. Впрочем, я ее понимаю.

Сие происшествие было воспринято как обычное проявление колдовства. Местный специалист по ведьмовским козням побродил по опустевшей камере, покрутил носом, обнаружил, что воняет мышами, и авторитетно объявил, что мерзкая колдунья, без сомнения превратилась в мелкое животное и проскользнула незамеченной между ног стражника. Через полчаса в коридоре неподалеку от этой камеры была обнаружена мышь необычной расцветки, задушенная тюремным котом. Оная мышь в срочном порядке была объявлена Клементиной Шварценберг; ее-то трупик и сожгли в костре на следующий день, присовокупив к ней живописный портрет Клементины, позаимствованный из ее особняка. Правосудие, таким образом, свершилось.

Кривой сарацинский кинжал был конфискован вместе с остальным имуществом. Насколько мне удалось узнать, с 1836 по 1932 год он был экспонатом одного из музеев Лотарингии. Откуда и был украден при ограблении.

Как попал этот кинжал к арабам, которые пытались убить Вальдеса, мне неизвестно. Равно как неизвестно, каким видом магии пользовалась Госпожа Дум при создании Светлого Мира. Возможно, мне удалось бы узнать кое-что, если бы я лично побеседовал с Клементиной Шварценберг. Я думаю, мы нашли бы с ней общий язык. Но я не успел сделать этого.

Я пришел в Кларвельт слишком поздно.

Глава 4

– У тебя в руках мой нож, - произнесла Госпожа Дум. - Дай мне его.

– Пожалуйста. - Вальдес бережно вложил кинжал в пальцы Госпожи. - Что это такое? Почему он перенес меня в другой мир?

– Это артефакт. Магический предмет. Он был изготовлен за много лет до того, как я родилась. Сарацины называли его ножом Джаншаха. Я несколько изменила его волшебные свойства, и он стал ключом. Ключом в Кларвельт. Единственным ключом.

– Им надо кого-нибудь зарезать? - вежливо полюбопытствовал Вальдес.

– Нет. Достаточно капли крови. К сожалению, я совершила большую оплошность. Я слишком ослабла в тюрьме. И я не смогла удержать нож в руке в тот момент, когда переносилась в Светлый Мир. Он остался в камере. Я всегда боялась, что его найдет плохой человек и попадет в мой мир. Теперь все позади. Так или иначе, мой ключ вернулся ко мне. И это означает, что единственный проход в Светлый Мир закрыт. Закрыт навсегда.

– Как навсегда? - опешил Вальдес. - А что, эту штуковину нельзя использовать, чтобы вернуться обратно?

– Нельзя. Он переносит только в одном направлении.

– И я что, не могу уйти из вашего мира, Госпожа?

– Не можешь. - Госпожа Дум улыбнулась, увидев смятение Вальдеса. - Не пугайся так, Вальдес. Светлый Мир понравится тебе. Ты проживешь здесь сотни лет в свое удовольствие. Ты даже не будешь стареть. Конечно, ты не похож на остальных обитателей моего мира - ведь ты настоящий, ты не создан моей фантазией, не слышишь моих приказов и в общем-то не зависишь от меня. Это мне нужно бояться тебя. Но я не боюсь. Я не знаю, в самом ли деле ты так добр и справедлив, как уверяешь. Я так давно не видела настоящих людей… Я забыла, что они собой представляют. Но мне хочется верить в то, что ты добр. И я буду верить именно в это.

– Спасибо вам, милостивая госпожа. - Вальдес поклонился. - Я постараюсь оправдать ваше доверие. Скажите, а эти… - он махнул рукой назад. - Ну, обитатели вашего мира, они что, совсем не существуют? Они только как бы снятся вам? А весь настоящий Кларвельт - в действительности только та каморка, в которой мы сейчас находимся?

– Светлый Мир огромен. - Госпожа снова улыбнулась. - Я даже сама не знаю, есть ли у него пределы, поскольку влияние мое ослабевает на его окраинах. И он реален. Совершенно реален. Да, сознание каждого из его обитателей является частичкой моего разума. Да, я могу управлять их поступками. Большую часть своего времени я провожу в дреме и в это время не ощущаю своего тела. Я наблюдаю за своим миром, присматриваю за ним и поддерживаю в нем порядок. Я выращиваю деревья и проливаюсь на землю дождем, качусь с горы камнем и птицей парю в небе, крестьянином сею в поле пшеницу или хорошенькой девушкой влюбляюсь в соседнего паренька. Мне не нужно употреблять пищу, ибо за меня едят тысячи живых существ. Я не болею. Единственное, что мне нужно делать, - заботиться о моем мире. Следить за тем, чтобы он существовал в красоте и гармонии. Люди Кларвельта не знают, что такое война, страх и голод. Им неведома ненависть. Ты будешь жить в хорошем мире…

– Извините за грубый вопрос, - сказал Вальдес. - А что будет со Светлым Миром, когда вы… Ну, как бы это сказать помягче… В общем, когда вы умрете?

– Если я умру, Светлый Мир свернется.

– Это как - свернется?

– Он перестанет существовать. Он не может существовать без меня.

– И я тоже погибну?

– Ты - нет. Ты просто будешь вытолкнут обратно в большой мир. Только знаешь, Вальдес, все эти разговоры бессмысленны. Не обращай внимания на то, что я выгляжу такой старой. Если хочешь, я могу придать себе внешность тридцатилетней Клементины. Я бессмертна, пока существует Кларвельт. И Кларвельт бессмертен, пока существую я. Это уже не просто магия, Вальдес. Кларвельт - это мир, благословленный Богом. Это сложно устроенный мир, называемый тонким. Воспринимай его как реальность, как бы он ни был удивителен. Ибо он реальность и есть.

– Хорошо, Госпожа Дум, - произнес Вальдес. С этими словами он преклонил одно колено и даже прикоснулся губами к сухой морщинистой коже старухи. - Благодарю вас, Госпожа Дум. От всего сердца. Надеюсь, ваши жители больше не будут нападать на меня?

– Нет. Я скажу им, что ты особый человек. К тебе отнесутся с почетом.

– Я могу еще посещать вас? Или Дворец Дум будет также недоступен для меня, как и для прочих?

– Ты можешь войти сюда в любое время, и я даже не могу тебе в этом воспрепятствовать, - откровенно призналась Госпожа. - Но лучше не делай этого без моего приглашения, ибо большую часть времени я сплю. Я приглашу тебя, когда это будет возможным. Любопытно будет поговорить с тобой, человек. А сейчас я устала. - Госпожа зевнула, прикрыв рот рукой. - Иди с миром, Вальдес.

Вальдес повернулся, открыл дверь и вышел из Дворца Дум в Кларвельт.

Госпожа Дум пригласила Вальдеса на личную аудиенцию только через два месяца. Наверное, для нее этот срок был незначительным, почти незаметным, но Вальдес весь извелся в ожидании. Он уже давно просчитал все то, что следует сообщить Госпоже, и даже временами подумывал, не стоит ли нагло вломиться во Дворец Дум, растолкать спящую красавицу (бывшую красавицу), чтобы сообщить ужасные для нее новости. Нет… Это было бы нетактичным. Это могло все испортить.

Спешить не стоило. Вальдесу нужно было привыкать к новому своему статусу. Теперь он стал человеком, который живым попал прямо в рай и может себе позволить не считать годы.

Конечно, он не терял времени. Он не сомневался, что Госпожа зорко следит за ним глазами обитателей своего мира. Оценивает его поступки. Он знал, что проходит испытательный срок и должен заработать как можно больше положительных очков. Вальдес потихоньку посмеивался - о, Госпожа даже не представляла, какое сокровище попало в ее руки в виде пришельца из Среднего Мира. Вальдесу было что показать. И он показывал товар лицом.

Едва он вышел из Дворца Дум, к нему подошел лично бургомистр, выразил свое глубочайшее расположение и принес извинение по поводу произошедших недоразумений, вызванных исключительно старанием в наилучшей степени исполнять законы Госпожи. Затем Вальдесу был вручен мешочек с серебряными монетами. Монеты назывались флоренами, и было их в мешочке ровно пятьсот. Целое состояние. Вальдес распорядился этими деньгами разумно. Он купил на окраине города домик с участком и срочно приступил к возведению на оной территории большой мастерской.

Каменщики и плотники, во множестве нанятые Вальдесом, построили кузницу за две недели - срок небывало короткий для Кларвельта, привыкшего к неспешному ритму жизни. Здание, возведенное по проекту Вальдеса и при личном его участии, не походило ни на одно строение в городе. Вся архитектура города застряла на уровне шестнадцатого века - того времени, когда Госпожа удрала из большого мира. Любой современный человек, взглянувший на мастерскую Вальдеса Длиннорукого, определил бы стиль этого творения как постмодерн конца двадцатого века - неумелый по причине отсутствия у автора проекта как образования, так и вкуса, со множеством ненужных, излишних архитектурных деталей, не столько украшающих здание, сколько превращающих его в откровенный кич. Но городские обыватели сочли мастерскую подлинным, небывалым произведением искусства. Они толпами собирались поглазеть на асимметричный, пестро раскрашенный дом, в котором соседствовали острые углы и закругления, ротонды, ниши и солнцезащитные ребра, наличествовали башенки большие и маленькие, с косо срезанными крышами и окнами невероятной геометрической формы. Над дубовыми воротами, окованными блестящими медными полосами, находилась большая вывеска, гласившая: «ВАЛЬДЕС ДЛИННОРУКИЙ. ЛУЧШИЕ В СВЕТЛОМ МИРЕ ИЗДЕЛИЯ ИЗ МЕТАЛЛОВ. ГАРАНТИЯ КАЧЕСТВА». Ниже, буковками поменьше, было приписано: «С соизволения великой Госпожи Дум, под личным ее покровительством. Скидки для постоянных клиентов».

Кроме того, Вальдес нанял двух писцов, и они изготовили две сотни листочков на толстой бумаге, на которых сообщалось, что на улице Бугристой открылась мастерская Вальдеса Длиннорукого - непревзойденного мастера по изготовлению разнообразных предметов, в том числе и диковинных. Мальчишки разбросали эти листки по порогам лучших домов города. Впрочем, первая в истории Кларвельта рекламная акция, предпринятая Вальдесом, была совершенно излишней. В первый же день его посетили полтора десятка богатых и знатных клиентов, сгорающих от любопытства и предлагающих любые деньги за то, чтобы господин Вальдес побыстрее изготовил им что-нибудь (неважно, что, лишь бы диковинное). Вальдес пожимал им руки, пил с ними чай, вел приятные беседы о жизни Кларвельта и принимал заказы. В первую же неделю он был приглашен на три светских раута и два бала. Это полностью выбивалось из обычаев Кларвельта - приглашать какого-то кузнеца на собрание благородных людей, но Вальдеса воспринимали не как простого ремесленника или даже богача. В глазах обитателей Светлого Мира он был существом совершенно особым - личным гостем Госпожи Дум. Человеком необычным в своих манерах, но, безусловно, благородным и образованным. Ему прощалось многое такое, чего не простили бы дворянину. Он имел свободный доступ в самое высшее общество Кларвельта.

Еще две недели Вальдес провел в кузнице, натаскивая учеников. Он взял себе в помощники трех здоровенных парней. Лично прошелся по кузницам города и поговорил с каждым из встретившихся ему из подмастерьев, не обращая внимания на хмурые ревнивые взгляды мастеров-кузнецов. Он выбрал этих троих, лучших, и предложил им заработок в два раза больший, чем они получали до этого. Вальдес не сомневался, что под его руководством они скоро станут самыми искусными кузнецами в городе - ребятки отличались смышленостью и недюжинной сноровкой. Тем более уровень кузнечного мастерства в городе был вопиюще низок -то, что делали здесь лучшие мастера, Вальдес мог изготовить левой ногой.

Госпожа Дум поддерживала в своем мире счастье и покой. Она полностью контролировала свой мир. Однако ее контроль имел и отрицательные стороны. Светлый Мир не развивался - он застыл в том состоянии, в котором был создан четыре с лишним тысячи лет назад по кларвельтскому времени. Поколения меняли друг друга, но все оставалось по-прежнему: тот, кто имел благородное происхождение, производил отпрысков-дворян, а рожденный в ремесленном сословии знал, что сыновья его будут ремесленниками. Этому миру никогда не суждено было изобрести электричество, дирижабль или магазинное ружье системы «винчестер». Гармония сего мира держалась на постоянстве, но Вальдесу это затхлое постоянство наскучило очень быстро. Он собирался сделать кое-что, чтобы перевернуть Светлый Мир вверх тормашками. Он уже строил свои планы.

Здесь он чувствовал себя творцом. Творцом не меньшим, чем сама Госпожа Дум. Но, для того чтобы начать действительно творить, нужно было получить на это некую лицензию от Госпожи. Вальдес не был уверен, что ему легко удастся сделать это. Он представления не имел, как Госпожа отнесется к его нововведениям.

Госпожу надлежало обмануть.

Когда Вальдес убедился в том, что его подручные неплохо справляются с работой, он все меньше времени стал проводить в кузнице. Мир, в котором он теперь обитал, следовало исследовать. Вальдес начал изучение с самого города. Он вышагивал как журавль на своих Удлиненных до двух метров ногах и без труда заглядывал в окна вторых этажей. Местные жители с изумлением смотрели на это невиданное чудо, мальчишки стайками бегали за Вальдесом. Он останавливался, Улыбался детям, рассказывал им удивительные сказки про добрую волшебницу Инквизицию и угощал их сладостями. Гостя Госпожи принимали везде с необыкновенным радушием - отвечали на любые его вопросы о жизни и обычаях Кларвельта, приглашали на свадьбы и именины. Вальдес охотно помогал людям там, где видел, что может помочь. Его длинные сильные руки, действуя как подъемный кран, подавали связки тяжелой черепицы рабочим на крышу, поднимали дерево, упавшее на дорогу, или ловко хватали поросенка, сбежавшего из загона. Один раз, увидев большого и злого черного быка, Вальдес устроил небольшую показательную корриду, воспользовавшись старым плащом хозяина (правда, не красным, а зеленым, но это не так уж и важно - ведь на самом деле быки не различают цветов). Конечно, тореадором Вальдес был никудышным, и в большом мире бык забодал бы его за две минуты. Но тут Вальдес не рисковал ничем: сам он не подходил к быку близко, и только длинные его руки, вытянутые на безопасное расстояние, дразнили разъяренное животное и заставляли его раз за разом бросаться на плащ. Нечего и говорить, что убийство быка в представление не входило. Вальдес старательно создавал себе имидж добрейшего существа.

Он передал на неделю дела старшему из кузнецов и предпринял длительное путешествие на периферию Светлого Мира. Шел он пешком - при его длинных конечностях это было намного быстрее, чем на лошади. Когда он миновал несколько провинциальных городишек и добрался до самых дальних ферм, он с удивлением отметил, что влияние приказов Госпожи здесь весьма незначительно. Крестьяне, жившие здесь, больше напоминали обычных жителей земного мира - были они людьми независимыми, самостоятельными, склонными к пьянству и другим мелким порокам. Случались между ними и драки, и кражи имущества, и прочие незначительные преступления. Следствием этого всегда было прибытие из ближайшего городка трех стражников, которые арестовывали безропотного преступника и водворяли его на недельку-другую в тюрьму.

Вальдес пришел к выводу, что телепатическое влияние Госпожи не безгранично. Сила его ослабевала от центра, которым был город с его Дворцом Дум, к периферии, как ослабевает сигнал телепередающего излучателя. Вначале Вальдес решил, что вследствие этого Светлый Мир должен кончаться за пределами Дальних земель - иметь там нечто вроде забора или места, где небесный купол упирается в земную твердь. Однако дальние крестьяне уверяли, что никаких границ не наличествует. «Значица там, где кончаются поля ячменя, господин Вальдес, - говорили они, - милях аккурат в десяти начинается Злой Пустырник. Местность сия весьма неприятна для обитания, вся она заросла колючей осокой, а временами и кустарником с огроменными шипами, и по причине сей неприветливости в ней не обитает никто, кроме рогатых сусликов, которые едят траву, и множества полосатых волков, которые едят сусликов и прыгают на задних ногах с необыкновенной ловкостью. К счастию, за пределы Злого Пустырника оные хичники не выходют, но любой человек, зайдя в столь поганые местностя, подвергается опасности оными полосатыми волками разорванными быть». Вальдес качал головой и удивлялся. Не укладывались эти «хичники» в гармонию Светлого Мира - было в них что-то жуткое и совершенно неконтролируемое.

Особенно же его заинтересовал рассказ одного шустрого старичка - местного знатока неприличных баек и страшных историй.

Старикан поведал, что лет эдак пятьдесят назад один из местных крестьян по имени Ганс - малый сильного сложения и огромного роста - охвачен был непонятною страстью к путешествиям, вооружился топором и луком, попрощался с ближними, да и отправился прямиком через Злой Пустырник. Местные крестьяне разом решили, что Ганс уже никогда не вернется из неизвестных далей, ибо человеку невозможно выжить в местах, не облагодетельствованных Госпожой. Однако Ганс объявился через три месяца - едва живой, похудевший и страшно израненный - в частности, без пальцев на левой руке и без правого глаза. Оный Ганс рассказал (старикан уверял, что лично слышал это), что Злой Пустырник кольцом окружает все земли Светлого Мира, пригодные для жилья, и создан великой Госпожой специально как преграда, дабы не допускать к людям жутких чудовишев, обитающих в Черных Лесах, которые находятся еще дальше. «Местность, которую Ганс назвал Черными Лесами, - рассказывал старик, - являет собой чащобу, наполненную разнообразными тварями - настолько кровожадными и уродливыми, что и вообразить невозможно. Также Ганс сказывал, что обитают в оных лесах и племена разумных дикарей, не похожих на человеков своим внешним обликом и не знающих приличного жилья. Они-то и помогли выжить Гансу в течение длительного времени, приняв его с любопытством и даже доброжелательностью».[ Примечание Демида Коробова: проницательный читатель сразу обратит внимание на то, что описанные стариком Черные Леса весьма похожи на Порченые леса, с которыми мы лично столкнулись в дальних землях Кларвельта. Так оно и есть. Расшатав равновесие Светлого Мира, Вальдес разрушил его устройство, и нечисть из-за предела внешнего кольца просочилась на Дальние земли. Но это случилось гораздо позже. Пока же Вальдес обозревал Светлый Мир в его первозданном виде. Леса и рощи в то время были светлыми и мирными, в них паслись кабаны и олени, а хищники ничем не отличались от обычных, земных волков и медведей.]

Вальдес не стал предпринимать вылазку в Злой Пустырник и далее. Он только обозрел эту местность с высоты и нашел, что она весьма угрюма и неприветлива. После чего отправился обратно в город, где его ждали дела.

Когда Госпожа Дум передала через одного из кузнецов, что хочет видеть его, Вальдес был уже полностью готов. Он изучил нехитрую жизнь Кларвельта. Он уже знал, с чего начать переделку этого мира.

Начиналось самое интересное.

* * *

– Я довольна тобой, Вальдес Длиннорукий, - произнесла Клементина Шварценберг, приветливо улыбаясь. - Похоже, что ты и на самом деле добрый, благоразумный и добродетельный человек. Неужели в вашем времени и в самом деле все инквизиторы стали такими?

– Все без исключения! - заявил Вальдес с праведной горячностью в голосе. - В инквизиторы принимают только самых лучших! Поистине, моя Госпожа, нет сейчас в христианском мире учреждения более кроткого и богоугодного, чем Святая инквизиция!

– Забавно… - Госпожа покачала головой. - И чем же занимается такая неправдоподобно кроткая инквизиция?

– Как и прежде - изыском людей, которые грозят разрушением христианскому миру. Но теперь наша деятельность - в основном умственная. Мы собираем факты и анализируем их. Мы внедряем своих людей в секты, которые несут насилие и преклонение перед Сатаной, и узнаем их тайные планы.

– Что ж, это отрадно…

– Госпожа! - как бы нечаянно вырвалось у Вальдеса. - Я не хотел вам говорить сразу, потому что не был уверен… Но я много думал над этим…

– Что такое? - Госпожа заинтересованно повернула голову.

– Нет… Я не знаю… Я не уверен точно и не хочу вас пугать…

– Что случилось? Говори все без утайки, - приказала Госпожа.

– Мне кажется, что вам грозит страшная опасность. Вам и вашему миру.

– Опасность? Откуда?

– Из нашего, большого мира.

– Никто в Среднем Мире не знает о существовании Кларвельта, - уверенно произнесла Госпожа.

– Они не знают, что это место называется Кларвельтом. Но они могут попасть сюда. Они долго работали над магическим устройством - прибором, который позволяет находить тонкие миры, подобные Кларвельту, и проникать в них. И, насколько я понимаю, их работа завершена. Они начали покорение тонких миров.

– «Они» - это кто?

– Арабы. Тайная арабская секта.

– Арабы - это кто такие?

– Сарацины. В ваше время они назывались сарацинами и маврами. Я был внедрен в эту секту в качестве шпиона. Я представлялся богатым англичанином, заинтересованным в их опытах. Я давал им деньги, а взамен получал возможность присутствовать при магических церемониях. При мне нашли некий тонкий мир, вычислили частоту его резонанса и заслали туда своего человека. К сожалению, сарацинам прискорбным образом открылась тайна, что я являюсь лазутчиком инквизиции. Меня пытались убить на месте, прямо там, в лх лаборатории. Я схватил со стола кривой нож и защищался. Я ранил одного из них и в тот же миг перенесся сюда. Оказалось, что в руки мне попал нож Джаншаха.

– Сарацины… - произнесла Госпожа задумчиво. - Да, сарацины необычайно сильны в магии. Я училась у одного из них, именем Шамсд-Дин. То, что ты говоришь, может быть похоже на правду. Как выглядел этот прибор?

– О, это сложно описать! - Вальдес взволнованно взмахнул руками. - Большая комната с арабскими знаками на стенах. Такой, знаете ли, огромный черный камень, на котором стоит гигантский дисплей…

– Что?

– Ну, дисплей. Это вроде как телевизор, только в действительности это лишь часть сложной электронно-магической системы, управляемой мощными компьютерами с огромным быстродействием… - увлеченно фантазировал Вальдес.

– Ничего не понимаю, - откровенно призналась Госпожа.

– Хорошо. Я объясню понятнее, - терпеливо сказал Вальдес. - Телевизор - это как бы окно, которое преодолевает время и расстояние. В нем показывается то, что происходит в отдаленных местностях нашего и Других миров.

– Это подобно хрустальному шару, - произнесла Госпожа. - Только, очевидно, намного сильнее его по своим волшебным свойствам.

– Хрустальный шар - побрякушка по сравнению с Телевизором! - уверенно заявил Вальдес. - Так вот, я говорю, там у них был еще мощный компьютер…

– Это еще что такое?

– Устройство, которое содержит в себе искусственный разум. Разум этот превосходит человеческий в сотни раз, однако беспрекословно подчиняется своему хозяину. Он способен творить чудеса!

– Должно быть, в этом ящике заключен могущественный демон?

– Да нет же! - Вальдеса все больше раздражала бестолковость древней старухи. - Разум сей искусственно создан человеком по образу его и подобию.

– Должно быть, при помощи магии?

– Да-да, разумеется, - легко согласился Вальдес.

– Гомункулус… Искусственный разум… - В голосе Госпожи послышалось восхищение, смешанное с тревогой. - В наше время лучшие маги тщетно пытались создать его. Я вижу, ваша магия шагнула далеко вперед.

– Очень далеко, - кивнул головой Вальдес.

– Ты всерьез думаешь, что они могут найти Кларвельт?- Да, Госпожа. Более того, я думаю, что они могут найти его очень скоро. Тот нож, что я принес вам… Он лежал у них на почетном месте. Они изучали его магические характеристики. Они записывали их в своих книгах. Даже без этого ножа они могут легко настроить свой прибор на Кларвельт и послать сюда своего убийцу-ассасина. Я не уверен, что они уже не сделали это.

– Это очень плохо, - произнесла Госпожа совсем уж траурным тоном. - Только демоников в моем мире еще не хватало!

– Демоники? Это что, какая-то разновидность демонов?

– Демоники - это люди, прошедшие в чуждый им мир. Тебя не удивляют волшебные способности, появившиеся у тебя в Кларвельте? Эти твои вытягивающиеся конечности?

– Удивляют, - сказал Вальдес, хотя на самом деле давно уже привык ко всему и перестал удивляться.

– Ты - демоник, Вальдес. В этом мире ты - демоник. Хорошо, что ты - такой добрый человек и не желаешь причинить зло ни мне, ни моему миру. Но если случится так, что в мир мой проникнут другие люди и используют они свои способности демоников для причинения зла, то Светлый Мир будет разрушен. Я не смогу противопоставить им значительного сопротивления.

– Можете, Госпожа! - торжественно произнес Вальдес. - Теперь многое изменилось. Теперь у вас есть я, Вальдес Длиннорукий! Я готов сражаться за вас, моя Госпожа, и умереть за вас!

– Умереть? - Горькая ироническая усмешка появилась на губах Госпожи. - Да, пожалуй, умереть ты сможешь. Но что можешь ты сделать с отрядом убийц-демоников?

– Госпожа, - торопливо заговорил Вальдес, додумывая детали на ходу, - я уже говорил вам, что волшебный прибор сарацинов может засылать лазутчиков в тонкие миры лишь поодиночке. А уж с одним-то демоником, каким бы он грозным ни был, я справлюсь! Не забывайте, что там, в своем мире, я обучался приемам ведения боя - как с оружием, так и без оного. Нужно лишь найти этого демоника и обезвредить до того, как он доберется до Дворца Дум. Но это будет весьма нелегкой задачей! Неизвестно, в какой части Светлого Мира появится демоник и где он совьет свое зловредное логово. Для поиска демоников мне понадобятся помощники. Настоящие помощники - хорошо обученные, а не беспомощные, как ваши совершенно Никчемные стражники. Мне понадобится сеть своих агентов в разных провинциях Кларвельта и система быстрой связи с ними. Тогда мы обречены на успех. Наступило время, когда Светлому Миру понадобилась настоящая защита. И я берусь создать ее.

Госпожа задумалась. Минут десять она не произносила ничего - сидела с закрытыми глазами. Вальдес даже решил, что она перешла в свое привычное сонное состояние и разговор придется продолжить на следующей аудиенции. Неожиданно она открыла глаза. Взгляд ее был преисполнен решимости.

– Я могу помочь тебе, Вальдес! - сказала она. - Я могу наложить на Светлый Мир вуаль забвения. Это будет нелегким делом… Это отнимет у меня много сил и может вызвать нарушение равновесия в Светлом Мире. Но это необходимо сделать. Вуаль забвения не сможет воспрепятствовать проникновению демоников. Но зато любой, пришедший сюда извне, на две недели потеряет память о том, кем он был в своем мире. Таким образом, любой демоник, пришедший в Кларвельт со злонамеренными целями, неожиданно для себя окажется беспомощен и не способен защищаться. А ты получаешь немалый срок для того, чтобы изловить его. Учреждение для отлова демоников будет создано сегодня же. И ты сам займешься его строительством.

– Благодарю вас сердечно! - Вальдеса аж прошибла слеза искренней благодарности. - Простите, Госпожа, но что дальше делать с пойманными демониками?

– Сжигать, - сурово сказала Госпожа. - Это жестоко, но другого выхода нет. Ежели демоника просто убить, то он не будет уничтожен совсем, а просто перенесется обратно в свой мир. Он будет знать дорогу в Кларвельт и скоро может вернуться обратно. Только сжигание демоника может уничтожить его окончательно.

– О, Госпожа, как это прискорбно! - смиренно произнес Вальдес, опустив очи. - Сжигать людей - это ужасно. Но если необходимо поступать именно так ради спасения Светлого Мира, то придется мне испить сию чашу горечи…

Душа Вальдеса громко пела от радости и отплясывала дикарский танец вокруг неугасимого огня садистской похоти.

– Да, вот еще что, Госпожа… - сказал Вальдес как бы между прочим. - Не сообщайте вашим людям, что и сам я - демоник. Мне трудно будет объяснить им, что остальные демоники такие плохие, если я - такой хороший…

– Я не скажу им, - заверила Госпожа Дум.

Глава 5

Возможно, все продолжалось бы таким образом в Светлом Мире в течение столетий и даже тысячелетий - Вальдес возглавлял бы и всемерно развивал учреждение по отражению несуществующей опасности появления демоников, тешил свое тщеславие и потихоньку вводил в быт кларвельтцев все новые предметы обихода, изготовленные в его мастерской. Госпожа Дум была бы довольна, что никто не вламывается в ее уютный мир. Но через год случилось нечто, заставившее Вальдеса перейти к более активным действиям, приведшим в конце концов к самым печальным последствиям.

Виновата в этом была сама Госпожа Дум. Она произнесла в ходе одного из разговоров несколько неосторожных фраз, заставивших Вальдеса встрепенуться.

Как- то Госпожа пожаловалась на плохое здоровье, и Вальдес удивленно спросил, как же может так быть -болезни у великой Госпожи? Ведь сама она уверяла, Что не может болеть в Светлом Мире. На что Госпожа ответила, что причиною тому стало, очевидно, произведенное ею заклинание вуали забвения. Оно отняло у нее много сил. Кроме того, наложенная вуаль нарушила гармоническое равновесие Кларвельта - тонкий мир, созданный магией, стал менее устойчив, и Госпоже приходилось сейчас постоянно отдавать часть своей жизненной силы, чтобы он не начал разрушаться. «Но это «не так страшно, - сказала тогда Госпожа, - пройдет совсем немного времени - лет сто-двести, - и равновесие восстановится естественным образом, как раны затягиваются на теле».

Вальдес много раздумывал над этим. Выяснялось, что Кларвельт был системой не только искусственной, но и весьма непрочной, во всем зависящей от хрупкого здоровья ее создателя.

Когда Вальдес посетил Госпожу в следующий раз, он примерно уже представлял, что ему нужно выяснить.

– Госпожа… Простите меня за бестактность, но есть один вопрос, касающийся лично моей судьбы. Он мучает меня, но я никак не отважусь его задать…

– Спрашивай, Вальдес. Ты заслужил получение ответа на любые вопросы.

– Вы как-то сказали, что если вы умрете, то Светлый Мир свернется, все здесь погибнет, но я останусь в живых и буду возвращен на то место, из которого пришел…

– Да, это так, - мрачно произнесла Госпожа Дум.

– В этом случае я сохраню свои необычные способности там, в большом мире?

– Не сохранишь, - сказала Госпожа голосом вовсе уж замогильным. - Есть, правда, один способ сохранить твои способности и в большом мире. Это случится в том случае, если Кларвельт свернется не из-за моей смерти. Я могу свернуть Кларвельт сама. Добровольно. О этом случае мы с тобой снова окажемся в большом мире. При этом мы сохраним наши способности демоников, но Светлый Мир погибнет. Я никогда не пойду на это! Слышишь, ты, Вальдес! И не мечтай об этом!

Вероятно, Клементина Шварценберг была все же не бессмертной, если разговор о смерти приводил ее в столь мрачное расположение духа.

– Что вы, Госпожа! - возопил Вальдес. - Как могли вы подумать о том, что я желаю хоть малейшего вреда вам или любимому мной Кларвельту! Я денно и нощно тружусь не покладая рук, дабы украсить наш Светлый Мир и сделать жизнь его обитателей еще более счастливой! - Вальдес повалился на колени и закрыл лицо руками. - Я обрел подлинную свою жизнь только здесь, - сдавленно произнес он как бы сквозь рыдания. - И если вы подозреваете меня в дурных намерениях, то лучше мне не жить…

– Успокойся, милый мой Вальдес, - сказала добросердечная Клементина, уже отходя от гнева. Она даже погладила Вальдеса по голове. - Я вижу, что ты действительно любишь Светлый Мир. Я верю, что ты не предашь меня.

– Спасибо, Госпожа! - Вальдес схватил руку старой женщины и прижался к ней губами. - Спасибо…- Я расскажу тебе… - Клементина осторожно высвободила свою маленькую кисть из железных клешней Вальдеса. - Большое знание - это нелегкая ноша, и порою так трудно нести ее в одиночку. Ты должен знать, Вальдес. Первоначально магия создания искусственных миров была придумана именно с такой скверной целью - целью приобретения волшебных способности. Дурные люди, владеющие могущественными секстами, ненадолго создавали собственные миры, чтобы затем уничтожить их собственной рукой и вернуться в Средний Мир, обладая невероятной колдовской мощью. Именно так многие великие волшебники древности приобрели свою силу. Это было скверно и греховно - ведь каждый раз при разрушении мира гибли тысячи и тысячи людей - его обитателей. Но Бог, создатель наш, пресек распространение подобной мерзости. Последним, кто собственноручно разрушил свой мир, был Мерлин. После смерти Мерлина наступило следующее: если маг имел при создании миров дурные намерения, то магия его переставала срабатывать, даже если все ее компоненты и условия соблюдались с величайшей тщательностью. Миры было разрешено создавать только тем, кто стремился к благу, а таких было очень мало… Бог наш позволил создать мне Кларвельт, а стало быть, он был уверен в моей добродетельности.

– Боже мой, как это удивительно, - пробормотал Вальдес.

– К сожалению, Вальдес, я не бессмертна. Я старюсь медленно, но когда-нибудь я умру. И тогда Светлый Мир тихо угаснет вместе со мной. Но у меня в запасе еще много тысяч лет. Много… Здоровье мое и состояние Кларвельта связаны теснейшим образом. Любое возмущение в магическом равновесии - будь то наложение новых заклинаний или вторжение демоников - сразу же отзывается на мне в виде болезни. Так что береги Светлый Мир, Вальдес. Не допускай в него новых демоников. Сам Бог послал мне тебя…

– Госпожа! - Вальдес решительно поднялся на ноги. - Прошу вас, отдайте мне нож Джаншаха! Храня его здесь, у себя, вы подвергаете Кларвельт опасности разрушения!

– Почему?

– Потому что вы беззащитны против людей из большого мира, моя Госпожа! Если некий демоник, не дай бог, пройдет незамеченным мимо меня и войдет во Дворец Дум, он сможет забрать у вас нож без всякого труда. Никакая магия не поможет вам. Ведь это так?

– Это так, - согласилась Госпожа после непродолжительных размышлений. - Ты уверен, что у тебя нож будет в безопасности?

– Речь не идет о безопасности! Нож должен исчезнуть! - воскликнул Вальдес. - Я уничтожу его! Это арашная, невероятная опасность - ключ от Кларвельта. Он не должен попасть в руки врагов! Я сожгу его в горне, превращу в окалину и развею оную по ветру или растворю в реке. Мы должны сделать все, чтобы навсегда закрыть Кларвельт от Среднего Мира, полного грехов и пороков!

– Хорошо, Вальдес. Я отдам тебе нож Джаншаха.

Нечего и говорить, что Вальдес не уничтожил магический кинжал. Он сжег в горне подделку, заранее изготовленную им, и проследил, чтобы это действие видели его мастера и, таким образом, увидела сама Госпожа. Теперь Вальдес ясно знал, чего ему хотелось бы больше всего на свете - любым способом заставить Клементину Шварценберг свернуть свой мир собственными руками. Тогда он, Вальдес Длиннорукий, оказался бы снова в Среднем Мире - не потеряв своих новых, величайших способностей. И нож Джаншаха должен был помочь ему в этом.

* * *

Итак, Вальдес не уничтожил кривой нож. Напротив, он изготовил для кинжала удобные ножны, которые Позволяли незаметно носить его под одеждой. Вальдес не расставался с кинжалом - он снимал его только тогда, когда отправлялся на аудиенцию к Госпоже. Не было в мире предмета, более ценного для Вальдеса, чем нож Джаншаха.

Клементина Шварценберг не умела врать. Давно разучилась за ненадобностью - ложь не имела смысла в ее искусственном мире. Она искренне считала, что нож может переносить людей только в одном направлении - из Среднего Мира в Светлый. Но Вальдес в этом сомневался. И очень скоро он убедился в том, что его сомнения правильны.

Надлежало провести эксперимент. Вальдес хорошо подготовился к нему - он нашел неглубокую и сухую пещеру в Буковых Горах недалеко от города. Эксперимент был коротким - он пришел в пещеру, уколол себя ножом до крови и оказался прямо в нашем мире. В Испании.

Вальдесу повезло - он материализовался не в потаенном храме арабской секты, откуда он некогда перенесся в Кларвельт (вначале он предполагал, что должно было случиться именно так), и не где-нибудь посреди автострады, заполненной ревущими машинами, и даже не в супермаркете, забитом людьми. Вальдес появился на задворках Барселоны - в тесном дворе, со всех сторон окруженном дешевыми четырехэтажными домами. Поскольку дело происходило в три часа ночи, никто не увидел, как высокий светловолосый человек появился на том месте, где только что ничего не было, и тут же принялся скакать подобно козлу, хохотать и выкрикивать самые непристойные испанские выражения.

Вальдес ошалел от радости. Он снова попал в свои замечательный Средний Мир - порочный и агрессивный по сравнению со стерильным Кларвельтом, что такой живой и интересный. Первой мыслью Вальдеса было не возвращаться в Светлый Мир никогда более - довольно с него было выхолощенного и пресного кларвельтского бытия. Но, прошагав по ночной Барселоне около пяти километров, Вальдес уже заскучал по своим длинным ногам, не знающим усталости, - тем замечательным ногам, что он оставил в Светлом Мире. Здесь его ноги снова были короткими и слабыми. Добравшись наконец до ночного бара, проголодавшийся Вальдес по привычке полез за кошельком, но обнаружил там только десяток серебряных флоренов, совершенно непригодных для использования в Испании. Местные песеты нужно было зарабатывать тяжким трудом… Вальдес сглотнул голодную слюну и снова уколол себя ножом. Он вернулся в Кларвельт, сразу же разжег костерок и с аппетитом поужинал - в пещере его ждал запас провизии.

За месяц он совершил двенадцать путешествий в Средний Мир и обратно. Он отыскал свой земной костюм, чтобы не выглядеть в Испании чересчур экстравагантно в черной одежде инквизитора. Он прихватил с cобой из Кларвельта десяток драгоценных камней - рубинов, сапфиров и изумрудов и продал их в большом мире, чтобы иметь испанские деньги. Вальдес потихоньку осваивал Средний Мир, от которого отвык за год пребывания в Кларвельте.

Излишне напоминать о том, что за этот год в большом мире прошло чуть больше месяца. В сущности, за это время в Испании ничего не изменилось. И скоро Вальдес чувствовал себя одинаково уверенно в обоих мирах. Изворотливый малый, он обзавелся новыми испанскими документами на имя некоего Диего Менеса (имя оставил прежнее, чтоб не путаться) и даже снял квартирку на северной окраине Барселоны - неподалеку от того места, где он обычно проходил в Средний Мир.

Пора было приступать к осуществлению главного ради чего все это задумывалось. Вальдес был главным специалистом по отлову демоников в Кларвельте. И, значит, в Кларвельте должны были появиться демоники. К сожалению, сами люди большого мира не стремились попасть в Кларвельт - да и понятия не имели, что такое возможно. Стало быть, Вальдесу нужно было помочь им в этом.

Технически это оказалось очень простым - сперва уколоть ножом выбранную в жертвы персону, потом уколоть самого себя. В этом случае жертва переносилась в Кларвельт первой, следом за ней - Вальдес. Несчастный демоник, пройдя через вуаль забвения, как и положено, терял память на две недели. А Вальдес помнил все великолепно.

Первым демоником Вальдеса стал парень-негр из ресторана «Монтроса» в Калелье. Волей случая именно он подвернулся под руку Вальдеса, когда тот окончательно созрел для начала действий. Так или иначе, Томас Ривейра оказался в Кларвельте, был успешно отловлен в ходе шумной кампании, объявлен демоником и приговорен к сожжению. Чем закончилось это дело, вы уже знаете. Вальдес просчитался. Он предполагал, что у него в запасе две недели. Оказалось, всего десять дней. Томас ушел в Дальние леса и стал Начальником Зверей. А Вальдес больше не ошибался.

Он отлавливал и сжигал в среднем по одному демонику в год - этого было достаточно для поддержания его непререкаемого авторитета у местного населения и уважения Госпожи Дум. Таким образом, ему приходилось похищать человека из Барселоны и ее окрестностей раз в тридцать шесть дней по земному времени. Вряд ли это могло быть особо замечено на земле «месте, где люди пропадали в гораздо большем количестве каждый день. А вот Светлый Мир реагировал на то, что вытворял Вальдес, весьма болезненно.

Он начал разрушаться.

Монстры, обитавшие прежде только за Злым Пустырником, просочились в леса и расплодились там в таком количестве, что выйти ночью из дома в Дальних землях стало самоубийством. Появились новые растения - все как на подбор ядовитые или даже хищные, как аррастра. Погода все меньше слушалась повелений Госпожи, несмотря на все ее старания: штормы и ураганы проносились над селениями и полями, убивали людей, губили урожай и превращали Светлый Мир в мир темный и опасный. Да и люди портились прямо на глазах. Прежняя их изнеженность и мягкотелость все больше уступали место раздраженности, грубости и желанию вцепиться друг другу в глотку по любому поводу.

Сама же Госпожа чувствовала себя все отвратительнее. Болезни, положенные ей природой по причине преклонного возраста, до поры до времени дожидались своего часа где-то за углом - как стая одичавших злобных собак, отогнанных могущественной магической силой. Теперь они с рычанием выбегали одна за другой и остервенело вцеплялись в тело Госпожи, терзая его и стремясь разорвать на куски. Только заклинания, которые творила Госпожа Дум, останавливали этот процесс и не давали ей умереть.

Вальдес прекрасно знал, что является причиной такого болезненного состояния Светлого Мира и Госпожи. Каждый человек, которого он протаскивал в Кларвельт и превращал в демоника, вызывал возмущение магического равновесия тонкого мира в такой же степени, как огромный валун, сброшенный в середину небольшого покрытого ряской пруда, заставляет воду расходиться кругами и выплескивает ее на берега, размывая их. Да, в пруду через некоторое время все успокаивается, но тонкий мир устроен посложнее пруда, к тому же Вальдес кидал свои «валуны» слишком часто.

Если Вальдес протаскивал демоников еще чаще, он быстро и окончательно добил бы и Госпожу Дум, и Кларвельт. Но он вовсе не хотел этого - ведь при этом он потерял бы все! Он вернулся бы в Средний Мир обычным человеком. Здесь же, в Кларвельте, он стал теперь настоящим хозяином. Госпожа Дум непрерывно болела и не контролировала уже свой мир, хотя и питала иллюзию, что контролирует. Вальдес стал намного сильнее ее. И поэтому Госпожа предпочитала закрывать глаза на те беспорядки, что творились в Кларвельте. Вальдес - он такой молодец. Он так хорошо и интересно говорит… Он заботится о ней. Он знает, что делает…

Госпожа Дум превратилась в древнюю старуху, теряющую разум. Вальдес довел ее до этого. Бедная, бедная Клементина!

А время текло, проходили годы и десятилетия. Не надо забывать о том, что за пять лет земного времени, прошедшие с тех пор, как Вальдеса закинуло в Кларвельт, здесь прошло пятьдесят лет! Сменилось два поколения - мало кто уже помнил, что некогда существовала жизнь без великого Вальдеса Длиннорукого - полномочного наместника Госпожи. Вальдес давно уже переделал жизнь в Светлом Мире, основательно перепачкав ее в соответствии с собственными прихотями. Он ввел новые порядки. Он распространил деятельность инквизиции на все сферы жизни. Увеличил тюремные сроки, мало-помалу доведя их до пожизненных в отношении личных своих врагов - тех, кто пытался встать на его пути. Вальдес ввел публичное наказание плетьми. Узаконил пытки. К большому его сожалению, несмотря на все больше портящиеся нравы кларвельтцев, никто из них так и не дорос до ранга хоть сколько-нибудь значительного преступника. Размягчающее влияние Клементины Шварценберг не позволяло стать кому-нибудь настоящим негодяем. Но это не обескураживало Вальдеса. Как и положено истинному инквизитору, он без труда находил состав преступления там, где преступлением и не пахло, после чего несчастный заключался в застенки и подвергался пыткам. Вальдес запретил печатать книги. Запретил употреблять наркотики, все более распространяющиеся в Кларвельте, без особого регламента, расписывающего, какому сословию что положено употреблять. Ввел налоги на любовниц, на употребление гусиных перьев, на черных кошек и еще двадцать не менее замечательных по своему идиотизму налогов. Учредил нагрудную медаль за стукачество на соседей. Вальдес старался как мог, чтобы превратить Светлый Мир в помойную яму. Зачем он это делал? Ответ мой будет прост, но мне кажется, что он в наибольшей степени соответствует истине. Вальдес просто развлекался.

Особым предметом его гордости было изобретение собачьих боев. В качестве бойцовых псов выступали люди из тех, кто попал в долговое рабство. Бои стали крайне Популярны как среди знати, так и среди городских мещан. Вальдес сам не раз посещал их и каждый раз потирал руки, видя, как люди - некогда благородные и даже добрые - превращаются в тупую и кровожадную толпу.

Все это было забавно, но не более того. Вальдес был взрослым человеком, и ему давно наскучило играть живыми фигурками, созданными Госпожой. Он хотел вернуться в большой мир в полной своей силе, сохранив все свои сверхчеловеческие способности.

В большом мире он нашел бы возможности для действительно интересной игры. Ему нужно было отыскать способ заставить Госпожу свернуть свой мир добровольно.

Десятилетие шло за десятилетием, но он не мог придумать ничего для того, чтобы разрешить эту проблему.

Кларвельт едва дышал, но не умирал. Вальдес поддерживал его в рабочем состоянии. Он еще не решил, что на Светлом Мире стоит поставить точку.

Большую часть времени Вальдес проводил теперь в Среднем Мире. В Испании.

Часть V

Мигель: Ужасная работа

Глава 1

Я иногда - уже после того, как я узнал от Демида всю правду, - думал об обитателях Кларвельта: а пошли к черту все вы - фантомы, призраки, вызванные к жизни горячечным бредом выжившей из ума средневековой старухи. Вы не люди, и весь ваш мир, якобы светлый, не стоит того звука, который я издаю задницей утром в туалете, перед тем как идти чистить зубы. Я осознавал, что попал в сказку, где все было надумано, где не было ничего живого, похожего на реальность нашего мира - живого в своей настоящей опасности, и настоящей доброте, и настоящей чувственности. Ваш мир все равно сдохнет - думал я тогда, - и чем быстрее, тем лучше, потому что в тот момент, когда он сдохнет, я снова окажусь в своем мире, том мире, для которого я предназначен, и при этом меня абсолютно не будет волновать, что станет с искусственным и вымороченным мирком с дурацким названием «Кларвельт» и что станет с его жителями - умрут ли они на самом деле и отправятся ли в чистилище, предназначенное для душ реальных людей, или просто растворятся в пустоте космоса, не оставив от себя ничего, кроме вспоминания, затерявшегося между извилин моего серого вещества.

Но это случалось только иногда - в те моменты, когда несуразность Светлого Мира, доведенного Вальдесом до маразматического абсурда, заставляла меня выходить из себя. Чаще было все же по-другому - я ловил себя на мысли о том, что воспринимаю этих людей не менее реальными и имеющими право на индивидуальность, чем я сам, - конечно, не всех людей, но уж таких, как Флюмер, и Трюфель, и Рыжий Йохан - безусловно. И тогда я думал: а не является ли наш собственный, большой мир, именуемый Цветным или Средним, выдумкой какого-нибудь шутника, ОЧЕНЬ БОЛЬШОГО шутника и не относится ли этот шутник к нам, грешным (по его понятиям), как к мухам, ползущим по Мебиусовой ленте земного существования, отведенной нам в качестве жизненного пути, - клейкой ленте, созданной для того, чтобы ловить надоедливых вечно жужжащих мух-людей?

Я попал в сказку. Это не подлежало ни малейшему сомнению. Проблема состояла в том, что эта сказка была слишком реальной, чтобы не поверить в нее. Она была настолько реальной, что стоило сделать шаг мимо тропинки, ведущей по единственно правильному пути, и ты автоматически лишался жизни. Шел в аут.

Мы бесцеремонно вторглись в тонкий мир, чтобы забрать свое - то, что было у нас украдено. Забрать Лурдес. Этот мир уже не принадлежал тому, кто его создал. К этому времени он принадлежал Вальдесу. Мы пришли сюда - четверо людей из большого мира и неизбежно должны были превратиться в могущественных демоников. Пятеро против одного - неравные силы, - скажете вы. Но не забывайте, что мы пришли на территорию Вальдеса, где он знал все и вся. Он был здесь главным специалистом по охоте на людей.

И он был хорошим охотником. А мы потеряли память на две недели и выжили лишь чудом.

Впрочем, можно ли назвать это чудом? За спиной умиляющего и выбивающего слезу чуда стоял тщательный расчет - насколько, конечно, можно было вообще что-то просчитать в такой неопределенной ситуации.

Итак, первым в Кларвельт запулили Демида Коробова. Запулили, как собачек в космос - Белка и Стрелка в одном лице. Точнее, в одной морде - ведь у собак, кажется, нет лица. Ну да это не имеет теперь значения - морда или лицо, главное, что Демид опять оказался прав в своих действиях, хотя тогда, когда все это затевалось, я был твердо уверен, что он не прав, и, как всегда, мы с ним цапались, и я доказывал ему, что он все делает неправильно и первым должен идти я. Демид промолчал тогда, не ответил мне, и это молчание означало: «Ты можешь думать все, что угодно, глупый жонглер Миша Гомес, мазэфакер и все такое, но сделано все будет так, как решу я». Так все и было сделано. Я был отправлен в тонкий мир самым последним.

Демид на моих глазах шагнул в магическое кольцо Ар-Рашида и исчез в сполохах сиреневых молний. Перенесся в Кларвельт.

Выглядело это эффектно. Но красивому фокусу предшествовала большая работа. Я уже говорил, что в один прекрасный день Демид и Ван появились в моей квартире в Эмпанаде после своего заграничного вояжа и Ван объявил, что через два дня мы начинаем подготовку к переносу в некий тонкий мир, где якобы Вальдес прячет нашу ненаглядную Лурдес. Я был твердо уверен тогда, что скоро, не иначе как через недельку, обниму свою Лурдес и лично начищу физиономию Вальдесу. Все оказалось намного длиннее и муторнее. Подготовка заняла месяца полтора. Таким образом, со дня, когда пропала Лурдес, до момента, когда мы начали транспортировку в Светлый Мир, прошло два с половиной месяца по земному времени и два года - по кларвельтскому. Два года Лурдес провела в Кларвельте, общаясь только с Вальдесом! Пожалуй, эта задержка и определила тот результат, с которым наша операция закончилась. Но об этом позже. Не буду забегать вперед.

Демид привел в нашу компанию некоего арабского господина. Я называю его арабским господином, а не как-нибудь по-другому - к примеру, арабским чуваком, потому что выглядел он именно как господин. Может быть, он был каким-нибудь ихним шейхом. Или даже эмиром - потому что, как выяснилось, приехал он прямиком из Арабских Эмиратов. По-испански ни бум-бум, но по-английски говорил так, что кембриджское образование чувствовалось в каждом звуке. Это всех нас вполне устраивало - даже Цзян, единственная, кто еще год назад не говорила на английском языке, за год жизни в Великобритании намострячилась чирикать по инглишу так, что и мне могла бы давать уроки.

Итак, араб выглядел аристократично. Во всяком случае, он совершенно не походил на тех арабов, что постоянно живут в Испании, и видно было, что он не имел ни малейшего желания на них походить. Не собирался он надевать ни джинсы, ни даже европейский костюм. Длинный белый балахон - не знаю уж, как он у них там называется - бурнус, что ли? Белая накидка на голове, прихваченная специальным матерчатым кольцом с немаленьким бриллиантом во лбу. Золотые перстни с огромными драгоценными камнями на пальцах. Смуглая кожа, огромные глаза - черные и очень выразительные. Тонкие усики под длинным тонким носом. Красные губы. Словом, некий мачо в арабском варианте - он произвел на меня впечатление скорее богача, чем интеллектуала. К сожалению, я так и не получил возможности разобраться, что он представляет собой на самом деле, потому что не посидели мы с ним ни в одном злачном заведении и не тяпнули по стаканчику виски. Араб общался с нами исключительно по делу.

Демид представил его так: Абу-Талех ибн Умар бен Джурхум Аль-Хартуми. Длинное сие имя, вероятно, говорило о древнем и благородном происхождении его рода. Однако я буду называть его просто Абу-Талех - для краткости. Настроение у Абу-Талеха было омерзительным - это замечал даже невооруженный глаз. Впрочем, арабский господин не имел намерения скрывать причин своего мрачного настроения и сразу же ввел нас в курс дела. Причиной, приведшей его в расстройство, был некий испанец по имени Диего Санчес, именующий себя Вальдесом.

Как выяснилось, Абу-Талех был членом некоей тайной арабской секты, или, точнее, братства. Братцы эти называли себя Сафитами [От арабского «Саф» - «чистый». (Прим. автора.)] и являлись аналогом испанских Consagrados. Правда, в отличие от Посвященных, действовали Сафиты несколько более жесткими методами. Проше говоря, когда они вычисляли человека, который, по их мнению, мог как-то нарушить равновесие в Среднем Мире, они его убивали. Причем насмерть. Вычисления сии производились методом сложным, но хорошо зарекомендовавшим себя в течение тысячелетий. Я говорю об астрологии. Как утверждает Ван, никто в мире не силен в астрологии в такой степени, как арабы. Мне остается поверить ему.

Итак, семь лет назад один из астрологов братства Сафитов вычислил, что в 1955 году в самой южной из провинций Испании родился человек, который к сорока пяти с половиной годам своей жизни сумеет живьем превратиться в демона. Способности его будут весьма могущественны и направлены, как и водится у демонов, против людей. Самой же большой неприятностью оказалось то, что основными своими врагами сей человек-демон будет считать не кого иного, как арабов.

По астрологической хронике будущего, составленной учеными-Сафитами, выходило, что через три года своей демонической деятельности, а именно в 2003 году, оное зловредное существо развяжет большую войну между Израилем и Иорданией, в которую скоро втянутся все арабские страны и Иран, с одной стороны, и Соединенные Штаты Америки, с другой. Человек-демон, пользуясь хаотическим положением военного времени, по ночам будет бродить по расположениям арабской армии, никем не замеченный, и убивать людей сотнями и тысячами, пользуясь при этом исключительно своими демонически сильными руками. Поражению современным оружием демон будет недоступен.аким образом, через три месяца после начала войны объединенные силы арабов и мусульманского мира потерпят полное поражение. Обычные же для мусульман партизанские методы ведения войны в этом случае не дадут ничего, потому что демон будет лично уничтожать мобильные группировки воинов, легко преодолевая любые препятствия, в том числе и отвесные горные скалы.

В результате в течение полугода мусульманская часть мира будет полностью деморализована и обескровлена, чем воспользуются Израиль, который полностью оккупирует территорию Иордании, Сирии и Ливана, а также Индия, которая наголову разгромит Пакистан и уничтожит талибанское движение Афганистана. Главные нефтеносные районы Персидского залива, включая Объединенные Арабские Эмираты и Бахрейн, попадут под полный контроль США.

Сам же демон благодаря тесным связям с американскими спецслужбами скоро займет высокое положение в милитаристских кругах буржуазного мира, каковое положение будет использовать для проведения своих грязных противочеловеческих дел…

Честно говоря, то, что я услышал из уст арабского господина, вовсе не привело меня в ужас. Не могу сказать, что я испытываю горячую братскую любовь к арабам и прочим мусульманским народам.

Однако Демид, казалось, был искренне встревожен. Он произнес небольшую речь, в которой заявил, что все то, что мы услышали, действительно ужасно и, без сомнения, приведет к непоправимому глобальному сдвигу, который никоим образом нельзя допустить. И наша небольшая группа энтузиастов хочет присоединиться к усилиям доблестных Сафитов и совершить то, что будет в наших силах.

Такие слова Демида Коробова вызвали взрыв небывалой радости у Абу-Талеха. Он вскочил со своего кресла, резво подбежал к Демиду и начал трясти его руку обеими своими руками, рассыпаясь в благодарностях.

Выглядело все это так, как будто араб не сомневался в начале встречи, что Демид пошлет его подальше и откажется от сотрудничества, и вдруг неожиданно заполучил такого могущественного союзника. Потом Абу-Талех обошел всех нас и пожал руки всем нам, исключая Цзян, протянутую руку которой довольно невежливо проигнорировал, ограничившись небольшим поклоном и улыбкой. Я был немало удивлен: что такая малочисленная группа, как наша компания, может добавить к усилиям могущественной арабской секты?

Однако, очевидно, ни Абу-Талех, ни Демид, ни все остальные так не считали. Авторитет Демида был исключительно высок в определенных кругах. Кругах, связанных со всякими волшебными штучками-дрючками.

Потом араб успокоился, сел и начал рассказывать дальше. По расположению звезд стало известно - поведал он, - что человек-демон должен иметь высокий рост, голубые глаза, необычные для испанцев, и отличаться исключительной неприязнью к арабам. Члены братства Сафитов немедленно начали поиск такого человека в южной Испании, ориентируясь в основном на данные полицейских архивов по делам, связанным с нападениям на арабов.

И скоро они вышли надело некоего Диего Санчеса, который зверски замучил ливанца Хакима Окама, содрав с него живьем кожу. Данный Санчес, известный под прозвищем Вальдес, подходил по всем параметрам на роль будущего человека-демона. Когда же был составлен подробный гороскоп расположения звезд в день, час и даже минуту его рождения, отпали всякие сомнения в том, что Вальдес - и есть та самая личность, которой отведена такая выдающаяся и зловещая роль в будущем человечества.

Таким образом, бедняге Вальдесу, ничего не подозревающему о своем грядущем могуществе, сразу же был подписан смертный приговор. К сожалению, сразу привести его в исполнение не представлялось возможным, так как Вальдес отбывал срок заключения в тюремном учреждении, пользовался там привилегированным положением и был практически недосягаем.

Но когда он вышел за ворота тюрьмы, участь его была предрешена. Вальдеса без особых проблем выловили и доставили на место казни. Вот тут-то и произошла накладка. Привязанный Вальдес каким-то образом сумел завладеть магическим предметом, называемым ножом Джаншаха, и перенесся в неизвестный тонкий мир. Случилось все это пять лет назад.

Демид поинтересовался, имеется ли возможность каким-либо образом вычислить местонахождение этого тонкого мира. Араб ответил, что да. Демид спросил, можно ли проникнуть в этот мир. Абу-Талех сказал, что и это возможно. Почему же тогда за пять лет члены братства не удосужились пройти в этот мир и уничтожить Вальдеса? - холодно спросил Демид, похоже, недовольный действиями арабов.

На это Абу-Талех ответствовал, что мусульмане не могут самовольно пересекать границы миров, ибо это запрещено Аллахом и является страшнейшим грехом.

Демид еще более холодно заметил, что ни о каком таком запрете для мусульман ему неизвестно, ибо в Коране об этом не сказано, и все же он уважает обычаи доблестных Сафитов и поэтому не будет настаивать на том, чтобы члены этого объединения самостоятельно пересекали границы миров в предстоящей операции.

В то же время, сказал он, для христиан и даосов такого запрета не существует, поэтому он просил бы помощи в транспортировке в вышеупомянутый тонкий мир четырех Consagrados, включая его самого лично. Нужно сказать, что предложение Демида привело араба в сильное замешательство. Очевидно, их табу касалось не только мусульман, но и всех людей вообще. Между Коробовым и Абу-Талехом произошел короткий научный диспут, в ходе которого много размахивали руками и никто никому не мог ничего доказать.

Диспут был прерван стариканом Ван Вэем, который включил компьютер, резво влез в Интернет, связался со своим знакомым специалистом из Бейрута и через непродолжительное время уже получил распечатку на двадцати листах. Я понятия не имею, что там было такое, потому что написано все было на чистейшем арабском, без всякого перевода. Однако Ван, Как выяснилось, умел балакать и на арабском, потому что, тыкая корявым пальцем в текст, за пять минут уговорил Абу-Талеха полностью переменить свою точку зрения. Все-таки, что ни говори, образованность - великая штука! Все чаще мне приходится в этом убеждаться.

Итак, предварительная договоренность была достигнута, но дальше дело сильно застопорилось.

Я- то, по наивности своей, полагал, что отправить человека в мир иной для кудесников-арабов -раз плюнуть. Но оказалось, что дело это требует огромной подготовительной работы. Несколько раз я присутствовал в зале, где предполагалось произвести процедуру транспортировки. Надо сказать, что магией там особо не пахло. Более того, те арабы, которые занимались этим, отличались таким же голым прагматизмом и отсутствием какой-либо романтики, как и Коробов с Ван Вэем.

Все это напоминало подготовку научного опыта, где в качестве подопытных кроликов должны были выступить четверо добровольцев, в том числе и ваш покорный слуга. Демид постоянно таскал с собой портативный компьютер-ноутбук, просчитывал на нем все возможные варианты событий, частенько открывал его, устанавливал на собственной коленке и показывал арабам свои прикидки, ругаясь при этом до хрипоты.

Демид вел себя нервно, много спорил с Абу-Талехом и матерился на русском языке, дабы не быть понятым гордыми и вспыльчивыми арабами. Арабы размахивали руками и призывали в помощь Аллаха. Один только Ван был, как всегда, невозмутим.

Лишь раз мне удалось перекинуться парой слов с вечно занятым Демидом. Я сказал ему, что не раз встречался с Вальдесом и даже как-то хорошенько отлупил его и что Вальдес не произвел на меня впечатление человека, хоть в малейшей степени владеют какими-то демоническими способностями. На это Демид ответил, что Вальдес - пока не демон, но скоро может стать таковым и именно с этой целью, очевидно, он и похитил Лурдес. Потому что тот мир, в который он отправился, является миром искусственным, созданным при помощи так называемого Мерлиновского Заклинания, и, чтобы Вальдесу стать демоном в нашем мире, ему нужно заставить создателя этого тонкого мира свернуть свой тонкий мир…

Демид произнес еще много всяких других туманных слов, которые звучали для меня полнейшей абракадаброй, и в конце концов, устав выслушивать этот бред, я заявил, что мне нужно отправиться в тонкий мир первым. Мол, это я недосмотрел за Лурдес, это моя вина, мне нужно принять на себя главный риск и все такое. Тогда-то мы с Демидом и поцапались, потому что он собирался запустить меня последним и не желал даже обсуждать это. Я обиделся на него, но, как оказалось впоследствии, Демид был прав в своих действиях. Как, впрочем, и всегда.

Иногда Коробов раздражает меня своей вечной правотой в любом вопросе. Даже если он совершает действие нелогичное, вызывающее изумление своим очевидным идиотизмом, именно оно оказывается единственно правильным в данной ситуации. Я же говорю - есть у него подсказчик где-то на небесах. Только это не делает Демида намного счастливее. Скорее он похож на пленника - талантливого человека, вынужденного подчиняться высшей воле. Что ж поделать, такова его судьба…

Так или иначе, через полтора месяца все было готово, при этом выяснилась одна деталь - мы не только не могли отправиться все разом, но перерыв между транспортировками людей в тонкий мир должен был составлять два дня. Как объяснил Абу-Талех, за это время в тонком мире пройдет времени в десять раз больше - то есть двадцать дней. Нельзя сказать, что это было очень хорошо для нас. Но только так работала магическая аппаратура Сафитов, и выбора не было.

Я отправился последним, четвертым. Через два дня после Цзян. Не буду рассказывать подробностей этой процедуры - я, можно сказать, дал подписку о неразглашении. Скажу только, что перенесся я не совсем удачно - плюхнулся в полном беспамятстве прямо на площадь кларвельтского городка Трамбурга. И, естественно, сразу же был схвачен как демоник. Пока меня пытались схватить, я как следует навешал по мордам стражникам, а было их человек пятнадцать. И тут мне повезло - Вальдес в это время отсутствовал (я так думаю, был в очередной своей командировке в Среднем Мире). И поэтому некий господин Бурбоса, богатый работорговец и прощелыга, каких мало, услышав о моих выдающихся бойцовых качествах, выкупил меня у продажных святош и превратил в гладиатора. «Боевого пса», как у них это называлось. Не знаю, на что он рассчитывал, зная, что я - демоник. На то, что меня убьют на арене раньше, чем об этом пронюхает Вальдес? На то, что можно откупиться и от Вальдеса? Вряд ли. По-моему, Бурбоса был просто дураком.

Потом я узнал, что Бурбосу пытали в инквизиции и повесили за укрывательство демоника через три дня после того, как я сбежал. А что случилось со мной, вы уже знаете.

Я оказался в Порченом лесу, в гостях у Начальника Зверей. Демоника. Человека из Среднего Мира.

И теперь мне позарез было необходимо найти остальных троих из моей компании.

Глава 2

Трудно сказать, как долго я спал. Я продрых до полудня и, наверное, валялся бы в отключке и дальше, если бы Начальник Зверей не разбудил меня. Сделал он это довольно бесцеремонно.

– Эй, Шустряк, я слышал, что ты хорошо дерешься, - сказал он, пихнув меня кулаком в ребра. - Это так?

– Так, - проворчал я, поворачиваясь с боку на бок и подкладывая руку под щеку для мягкости. Я считал, что многотрудной своей деятельностью предшествующего дня заслужил право спать столько, сколько влезет.

– Не хочешь подраться?

– Посплю еще часик, а потом подеремся, - сказал я, приоткрыв один глаз. - Отлуплю тебя как следует, если тебе так хочется.

– Не меня. И не через часик. Прямо сейчас.

Я резко сел на топчане и взъерошил волосы руками. Это всегда быстро приводило меня в чувство.

– Хочешь сделать меня боевым псом? И с кем же я буду драться? С твоими лесными выродками? Обломись!

Тут только я заметил, что рядом с Начальником Зверей стоит крестьянин. Не кто иной, как добрый молодец Трюфель. Косая сажень в плечах, круглая сажень в животе, два стакана мозгового вещества в голове и пережеванные тырки в желудке.

– Привет, Трюф! - радостно воскликнул я. - Как Дела? Каков нынче урожай капусты?

– Плохи дела, - уныло сказал парень. Что-то бледновато он сегодня выглядел. Не излучал того добродушного оптимизма, что был присущ ему обычно. Более того, вид его был донельзя удрученным и испуганным. - Щас драться будем.

– С тобой? - изумился я.

– Да не с ним, дупель ты полуиспанский! -вмешался Томас. - Трюф, объясни ему!

– Значица, так, - начал свое путаное повествование Трюфель. - Там, на окраине леса, значица, енквизитор Дитрих приехал. С цельным войском. Потому как оне давно хотели с Начальником Зверей разобраться, потому как он давно в ихних печенках сидел. А тут, как ты загорелся вчера, тогда все решили, что ты того, сгорел напрочь.

А Дитрих сказал: нет, мол, быть того не могёт, просто энтий проклятый демоник, это он про тебя, значица, скрылся в Порченом лесу у Томаса, именуемого Начальником Зверей, и он выковырнет оттуда и тебя, и отвратительного Томаса, даже если для того придется весь лес сжечь. А потом пришло все это войско и встало у западного входа в лес, и намерения у них как пить дать самые сурьезные…

– Ясно, - сказал я. - Коротко и ясно. Благодарю за информацию, рядовой Трюф. Одного я только не пойму тупой своей головой - как все это войско сможет войти в лес? Их тут же слопают любимые домашние монстры Томаса Ривейры.

– Не слопают, - сказал Том. - От западного входа в лес к моей хижине идет Тихая Тропа. Я запретил монстрам трогать на ней людей. Наложил на нее запрет крови. И, кстати, тропа эта не такая уж длинная. От края леса досюда - минут двадцать ходу.

– И на кой ляд ты так сделал? - поинтересовался я.

– Чтобы крестьяне могли пройти ко мне. Должен же я как-то общаться с людьми. Торговать с ними. Никто не знал про эту тропу, кроме двух десятков крестьян. Какая-то свинья продала меня. Заложила меня Дитриху. Если они уже вошли в лес, минут через пятнадцать будут здесь.

– Все это ерунда! - заявил я. - Эти стражники - слабаки. Бил я им морды. И сейчас поразомнемся маленько. Устроим им ледовое побоище. А инквизитора подвесим на дереве - пусть подумает о своем плохом поведении, прежде чем мясоверты накрутят из него котлет.

Я и на самом деле так думал.

– Это не дохлые городские стражники, - сказал Том. - Это отборная инквизиторская гвардия натренированы ребятки будь здоров. С троими, может быть, ты и справишься. Но вот с тремя десятками - черта с два. Кроме того, они вооружены арбалетами с толстыми металлическими дротиками. Так что твой вечный огонь тебе не поможет, Шустряк. А у самого инквизитора есть огнестрельное оружие. Непременно должно быть. Что-то типа винтовки Маузера. Только бьет не пулями, а крупной дробью.

– Огнестрельное оружие? - не поверил я. - В Светлом Мире? Откуда оно здесь?

– Вальдес, естественно, изготовил. Арбалеты тоже в его мастерских делают. Он тут много чего наизобретал. Только атомную бомбу разве что еще не построил. Одно ружье - это, конечно, немного. Но если дробью в тебя засадят, мало не покажется.

– Ничего страшного! - Сегодня я отличался несгибаемым оптимизмом и блистал гибкостью тактики. - Смотаем удочки. Есть ли другие выходы из леса?

– До черта.

– Так давай удерем тайными тропами. Непрестижно конечно. Зато живы останемся. Это иногда бывает полезно - остаться в живых.

– Нет, Мигель. - Начальник Зверей ухмыльнулся. - Мы пойдем именно на Тихую Тропу. Героически Навстречу судьбе.

– Начальник! - Трюфель заговорил умоляющим тоном. - А может, Шустряк прав? Ну зачем нам лезть в самую пеклу? Ну порушат они твою избушку… Я тебе новую построю. С братьями. Хорошую избушку! Даже окны со стеклами…

Теперь я понял причину крайней унылости Трюфа. Не хотелось ему лезть под арбалеты гвардии. Крайне не хотелось.

– Не дрейфь, Трюф! - бодро сказал Томас Ривейра. - Герои мы, в конце концов, или нет?! Если в твоих розовых окороках наделают дыр, я тебя вылечу. Во всяком случае, постараюсь вылечить.

Звучало обнадеживающе.

Трюфель, с видом таким, словно его убили уже пару дней назад, начал безмолвно стаскивать одежду. Он и на самом деле был розовым. Этакий огромный молочный поросеночек. Он снял с себя все и обреченно потопал к полке с магическими оберегами.

– И ты давай, делай то же самое. - Том ткнул негритянским пальцем мне в грудь. - Шевелись быстрее.

– Это еще зачем? Ты прикажи своим чудовищам, чтобы они меня не трогали.

– Давай, давай. Увидишь зачем.

Я медленно стянул с себя рубаху, потом штаны. Утешало то, что голым выглядел я получше, чем толстяк Трюфель. Впрочем, здесь некому было оценить мое тело. Стриптиз, так сказать, пропал впустую. Трюф уже воспользовался оберегом и выглядел теперь как инопланетянин. Толстый зеленый инопланетянин. Я с омерзением взял в руки башку жабоглава. Она была холодной на ощупь и в то же время неприятно живой вздрагивала, открывала зубастую пасть и вращала выпуклыми глазными яблоками оранжевого цвета.

– Как этой дрянью пользоваться?

– Просто приложи ее к животу.

– Не укусит?

– Обратной стороной, дурень.

Я повернул жабью голову и увидел то место, которым она некогда соединялась с собственным телом. Там зияла большая влажная рана, а в ране извивались белесые червячки-щупальца. «Фу!!!» - громко, с искренним отвращением сказал я и приложил оберег к своему любимому животу.

Ощущение было не из приятных. Мне показалось, что сотни пиявок одновременно впились в мои кишки. А потом я начал покрываться зеленой жесткой кожей. Она распространялась по мне от головы жабоглава, как радужное пятно распространяется от бензина, вылитого в лужу. С легким щелчком чешуи сомкнулись на моем затылке, и боль исчезла. Я провел по своей новой шкуре кончиками пальцев, как ни странно, сохранившими чувствительность. Как-то мне довелось погладить крокодила. Это было то же самое.

– Я - динозавр, - сообщил я. - Игуанодон. Наверное, скоро вымру.

– Рано пока. - Том деловито пихал в котомку какие-то предметы, с виду явно магические. - Приличному игуанодону перед вымиранием нужно отловить яйца. Ты готов к этому?

– Кажется, я их уже отложил, - сказал я, заглянув ежду своих ног и не обнаружив там ровным счетом ничего. - Вот только не пойму куда.

– Потом найдешь. - Том распахнул дверь. - Вперед, мои бесстрашные, героические мальчики! Слушайтесь меня, и все будет в порядке! Нам предстоит много интересных героических дел.

Мы побежали по лесу, как волки, след в след. Том несся впереди, Трюф тяжело пыхтел за моей спиной.

Пока все это было очень забавно.

* * *

Мы бежали вдоль широкой просеки. Насколько я догадывался, это и была Тихая Тропа. Гвардейцев на ней пока не наблюдалось, зато монстров я увидел более чем достаточно. Они в огромном количестве стояли в лесу вдоль тропы, не решаясь пересечь запретную линию. Они вглядывались в тропу сотнями кровожадных глаз, внюхивались сотнями чутких ноздрей и скалили десятки сотен острейших зубов, коими были усажены пасти самых разнообразных конструкций. Они чувствовали приближение гвардейцев и облизывались голодно и мрачно. Они истекали слюной, зная, что им не позволено напасть на этих людей и растерзать их. Они напоминали мне нищих, подглядывающих в окно роскошного ресторана, где подают самые изысканные блюда.

– Нам сюда. - Начальник Зверей свернул влево и начал пропихиваться к тропе, бесцеремонно расталкивая лесных чудищ и отвешивая им мощнейшие пинки. Чувствовалось, что когда-то он играл в футбол и еше не совсем потерял сноровку. Монстры почтительно расступались перед ним. На нас с Трюфом они не обращали ни малейшего внимания - воспринимали нас равными себе. Правда, одна тварь, полутораметрового роста, похожая на хищного двухголового и чешуйчатого кенгуру, попыталась вцепиться мне в руку, когда я невежливо отпихнул ее от тропы. Но я увернулся, въехал ей в зубастую морду своим бронированным кулаком, и она улетела в кусты с тонким возмущенным писком.

– Сколько отсюда до края леса? - спросил я.

– Недалеко. С полкилометра, - сказал Томас.

– А где же твои чертовы гвардейцы?

– Идут. Я чувствую их. - Томас настороженно вслушивался в шорохи притихшего леса. - Сейчас сам увидишь.

И я увидел. Издали строй солдат напоминал дикобраза, ощетинившегося иглами-копьями двухметровой длины и длинного, как двадцати пяти метровая змея. Колонна двигалась медленно и осторожно. Когда гвардейцы проходили мимо нас, я видел страшное напряжение на их лицах. Напряжение, но все же не страх. Они ждали нападения каждую секунду, но были готовы к нему. Они шли в три ряда - ширина просеки позволяла это. Тела гвардейцев прикрывали металлические кирасы, а шлемы на их головах напоминали каски гитлеровских солдат. И было их не меньше полусотни. Да, пожалуй, я был несколько самонадеян, когда рассчитывал справиться с ними собственными скромными силами.

Вальдес создал в Светлом Мире настоящую армию.

В середине колонны катился на деревянных колесах небольшой броневичок. Конечно, Вальдес не снабдил его настоящим двигателем - для этого не хватило бы даже его умения. Поэтому броневик катили пять дюжих солдат, упираясь в его железную задницу ладонями. Но в остальном броневик выглядел вполне по-настоящему - склепанные листы из толстого металла, узкие множественные щели бойниц, из которых торчали стрелы арбалетов. Пожалуй, в Кларвельте не нашлось бы противника, способного справиться с таким вооружением. Даже лесные монстры не смогли бы нанести ему серьезного вреда.

Наверное, командир отряда, инквизитор Дитрих, скрывался в этом железном ящике вместе с несколькими арбалетчиками. Он хорошо позаботился о сохранности собственной персоны, этот Дитрих. И у меня не было особого желания выковыривать его оттуда. Пусть себе катит, если ему так нравится.

Теперь я знал, что нам нужно делать. Проскользнуть мимо отряда, перебраться в другую часть леса или вообще в другой лес. Прав был Трюфель. Против лома нет приема. И в дальнейшем будем сидеть тихо и совершать по ночам вылазки, чтоб попытаться найти моих друзей. И в конце концов все увенчается успехом.

Подумаешь, армия… Она даже с тропы свернуть не может. Мы сбежим от нее. А там, глядишь, все устаканится.

– Том, - тихо сказал я. - Ты удовлетворен, герой? Понял, что тут нам ловить нечего?

– Ага, - сказал Том. И тут же заорал во всю мощь своей негритянской глотки: - Эй!!! Эй ты, придурок Дитрих!!! Ты там, в этом гребаном сундуке?! Говорят, рожей ты похож на помесь крысы и таракана! Высунь свое рыло - я хочу посмотреть, так ли это!…

Том не успел докричать. Туча металлических дротиков-болтов сорвалась со взведенных арбалетов и ринулась в нашу сторону, как гудящие взбешенные осы. Я, Том и Трюфель среагировали на это мгновенно и совершенно одинаково - мы упали мордами в траву и поползли в сторону деревьев, чтобы укрыться за их стволами. Лесным тварям пришлось гораздо тяжелее. Они и не думали уклоняться - и покосило их не хуже, чем крупнокалиберным пулеметом. Десятки зверей были мгновенно сбиты с ног арбалетными болтами. Кто-то из них погиб сразу, а кто-то был только подранен, но все они через несколько мгновений были разорваны в клочья и съедены своими более удачливыми собратьями. Лес заполнился воем, уханьем, визгом и дикими воплями. Колонна гвардейцев остановилась, ощерилась копьями, прикрылась щитами. Арбалетчики неугомонно посылали свои смертоносные болты один за другим. Им не надо было даже целиться. Монстры стояли вдоль тропы сплошной стеной. Одни падали, сраженные стрелами, другие тут же пожирали их и вставали на их место, чтобы получить свою порцию металлической смерти. Звери взбесились. Они в неистовстве прыгали на своих уродливых конечностях, царапали когтями землю и вгрызались в кору деревьев, бессильно вымещая свою ярость. И по-прежнему не могли переступить запретную границу тропы, бедолаги несчастные.

Мы трое спрятались за толстыми стволами деревьев, заслонились ими от шквального арбалетного огня Болты вжикали со всех сторон и впивались в деревья, впивались в бока зверей. Все было залито кровью. Звери прыгали вокруг нас, прыгали даже по нам, и только толстая шкура спасала нас от их чудовищных когтей. Но я был уверен, что надолго этой шкуры не хватит. Нужно было срочно что-то предпринимать.

Том находился в десяти шагах от меня. Я видел, что он умудрился встать и прижался к стволу. Он осторожно выглядывал из-за дерева и пытался оценить обстановку.

– Том! - крикнул я, стараясь не слишком сильно стучать зубами, потому что колотило меня с головы до ног. - Ты можешь снять свое табу? Заставить своих монстров напасть на солдат?

– Могу. Но делать этого не буду.

– Чего ты ждешь, идиот? - заорал я в бешенстве. - Пока эти уроды всех твоих зверей перебьют?

Том упал на землю и подкатился ко мне. Посмотрел на меня как-то недружелюбно - с некоторой, я бы даже сказал, брезгливостью.

– А тебе жалко зверей? - спросил он.

– Жалко, - искренне сказал я.

Еще вчера, когда две мантикоры напали на меня, я желал сгореть в аду и им, и этому лесу. Но теперь звери не трогали меня. И, значит, они были моими союзниками. Теперь меня пытались убить люди.

– А людей тебе не жалко? - спросил Том.

– Не жалко, - сказал я простодушно. - А чего их жалеть-то? Они ж не настоящие люди. Они так - фантазия Госпожи Дум. Их убьют - она напридумывает себе новых.

– Скотина ты, - сказал Том с неподдельным отвращением. - Ты кем был там, в нашем мире? Убийцей, да?

– Нет, - рассеянно произнес я. - То есть в какой-то мере да. То есть нет! Ну так, иногда убивал кое-кого. Но не нарочно. А вообще-то я был жонглером.

– Не пойму я тебя, Мигель, - произнес Том. - То ли ты полный отморозок, то ли только притворяешься таковым.

– Слушай, чего ты ко мне пристал, а? - поинтересовался я. - И отморозок я у тебя, и все такое.

Ты хоть представляешь, что будет, если я перестану контролировать всех этих мутантов? От людей на тропе живого места не останется. Тебе нравится смотреть, как убивают людей?

– Да сам-то ты кто такой?! - взвыл я, окончательно обидевшись. - Тоже мне, гуманист нашелся! Кем ты был в нашем мире - чернокожим поваром? Играл себе в футбол да травку покуривал. Так ведь, честно скажи? Мудрец хренов! Да если хочешь знать, я очень хороший человек, просто ты этого не знаешь. К тому же я не простой человек! Я - консаградо, я пришел сюда с особой миссией. И я не могу позволить себе валяться на земле и ждать, когда меня прикончат какие-то там виртуальные солдатики! Мне нужно…

– Знаю я все, знаю, - ворчливо встрял Томас. - Знаю я, что вам нужно. Вас пришло сюда четверо. Валдес украл твою девушку. Ее зовут Лурдес. Вы хотите ее спасти. Ты только вчера мне все это рассказывал. И я собираюсь вам помочь. С условием, что вы вытащите меня из Кларвельта, конечно. Ты забыл, амиго?

– Тогда почему мы валяемся здесь и смотрим, как уничтожают зверей, беззащитных по твоей вине? Эти солдаты - наши враги. На войне как на войне, Том. Ты пощадишь их сейчас, но если ты попадешь в их лапы, то никто и не подумает пощадить тебя. Апелляций и помилований в нынешнем Кларвельте не предусмотрено.

– Нам нужен Дитрих. Инквизитор. Мне хочется побеседовать с ним с глазу на глаз и вызнать кое-что. Он может рассказать много интересных вещей, этот Дитрих. А остальных нельзя убивать. Нельзя!

– Это не люди, - сказал я. - Мы с тобой - люди, Том. Даже Вальдес - человек, потому что он, как и мы, пришел из реального мира. А эти гвардейцы - так, оживленные муляжи.

Проблема состояла в том, что я действительно не считал этих людей людьми. Светлый Мир был для меня реален не более, чем хорошо нарисованный мультфильм. А обитатели этого мира были просто его персонажами.

– Я прожил в этом мире сорок лет. - грустно сказал Томас Ривейра. - Прожил здесь большую часть своей жизни. Я старый. Ты - малыш по сравнению со мною, Мигель. Не гляди, что я выгляжу так молодо. И чем дольше я жил в лесу, среди зверей-мутантов, тем больше я понимал, как я люблю людей. Запомни, Мигель, все обитатели Кларвельта - настоящие люди. Настоящие! С собственными мыслями и переживаниями, неповторимой судьбой. Они способны по-настоящему любить. И я боюсь, что ты и твои приятели наломаете здесь дров. Наверное, вы добьетесь своего. Но при этом протопаете по Светлому Миру, как слоны по муравейнику. Убьете сотни людей и разрушите их среду обитания.

– Хорошо. - Я кивнул головой. - Пусть будет по-твоему. Но я не представляю, как ты можешь захватить инквизитора, не перебив при этом всю его охрану. Ты же видишь, в какой броневик он залез. Его только газовой сваркой оттуда выколупывать!

– Его там нет, - сказал Томас.

– Как - нет?!

– Просто нет. Вначале я тоже решил, что Дитрих поглупел настолько, что собственной персоной двинулся по Тихой Тропе. Но теперь я понимаю, что это не так. Дитрих остался на поле около леса. Он ждет там.

– Почему ты так решил?

– Дитрих!!! - снова завопил Начальник Зверей, и я вздрогнул от неожиданности. - Говорят, что у тебя есть хорошая пушка! Ну-ка, пальни из нее!

Стрельба неожиданно стихла. Я чуть приподнял голову и увидел, как створка в одной из амбразур броневика открылась.

– Проклятые, нечестивые демоники! - раздался оттуда властный низкий голос. - Я, инквизитор Дитрих, именем великой Госпожи Дум повелеваю вам немедленно выйти на тропу с поднятыми руками и сдаться!

– Ну, точно не он, - с облегчением сказал Томас. - Пытается надуть нас, хитрожопая лиса. Слышал бы ты голосочек самого Дитриха. Он тоньше, чем у кастрата. У него с гормонами что-то не в порядке.

– И что теперь?

– Теперь все просто. Мы выйдем из леса и попытаемся сцапать самого Дитриха. Охрана у него, конечно, есть, но думаю, что мы с ней разберемся.

– А с этой армией что делать? Она же ломанется ему на помощь!

– Не ломанется. - Белозубая улыбка Томаса блеснула на фоне гуталиново-черной физиономии. - Об этом я уже позаботился. Смотри.

И в тот же миг начали рушиться деревья. Я-то по наивности полагал, что монстры грызут стволы, чтобы успокоить свою нервную систему. Оказывается, это был приказ Начальника Зверей. Огромные стволы с диким скрежетом и грохотом валились на тропу спереди и сзади от отряда, и через минуту завалы полностью перерезали гвардии дорогу в обе стороны. Солдаты снова начали беспорядочную паническую стрельбу, но это уже мало интересовало Тома. Он, ловко работая локтями, пополз по-пластунски к окраине леса. Нам с Трюфелем оставалось только последовать за ним. Миновав опасное место, Том поднялся на ноги и озадаченно осмотрел свою одежду, превратившуюся в неприличные лохмотья.

– Не горюй, Начальник Зверей, - сказал я. - Вернемся в Испанию - подарю тебе свои шорты. Им лет пять, но по сравнению с твоими они - полное новьё. Еще лет на сорок их хватит.

– А с этими людьми что будет? - Трюфель махнул рукой в сторону оставшегося позади отряда.

– Ничего. Отсюда они никуда не денутся. Посидят на тропе пару дней, поголодают. Расстреляют весь свой запас болтов. Подумают о жизни - стоит ли так уж безоговорочно доверять лживым инквизиторам? А потом мы вернемся сюда и поговорим с ними. Думаю, что мы найдем общий язык.

Теперь мы находились недалеко от кромки леса. В просветах между кустами и деревьями видно было поле. А на поле находились трое людей. Двое пеших и один на коне.

– Мигель, ты быстро бегаешь? - спросил Томас.

– Как ветер. Бен Джонсон по сравнению со мной - черепаха.

Диего Чжан регулярно мучил меня стометровками. Я злился. Я не понимал, зачем это нужно мне - не бегуну, а бойцу. Теперь начал понимать.

– Тот, на лошади - Дитрих. Он твой. Остальных двоих мы с Трюфелем возьмем на себя. Понял?

– Понял.

– Постарайся, чтобы он тебя не подстрелил. У него ружье, не забывай.

– Постараюсь.

Мы подошли к самому краю леса. Теперь я хорошо видел инквизитора. Длинный черный плащ окутывал его и ниспадал ниже стремян, волосы Дитриха были коротко острижены и обесцвечены до белизны. Вальдес был законодателем мод среди инквизиторов, и все они старались походить на него. Ружья я пока не видел. А вот лошадка мне понравилась. Маленькая, пузатая и кривоногая, вряд ли она могла мчаться как ахалтекинский скакун. Если вы когда-нибудь пытались догнать лошадь, то можете оценить это по достоинству. Двоих гвардейцев я особо не разглядывал. Если Том обещал взять их на себя, то его дело - как с ними справиться.

– На счет «три» бежим одновременно, - прошептал Томас. - Вы готовы проявить свой подлинный героизм?

– Готовы.

Не знаю, бегал ли я когда-нибудь так резво. От Дитриха меня отделяла сотня метров, и я рассчитывал преодолеть ее с результатом не худшим, чем на тренировке. В таком случае инквизитор был моим. Я несся стрелой, и доли секунд тикали ударами сердца в моей груди - может быть, действительно героической, а может быть, и нет. Я не видел, как обстояло дело с гвардейцами, но инквизитор отреагировал на опасность быстро. Слишком быстро. Увидев, как из леса вылетели два монстра, безобразно зеленых (один из них к тому же и безобразно толстый), и один чернокожий человек, он натянул поводья и начал разворачивать лошадь. Я мчался как ураган. Лошадь уже делала свои первые шаги, разгоняясь, и черный плащ приподнялся на ветру, когда я догнал их. Я схватил полу плаща, плащ натянулся, инквизитор захрипел, душимый застежкой на горле. Он едва не слетел с лошади, но удержался, стервец, быстро намотав поводья на руку. Словно в замедленном кино, я увидел, как он оборачивается, как черная ткань откидывается в сторону и из-под нее появляется ствол ружья. Далее грохнул оглушительный выстрел, боль штопором вонзилась в мой живот и бросила меня на землю.

Как ни странно, я не потерял сознания. Но лучше бы потерял, потому что боль вцепилась в меня острейшими в мире зубами и с чавканьем вгрызлась в мои внутренности. Я корчился на земле и не мог сделать вдох. Как долго это продолжалось? Может быть, четверть минуты, но мне это показалось несколькими часами. Я уже почти умер. Том вернул меня к жизни. Он резким движением повернул меня на спину, прижался своими толстыми фиолетовыми губами к моим губам и выдохнул в меня воздух. Надул мои слипшиеся легкие, как надувают резиновый мяч. Следующий вдох я смог сделать уже сам.

Кровавая пелена мало-помалу спадала с моих глаз. Я увидел Трюфеля, склонившегося надо мной. Его физиономия, трансформированная в звериную, не выражала ничего, но, зная доброту Трюфа, я полагал, что он мне сочувствует. Потом я увидел Тома. На лице Тома было написано явное неудовольствие.

– Сволочь! - сказал он, скривившись от ярости. - Ну и сволочь этот Дитрих! Мало того, что удрал, еще и испортил мой оберег!

Я скосил глаза на свой живот и обнаружил, что толстая зеленая кожа исчезла. Я снова был гол. И живот мой, и грудь все были в маленьких красных и фиолетовых пятнах, оставленных дробинами. Зато не было ни одной дыры. Оберег спас меня, но сам погиб. То, что осталось от него, валялось на траве рядом. Дохлая окровавленная жабья голова.

– Сволочь! - Том едва не брызгал слюной от злости. - Этот оберег две сотни флоренов стоит!

– А я сколько стою? - обиженно просипел я, корчась от боли. - Меньше, что ли?

– Ты? - Том посмотрел на меня с прищуром, очевидно, определяя мою стоимость во флоренах. - Ты - ценный кадр, - сообщил он через некоторое время. - Пожалуй, сотни на три потянешь.

Я умудрился сесть, воспользовавшись помощью Трюфеля. Сейчас я мог видеть и инквизитора. Он ускакал далеко, не меньше чем на километр, но теперь притормозил свою лошадку и разглядывал нас издалека, видимо, решая, что ему делать дальше. Для нас он был недосягаем.

– Скотина, - прохрипел я.

– Скотина, - кивнул головой Том. - Настоящая, истинная скотина этот Дитрих. К тому же не герой.

И тут произошло нечто совершенно неожиданное. Сверху, с небес, на инквизитора спикировал черный крылатый силуэт. Необычным показался мне этот силуэт - не был он похож на птицу. Он не был похож вообще ни на что созданное для полета. Крылья у этой твари присутствовали, но были они слишком короткими. Лошадь испугалась, понеслась вперед со всей скоростью, на которую была способна, - кажется, ее не нужно было даже подгонять. Но черный монстр догнал ее без труда. Он схватил инквизитора, сорвал его с лошади и взмыл вверх. Даже отсюда, из такого далека, мы услышали дикий вопль Дитриха. Я видел, как ружье упало на землю.

Теперь черный летун тащил свою добычу к лесу. Более того, он тащил ее именно к нам. Чтобы отдать нам. Я был в этом уверен.

– Молодец, Том, - сказал я. - Твои монструозные птички работают просто великолепно. И хорошо слушаются тебя. Тебе надо работать не поваром, а дрессировщиком.

– Я тут ни при чем, - растерянно сказал Томас. - Я никого туда не посылал. И вообще это не птичка. Это больше похоже на человека. Летающего человека.

Теперь я уже и сам видел. Человек в черном костюме с широкими развевающимися на ветру рукавами летел по воздуху и тащил оцепеневшего от ужаса инквизитора.

Летающий человек опустился на землю рядом с нами и отпустил свою жертву. Инквизитор не пытался бежать. Он ничком свалился на землю. Теперь он лежал, закрыв руками голову, и тихо подвывал. Наверное, ему не нравилось летать без страховки.

– Так-так… - Том впервые снял свою вязаную шапку, и оказалось, что он выбрит наголо. Он озадаченно почесал черный затылок, сияющий на солнце. - Вот, значит, как, - сказал он. - Еще один демоник.

– Привет, Мигель, - произнес демоник и протянул мне руку. Он улыбался и, судя по всему, был в прекрасном настроении. Еще бы, он оказался в нужном месте и в нужное время. Как и всегда. Была у него такая особенность. Интересно мне только было, где он шлялся до этого?

– Привет, Демид, - сказал я, отвечая на рукопожатие. - Я смотрю, ты научился лихо летать. Высший пилотаж!

– Спасибо за комплимент, - сказал Демид. - Ты чего гуляешь голым, Миша? Смотри, простудишься.

Я наклонился над инквизитором, сорвал с него плащ и закутался в него. Демид был прав: неприлично это было - ходить голым. К тому же я стеснялся своего пятнистого живота.

– Как это, здорово - летать? - спросил я у Демида.

– Это приятно, - признался Демид. - И это хорошо очищает мысли.

– Ты Анютку не видел?

– Нет. Давно не видел. Я встретил ее уже тогда, когда у нее появились демонические способности. Но потом она ушла в город. Ушла спасать тебя, Мигель. Мы не успели вытащить тебя, и ты попался в лапы инквизиции. Мы уже собирались идти приступом на тюрьму, в которой ты сидел, когда вдруг узнали, что ты выступаешь как боевой пес в городе. Я не мог идти в город, потому что не мог маскироваться как Цзян. Меня бы схватили. И я остался здесь, на окраине Светлого Мира.

– И чем же ты занимался?

– Летал. Далеко… Там… - Демид махнул рукой в небо, при этом ноги его слегка оторвались от земли - очевидно, непроизвольно. Теперь Демид висел в воздухе, сантиметрах в десяти от земной поверхности. - Там много интересного.

Так- то вот. Мы тут из сил выбиваемся, жизнью рискуем ради нашего общего дела, а Дема летает и развлекается, пользуясь своими новоприобретенными демоническими способностями. Нечестно это как-то.

Но я не сказал этого Демиду, чтобы не обидеть его. Более того, я был страшно рад, что в моей жизни снова появился всезнайка Демид. Это означало, что теперь есть кому принимать правильные решения.

Итак, нас, демоников, собралось уже трое. И то, что мы схватили инквизитора Дитриха, можно было считать нашей первой совместной победой.

Лиха беда начало.

Глава 3

Допрос инквизитора начался сразу же, в непосредственных полевых условиях. Правда, я вспомнил, что не позавтракал, и предложил вернуться в лес, в избушку начальника Зверей, перехватить пару сандвичей с ветчиной (из жирнохвоста), переодеть меня в соответствующую статусу победителя одежду, отдохнуть пару часиков и только после этого приступить к работе. На это Томас резонно заметил, что ни у меня, ни у Демида нет жабоголовьих оберегов, так что мы сами немедленно послужим завтраком для его милых и вечно голодных зверюшек. Кроме того, сказал он, нам не стоит терять времени. Кто знает, не спешит ли сейчас к Дитриху подмога. В любом случае наше любопытство надлежало удовлетворить немедленно. Я заявил, что в таком случае готов выступить в качестве специалиста по выбиванию (в прямом смысле этого слова) правдивой информации из любого объекта, способного шевелить языком, в ответ же получил укоризненный взгляд благороднейшего Томаса Ривейры.

Что с тобой, Мигель? - сказал он. - Никак не можешь унять зуд в своих могучих героических кулаках? Не уподобляйся негодяю Вальдесу в используемых тобой средствах, иначе сам превратишься в его подобие. К тому же я уверен, что господин инквизитор без всякого принуждения и с большой охотой расскажет нам все, что нас интересует. Так ведь, Дитрих?

С этими словами Том схватил черными пальцами подбородок инквизитора и повернул его острую мордочку с бегающими глазками к себе. Кроме белых волос, Дитрих ничем более не напоминал своего шефа Вальдеса. Был он мелковат ростом, суетлив в движениях, а голос его отличался откровенным неблагозвучием и писклявостью. Однако ж и это крысоподобное существо имело претензии на гордость и непоколебимость.

– Убери руки, черномазый! - пропищало оно. - Госпожа Дум покарает вас, омерзительные нелюди-демоники, и господин Вальдес лично нарежет ремней из кожи ваших шелудивых спин! Ничего я вам не скажу!

– Браво! - произнес Демид. - Сей господин вызывает у меня беспредельное уважение своим бесстрашием. Пожалуй, в награду за его смелость я возьму его в путешествие. Я отправляюсь в полет прямо сейчас, и путь мой лежит далеко-далеко. Мы полетим под самыми облаками и будем наслаждаться видом разнообразных территорий, проплывающих в бездонной глубине под нашими ногами…

Я не успел сообразить, что означают эти явно маразматические слова, потому что Дема немедленно взмыл в воздух и попытался схватить Дитриха за плечи. Не тут-то было. Инквизитор завизжал как лисица, на которую напал беркут, упал на спину и стал отбиваться от Демида руками и ногами.

– Я передумал! - голосил он. - Я все скажу!!! Все! Только не поднимайте меня в воздух! Никогда больше не поднимайте!

Вот оно что. Инквизитор Дитрих, гроза провинции, страдал боязнью высоты. И Демид клюнул в его самое больное место. Демид совершил пируэт и плавно опустился на землю. Уселся по-турецки. Положил руки на колени.

– Жаль, - сказал он. - Вы много потеряли, Дитрих. Воздушные путешествия необычайно увлекательны и дают много пищи для ума.

А дальше Дитрих рассказал нам много интересного. Оказалось, что предпринятая против нас военная акция - лишь одна из многих, составивших большое наступление, каковое инквизиция начала в последние дни. Врагами, против коих направлено было выступление, являлись как демоники, так и еретики, а также помогающие и сочувствующие демоникам и еретикам, а равно и люди, знающие последних, но своевременно не выдавшие их великой инквизиции. В общем, каждый третий обитатель Кларвельта подлежал аресту, заточению в тюрьме и пыткам. Причиной таких широких Репрессий явилась бешеная, неуемная ярость Вальдеса. И ему было от чего приходить в ярость. Четыре демоника подряд ускользнули из его рук. Дальние крестьяне совершенно вышли из повиновения и в двух провинциях отказались платить налоги на инквизицию, а приведших их усмирять стражников избили. Мало того! В самом городе, бывшем до того безусловным оплотом закона и образцом его, появились какие-то люди, называющие себя диссидентами. Они разбрасывали по городу листочки бумаги, на которых была написана отвратительная, ужасающая ересь, направленная против Госпожи Дум. Этих людей никак не удавалось найти. И это означало только одно: что каким-то непостижимым образом они научились не слышать Госпожу. Соответственно, Госпожа не слышала их, не могла определить их местонахождение и отдать их в руки правосудия.

Похоже, что в Светлом Мире происходило черт знает что. Все выходило из-под контроля Госпожи Дум. И это приводило в ярость Вальдеса, потому что он привык отождествлять себя с Госпожой и, более того, ее подменять собою.

– Все это очень интересно, - произнес Начальник Зверей. - И что было написано в этих листочках, направленных против Госпожи?

– Я боюсь даже произносить такую ересь! - шепотом сообщил Дитрих, подобно жабоглаву выпучив водянистые бесцветные глаза.

– Я думаю, что тебе придется это произнести, - сказал Демид. - Иначе мне придется вернуться к мысли об увлекательных совместных воздушных путешествиях.

– Хорошо, - торопливо произнес Дитрих, увидев, как Демид начал приподниматься над землей. - Я скажу вам. - Инквизитор опасливо оглянулся вокруг, словно ожидая, что Госпожа собственной персоной выйдет из-за кустов и схватит его за шкирку. - Диссиденты говорят, что Госпожа сошла с ума. Они говорят, что она не способна более управлять Светлым Миром и править миром теперь будет Пчелиный Бог. Они говорят, что скоро Пчелиный Бог придет в город и все могут узреть его собственными глазами и убедиться в его величии, и тогда в Светлый Мир снова придет счастье, разрушенное Вальдесом Длинноруким.

– Кто такой Пчелиный Бог? - осведомился я.

– Не знаю, - откровенно признался Дитрих. - Понятия не имею. По-моему, это какой-то бессмысленный бред, специально придуманный диссидентами, дабы развращать народ. Любому здравомыслящему человеку известно, что Бог - это абстракция, его не существует. Есть только Богиня, создавшая мир и все сущее в нем. И имя этой Богини - Госпожа Дум! Госпожа Дум не может умереть. А если она умрет, то вместе с ней умрет и весь мир, ведь он - ее порождение!

– Пчелиный Бог… - задумчиво произнес Демид. - Как он выглядит? Может быть, как квадратное поле, целиком заполненное пчелами?

– Он никак не выглядит! - огрызнулся Дитрих. - Как он может выглядеть, если его не существует?!

– Один раз я видел нечто подобное, - продолжал Демид, не обращая на инквизитора ни малейшего внимания. - Было это в тот момент, когда я только что оказался в Светлом Мире. Я потерял память, да… И пока я лежал на земле и осмысливал свое новое существование, отряд вооруженных людей нашел меня и попытался арестовать. Они говорили, что я - демоник и меня надлежит сжечь. Я не знал, что такое демоник, но то, что меня собираются сжечь, мне совершенно не понравилось. Я пытался отбиться от стражников, но их было слишком много. Меня уже почти связали, и тут вдруг появились пчелы… Их было невероятное количество - этих пчел. Они летели миллионами - как живые желтые тучи. Можно было оглохнуть от их гудения. Они облепили стражников так, что не было видно даже их лиц, и стражники бежали в великом страхе. Я остался один в поле. Пчелы не тронули меня… Ни одна из них не сделала даже попытки укусить… А потом я увидел целое поле пчел. Они ползли по земле, и скопления их выстраивались в какие-то знаки. Мне показалось, что они хотели что-то сказать мне. Но я не понимал их. - Демид развел руками и смущенно улыбнулся. - Тогда они изобразили в воздухе стрелу. Я пошел вперед, и эта стрела показывала мне направление. Она привела меня к деревне, где меня приютили. Вот так я начал свою жизнь в Кларвельте.

– Неправда! - завопил инквизитор. - Ты лжешь! Ты придумал все это, грязный демоник! Специально, дабы подвергнуть сомнению основы существования Светлого Мира…

Я отвесил ему затрещину, и он заткнулся.

– Ты - маленький вонючий хорек, - сказал я ему, четко выговаривая каждое слово. - К тому же злобный, тупой и неграмотный. А это, - показал я пальцем на Демида, - господин Демид Коробов, кандидат биологических наук, естествоиспытатель. Человек ученый и уважаемый. Ты недостоин даже того, чтобы облизывать его туфли. Понял? Повтори!

Дитрих упрямо молчал.

– Прекрати, Мишка, - сказал Демид. - Ты что, перевоспитывать его решил?

– Ладно… - проворчал я и опустил ладонь, уже поднятую для очередной оплеухи. - Информацию от этого крысенка мы получили. Что дальше делать будем?

– Пойдем в деревню, - сказал Том. - Надо встретиться с крестьянами и обсудить ситуацию. Демид, ты слетай и посмотри сверху - все ли там в деревне спокойно?

– Хорошо, - сказал Демид и штопором ввинтился в голубое небо. Ловко это у него получалось - летать.

* * *

Инквизиторов, стражников и прочих представителей аппарата государственного принуждения в деревне не обнаружилось. Дитриха посадили под замок. Таким образом, пространство для агитации и пропаганды было расчищено.

Я рассчитывал, что Демид сразу же возьмет руководство в свои руки. Но пока он занимал странную выжидательную позицию, отдавая инициативу в мои руки. Честно говоря, это вполне устраивало меня. Потому что руки у меня чесались. Я жаждал решительных действий. Может быть, даже боевых.

За завтраком я обдумывал, как расшевелить местных увальней-крестьян, как объяснить им ситуацию и заставить действовать более активно. В нашу пользу, разумеется.

На митинг собрались все жители деревни - от бородатых стариков до сопливых недорослей. Стояли толпой, рассматривали с беззастенчивым любопытством трех демоников - меня, Демида и Томаса, обсуждали что-то между собой. Я думаю, что они ожидали от нас немедленных чудес. Рассчитывали, что Дема начнет летать, я - гореть, а Том - показывать фокусы с дрессированными мантикорами, жабоглавами и мясовертами. Но я был настроен весьма серьезно. Не до развлечений мне было. Я собирался нести правду в порабощенные трудовые массы. Глаголом жечь сердца людей.

Броневик, как некогда Ульянову-Ленину, мне не подкатили. Броневик остался в лесу. Поэтому я использовал в качестве трибуны большую бочку. Я взгромоздился на нее и начал свою речь.

– Граждане крестьяне! - громко крикнул я и энергично взмахнул рукой. - Свободные жители Кларвельта, угнетенные злобным эксплуататором Вальдесом! Настало время положить предел беспросветному беспределу вашего убогого существования! Ваши безмерные страдания вызывают у нас, жителей Среднего Мира, скорбь и возмущение! Мы пришли, чтобы дать вам свободу! Мы свергнем жалкую кучку негодяев и эксплуататоров и дадим власть народу! Так присоединяйтесь же к нам в пламенном порыве! Восстановим справедливость и демократию объединенными усилиями!

Я слегка скосил глаза, желая увидеть реакцию своих соратников-демоников. Демид скалился, словно присутствовал на цирковом представлении. Том скривился, будто проглотил ложку горчицы. Чего это они? Я что-то не то сказал?

– Темным векам средневекового рабства приходит конец! - продолжил я еще более энергично. - Все в ваших руках, граждане Кларвельта! Народ должен восстать и покончить со своими поработителями!…

Высокий седой старик выступил из толпы крестьян, опираясь на клюку. Он доковылял до моей бочки и остановился, глядя на меня снизу вверх.

– Это чегой-то ты так высоко забрался, милок? - прошамкал он. - Неуважительно как-то к нам, простым людям. Может, слезешь оттудова, объяснишь кое-чего нам, глупым?.

Я спрыгнул с бочки. Протянул дедуле обе руки и радостно потряс его сухую костлявую кисть.

– Вы - не глупые! - воскликнул я. - Вы - малообразованные, но в этом нет вашей вины. Все исправимо! Вы - люди труда, и у вас впереди светлое будушее Нужно только забрать у угнетателей то, что принадлежит вам по праву, и трудиться дальше на благо общественного процветания!

– Вот я и спрашиваю: чего это нам такое надо забрать? - Старикан моргал выцветшими голубыми глазками. - Может, мы чего-то не понимаем? Все у нас вроде бы на месте, ничего не пропадало.

– Ну как чего? - Я замялся. - Землю вам надо забрать. Как это там… Землю отдать крестьянам, фабрики - рабочим…

– Чертов коммунист, - пробормотал Томас. - Сразу чувствуется советское воспитание. Несет всякую ахинею.

– Ты, милок, видать, издалека пришел и порядков наших не знаешь! - сказал старик, глядя на меня, как на полного идиота. - Так вот что я тебе скажу: земля наша нам принадлежит, принадлежала и принадлежать будет. И никто у нас ее отнимать не собирается.

– А Вальдес со своими инквизиторами? - пробормотал я совсем уж растерянно.

Старик засмеялся, продемонстрировав в улыбке три оставшихся желтых зуба. Ехидный смешок прокатился по толпе.

– А зачем им наша земля? - крикнул кто-то из крестьян. - Чего они с ней делать-то будут? Они ж ни сеять, ни пахать не умеют. Кто их кормить-то будет, ежели они землицу-то заберут?

– А! Вот оно что! - Я наставительно поднял вверх указательный палец. - Значит, вы кормите их. А в голову вам не приходил вопрос: нужно ли их вообще кормить?

– А как же иначе? - без тени сомнения произнес старик. - Что ж их не кормить? Что ж они, не люди, Что ли? Они свое дело делают, Госпожой им положенное, мы - свое. На том мир и держится.

– Они - угнетатели и эксплуататоры, - упрямо сказал я, приходя в некоторое раздражение. - Они отбирают то, что вы создали своим трудом, и ничего не дают вам взамен.

– Как это не дают? Это ты, милок, загнул! Ты что нас, за дураков считаешь? Кто ж зерно да мясо бесплатно отдавать будет? Нам за все плотют. Деньги плотют! Не знаю, как уж там, в вашем мире, может, там и есть такие безобразия, о которых ты говоришь, - вам виднее. А мы живем хорошо - слава Госпоже Дум. Живем мы хорошо, и других порядков нам не надобно. Окромя как тех порядков, что Госпожою предписаны.

– А что же вы тогда нас, демоников, привечаете? - рявкнул я. - Разве Госпожой не сказано, что демоников нужно выдавать инквизиции?

– Не сказано, - заявил старикан, хитро прищурившись. - Я староста деревни, человек грамотный, Книгу Дум помню. Книжица сия небольшая, и всего-то в ней десять листов. Помню,я все хорошо. Нигде там ни слова не сказано про демоников. Потому как книга эта была написана много веков назад, и никаких демоников тогда не было. Демоники появились токмо после того, как объявился Вальдес со своей енквизицией.

– Ничего не понимаю. - Я устало потер лоб. - Так вы, крестьяне дальние, в каких отношениях с инквизицией - в хороших или плохих?

– А в никаких! - заявил староста, закончил на этом дискуссию и поплелся вон с площади, опираясь на свою клюку.

Народ резко потерял к нам интерес и начал расходиться. Через пять минут мы остались вчетвером - трое демоников и Трюфель. Впрочем, рядом с нами оказался один из крестьян. Мужичок средних лет - лысый, с растрепанной огненно-рыжей бородой и хитрющими желтыми глазами.

– Что, Шустряк, впросак попал? - поинтересовался он у меня - не ехидно, а скорее сочувственно. - Не поймешь никак, с какого конца к крестьянам подступить?

– Да.

– Пойдем.

– Куда?

– В гости ко мне. Чайку попьем. Поговорим. Расскажу много интересного.

После этих слов мужичок повернулся и зашагал вдоль по улице, не сомневаясь, что мы последуем за ним.

– Это кто? - спросил я у Трюфеля.

– Йохан. По кличке Рыжий Чудак.

– Стоит с ним идти?

– Стоит. Еще как стоит! Окромя него, никто тут не поможет.

И мы дружно пошли вслед за Рыжим.

* * *

– Демид, - тихо спросил я, - ты чего молчишь?

– А что я должен говорить?

– Я жду твоих мудрых советов.

– Все нормально, Мигель. - Дема ободряюще улыбнулся. - Хорошую речь ты толкнул. Лет через сто ты станешь выдающимся оратором.

– Хватит издеваться! - обиделся я. - Почему я должен все сам делать? Ты у нас - руководитель операции. Твоя обязанность - командовать. А ты отошел в сторону и наблюдаешь. Ждешь, пока я совершу какую-нибудь роковую ошибку?

– Если ты вознамеришься совершить непростительную ошибку, я тебя предупрежу. А пока все идет так, как нужно. Действуй, Миша. Учись работать самостоятельно.

– Ладно, - буркнул я и замолчал.

Наверное, Демид был прав. Но все равно он меня раздражал.

Дом Рыжего находился на окраине деревни и был окружен редкостно высоким забором с заостренными колышками наверху. Что он там прятал - на своем огромном участке? Яблони мичуринской породы?

Железные ворота были оснащены мощным запорным устройством. Рыжий возился с ним минут пять, потом грустно вздохнул, махнул рукой и притащил откуда-то из кустов складную лестницу.

– Замок у меня тута стоит новый, - объяснил он. - Только вчера изобрел. Поставил, значица, его, а счас забыл, как отпирается. Ну да это ничего. Я его спилю и новый изобрету. А теперя добро пожаловать по лестнице, господа демоники.

И полез по ступенькам, виляя тощей задницей.

Когда я перебрался на ту сторону забора, то присвистнул от удивления. Никаких яблоневых садов не наличествовало. Немаленький участок Рыжего - соток пятьдесят - больше напоминал территорию производственного предприятия. Несколько ангаров с высокими дымовыми трубами. Широкие дороги, вымощенные каменными плитами, аккуратно подогнанными друг к другу. Непонятные механизмы, стоящие рядами и частично прикрытые брезентом. И самое удивительное - ветряк с пятью длинными лопастями, вращающимися медленно и бесшумно. Явно не мельница - скорее ветряная электростанция. Об этом говорили медные провода, идущие от ветряка и подвешенные на столбах со стеклянными изоляторами.

– Ничего себе! - сказал я. - Ты кто. Рыжий? Местный Кулибин?

– Кулибин? - заинтересовался Рыжий. - Это чего такое?

– Ты - изобретатель?

– Самый что ни на есть! - гордо заявил Йохан. - Видишь мельницу? Она у меня «невидимую силу» делает. А я эту «невидимую силу» по проводам разгоняю. Она у меня два станка крутит. Я для этого две крутильни сделал. Значит, там чашка такая, а в ей пластины, на которые проволока намотана…

– Ты используешь электричество, генератор и электромотор, - констатировал Демид. - Неплохо для неграмотного крестьянина. И кто же тебе подсказал, как все это изготовить? Вальдес?

– Какой к черту Вальдес? - обидчиво насупился Рыжий. - Сам я все это изобрел. У меня правило такое - ни дня без изобретения! Вот смотри - это я сегодня с утра придумал!

Он вытащил из кармана небольшой пергаментный свиток и развернул его. Там был чертеж вертолета, аккуратно нарисованный коричневой тушью.

– Я ошибся, - сказал я. - Ты не Кулибин. Ты - Леонардо да Винчи. Он тоже изобретал вертолеты.- Откуда ты взялся, Йохан?! - Начальник Зверей изумленно хлопнул рукой по коленке. - Ты же гений! Всех местных гениев я брал под контроль. Почему я никогда не слышал о тебе, Йохан? Сколько тебе лет?

– Тридцать семь годочков будет.

– Врешь, поди. С виду-то тебе все пятьдесят.

– Это только потому, что я лысый! Я тут как-то специальное лекарство изобрел от всех болезней. Из плесени. У меня тогда лихорадка страшенная была - помру, думал. Лихорадка мигом прошла, да только волосы все из башки вылезли. Ну да это ничего! Некогда мне, а то б я средство для роста волос сделал…

– Он еще и пенициллин изобрел, - грустно произнес Демид. - Подозрительно как-то все это. Наверное, он - шпион из Среднего Мира.

– Да какой я те шпиен! - завопил Рыжий. - Сам ты шпиён! Я, между прочим, всю жизнь обычным крестьянином был! Даже читать-то толком не умел. А два года назад, аккурат через месяц после Черного Дня, меня вдруг прошибло. Взял я гусиное перо и нарисовал на столе свой первый чертеж. Мясорубку винтовую изобрел, как счас помню. И пошло-поехало! Что ни день - то новое изобретение. Как будто дух в меня ученый вселился и покою не дает. Сад я весь свой порубил, мастерских понастроил, и давай за работу! Хоть и хлопотно мне, зато жить интересно!

– И это за два года ты столько всего сделал? Да еще и в одиночку? - обалдело спросил Томас.

– Ясно, что в одиночку. Кто тут в деревне-то мне поможет? И так уж от меня тут все шарахаются - считают, что сбрендил я окончательно. А я вот знаю, что все, что я наделал, не просто так. Предчувствовал я, значица, что судьбой так предназначено - появятся в один прекрасный день люди, которым все это понадобится. Вот вы и пришли.

– И что же нам может у тебя понадобиться? - спросил я. - Что ты можешь нам предложить?

– А все что захочешь! - Рыжий энергично побежал к механизмам и начал сдергивать с них брезент. - Вот, смотрите! Это колесные рамы. Это самоезд. Это быстрострел. Это дальнострел. А вот - махолет на ручном ходу. Только он у меня еще не готов.

Перед нами стояли несколько трехколесных велосипедов, нечто вроде примитивного автомобиля, пулемет и пушка на колесах. Дельтаплан. И еще много всякой техники, неизвестно для чего предназначенной.

Все это выглядело крайне аляповато, но надежно и основательно, к тому же было расписано для красоты синими цветочками.

– Ты с кем воевать собрался? - поинтересовался Томас.

– А Шустряк же говорил с кем! С Вальдесом. С енквизицией. И со всеми прочими гадами. Да хоть бы и с самой Госпожой Дум!

– Не боишься, что она тебя накажет?

– Никого я не боюся! - Рыжий гордо выпятил грудь. - До нас, дальних крестьян, приказы Госпожи теперя не доходят. Далеко слишком!

– Ну а если ты подойдешь слишком близко к городу и приказы Госпожи начнут на тебя действовать?

– Не начнут. Счас покажу кой-чего. - Рыжий вприпрыжку понесся к мастерской и принес оттуда шлем, сплетенный из серебристой проволоки. - Вот эту штуку на голову я надеваю, и все мысли Госпожи от ее как бы отражаются. Опробовано.

– Да, Йохан, ты действительно гений, - сказал я. - Как у тебя насчет выпить? Не изобрел ли чего по этой части?

– А как же! - с энтузиазмом воскликнул Рыжий Чудак. - Я вас своей торфяной настойкой угощу! Вы такого никогда не пробовали! Милости прошу к столу, господа демоники!

* * *

Мои предчувствия оправдались. «Торфяная настойка» Йохана оказалась не чем иным, как чистейшей воды ячменным виски. Моим любимым напитком. Демид недовольно посматривал на меня, глядя, как я выпиваю стопку за стопкой. В конце концов он встал и убрал наполовину опустевшую бутылку со стола.

– Хватит, Мигель, - сказал он сурово. - Никакой меры у тебя нету.

– Но это же виски! - заявил я. - Это невероятно! Его технологию в Шотландии отрабатывали много столетий, а этот чертов Йохан взял и изготовил его с первого раза. Почему столько странных совпадений со Средним Миром? Ну Бог с ним, с виски. Но вот это-то он никак не мог придумать сам!

Я показал пальцем на стену гостиной Йохана. На стене висели картины - неумело, но тщательно нарисованные масляными красками. На одной из них была изображена Эйфелева башня на фоне Парижа. На другой - несколько нью-йоркских небоскребов. На третьей - собор Святого Семейства из Барселоны.

– Это что за безобразие? - спросил я. - Йохан, откуда ты взял все это?

– Нарисовал, - простодушно сказал Рыжий. - У меня вроде бы как видения иногда бывают. Большие города с огроменными домищами. Самоезды ездиют по улицам. Вроде как другой мир. Вот я и нарисовал то, чего помню из своих видений. Здорово получилось, правда?

– Это влияние Вальдеса, - уверенно сказал Демид. - Госпожа Дум - слишком древняя старушенция, чтобы навеять все эти видения. Она никогда не видела Эйфелевой башни и понятия не имеет об автомобилях. А Вальдес - современный человек. Кроме того, он великолепно разбирается в технике. Каким-то образом его мысли проецируются на сознание Йохана. Это единственное объяснение гениальности Йохана. Интересно, знает ли об этом сам Вальдес?

– Если бы знал, явился бы сюда и камня на камне здесь не оставил, - сказал Томас. - Вальдесу конкуренты не нужны.

– Вальдес и так здесь скоро будет, - сказал я. - Слушай, Йохан, как бы нам здесь организовать народное сопротивление? Небольшую армию? У тебя нет мыслей на этот счет? Может, изобретешь что-нибудь?

– А никак не организовать! - жизнерадостно сообщил Рыжий. - Дальних крестьян ни в коем разе на военное выступление не раскачаешь. Госпожа уже не властвует над ними, они люди самостоятельные и самостоятельностью своей дорожат больше всего. Да и зачем вам армия из крестьян? Глупость это большая. Большим и необученным кодлом двигаться к городу - это всех загубить. Нам надобно бойцов немного, но хороших.

– А ты - хороший боец?

– У, еше какой! - Рыжий, подогретый спиртным, вскочил на ноги и продемонстрировал нам несколько приемов, которые можно было без сомнения классифицировать как чистейшее карате. - Вот! А я еще вот так ногами бить могу! Я сам эту борьбу изобрел. Я готовился к войне. Заранее. Знал, что она будет!

– Хватит! - проворчал Том. Похоже, неугомонная изобретательность Рыжего Чудака уже начала раздражать его. - Ладно, все ясно. Вот что, ребятки. Двигайтесь-ка вы к городу и не откладывайте. А я в лес пойду.

– Ты что, не пойдешь с нами?

– Нечего мне в городе делать. Я думаю, что с таким бронебойным арсеналом вы и без меня справитесь. А я в свой лес пойду. Гвардию мне надо обезоружить и из леса выпустить - иначе они все там перемрут. Да и дел еще много недоделанных осталось.

– Ну, успехов тебе!

– Вы меня только на обратном пути не забудьте! - умоляюще сказал Томас. - Когда вы свою Лурдес освободите, найдите меня. Я домой хочу. В Средний Мир.

– Найдем, - уверенно пообещал я.

Глава 4

Из двух автомобилей Рыжего мы выбрали самый большой - этакий четырехколесный полугрузовичок. В его кузове уместились я, Трюфель и пулемет, названный быстрострелом. Демид сел спереди, рядом с водителем. Плюхал самоезд неспешно, не быстрее двадцати-тридцати километров в час, но при небольших расстояниях Кларвельта этого было вполне достаточно. Двигатель с одним цилиндром работал на масле, выжатом из каких-то семян.

Забавно было все это - неожиданное появление Рыжего, его гениальные изобретения от антибиотиков до велосипедов. Забавно и как-то подозрительно. Словно кто-то срочно, по ходу, перекраивал реальность Светлого Мира, добавляя в нее чужеродные фрагменты специально для того, чтобы помочь нам. Или наоборот - чтобы усыпить нашу бдительность и заманить нас в ловушку.

Мы ехали по Светлому Миру, по дороге, ведущей к городу. Как ни странно, беспрепятственно. Никто не вставал на нашем пути, хотя мы уже вступили в зону, контролируемую мыслями Госпожи. За полдня мы не встретили на дороге ни единого человека.

– Почему так безлюдно? - спросил я Трюфеля. - Это всегда так?

– Нет. - Трюфель тоже выглядел озадаченным. - Человек-то десять по пути мы должны были встретить. Может, случилось чего?

– Эй. Йохан! - крикнул я. - Тут рядом есть какая-нибудь деревня?

– Есть. Вон за тем леском. Только туда надо вправо сворачивать.

– Сворачивай. Заедем туда.

– Зачем? - Рыжий повернул ко мне лысую голову, украшенную серебристым проволочным шлемом. - Ни к чему нам сворачивать. Нам надоть побыстрее в город ехать, и нечего петли давать.

– Сворачивай, я сказал! Разведаем обстановку. Супчику горячего похлебаем.

– Не сверну!

– Будешь спорить - пинков тебе надаю и сам за руль сяду, - сурово сказал я.

– А я буду сопротивляться, - зло заявил Рыжий. - И изобью тебя. Знаешь, как я. ногами дерусь!

– Рыжий чудень, не валяй дурака! - громко произнес Трюфель. - Шустряк - чемпион года по кулачному бою. Ты что, этого не знаешь? Он отметелит тебя одним мизинцем. И вообще, он лучше все знает. Давай сворачивай.

Йохан резко затормозил и начал разворачиваться. При этом он бурчал под нос крайне недовольно. Похоже, что ему почему-то до смерти не хотелось заезжать никуда по пути. У меня не было времени выяснять причину такого настроения Рыжего. Я все более убеждался, что нам надо побывать в какой-нибудь деревне Кларвельта, кроме той, в которой мы уже были. Это могло дать ответы на некоторые мои вопросы.

Но, когда мы въехали в деревню, вопросов появилось еще больше. Улицы были совершенно безлюдны - только курицы бегали по дороге, по куриной привычке пытаясь попасть под колеса нашего транспорта. Мы двигались по направлению к центральной площади, и уже издалека я видел то, что на ней находится. Я чуял носом мерзкий знакомый запах гари. Я догадывался, что здесь произошло, хотя мне крайне не хотелось верить в свою догадку.

Рыжий затормозил на площади, спрыгнул со своего водительского места, стащил черные перчатки и зло шваркнул их о землю.

– Ну что, Шустряк, доволен? - сказал он едва не с рыданием в голосе. - Иди, хлебай свой супчик. Пока тепленький.

Два ряда наспех сколоченных виселиц вытянулись вдоль площади. Ни одна петля не пустовала. Не меньше пятидесяти повешенных раскачивалось под порывами внезапно усилившегося ветра. А в центре площади еще дымились десять обгоревших человеческих остовов, прикрученных проволокой к столбам.

Шесть десятков трупов… Крестьянские мужики, бабы, подростки… Детей, слава Богу, не было. Но от этого было не легче. Куда их дели - детей? Утопили как котят? Почему-то мне показалось, что задачей тех, кто побывал здесь с карательными целями, было убить ВСЕХ. Всех жителей деревни. И не просто так. Убить специально, в назидание нам. Это ужасное зрелище было подготовлено специально для нас. Об этом говорила большая надпись, сделанная на транспаранте, растянутом между столбами.

«LOS DEMONICOS, BIENVENIDO AL INFIERNO» [«Демоники, добро пожаловать в ад» (исп.).] - было написано там. Написано по-испански. Никто в этом мире не знал испанского языка. Никто, кроме Вальдеса. И нас, демоников.

– Вальдес, скотина, где ты?!! - заорал я, встав в полный рост в кузове. - Я найду тебя, Вальдес!!! Я устрою тебе ад! Поджарю тебя на медленном огне!

Я сходил с ума от ярости, размахивал кулаками и брызгал слюной. Но что я мог сделать сейчас? Вальдес уходил от встречи с нами. Мы играли на его поле, и он был хозяином положения. Он отступал и готовил нам неприятные сюрпризы. Более того, готов поклясться, что именно сейчас он получал свое наибольшее наслаждение, грязный садист.

Чистый и спокойный Светлый Мир не устраивал его. Он умело изгадил этот маленький мирок. Но этого было уже недостаточно. Это стало неинтересным для него - просто гадить под себя. Теперь же, когда мы, демоники, вторглись на его территорию, можно было развязать настоящую войну. Позабавиться как следует.

Вот, наверное, для чего он украл именно Лурдес. Чтобы заполучить себе серьезных, достойных противников. И он заполучил нас. Заманил нас сюда.

– За что их убили? - бормотал совершенно ошарашенный Трюфель. - За что их повесили? За что сожгли?

– За ересь, - сказал Демид. - В своих полетах по Кларвельту я видел не меньше десятка таким вот образом уничтоженных деревень. Один раз я даже подкрался к площади и наблюдал за казнью. Всем им читался приговор. И приговор был для всех один - казнить за ересь. Ересь против Госпожи Дум.

– Что такое ересь? - завопил Йохан. - Что это за чушь такая - ересь? Ересь - это чепуха! Разве можно из-за нее убивать людей?!

– Ересь - это повод, - мрачно произнес Демид. - Это всего лишь повод. Если расист хочет убить человека, то он объясняет этот тем, что человек имеет не тот цвет кожи. Если человека хочет убить инквизитор, он объявляет человека еретиком.

Доказательства в этом случае излишни. Главное - это желание убивать и возможность убивать. Если желания и возможности совпадают, инквизиторы несут смерть. Это главная черта инквизиторов, в каком бы мире они ни существовали.

– А Госпожа Дум? Что же она? - спросил я. - Ты говорил, что Клементина Шварценберг - добрая женщина. Христианка. Она ушла из Среднего Мира, чтобы построить свое царство счастья и справедливости. Как она может допустить такое?

– Она не просто допускает. Она сама участвует в этом.

– Неправда! - Трюфель едва не набросился с кулаками на Демида. - Госпожа - она хорошая! Она не может…

– Может, - жестко сказал Демид. - Только она и может. Все уничтоженные деревни находятся в зоне ее влияния. Не догадываешься, почему?

– Не догадываюсь, - упрямо сказал Трюфель, защищаясь от очевидной, но ужасной правды. - Все ты врешь, демоник!

– Дальние крестьяне не дадут совершить такое над собой, - тихо произнес я. - Они не пойдут на виселицу смиренной толпой. Они будут сопротивляться до последнего. А эти… - я махнул рукой в сторону повешенных. - Они не могли противиться воле Госпожи Дум. Она приказала им, и они безропотно выполнили ее приказ. Я думаю, что они сами строили эти виселицы для себя.

– Ага… Ну да, конечно… - Трюфель с совершенно безумным видом полез в кузов и начал копошиться в сене, устилающем его дно. - Госпожа - плохая. Она убивает своих детей. Ест детей своих… Топит их как котят…

Он выхватил из кузова топор и набросился на Демида. Молча, с ожесточенным сопением.

Демид даже не взлетел, дабы избежать столкновения. Он лишь сделал шаг в сторону и перехватил руку Трюфеля. Миг - и Трюфель лежал на дороге, орал и бился в судорогах как эпилептик, поднимая клубы пыли. А Дема сидел на его спине и крепко держал заломленные назад руки. Подпрыгивал на брыкающемся Трюфе, как ковбой на быке во время родео.

– Проклятые демоники! - голосил Трюфель. - Осквернители Светлого Мира! Сволочи! Фашисты! Дегенераты! Я убью вас! Казню вас на электрическом стуле! Удушу в газовой камере!

– Йохан! - крикнул Демид. - У тебя есть еще один шлем?

– Да!

– Тащи его скорей сюда.

Рыжий резво притащил проволочный шлем и нацепил его на голову Трюфеля. Парень дернул ногами еще пару раз и затих.

Демид поднялся на ноги и отряхнул с себя пыль.

– Топор - это понятно, - резюмировал он. - Госпожа приказала ему убить нас. Но вот этот его бред… Что-то там про газовую камеру. И про электрический стул. Клементина Шварценберг не должна знать про электрический стул. Что-то тут не вяжется…

– Это были мысли Вальдеса, - предположил я. - Приказы отдавал Вальдес.

– Нет. - Демид упрямо сжал губы, качнул головой. - Нет. Мысленные приказы может отдать только Госпожа. Вальдес на это не способен.

– Чертовщина какая-то! - Я взъерошил волосы руками. - Госпожа Дум подносит нам загадку за загадкой. Демид, ты же умный. Умнее нас всех. Ты понимаешь, что происходит?

– Догадываюсь…

– Так расскажи.

– Не буду.

– Как не будешь? - взвыл я. - Опять в секреты играешь? Ну что ты за свинья, Демид!

– Это только догадки… - Демид задумчиво тер пальцем переносицу. - Догадки, и не более того. Рано пока об этом говорить… Не хочу сильно тебя расстраивать. Нужны еще факты.

– Ну и черт с тобой, умник. Молчи в тряпочку! - сказал я и полез в кузов.

* * *

Трюфель быстро пришел в себя. Сидел в своем проволочном шлеме, грустно трясся на ухабах и молчал.

Что он мог сказать?

У меня, честно говоря, настроение тоже было препаскудным. Хотелось мне поскорее найти Лурдес, забрать ее и свалить прочь из этого гадкого места. Только теперь я уже совсем не был уверен, что все закончится хорошо. Я с удовольствием поучаствовал бы в честном бою, но вместо этого приходилось играть в муторные кошки-мышки. И Демид… Чего он опять темнит? Знает ведь намного больше, чем говорит, паскудник. Вечно он так…

До города добрались уже вечером. Я заранее привел пулемет в рабочее состояние, превратив наш грузовичок в некое подобие тачанки. «Эх, тачанка-ростовчанка, наша гордость и краса»… Пулемет-быстрострел вызывал у меня откровенное недоверие. В жизни не видел более корявой конструкции. Мне бы сюда пару автоматов Калашникова да побольше патронов… И десяток гранат. Камня на камне не осталось бы от этой чертовой инквизиции.

Улицы резали глаз своей одичалой пустынностью. Свет не был виден в окнах, заслоненных глухими ставнями. Что, здесь уже поубивали всех жителей? Нет, вряд ли. Следы обычной жизни присутствовали. Просто попрятались обыватели в свои конурки. Кларвельт стал негостеприимным.

Мы миновали две площади и на каждой из них видели виселицы и следы костров. Население Светлого Мира планомерно уничтожалось Вальдесом с соизволения Госпожи Дум. Зачем? Какой был в том смысл?

Засада ждала нас за поворотом. Едва вырулив за угол, грузовик тюкнулся носом в баррикаду, сложенную из мешков с песком. И тут же конники, вооруженные саблями, с гиканьем налетели со всех сторон. Я схватился за пулемет. Быстрострел по-молодецки сделал пяток выстрелов и заткнулся. Ленту перекосило. Я не успел сделать ничего - даже дать кому-нибудь в морду. На нас набросили сеть. Я пробовал барахтаться, пытался разрезать сеть ножом, но гвардейцы действовали быстро и профессионально. Через пять минут мы, все четверо, уже валялись связанными на булыжной мостовой. С Трюфеля и Йохана сорвали их проволочные шлемы.

Вот и все. Все сражение. Обидно как-то.

– Дема, - прошептал я тихо на русском языке, - нужно драпать. Ты можешь взлететь так, связанным?

– Могу.

– Тогда давай так - я вспыхиваю, мои веревки сгорают, и я бегу. А ты улетаешь. Мы же демоники, в конце концов.

– Ага… Размечтался, демоник. Мы тут же словим по десятку арбалетных стрел - и пикнуть не успеем. Подождать надо.

Я оглянулся - действительно, нас держали под прицелом человек двадцать. Не успеем.

– Эй вы, гнусные демоники! - взревел двухметровый усатый детина, судя по удвоенному количеству украшений - начальник гвардейцев. - Кончайте болтать на своем гнусном демоническом языке. Иначе я вырву ваши гнусные демонические языки!

– Господин Шнапс! - К начальнику подскочил один из гвардейцев. - Ваше приказание выполнено! Демоники схвачены.

– Сам вижу, - проворчал Шнапс. - Значит, так. Развяжите им ноги.

– Но они могут сбежать…

– Развяжите им ноги, я сказал!!! Или вы хотите нести демоников на собственных плечах, идиоты?

Веревки с наших ног сняли.

– Эй, демоники! - рявкнул Шнапс. - Надеюсь, вы понимаете, что шансов сбежать у вас нет? Даже не пытайтесь.

Мы и не пытались. Мы понимали.

– Демоников надобно доставить в Обитель Закона, - командовал начальник. - Всем разбиться натри отряда. Четырнадцать человек пойдут в авангарде - на сто шагов впереди. Еще четырнадцать - в арьегарде, на сто шагов сзади. Преступников поведу я и со мной оставшиеся четверо стражников. Ты, ты, ты и ты. - Он ткнул пальцем в четырех человек - почему-то именно в тех, кто не был вооружен арбалетами. - Стройсь! Первая группа вперед - шагом арш!!!

– Господин Шнапс… - Один из гвардейцев - наверное, какой-нибудь младший офицер - застыл с недоуменным лицом. - Но ведь… Наверное, вы что-нибудь перепутали в своем приказе. Это неправильно - оставлять самую маленькую группу с преступниками…

– Неправильно? - взревел начальник. - Это я-то делаю неправильно?! Да ты хоть понимаешь, ничтожный червь, что я выполняю приказы самой Госпожи? И неповиновение ей - это тягчайшая ересь!

– Прошу прощения! - Гвардеец побелел как мел. - Мне просто показалось…

– Иди в арьегард! - Шнапс угостил гвардейца таким тычком, что тот едва не повалился. - Сосунок. Благодари Госпожу за ее милость…

Итак, мы двинулись по улице в сопровождении лишь четырех гвардейцев и начальника отряда. А в самом деле, что за странный приказ? Почему начальник фактически разогнал всю свою команду? Очередные закидоны Госпожи? Или, может быть, не Госпожи?

– Цзян, ты здесь? - откровенно спросил я по-испански. - Если ты здесь, то почеши кончик носа.

– Сколько раз говорить тебе, демоник: заткнись и не разевай пасть! - гаркнул Шнапс и отвесил мне затрещину. После чего аккуратно почесал кончик носа.

В том, что рядом с нами Цзян, меня убедило даже не столько это почесывание, сколько затрещина. Я, конечно, не самый большой специалист по получению подзатыльников, но уж поверьте, могу отличить удар, Нанесенный маленькой девичьей ручкой, от капитальной оплеухи двухметрового здоровяка.

Я не успел обдумать, какую выгоду можно получить от присутствия Цзян, потому что события начали развиваться очень быстро. Мы пересекали небольшой перекресток, когда справа, из темноты перпендикулярной улочки, раздался топот десятков ног. Что-то тяжелое и неистовое неслось на нас с топотом и сопением. Будь я на празднике в Испании, я бы решил, что это стадо быков, каким-то образом вырвавшееся из-за ограды. Стражники успели схватиться за мечи, но их снесло потоком тел, вырвавшихся из переулка. Не знаю, что стало с гвардейцами - может быть, их просто затоптали. Со мной же обошлись очень даже бережно. Десяток рук схватил меня и потащил куда-то с огромной скоростью, избавив от необходимости передвигать собственными ногами.

Я испугался, конечно. Сопящие существа тащили меня в полной темноте неизвестно куда, а я даже не мог пошевелить рукой, потому что был связан. Я уже приготовился вспыхнуть, включить свой огонь на полную мощность, взорваться как бомба. Цзян опередила меня.

– Мигель! Демид! - крикнула она. Крикнула своим настоящим голосом, а не басом гвардейца. - Не делайте ничего! Это наши люди! Потерпите немножко.

Меня несли еще около двух минут, а потом вдруг поставили на ноги. Ярко вспыхнул факел. Я увидел Демида, Цзян (в своем нормальном виде - очень приятном для меня), а также Рыжего Йохана с проволочным шлемом на голове. Трюфеля почему-то не было. Нас окружали несколько десятков совершенно незнакомых мне людей. Наших спасителей. По виду все они были совершенно обычными, я бы даже сказал, стандартными кларвельтцами. Объединяло их то, что все они дико запыхались, вспотели и едва переводили дух. Это было объяснимо - попробуйте-ка совершить такую бешеную пробежку с тремя тяжеленными людьми на плечах.

– Где Трюф? - сразу же спросил я.

– Вырвался и убежал, - сказала Цзян. - Я успела надеть шлем только на Йохана. А Трюфель… Он снова во власти Госпожи.

– А это что за люди?

– Мы - диссиденты, господин Шустряк, - громко и торжественно объявил один из людей - высокий и крепкий человек средних лет в одежде ремесленника. - Мы восстали против инквизиции.

– Очень приятно. - Я сделал шаг вперед и пожал ему руку. - И что же ждет нас дальше? Немедленная драка с гвардейцами кардинала? Пардон, с гвардейцами Вальдеса?

– Нет. Пока нет. Вам нужно отдохнуть. Вы - наши гости. И мы приглашаем вас в Серую Цитадель.

Глава 5

Серая Цитадель оказалась поистине необычным местом. Даже здесь, в мире, созданном при помощи магии, этот древний полуразрушенный замок выделялся своим мистическим обликом. Четыре башни огромной высоты сохранили еще свои остроконечные крыши, но черные дыры изъязвили их стены, сделав их почти ажурными. Все башни наклонились к центру замка под таким углом, что казалось невероятным, что они до сих пор не рухнули. Пизанская башня по сравнению с ними могла служить образцом безупречной вертикальности. Стены, сложенные из неровных каменных блоков серо-седого цвета, частично обвалились, но даже в самом низком месте высота стены составляла не меньше пяти метров.

За стеной ворот со ржавым скрипом заработал механизм - огромная ржавая решетка, выкованная из прутьев толщиной с мою ногу, поднялась и впустила внутрь толпу диссидентов. Я шел одним из последних. Когда я переступил границу Цитадели, что-то дрогнуло во мне, вскрикнуло от детского страха, перемешанного с любопытством. Стая летучих мышей сорвалась с карнизов и призрачными тенями заметалась над головами людей, приветствуя их в царстве ночных тайн.

Шпиль я заметил еще из-за пределов крепости - он высоко поднимался над стенами. Но только войдя в пределы Цитадели, я смог оценить его грандиозность и великолепие. Тонкая высокая игла из серебра, холодно сияющего в свете звезд, устремила свое острие вверх не меньше чем на пятьдесят метров. Основание шпиля, стоящее на земле, было таким тонким, что я мог бы обхватить его руками. Каким образом такая хрупкая конструкция стояла без всяких растяжек и не падала? Это могло быть только результатом магии. Сосредоточением магии Светлого Мира.

– Да, это магия, - услышал я сзади от себя старческий, очень знакомый голос. - Серебряный Шпиль - это стержень Кларвельта. Центральная ось, вокруг которой Светлый Мир медленно вращается. Мы видим только самый кончик этого стержня. А сам стержень уходит на многие мили под землю, и никто не знает, какова его длина. Никто, кроме Госпожи Дум.

– Флюмер! - Я повернулся к старику. - Ты жив, старина!

– Жив. - Флюмер припал к моей груди и растроганно потерся о нее бородой. Кажется, даже всхлипнул. - Шустряк! Я так благодарен тебе! Ты спас меня тогда. Спас! Ты вынес меня на собственных руках…

– Сегодня ты отплатил за все. Твои люди вынесли на руках меня. Диссиденты - это твои люди?

– Да. Мои. Я сделал их такими.

– Ты добрался-таки до своей Книги Сокровенных Мыслей?

– Да. Я смог овладеть заклинанием неслышимости.

Я применил его. Сначала - для себя. А потом - и для всех этих людей. Теперь мы независимы от Госпожи.

– Ты так думаешь? Вы живете в самом городе, под носом у вашей старой карги-хозяйки, и при этом считаете, что здесь можно быть свободным от нее? Овцы в загоне тоже могут считать себя независимыми - до той самой поры, пока не придет мясник, чтобы их зарезать. На этом их независимость, как правило, кончается.

– Наш мясник уже пришел. Пришел из вашего мира, Шустряк. Ты прав, мы ничего не сможем сделать с ним сами. Он вырежет нас всех, если нам не поможете вы - демоники. Вы поможете нам? Или вы пришли лишь за тем, что было у вас украдено, а остальное вас не волнует?

– Вот это - Демид. - Я показал на Дему Коробова, который скромно стоял в стороне и, прищурив правый глаз, сосредоточенно изучал конструкцию шпиля. - Демид - ученый человек. Весьма умный человек, смею заметить. Он мог бы сделать очень многое для вас. Только мне кажется, что он не хочет делать ничего. Он с явным любопытством наблюдает, как ваш мир разваливается и умирает, и делает какие-то выкладки в своей голове. Может быть, он хочет написать в дальнейшем научную работу «Как погибают искусственные миры»? Увы, я - не мастер, дорогой мой Флюмер. Я - всего лишь малограмотный помощник. Мастер - это Демид. Может быть, ты поговоришь с ним? Призовешь к его совести?

– Господин Демид! - Флюмер почтительно, даже робко поклонился Демиду. - Я много слышал о вашей мчености и могуществе! Девушка-оборотень говорила Мне, что в вашем мире вам нет равных…

– Девушка-оборотень преувеличила мое значение, - устало сказал Дема. - Легко показывать красивые фокусы, Флюмер. Но нелегко тащить груз ответственности. Особенно если от тебя требуют постоянных чудес. Требуют того, чего ты не можешь сделать. Вера и разум - теоретически совместимые вещи, Флюмер. Но они постоянно конфликтуют между собой. Трудно найти гармоничное соотношение. Трудно создать красоту, Флюмер. Гораздо легче все изуродовать, а потом сбежать.

– Тебе есть куда сбежать, человек из большого мира, - ответил Флюмер, как ни странно, выловивший какой-то смысл в абракадабре, произнесенной Демидом. - Нам сбежать некуда. Тебе легче.

– Это ему есть куда бежать, - Демид показал пальцем на меня. - И ей тоже, - показал он на Цзян. - Я уже свое отбегал. Я подогнал себя к последней черте. Я не могу сбежать от самого себя - и это самое тяжелое. Моя исключительность не радует меня, потому что она не оставляет мне выбора. Я не имею права на ошибку. Я отвечаю за людей своего мира. Они - мои овцы. И если сотня тонких миров разрушится и сгорит в пламени, но при этом будет спасен мой собственный мир, я буду вынужден поступить именно так. Как бы при этом ни кричала от боли и ни плакала моя нежная и чувствительная душа.

– Так ты - кимвер? - воскликнул старик. Глаза его, казалось, совершенно вылезли из орбит, словно он наблюдал живьем не человека, а марсианина.

– Об этом не говорят вслух, - раздраженно произнес Демид. - Откуда ты можешь знать об этом, старик?

– Я догадался! Ты - кимвер [О том, что такое «кимвер», рассказывается в книге А. Плеханова «Лесные Твари».], один из Первых, ДУХ бессмертный и неприкаянный! - громким шепотом произнес Флюмер, протянув к Демиду дрожащие старческие пальцы. - Я прочитал о кимверах в Книге Сокровенных Мыслей. Я многое знаю о тебе, Демид!

Демид на глазах терял хладнокровие. На мгновение мне показалось, что сейчас он убьет бедного книжника одним ударом, не моргнув и глазом. И все же Дема справился с собой. Он всего лишь схватил Флюмера за воротник, закрутив его так, что тот едва не задохнулся. Демид подтащил волосатое ухо Флюмера вплотную к своим губам.

– По-моему, тебя не слышал никто из обитателей Светлого Мира, - тихо сказал он. - Если бы случилось так, то мне пришлось бы убить и тебя, и всех, кто слышал. Тебе повезло, тупой болтливый старик. Но если я еще хоть раз услышу не то что на твоих губах, а даже в твоих мыслях то слово на букву «к», которое ты так неосторожно и не по делу произносишь, то я, клянусь тебе, поднимусь вместе с тобой в воздух и буду кидать тебя на этот шпиль, пока ты не насадишься на него, как жук на булавку. Понял?

– Ты жесток, человек…

– Я не жесток. Ненавижу жестокость, но мне нельзя позволить себе быть мягкотелым. Я пытаюсь найти компромисс. Пытаюсь быть гуманным. Я не разрушаю без нужды. Но иногда я отдаю в жертвы десятки, чтоб спасти тысячи. Не рискуй попасть в число этих жертв, старик, ибо судьба их страшна… Понял?

– Понял.

Коробов разжал руку, и Флюмер ошарашено попятился назад, прочь от страшного Демида, пока я не подхватил его. Старик едва держался на ногах. Да уж… Это дело не для слабонервных - разговор с Демидом на профессиональную тему. Впрочем, кто тянул Флюмера за язык? Лично у меня настроение даже поднялось.

Из Деминых замысловатых словесных конструкций я выловил одно - что ситуацию, в которую мы попали, он постоянно анализирует и, может быть, даже держит под контролем. Так что некоторый шанс на благополучный исход у нас оставался.

Кажется, я начинал лучше понимать витиеватый язык Демида.

– Что это за книга, о которой ты говорил? - произнес Демид.

– Это? - Голос Флюмера испуганно сорвался на сип. - Это так… Пустяки, я бы так выразился…

– Ничего себе пустяки! Книга Сокровенных Мыслей! Где она?

– Она далеко, - торопливо сообщил старикан. - Я спрятал ее далеко, но надежно. Можете не беспокоиться о ней, господин Демид!

– Знаешь, чего я не люблю, Флюмер? - Демид вдруг улыбнулся, но от его кривой усмешки стало не по себе даже мне. - Не люблю, когда мне врут. Я стараюсь помочь вашему подыхающему миру как могу. Ваш мир стоит в могиле уже не одной - двумя ногами. Чтобы вытащить его из этого дерьма, нужны невероятные усилия. И вдруг какой-то задрипанный книгочей, считающий себя могущественным уже потому, что сумел применить жалкое заклинание пятнадцатого разряда, начинает изворачиваться и лгать. Книга лежит У тебя в правом кармане, Флюмер. Дай ее мне.

– Она нужна мне, господин… Она досталась мне так нелегко…

– Быстрее.

– О да, конечно! - Флюмер, путаясь в складках своего плаща, вытащил из кармана пергаментный свиток, побуревший от старости. - Вот она, господин. - Простите меня великодушно!…

Демид сцапал свиток, немедленно развернул его и отошел поближе к факелу, висевшему на стене. Он читал книгу не отрываясь минут пять, и лицо его становилось все более удовлетворенным. К концу чтения он выглядел так, словно всосал двести граммов водки и закусил их севрюжинкой.

– Миша! Анютка! - воскликнул он. - Знаете, что это такое? Это личный дневник Клементины. Этак трехсотлетней давности. Бесподобная вещь! Но опасная. Ужасно опасная!

С этими словами он сунул свиток в пламя факела, и тот немедленно сгорел.

Старика Флюмера это добило. Он медленно опустился на землю и заплакал.

– Негодяй! - шептал он. - Какой негодяй этот Демид! Какой же он негодяй!

– Я же ясно сказал - эта книга опасна! - громко произнес Демид Коробов, чеканя каждое слово. - В ней содержалось величайшее зло для Светлого Мира. Я разрушил это зло. Ты должен быть благодарен мне, старик!

– Демид прав! - сказал я на ухо Флюмеру. - Не расстраивайся, старина Флюмер. Если Демид что-то делает, то именно так делать и нужно.

Старик громко всхлипнул. Сейчас ему не помешала бы пара таблеток валидола. Только откуда валидолу взяться в Светлом Мире?

Я видел, что сделал Демид. Он незаметно сунул Книгу Сокровенных Мыслей в широкий рукав своего черного костюма, а вместо книги спалил в пламени какой-то фальшивый сверток. Все-таки порою Демид снисходил до мелких фокусов.

Флюмер не видел этого. А я видел. И думаю, что видел не случайно. Если бы я не должен был видеть этого - не увидел бы нипочем. Демид специально показал мне это.

Похоже, что Демид Коробов учил меня работать.

* * *

Внутри Серой Цитадели не было ни единого здания, ни деревца, ни кустика, ни даже травинки. Только голая, холодная, утрамбованная до гладкости земля. На ней были разбиты палатки, в которых ночевали диссиденты. Демид затребовал себе отдельную палатку и пару свечей. Я догадывался зачем. Он хотел почитать свеже-украденную Флюмерову книжечку на сон грядущий. А я попал в здоровенный шатер, где вповалку лежали и дико храпели человек двадцать. Вонища там была - будь здоров. Никак я не мог уснуть Все лежал и думал.

Зачем была создана эта крепость, явно не предназначенная ни для проживания, ни для обороны? Зачем ее конструктор разместил башни Цитадели под таким неописуемым углом? Что означали гравированные знаки, покрывающие серебряную поверхность шпиля?

Но самый главный вопрос, мучивший меня до самой развязки, был таким: как диссиденты умудряются безнаказанно существовать в Цитадели, в черте города, в двух шагах от Замка Дум? Почему Вальдес не сотрет диссидентов в порошок и не развеет их пепел по ветру? Не думаю, что стены крепости представляли для него преграду.

Все эти вопросы я задал утром Демиду. Демид, похоже, не выспался. Может быть, он страдал душою от того, что не может выпить кофе и принять душ. Во всяком случае, он был не в настроении.

– Значит, так, в двух словах, - буркнул он. - Я тут почитал одну книжицу, нашел там кое-что забавное. Цитадель, в которой мы находимся, представляет собой место, не контролируемое Госпожой. Это участок выпадения ее сознания. В городе и во всем Кларвельте есть такие участки, расположенные в определенном геометрическом порядке. В них происходит интерференция мыслительных волн.

– Чего-чего? - переспросил я, не поняв ни черта.

– Интерференция, говорю. Наложение мысленных волн друг на друга и, таким образом, их нейтрализация. В таких местах Госпожа как бы слепа. А Серая Цитадель - вообще особое место. Это силовая конструкция распространения воли Госпожи Дум. Что-то вроде Останкинской телебашни, только магической. По периметру крепости волны не распространяются. Все понял?

– Ни бельмеса не понял! - выпалил я. - Ну, не видит их здесь Госпожа, и что с того? Вальдес-то видит! И знает он прекрасно, что они здесь кучкуются. Почему он не уничтожит их?

– Э, Миша… - Демид махнул рукой. - Пытаешься все понять? Не забивай себе голову. Знаешь, что я тебе скажу? Любой мир - это обман. Разница только в том, что в нашем Среднем Мире каждый обманывает каждого. А в маленьких тонких мирах один обманывает всех, а остальные занимаются самообманом. Так что нечего нам мудрить. Глупее нам надо быть! Чем глупее, тем лучше. Нам нужно самообмануться как можно сильнее. Довести тебя до состояния полного идиотизма. Тогда будет все в полном порядке. В этой дурацкой игре победит тот, кто окажется наибольшим дураком.

Такое вот исчерпывающее объяснение. Утешало только то, что с каждым днем я чувствовал себя все большим болваном и до состояния окончательного кретинизма мне оставалось сделать всего несколько шагов. Стало быть, я шел правильным путем, товарищи.

Сами диссиденты объясняли свою неприкосновенность очень просто - покровительством Пчелиного Бога. Госпожа Дум больше не устраивала их, но без Бога жить было как-то непривычно. Вот и появился Бог Пчел.

Что самое смешное, новоявленное божество не было выдумкой свихнувшихся диссидентов. То, что они называли Пчелиным Богом, существовало на самом деле. Я видел этот феномен своими глазами. Только вот никакого объяснения тому, что я видел, дать не мог. Может быть, это было какое-то странное природное явление? Мало ли какие чудеса выкаблучивает природа! Тем более в необычном мире, называемом тонким?

Сейчас я расскажу, как все это выглядело. Пока мы с Демидом вяло обсуждали неувязки с Цитаделью, диссидентский народ повылезал из своих провонявших палаток и дисциплинированно выстроился в линии - как новобранцы на плацу. Они ждали чего-то. Вдруг дружный взволнованный гул пронесся по рядам людей. Я увидел, как желтое облако перелетает через зубцы крепости, садится на внутреннюю поверхность стены и медленно сползает по нему вниз живыми шевелящимися потеками. Перед нами находился гигантский рой пчел. Я уже прикидывал, стоит ли мне немедленно мчаться в палатку и пытаться прикинуться ветошью, пока вся эта жалящая гадость не накрыла толпу, но в конце концов решил, что если это пчелиное войско нападет на нас, то не поможет уже ничто. Поэтому я остался на месте. Стоял и наблюдал за тем, что происходило.

– О великий Бог Пчел! - возопил Флюмер, простер вверх руки и повалился на колени. - Возмолимся тебе от всей глубины душ наших! Люди мы, а не пчелки, но только на тебя уповаем, на силу твою и мудрость, на природную твою естественность, столь отличную от искусственной неестественности злобной и безумной Госпожи Дум! Так преодолей же сию ужасную бестию и алчных соратников ее, зажаль ее своими жалами, дабы даровать нам свободу, сладкую как мед…

Я еле удержался, чтоб не заржать во весь голос. Но все-таки собрал свою недюжинную силу воли и обошелся тихим хрюканьем в кулак. Необходимо уважать религиозные чувства своих союзников. Иначе рискуешь остаться в одиночестве. К тому же и морду могут набить…

– …Ибо мы, люди, подобны пчелам, - продолжал меж тем Флюмер. - Денно и нощно трудимся мы на благо процветания сообщества нашего. Собираем мы продукцию труда своего и приносим в свои соты, дабы накормить личинок своих…

«В целях пропитания пищеварительного процесса растущих членистоногих организмов», - мысленно продолжил я. Интересно, пчелы умеют смеяться? Может быть, эти насекомые действительно были разумными? В таком случае я мог предположить, что они прилетали сюда послушать речи Флюмера как на концерт сатиры и юмора. Во всяком случае, на их месте я смеялся бы от души.

К этому времени все обитатели крепости уже стояли на коленях и мелко-мелко трясли кистями рук, изображая, очевидно, крылышки пчел. Интересно, а как бы они изобразили жала? К тому же они еше начали жужжать. Я думаю, что если бы в Цитадели имелись цветы, они бы еще и начали собирать мед. Флюмер выкрикивал свою бредятину со все большим экстазом, а я просто подыхал от попыток сдержать хохот.

Кто- то дернул меня за рукав. Я повернулся. Рядом стояла Анютка. Я как-то спросонок и забыл, что она тоже находится в лагере.

– Мигель, - шепнула она мне на ухо, - прекрати корчиться. Если тебе так смешно, уйди отсюда и не таращись. Для них это святое.

– Святое это или не святое, но это интересное природное явление, - произнес Демид. - Ты, Миша, можешь смеяться как хочешь - аборигены все равно не обратят на тебя внимания. Они уже в отключке. Но вот только смеяться ты будешь зря. Потому что явление, которое мы наблюдаем, может оказаться для нас полезным. Разумные пчелы… Хм… Приму-ка я участие в церемонии. Внесу в нее элемент импровизации.

С этими словами Демид расставил руки в стороны и в позе гимнаста на кресте совершил вертикальный взлет. В воздухе он выполнил несколько сальто, кульбитов и пируэтов, сделавших бы честь олимпийскому чемпиону по прыжкам на батуте, а затем неподвижно завис над стеной, в метре от пчелиного шевелящегося клубка. Красивой позой теперь он напоминал рио-де-жанейровского Христа - размером только был поменьше.

Как отреагировали на все это диссиденты? Громким вскриком изумления. Честно говоря, я и сам еле удержался, чтоб не крикнуть «Bay!» - уж очень эффектно Дема все это проделал.

Итак, диссиденты дружно взвизгнули, а потом дружно замолчали. Флюмер застыл с выпученными глазами, рот его безмолвно зиял розовой беззубой дырой на фоне серой бороды. Единственным звуком, нарушавшим тишину Цитадели, было теперь тихое гудение пчел.

Через некоторое время на этот фон наслоился человеческий голос. Странный голос - низкий, вибрирующий, утробный. Я узнал его. Я уже слышал такое. Это Демид Коробов запел мантру. «Ом мани падме хум,- пел он. - Ом мани падме хум. Ом мани падме хум». И так далее. До бесконечности.

В переводе на русский: «Ах, в синем-синем небе порядок и уют. Поэтому все пчелки так весело поют». Примерно так. Винни-Пух с Пятачком обзавидовались бы.

А я в этот момент завидовал смелости Демида. Как он не побоялся лезть чуть ли не в самый пчелиный рой да еще и нагло распевать там мантру? Я с детства недолюбливаю пчел. Людей я не боюсь, даже самых плохих. Также не боюсь собак, коров, козлов и прочих опасных животных. А вот пчел боюсь! Как-то в четырехлетнем возрасте имел несчастье быть покусанным оными ужасными насекомыми и с тех пор ношу детский страх перед ними в своей душе.

Демид рокотал свое буддистское заклинание минут пять. Рой гудел все громче, и мне казалось, что он пытается подражать голосу Демида. И вдруг из роя протянулись вверх два многометровых отростка-рукава, составленных из маленьких телец пчел. Они закачались по бокам от висящего Демида, медленно подтанцовывая ему в такт, словно две гигантские дрессированные кобры. Они неуклонно приближались к распростертым в стороны рукам Демида. Они коснулись пальцев Демида, по телам их сверху вниз пробежали конвульсии. И тут же рой исторг из себя человека. Выплюнул его в воздух и снова сократился, залатав в себе образовавшуюся на секунды рваную дыру.

Человек был похож на Демида. Он медленно поднимался вверх, выпрямив ноги и расставив руки в стороны. Только он не был настоящим человеком. Он был сделан из пчел.

Демид перестал петь. Он сложил перед собой ладони и поклонился пчелиному человеку. Тот сделал то же самое. Потом Дема отошел на несколько шагов назад (удивительно естественно у него это получалось, если учесть, что передвигался он по воздуху, а не по твердой земле) и принял изящную позу, которую я опытным взглядом классифицировал как начальную боевую стойку из третьего тао ушу стиля «Северной бабочки».

Стойка,, которую принял пчелиный человек, больше напоминала Ба Гуа Синь. Впрочем, не могу ручаться. Я думаю, что Бог Пчел был достаточно велик, чтобы создать собственную школу.

А дальше демоник и пчелиный человек начали сражение. Конечно, это не было настоящим боем. О каком бое можно говорить, если один из бойцов составлен из насекомых и никакой удар не может причинить ему вреда? С таким монстром можно бороться только при помощи дихлофоса. Представление, спектакль - вот что мы сейчас видели. Великолепный танец, соединяющий небо и землю. Бабочка и пчела. Тигр и дракон. Аборигены застыли с открытыми ртами. Да и мы с Анюткой тащились без всякого стеснения. Колбасились, плющились и перлись. Не каждый день такую красоту увидишь.

Демид и Бог Пчел двигались все быстрее. Я с трудом уже различал, кто из них - кто. Мне начало казаться, что и Демид уже превратился в призрак, составленный из мелких самостоятельно движущихся частей. В конце концов Демид и пчелочеловек слились в один расплывчатый вращающийся клуб, который веретеном втянулся в рой. И все затихло.

Я ждал, что Дема величественно выйдет из роя - суровый и могущественный. Что он медленно спустится вниз по ступеням, услужливо образующимся под его ногами из пчелиных облачков. Что он торжественно объявит нам о свершившемся союзе с Пчелиным Богом и грядущем позорном поражении наших общих врагов. Но ничего подобного не происходило. Дема просто не появлялся.

Что- то там было не так? Переговоры не увенчались успехом? Дема не понравился милым пчелкам, и они на всякий случай зажалили Дему насмерть? Я представил, каково человеку внутри пчелиного роя. Миллионы жужжащих, шевелящих мохнатыми лапками и смертельно ядовитых существ… Наверное, там дышать нечем. Как пахнут пчелы? Я знаю запах мази с пчелиным ядом -меня всегда тошнит от этого запаха. Не переношу пчел…

Я лихорадочно перебирал в голове варианты вызволения Демида из насекомого плена (желательно без моего личного непосредственного участия). Я уже совсем отключился от действительности, когда Цзян толкнула меня в плечо.

– Смотри! - сказала она.

Рой вытягивался в некое подобие веревки. Она тянулась к серебряному шпилю, вскоре достигла его, захлестнула его петлей и повисла от стены до шпиля, слегка провиснув вниз. Впору было сушить белье. Гигантские носки какого-нибудь сорокасаженного великана.

Рой весь вытянулся в эту веревку. Пчел на стене больше не осталось. А где же Демид? Куда он делся? Его полностью сожрали?

Я хотел негодующе завопить, пообещать пчелиному стаду кары небесные и цистерну дихлофоса, если оно не отдаст Демида, но Бог Пчел опередил меня. Веревка разорвалась на отдельные фрагменты - они закружились в воздухе, складываясь в какие-то знаки. Сперва это было похоже на китайские иероглифы, и я хотел уже было обратиться за переводом к Цзян, как вдруг трансформация окончилась, и я увидел в небе совершенно четкую надпись.

«СПРАШИВАЙ, СТАРИК!» - гласили огромные буквы. Фраза была начертана на кларвельтском (то есть немецком) языке.

Буквы, правда, напоминали не принятый в Средних веках готический шрифт, а «Ариал», популярный в двадцатом веке. Но я не особенно этому удивился. Мы находились в искусственном мире - вроде бы как виртуальном. А виртуалка она и есть виртуалка. В ней чего только не бывает.

«Старик», стало быть. Значит, Бог обращался не ко мне, а к старине Флюмеру. Мне, молодому, надлежало подождать своей очереди.

– О великий Бог Пчел! -? немедленно заорал старик. - Преклоняемся перед великим твоим могуществом и могущественным твоим величием! Преклоняемся тебе до самой земли и даже ниже! - С этими словами Флюмер, стоящий на коленях, пару раз фанатично долбанул грунт лысым лбом. - Благодарим тебя, великий, нет, величайший из всех Богов, за откровение и благодать, кою явил ты нам в этот счастливейший из дней и показал нам тем самым…

«КОРОЧЕ! - нарисовали небесные буквы. - СПРАШИВАЙ, А НЕ ЛЕБЕЗИ».

Вот так- то. Никакого уважения со стороны Бога к своему верховному жрецу.

Дедуля Флюмер озадаченно полез пятерней в шерстистый затылок. Спрашивать-то, похоже, ему было и нечего. Полминуты Флюмер пытался выдавить из себя какие-то звуки и наконец прорвался следующей фразой:

– Значит… Это… В общем, слезно вопрошаем мы тебя, величайший ты наш Бог Пчел, доколе будет твориться злобное безобразие на земле нашей и какого знаменования стоит ждать нам в ознаменование прихождения… то есть пришествия великого… величайшего…

Флюмер тяжело дышал и хватал воздух пересохшим ртом. Никогда ему не было так тяжело. Разговор с Богом - это вам не хухры-мухры. Вот вы представьте себя на месте Моисея. То-то. Ответственность-то какая!

Бог Пчел, судя по всему, был недоволен Флюмером. Это выразилось следующей фразой: «ТЫ СПРАШИВАЕШЬ НЕ О ТОМ, БОЛВАН!»

– А о чем же таком я должен спрашивать? - упавшим голосом спросил окончательно запутавшийся Флюмер.

«СПРАШИВАЙ О ПЛЕННИЦЕ!»

– О какой пленнице?

– О Лурдес, чучело! - рявкнул я, не выдержав. - Спроси его о Лурдес!. Долго соображать будешь?!

– О великий Бог Пчел! - запищал Флюмер, окончательно потеряв голос от расстройства. - В общем, вопрошаю тебя о пленнице!

Ну и придурок. Вопрос - и тот по-человечески задать не может.

«ОБИТЕЛЬ ЗАКОНА. СЕГОДНЯ. СПЕШИТЕ».

Такие вот буквы нарисовались в небе. После этого рой снова слепился в единое облако, стартовал на приличной скорости и растворился в небе. Никто и глазом моргнуть не успел.

Полетели пчелки собирать свои росы медвяные. Наконец-то. Я вздохнул спокойно.

Флюмер с трудом поднялся с колен и теперь приближался ко мне шатающейся походкой. Его безумные глаза приняли форму двух выпученных бильярдных шаров.

– Ты понял что-нибудь из этой трихомудии, Флюмер? - спросил я его.

Флюмер не мог ответить. Только тряс бородой, разевал рот и вытирал нос рукавом.

– Что ж тут непонятного, Миша? - раздался голос у меня за спиной. - Величайший Бог Пчел сообщил нам на чистом русском, пардон, немецком языке, что нужно срочно выступать в военный поход и разнести в пух и прах гнусное гнездо инквизиции - Обитель Закона. Так как пленница, то есть Лурдес, находится там.

Я обернулся.

– Откуда ты появился, Демид?

– Прошел тайными партизанскими тропами. Демид стоял и криво улыбался, сложив руки на груди. Не нравилась мне его усмешка, хоть ты тресни.

Глава 6

Флюмер уверил нас, что отряд диссидентов вполне боеспособен и жаждет как можно скорее вступить в битву за справедливое освобождение демонической девицы Лурдес, ибо такова воля Бога Пчел. Вооружением армии и ее военным обучением ведал Хайнрих - тот самый здоровяк, который руководил отрядом при нашем освобождении. Раньше Хайнрих был кузнецом - очевидно, это и привело его в ряды диссидентов. Не выдержал он конкуренции с технически более просвещенным Вальдесом. Разорился. Но это отнюдь не умаляло его достоинств как оружейного мастера. Напротив, со своими подмастерьями он тайно изготовил огромную кучу алебард, копий, арбалетов, мечей и кусил (так называлось в Кларвельте что-то вроде боевых ножниц - весьма оригинальная штуковина). Весь этот арсенал хранился в Серой Цитадели, и теперь его срочно раздавали бойцам.

Я, на правах верховного главнокомандующего, лично провел проверку строя. Демид, Цзян и Рыжий Йохан сопровождали меня в качестве старших офицеров. Честно говоря, то, что я увидел, привело меня не просто в уныние, а в самый настоящий ужас. Корявые горожане, одетые кто во что горазд, переминались с ноги на ногу и держали свои алебарды наперевес - с ловкостью начинающих дворников, впервые взявших метлы в руки. Каждый третий ковырял в носу, а все остальные умирали от желания сделать то же самое, но сдерживались, напуганные моим грозным видом. Сдуру я скомандовал: «Напра-ву!» Четверть моих доблестных орлов повернулась в произвольном направлении, еще четверть начала обескураженно кружиться и кашлять. Человек десять запутались в собственных ногах и свалились на землю. Остальные просто никак не отреагировали на мою команду.

– Ну, что скажешь? - удрученно спросил я Демида.

– Я и говорю - молодцы! - с энтузиазмом воскликнул Демид. - Сразу чувствуется - элита вооруженных сил! Спецназ! Весь мир трепещет перед этими героями!

– Может, не возьмем их с собой? Мешаться только будут. Пусть сидят в своей крепости. Здесь их, по крайней мере, никто не трогает.

– Возьмем! - уверенно сказал Демид. - Еще как возьмем! Они покажут, на что способны!

– Дем, ну ты что? - спросил я Демида полушепотом на ухо. - Перебьют же их там, как кроликов. Людей тебе не жалко?

– А себя тебе не жалко? А Лурдес? А меня, в конце концов? Роль этих людей - отвлечь гвардию. Стадо буйволов, знаешь ли, очень успешно топчет даже львов. А основную работу сделаем мы. Мы сами. Тут нас никто не заменит.

– Ладно, - со вздохом согласился я.

Меня не оставляло чувство, что меня обманывают. Причем обманывают при помощи какого-то дешевого трюка, как последнего дурака. Но Демид уже высказал свое мнение на этот счет. И мне приходилось поступать так, как он сказал, - самообманываться и совершать дурацкие поступки.

– Да здравствует Бог Пчел! - гаркнул я. - Спаситель наш и защитник! Он нам поможет! Вперед, ребятки! Победа будет за нами!

Ворота Цитадели поднялись, напутствовав нас в дорогу ржавым визгом. Армия диссидентов выступила в свой первый боевой поход.

* * *

– Ать-два, левой! Ать-два, правой! - командовал я, пока мое горе-войско двигалось вдоль по улице. - Строй держать! Равняться на затылок впереди идущего!

Ни малейшего значения эти команды не имели. Большая часть моих вояк вряд ли когда-нибудь могла отличить левую ногу от правой. Просто я играл в дурацкие игры. Добросовестно старался выглядеть главным идиотом, командующим идиотическими войсками.

Как я и ожидал, через город нас пропустили беспрепятственно. И только когда мы подошли вплотную к Обители Закона, мы поняли, что нас здесь уже ждут.

Обитель Закона представляла собой огромное здание, выстроенное по проекту лично Вальдеса Длиннорукого. Кроме унылой уродливости, подобающей всякой тюрьме, она отличалась почти полной неприступностью. Высотой Обитель была в пять этажей, но окна, забранные деревянными решетками, начинались только на уровне третьего этажа. Ниже стена являлась сплошной гладкой поверхностью, составленной из хорошо подогнанных друг к другу и отшлифованных огромных камней. Ни влезть на такую стену, ни протаранить ее не представлялось ни малейшей возможности. Я думаю, даже артиллерийский снаряд отскочил бы от нее.

Теоретически в качестве слабого места могли выступать ворота Обители. Я даже помню, что раньше - в тот день, когда мы с Анюткой и Флюмером бежали из Обители, - здесь стояли два стражника. Но с тех пор многое изменилось. Вальдес понял, что шутить с нами не стоит. Он пустил в действие все меры безопасности. Потому что ворот в этом здании больше не было. То место, где они некогда находились, было заложено все тем же самым камнем.

Наверное, теперь инквизиторы приходили в свою крепость при помощи подземного хода.

Я на всякий случай пнул по стене ногой. Кладка стояла надежно и рушиться от моего удара не собиралась.

– Дема, - сказал я задумчиво, - твой Пчелиный Бог держал нас за лохов. Что будем делать?

– Обернись, - сказал Демид, - и ты все увидишь сам.

Я обернулся и увидел. Впрочем, я уже и слышал все - до того, как обернулся. Очень мне был знаком этот железный лязг. Из улиц, окружавших Обитель Закона, не спеша вываливались отряды гвардии. Впереди топали пешие гвардейцы, прикрытые длинными щитами и вооруженные копьями. За ними трусили всадники в железных шлемах, с мечами наголо. Крыши ближайших домов ощерились острыми болтами арбалетчиков. Нас обложили по всем правилам. Единственный остающийся путь вел вертикально вверх - в стерильно голубое небо Кларвельта.

– Ты-то улетишь… - сказал я грустно. - А мне что делать? Гореть? Лучше бы я умел перевоплощаться в большую кучу дерьма. Вонючую. Тогда бы меня никто не тронул…

– Сухой навоз хорошо горит, - почему-то заметил Демид. Совершенно бестактно, кстати.

Резкие отрывистые команды уже проносились над отрядами гвардейцев. Копья устремились вперед. Арбалетчики закрутили рычаги своих смертоносных машинок. Непобедимая гвардия Вальдеса двинулась на нас, медленно сжимая железное кольцо.

Как ни странно, это не испугало диссидентов. Наоборот, они оживились, залязгали своим оружием и начали шустро перестраиваться, выдвигая вперед бойцов в тяжелых латах и пряча за щитами лучников и арбалетчиков. Хайнрих командовал довольно толково. Диссиденты выглядели не удрученными - скорее радостными, словно не сомневались в своей победе. Я поднял глаза выше и увидел причину их радости. С неба медленно опускалось желтое облако, принявшее форму остроконечной стрелы. И острие это было нацелено на ряды гвардии.

Бог Пчел. Похоже, он сам собирался поучаствовать в кровавой забаве. Что ж, это было весомым аргументом в нашу пользу.

Я не успел сосчитать все наши «про» и «контра», потому что командиры обеих армий скомандовали наступление и началась кошмарная рубка. И через несколько секунд я уже бешено работал своим копьем, пытаясь прожить еще хоть несколько минут.

Диего Чжан давал мне уроки работы с шестом. Конечно, китайский шест - это не копье, но думаю, что работал я здесь не хуже других. Во всяком случае, пять или шесть противников уже почувствовали это на своей шкуре и теперь валялись вокруг меня, мешая своими тушами подойти ко мне остальным. Демид рядом орудовал мечом - тоже не без сноровки, хотя и как-то чересчур деликатно, стараясь не убивать людей. Цзян я не видел. Она, оборотень хитрый, снова куда-то делась. А вот Пчелиного Бога я видел хорошо. Наблюдал воочию шевелящийся ковер жалящих насекомых, покрывающий шкуры несчастных лошадей. Лошади обезумели - ржали, метались от боли, сбрасывали своих наездников и топтали их копытами. Всадники с дикими криками срывали латы, под которые забрались пчелы. Каша из конских и человеческих тел кипела, бурлила на площади перед Обителью Закона и варила смерть…

Пока мы сражались с противником на равных. Но я знал, что долго это продолжаться не могло. Бог Пчел должен был оставить поле боя. Как известно, пчела погибает после того, как ужалит. Убивая, Бог Пчел исчерпывал свое собственное тело. До каких пределов это могло продолжаться? И какой смысл вообще имело наше сражение? Десятки трупов уже устилали площадь, а мы ни на шаг не приблизились к нашей главной цели - освобождению Лурдес.

Удары, удары, удары… Без сомнения, основной Удар гвардии был направлен именно на нас, двоих демоников - меня и Демида. Пока нас спасало то, что невероятная толчея узкого пространства мешала подойти к нам больше чем двум пешим противникам сразу. Но силы мои были уже на исходе. Мне не хватало воздуха. Кровь покрывала мою одежду - не знаю уж, чья - моя или убитых мною людей. Демид выглядел не лучше. Пару раз он даже упал, но все же успел увернуться от направленного на него оружия и встать на ноги. В воздух поднимались маленькие жужжащие смерчи, собирались в облачко - это Пчелиный Бог уходил с поля брани, истощенный, наверное, до последнего предсмертного предела.

Гиканье и топот копыт раздались издалека, потом приблизились, и вот из бокового проулка вылилась лава свежих конников гвардии. Они, не останавливаясь, помчались к Обители Закона, топча людей и сбивая их с ног - чужих ли, своих - неважно. Их целью были мы двое.

Они уже почти достигли нас, и я успел осознать, что делать что-либо совершенно бессмысленно, что через несколько секунд нас взденут на копья и порубят мечами. И тут что-то дернуло меня за плечи и поволокло вверх с такой скоростью, что желудок мой сжался, готовясь исторгнуть съеденное на завтрак. Я крепко зажмурился и задышал глубоко.

Я стремительно несся вверх, ноги мои болтались в воздухе, рука все еще сжимала копье. Арбалетные болты свистели внизу, но не успевали догнать меня.

Вот это каково - летать. С непривычки - жутко неприятно. Демид тащил меня вверх, как орел - пойманного барана.

– Мигель! - прокричал Демид мне в ухо. - Цзян удалось пробраться в Обитель! Она открыла для нас одно окно! Видишь?

Я с трудом приоткрыл правый глаз. Мы отлетели довольно далеко от здания, и все же я увидел, что одно из окон на четвертом этаже не блестит стеклами, а зияет черным пустым прямоугольником.

– Вижу! - просипел я.

Демид вдруг помчался вперед и вбок, потом спикировал вниз метров на пять и остановился так резко, что я едва не вывалился из его рук. Он постоянно маневрировал, чтобы не дать арбалетчикам прицелиться.

– Я вброшу тебя в это окно! - крикнул он. - Прямо сейчас. Выкинь свое копье - оно тебе будет только мешать!

– Ты пойдешь со мной?

– Нет. Будете ты и Цзян. Она хорошо знает Обитель!

– Что я там буду делать без оружия?

– Ты - демоник, Мигель! Используй свои способности!

– Это дурь, а не способности!…

– Это очень хорошие способности! Ты - боевая машина, Мигель! - Демид уже несся к Обители Закона, и серая ее стена наплывала на меня, заслоняла весь мир. - Покажи им всем! Сожги к черту этот гадючник!

Он на секунду притормозил у окна и вбросил меня внутрь. Не знаю, как я не переломал себе кости. Но все же умение группироваться крепко было вбито в мою голову. Голова, как и положено, автоматически дала правильную команду телу, а тело смягчило приземление руками, кубарем покатилось по полу и вскочило на ноги, готовое обороняться.

Обороняться пока было не от кого. Пара стражников - то ли мертвых, то ли просто вырубленных - валялась на полу. Цзян в кирасе и шлеме, с мечом в руках, стояла у двери. Левое плечо ее было обмотано тряпкой, через которую просачивалось кровавое пятно.

– Цзян! Ты знаешь, куда нам идти?

– Двумя этажами ниже. Все заключенные находятся там.

– Лурдес - не простая заключенная! Она может быть в другом месте!

– Пошли! Хватит болтать!

Цзян выскочила из комнаты и помчалась по коридору. Я, прихрамывая, побежал за ней. Похоже, что я был самым неосведомленным в нашей команде демоников. Теперь я был уверен, что Цзян и Демид заранее обговорили план действий. Ага… Я припомнил, что Цзян исчезла еще на полпути к Обители Закона. Сразу пошла в подземный ход, уже известный ей? Можно не сомневаться. Она уже несколько дней тусовалась под видом гвардейца и вызнала многое об инквизиции. Зачем же тогда нам нужно было идти к глухим стенам Обители и устраивать это кровавое месиво? Зачем мы подставили под мечи слабых диссидентов?

Мне все более казалось, что главным режиссером действия был сам Демид Коробов. Эти танцы с Пчелиным Богом… Дурацкие слова о том, что всем нам нужно быть дурнями… Появляющаяся и исчезающая Цзян…

Почему Демид все время выталкивал меня вперед - на самое острие атаки? Выталкивал, не объясняя ничего и тем самым подвергая смертельной опасности? Хотел избавиться от меня? Желал, чтобы меня поскорее убили?

Мы промчались по четвертому этажу без особых препятствий. Видно было, что Анютка уже неплохо поработала здесь. Двери - сплошь взломанные. Тела стражников и инквизиторов, прислоненные в сидячем положении к стенам, с вывернутыми карманами. Я начинал побаиваться этой маленькой китайской девочки. Что они там с ней сделали, в своей Англии? Превратили в профессионального убийцу без страха и упрека?

Не было у меня времени задавать вопросы. Мы достигли каменной лестницы и сбежали по ступеням на два этажа вниз. Нас остановила дверь. Тяжелая дубовая дверь с полукруглым верхом была заперта - судя по всему, на засов изнутри. Цзян по инерции возбуждения пару раз стукнула в нее плечом. Бесполезно.

Я плюхнулся на пол и вытянул ноги. Чувствовал я себя так, словно только что установил новый мировой рекорд по бегу с барьерами.

– Вставай, Мигель! - сердито сказала Анютка. - У нас нет времени сидеть. Сейчас почти все силы инквизиции там, на площади. Но скоро они могут узнать, что мы здесь, и тогда они придут сюда и будут нападать на нас и могут убивать нас.

Даже по- кларвельтски она умудрялась говорить с легким китайским акцентом.

– Ну, встану я, и что с того? - медленно сказал я, растягивая драгоценные секунды отдыха. - Ты думаешь, я выломаю эту дверь? Да ее и слон не свернет.

– Я поняла. Ты устал. - Цзян неожиданно опустилась рядом со мной на колени, осторожно дотронулась до моей куртки, насквозь пропитанной кровью, а потом начала развязывать тесемки тонкими сильными пальцами. - Милый Мигель, прости меня. Тебе достается здесь больше всех. Отдохни немного, Мигель. Я помогу тебе.

– Ты что, передумала? - пробормотал я, глядя, как она стягивает с меня куртку, за ней - рубаху и решительно принимается за штаны.

– Что - передумала?

– Ты все-таки решила заняться со мной любовью? Прямо сейчас?

– Я передумала. Я глупо сделала там, в сарае, что мучила тебя. Я займусь с тобой любовью, милый. Но не сейчас. - Анютка улыбнулась и дотронулась до моих губ легким поцелуем. - Не сейчас. Все надо делать в нужное время.

– Зачем же ты снимаешь с меня одежду?

– Я хочу посмотреть, есть ли у тебя большие раны. К тому же одежда не будет нужна тебе теперь. Я хочу сохранить ее. Ты наденешь ее потом.

– А что может случиться с моей одеждой?

– Она может сгореть. - Цзян стащила с меня последнее и теперь внимательно осматривала меня. Правда, мне показалось, что большее внимание ее привлекали не синяки и порезы, а нечто другое. - Сейчас ты встанешь и начнешь гореть. И ты сожжешь эту дверь…

Она трогала, поворачивала меня и проводила пальцами по моей коже. Она глубоко дышала и облизывалась. Выглядела она так, словно передумала еще раз и решила заняться со мной любовью прямо здесь и прямо сейчас.

Думаю, что я тоже облизывался. Я даже закрыл глаза. Я возбудился. Сердце мое стучало все сильней и мощными толчками рассылало по сосудам горячую кровь. Горячую… Кипящую… Раскаленную, как расплавленный металл! Я вдруг почувствовал себя как граната, из которой выдернули чеку.

– Отходи скорее! - завопил я, сжал кулаки и стиснул зубы, стараясь сдержаться из последних сил.

Цзян испуганно прыгнула в сторону, схватив мою одежду в охапку. И тут же я взорвался, освободив то, что накопилось во мне за недели и месяцы постоянного безысходного напряжения. О Боже, никогда я не представлял, что может существовать такое безмерное, безумное удовольствие! Оргазм показался бы серой мышью рядом с хищным тигром резкого, болезненного наслаждения, пронзившего судорогой все мое тело. Я открыл глаза и увидел, как протуберанец сияющего пламени, повторяющий форму моего тела, несется в воздухе. Он должен был разбиться о стену, растечься по потолку и полу, сжечь все живое, что находилось рядом со мной. Но я справился с ним. Я затормозил его полет. Время оцепенело, остановилось и бросилось прочь испуганной тенью, уступая дорогу моей огненной воле. Лавина пламени, исторгнувшаяся из меня, сжалась в шаровую молнию, совершила пируэт и вернулась ко мне. Она ударила меня в грудь. Я расставил руки и принял пламя в себя. Я проглотил его и распределил по всему телу. Это был мой огонь. Он бушевал во мне, он ждал моего приказа, чтобы снова вырваться наружу.

Я поднялся на ноги. Деревянный пол под моими ступнями обугливался на глазах, и тонкие (пока еще тонкие) струйки дыма поднимались от него.

– Уходи, Цзян, - произнес я. Слова давались мне с трудом, язык еле ворочался, клубы желтого пламени вылетали изо рта моего, как из пасти дракона. - Здесь будет жарко… Уходи скорее… Я сам…

– Мигель, но…

– Как… Как уйти отсюда?

– По этой же лестнице. Внизу она переходит в подземный туннель…

– Все. Уходи.

Я повернулся спиной к Цзян, лицом к двери. Я больше не думал о своей китайской девочке. Я знал, что она успеет уйти. Теперь я думал о Лурдес. Я должен спасти ее.

Я широко расставил ноги. Вытянул вперед руки. И разрешил своей ярости выплеснуться.

Дверь не просто сорвало с петель. Оглушительный взрыв разнес дверь на тяжелые дубовые доски и раскаленные обрезки железных полос. Он вколотил всю эту адскую шрапнель в пространство коридора и сшиб с ног десяток гвардейцев, ждавших меня по ту сторону. Волна жидкого раскаленного пламени текла от меня по полу и расстилалась передо мной. Ковровая дорожка для демонов.

Я сжал кулаки и переступил порог.

* * *

Я плохо помню подробности того, что последовало дальше. Наверное, побоище, которое я устроил в казематах Обители Закона, было слишком жестоким. Настолько жестоким, что подсознание услужливо вычеркнуло лишние детали, оставив в памяти только языки пламени, огненные шары, носящиеся в дымном воздухе, и мечущиеся фигуры людей, исходящих безумным криком. Выжил ли там кто-нибудь? Не помню. К счастью, не помню. Надеюсь, что часть людей успела уйти через подземный ход.

Зато я помню, что не нашел Лурдес. Ни на одном этаже ее не было. Я пробежал по всей Обители и вернулся даже на четвертый этаж, но поиски мои не дали ни малейшего результата. Если не считать того, что я сжег эту крепость.

Да- да, именно так. В какой-то момент в метаниях своих я обнаружил, что горит не только дерево, но и камень, из которого была сложена Обитель Закона. Бурый базальт стен полыхал так, как будто был каменным углем. Этого не могло быть, но это было. Коридор, по которому я бежал, превратился в раскаленную смертельную трубу. Обитель горела как деревянный сарай.

Я спасался бегством. Кубарем скатился по лестнице и едва не на четвереньках ввалился в подземный ход. Здесь не было никого и ничего, кроме стелющейся завесы удушливого дыма. Огонь диким зверем ревел наверху. Пламя моего тела погасло, выбившись из сил.

Я брел, задыхаясь, с трудом переставляя ноги и цепляясь за стены. Брел куда-то. Брел, пока не упал и не потерял сознание.

Еще на несколько минут я очухался, когда мы выезжали из города. Я лежал на повозке, укрытый тряпками, и тело мое колотила ледяная дрожь. Плохо помню тех, кто был рядом со мной, пожалуй, только Цзян. Моя голова лежала на ее коленях, она гладила меня по волосам и шептала что-то. Зато я хорошо помню зарево огня со всех сторон. Горела не только Обитель Закона. Горело полгорода. Языки огня доставали до неба. Догорающие хлопья танцевали над нами, как красные светляки, и падали на наши лица жирной черной сажей. Казалось, горит сама магическая субстанция искусственного мира.

Вот, оказывается, для чего я был нужен. Чтобы сжечь Светлый Мир.

Глава 7

Я приходил в себя целую неделю. Первые дни я лежал в полной прострации и плохо понимал, что вокруг меня происходит. Я узнавал Томаса Ривейру, который озабоченно щупал мой пульс, поил меня целебными отварами, прикладывал к моей коже противных пиявок - зеленых и красных и время от времени рассказывал мне рецепты мексиканской кухни - очевидно, для повышения аппетита. Помню Анютку, которая не давала мне сделать лишних движений, умывала и брила меня, кормила меня, а ночью спала со мной, согревала меня, мерзнущего, своим горячим телом. К сожалению, я был способен только на то, чтобы лежать Рядом с ней, обнимать ее и вздрагивать, когда мне снились плохие сны. Ни на что большее меня не хватало. Огонь выжег во мне всю мужскую силу. Приходил и Флюмер со сплошь обмотанной головой - только подпаленная борода гордо торчала из бинтов. Он говорил мне что-то о Пчелином Боге, о грозной армии повстанцев и нашей неизбежной победе. Еще я помню Рыжего Йохана с рукой на перевязи, излучающего оптимизм и неуемную энергию. Он настаивал на том, чтобы мне дали его лекарство «от всех болезней». «Правда, - говорил он, споря с Анюткой, - от ентого лекарства у него все волосы повылазят, зато выздровеет махом». «Нет уж! - смеялась Анютка. - С волосами я его больше люблю».

Когда я начал соображать лучше, я осознал, что ни разу не видел в своей палатке Демида Коробова. Наверное, он был очень занят. Я уже начинал говорить и мог бы попросить позвать его. Думаю, что он бы пришел. Но я не стал делать этого. Мне хотелось задать ему несколько неприятных вопросов. Но я знал, что не получу ответов на них. А может быть, я подозревал, что он все-таки ответит мне правду и она окажется намного хуже, чем ложь.

На четвертый день я с помощью Анютки поднялся на ноги и умудрился выйти из палатки, охая от боли при каждом шаге.

Мы находились в большом лагере. Внутри ограды, выстроенной из высоких и заостренных вверху бревен, стояло огромное количество палаток, шатров и просто навесов. Из кузницы раздавались удары молота. Это место сильно изменилось с тех пор, как я видел его в последний раз, но все же я узнал его. Еше недавно это было участком Рыжего Йохана, но теперь бывшая его территория увеличилась раз в десять. Количество боевых машин, стоявших рядами и закрытых брезентом, тоже заметно выросло. Люди - вооруженные и невооруженные - озабоченно проходили мимо меня. Среди них было немало рослых бородатых гвардейцев инквизиции. Что они-то делали здесь?

– Начальник Зверей заключил союз с теми гвардейцами, которые попались в ловушку в его лесу, - сказала Цзян. - Он морил их голодом три дня, а потом объяснил им, что представляет собой Вальдес. Эти люди с детства научены ненавидеть демоников. Для них было ужасно узнать, что Вальдес - сам демоник и вся его сила - только в этом. Томас сказал, что именно из-за Вальдеса Кларвельт пришел в такое плохое состояние. Они согласились, потому что это и так понятно. Томас пообещал им, что когда мы выловим Вальдеса, то сразу уйдем из Светлого Мира. И в мире наступит спокойствие. Они согласились воевать на нашей стороне.

– Воевать? - Я покачал головой. - Мы что, собираемся воевать? С кем?

– С Вальдесом. И его войсками.

– Зачем?

– Этого не избежать. Вальдес все равно скоро придет сюда.

– Господи! - застонал я. - Мы пришли, чтобы быстро и без лишней крови забрать Лурдес, а теперь, по-моему, мы вообще забыли о ней. Война! Кто придумал этот бред? Демид?

– Да нет, он тут ни при чем. Не думаю, что ему хочется войны. Просто так развиваются события. Кларвельт раскололся. Половина его людей не хочет больше слышать ни о Вальдесе, ни о Госпоже Дум. Сотни людей каждый день приходят сюда, чтобы освободиться от влияния Госпожи. Флюмер едва успевает творить свое заклинание. Этот лагерь, - Цзян махнула рукой, - только один из десятков лагерей, и он не самый большой.

– . А где Демид?

– Где-то… Я не видела его уже несколько дней - Анютка… - Я посмотрел Цзян в глаза. - Ты лучше знаешь Демида. Скажи мне честно - ты доверяешь ему? Он такой двуличный…

– Демид - абсолютно не двуличный! - заявила Анютка, порозовев от возмущения. - Он самый честный и добрый из всех людей, которых я знаю!

– Даже добрее меня?

– Ты считаешь себя добрым? - Цзян посмотрела на меня с прищуром. - Ты можешь быть очень жестоким, Мигель. Извини. Демид таким не бывает.

– Если он честный, так какого черта он лжет мне на каждом шагу? - обиженно спросил я. - Неужели я такой тупой, что не заслуживаю правды?

– Он не лжет тебе. Он просто сообщает тебе лишь ту часть информации, которую считает нужной. Я знаю не больше тебя и не возмущаюсь. Я воспринимаю это как естественный порядок вещей. Так необходимо - поверь мне, Мигель.

– Поверь тебе… - проворчал я. - Все вы заодно. Все, хватит на сегодня. Пойду полежу. Помоги мне дойти.

Весь остаток дня я мрачно молчал.

* * *

А еще через три дня я уже вовсю ковылял по лагерю без сопровождения Анютки. Более того, я всячески старался удрать от нее. Я хотел собрать хоть какую-то информацию, но мне все больше казалось, что цель всех остальных демоников - дать мне информации как можно меньше.

То, что я видел и узнавал, ужасно не нравилось мне. Вальдес со своими карательными отрядами уничтожил за последние месяцы треть населения и без того немноголюдного Кларвельта. Причем действовал он планомерно и беспощадно, убивая людей целыми регионами. Приговоры уже не читались, и виселицы не строились. Ни к чему была эта лишняя трата времени. Вальдес спешил. Людей, не способных сопротивляться воле Госпожи, сотнями загоняли в сараи, обкладывали сеном и сжигали. Единственное слово, которое подходило для всего этого, - ГЕНОЦИД. Впрочем, возникали еще и прямые ассоциации с гитлеровским фашизмом.

Все это было не только ужасно, но и в высшей мере нелогично. Выглядело это так, словно Госпожа не только не защищала свой мир, но и была заинтересована в том, чтобы он скорее разрушился и погиб. Что случилось с добрейшей Клементиной Шварценберг? Она окончательно выжила из ума?

Нашей части Светлого Мира еще относительно повезло. Напомню, что Кларвельт имел форму круга. Так вот, противоположный нам сектор был почти полностью опустошен. Об этом рассказывали немногочисленные люди, вырвавшиеся из огненного ада и сумевшие добрести до нас.

Естественно, что в жителях Светлого Мира все больше просыпался инстинкт самосохранения. Они хотели жить - несмотря на приказ Госпожи, что, мол, пора всем подохнуть. Они шли к нам толпами. По моим выкладкам, уже не менее половины оставшихся в живых обитателей Кларвельта собрались в округе, центром которой стала наша деревня. Флюмер со своими заклинаниями притягивал их как магнит. Откуда они узнавали про него? Большинство крестьян клялись, что их осенило провидение. Но мне что-то не верилось. Были у меня сильные подозрения, что провидение, или озарение, или еще что-то - это тихо нашептанные слова. Слова самой Госпожи Дум.

Это было удобно - собрать всех людей в одном месте. Очень удобно для того, чтобы уничтожить их одним ударом. Как убивают тапкой на кухне стайку тараканов, сползшихся к лакомому куску.

Я бродил по лагерю, а через пару дней уже и за пределами лагеря. Я наблюдал. Сотни, тысячи, десятки тысяч людей всерьез готовились к сражению. Не к войне - о какой войне могла идти речь? Сражение должно быть большим, страшным, но единственным. В этом были уверены все. Придет, мол. Вальдес со всеми своими силами зла, а мы победим их своими силами добра. А после этого испоганенный и запачканный Кларвельт снова станет Светлым Миром. И все такое… Детский оптимизм. Даже название дали будущему дню великого перелома - «День Очищения».

Разумеется, автором концепции победоносного блицкрига был Флюмер. Также разумеется, что истинное авторство сих радостных откровений приписывалось им Пчелиному Богу. Благо и Бог был под рукой. Квартировал он, судя по всему, где-то в соседнем с деревней поле. Прилетал регулярно, аккурат к молениям в его честь. Эффектных танцев, правда, больше он не устраивал, да и выглядел уже не столь впечатляюще - после побоища у Обители Закона размер пчелиной тучи уменьшился раза в два. Но это не мешало кларвельтцам истово верить в него, как еще совсем недавно верили в Госпожу.

Воспринимал ли я Пчелиного Бога как чудо? Да нет. Что ж тут удивительного - разумный рой пчел? Не более удивительно, чем поле хищных растений, пасущееся само по себе, или мясоверт с зубастым вентилятором вместо морды.

Я устал от чудес Светлого Мира. Тем более что в последнее время все это можно было назвать не столько чудесами, сколько несуразностями. Светлый Мир давно потерял свою прекрасную гармонию, сотворенную его создательницей, но теперь он на глазах терял остатки чего-то, что можно было назвать хоть малейшим смыслом. Светлый Мир расползался по швам. Он вел себя неопределенно, и ему больше нельзя было верить ни в чем. Обманутый своей Госпожой, мир сам стал сплошным, всеобъемлющим обманом. Он расплывался как гигантская, во все небо и землю, амеба. Он полз неизвестно куда, выпуская свои ложноножки, и нигде нельзя было чувствовать себя в безопасности.

Противно мне было все это - я всегда предпочитал иметь дело с чем-то определенным.

Еще недавно я был уверен, что Кларвельт разваливается по одной простой причине: Госпожа Дум сошла с ума, и мир ее потерял разум. Теперь же мне все чаще казалось, что подлая магичка находится в полном здравии. Просто она затеяла против нас что-то совсем уж отвратительное и пудрит нам мозги, пытаясь прикинуться душевнобольной.

Господи… Бедная Лурдес… Жива ли ты? Что ты делаешь сейчас в своей темнице? Веришь ли ты до сих пор, что мы спасем тебя?

Я уж и не знаю, верил ли я сам в это. Но старался верить изо всех сил.

* * *

– Завтра, - сказал Демид. - Все будет завтра.

– Что будет завтра?

– Великий день. День Очищения. Грандиозное сражение.

– Ты в этом уверен?

– Я это знаю.

– И что же, - спросил я, - на этом все закончится?

– Ничто не заканчивается никогда. - Демид невесело усмехнулся. - Всякое событие тащит за собой хвост - настолько длинный, что само событие может показаться чепуховиной по сравнению с ним. В геометрии судеб нет простых фигур. Ни прямых линий, ни всяких там треугольников. Вот спиралей, переходящих друг в друга, и интерферирующих окружностей - этого там до черта. Но самое неприятное завтра закончится. Завтра мы уже будем в своем мире. Среднем Мире.

Я нашел Демида сам. Выловил острым своим взглядом черную фигурку, выписывающую фигуры высшего пилотажа в блеклом небе. Покричал ему. Помахал руками. Демид соизволил спуститься ко мне. И теперь он вынужден был отвечать на вопросы.

– Зачем нам это великое сражение? - сказал я. - К чему оно нам? Чтобы напоследок убить как можно больше кларвельтцев? Чтобы оставить о себе в этом мире чернейшую память? Мы и так нагадили здесь достаточно.

– Это не наше сражение. Это ЕЁ сражение. Нам оно и даром не нужно. Но мы будем сражаться, потому что такова ее воля, а мы находимся в ее мире. Нам этого не избежать. Если ты вышел на боксерский ринг, не рассчитывай, что все обойдется партией в шашки.

Мы сидели на окраине деревни, бывшей мирной деревни, обезображенной частоколами военных лагерей. Сиреневые прямоугольники аррастровых плантаций, расплодившиеся в последнее время в невероятном количестве, ползали по гладким зеленым бокам холмов. Судя по их необычной скорости и лихим виражам, они устроили между собой гонки. Соревновались, кто быстрее дожрет остатки травы на полях, а вместе с ними - и всю живность, попадающуюся на пути. Аррастра спешила жить. Может быть, чувствовала, что жить ей осталось недолго? Как и всем нам.

Желтое облачко Пчелиного Бога висело над нами. Наверно, подслушивало наш разговор.

– И какие же у нас шансы?

– А никаких! - сказал Демид с неожиданной веселостью. - Надерут нам холку. Хорошо надерут! Вероятно, со смертельным исходом.

– Шутишь?

– Шучу, - с сожалением согласился Демид. Выглядело это так, словно он надеялся, что хоть на этот-то раз его пришибут до смерти.

– Все шутишь… - констатировал я. - Знаешь что? Меня не оставляет ощущение предательства.

– Правильное ощущение, - сказал Демид. - Вся эта история - сплошное предательство.

– Я про тебя говорю, - громко сказал я, поднимаясь на ноги. - Это ты,меня предал. Всех нас предал!

– И в чем же выражается это предательство? - поинтересовался Демид, холодно сощурив глаза.

– А как раз в этом завтрашнем великом сражении! Я не верю, что кто-либо, какая Госпожа-разгоспожа она бы ни была, сумел навязать тебе свою игру! Это нужно именно тебе! Ты хочешь поиграться! Красиво рубить вражеские головы своим волшебным мечом. Ну правильно… В магических сказках должен быть выдержан канон. Небось Толкиена любишь?

– Толкиена? - пробормотал Демид. - При чем тут Толкиен? Толкиен - это не жизнь. Я люблю ZZ-Top. Я люблю Мади Уотерса. Люблю модерн-джаз. Почему в этом гребаном мире нет нормальной музыки? Завтра же я пойду в кабак, где играют живую музыку, и надерусь там водки. Я перегрелся, Мишка, так тебя и растак. Я перегрелся…

– А Лурдес? Ты совсем забыл про нее? Ты не думаешь, как она страдает? Плевать тебе на нее, да? Уже списал ее как отработанный продукт?

– А, Лурдес… - Демид поднял на меня помутневшие глаза. - Лурдес. Не дергайся, парень. Будет тебе завтра Лурдес. Увидишь ты ее. Гарантирую. Не зря ж мы тут время просираем…

– Просираем?! - Я бешено метнулся к Демиду, пытаясь схватить его за грудки. Но он оказался быстрее. Выскользнул из моих рук и взмыл в небо со скоростью маленькой баллистической ракеты. Сделал в небе пару мертвых петель и растворился в выморочной атмосфере Кларвельта.

Он не хотел со мной драться. Знал прекрасно, что биться я буду всерьез и ему придется всерьез обороняться. И тогда придется слегка покалечить меня - лучшего своего бойца. Потому что, как бы хорошо я ни дрался, по сравнению с Демидом я был просто карапузом из песочницы.

Он берег меня для завтрашнего.

– Сука! - громко сказал я по-русски. - Какая же ты сука, Демид!

– Сука?… На русском языке это, кажется, означает «самка собаки»? - спросил старый голос за спиной.

– А ты что, знаешь русский язык? - поинтересовался я.

– Знаю. Когда-то я говорил на русском намного лучше. В пятидесятых годах. Тогда я еще не был профессором. Я был просто молодым ученым, и поэтому все, на что я был пригоден, - валить лес под Хабаровском. В рамках советско-китайской интернациональной дружбы. Было такое…

– Слушай, Ван. - Я повернулся. - Зачем вы притащили меня сюда?! По-моему, вы прекрасно справляетесь без меня. Я только совершаю дурацкие поступки и путаюсь у вас под ногами…

– Ты - самый важный и незаменимый здесь из всех нас, - спокойно произнес Ван Вэй. - Демид так думает. И я тоже так думаю. У тебя - особая роль.

– Плевать на Демида! Но ты-то зачем меня обманываешь?

– Я тебя обманываю? - Ван недоуменно качнул головой. - О чем ты, Мигель?

– Помнишь День Дьявола?

– Помню.

– Тогда Демид тоже только и талдычил, что я - самый главный. Я чуть не загордился. А на самом деле какова была моя роль? Самая ничтожная. Всем командовал Демид.

– А кто убил большого земляного демона? Кто проткнул кинжалом его сердце? Кто изгнал его обратно во Врата Дьявола?

– Ну, я, - признал я неохотно.

– И это - ничтожная роль, по-твоему? Без тебя нам не стоило бы и затевать то дело. Главная роль - не у того, кто командует. Поверь мне, Мигель. Главная у того, кто исполняет. Причем именно у того единственного, кто только и может исполнить это действие. Ибо на него указал золотой перст Небес.

Ван сидел на земле, скрестив ноги. Выглядел он неважнецки. И без того маленький и тощий, он усох за то время, пока я его не видел, раза в полтора. Казалось, подуй легкий ветерок, и он разлетится по воздуху призрачным желтым облачком.

– Это ты - Бог Пчел? - спросил я.

– Да. Откуда ты знаешь?

– Хоть и тупой, но догадался. Осенило меня, когда вы танцевали небесные танцы с Демидом. Кто, кроме тебя, еще так хорошо владеет школой Багуа-синь?

– Это не Багуа-синь. Это другая школа. Тайди-сянь мынь. Это особая школа. Врата Великого Земного Бессмертного.

– Тогда не «мынь», а «мэнь», - заметил я, припомнив немногочисленные уроки китайского языка, преподанные мне Диего Чжаном. - «Ворота» - это называется «мэнь».

– Мынь! - произнес Ван и улыбнулся. Глаза его утонули в сеточке добродушных морщинок. - Мэнь - это на пекинском диалекте. А я - из провинции Гуандун. Я - южный китаец.

– А! Так бы сразу и сказал! - произнес я радостно. - Обожаю южных китайцев! Даже если они притворяются пчелками.

Нравилось мне разговаривать с Ваном. Не то что с Демидом.

Глава 8

Все. Свершилось. Демид, как и положено, оказался провидцем. День Очищения пришел. Наверное, гвардия могла бы застать врасплох повстанцев Светлого Мира - подпалить их брезентово-деревянные лагеря ночью, а потом перебить в поднявшейся суматохе. Но Госпожа рассудила по-своему. Ей хотелось выдающегося, эпохального, грандиозного боя. Наверное, она так же, как и диссиденты, хотела показательной победы добра над злом. Только ее добро и зло и наше добро и зло имели противоположные полюса.

Черт бы тебя побрал, Клементина Шварценберг! Может быть, когда-то, сотни лет назад, ты была действительно хорошим человеком. Но теперь ты превратилась в труп, сосущий жизнь из живых.

– Томас, ты тоже будешь убивать? - спросил я. - Ты, кажется, был против того, чтобы убивать обитателей Светлого Мира? Ты сказал мне, что они - такие же люди, как и мы с тобой. Я запомнил твои слова, Начальник Зверей. Я много думал об этом. И знаешь, что я скажу? Ты прав, парень.

– Я не хочу убивать, - сказал Томас Ривейра. - И я не буду убивать. Я не позову своих диких зверей из леса на помощь. Пусть все будет так, как будет. Плохо все получилось, Мигель. Я думал, что будет лучше.

– Почему же у тебя в руках меч?

– Я буду обороняться. Не хочу умереть как курица, которой отрубают голову. Но нападать я не буду.

– А я не буду перевоплощаться, - сказала Цзян. - Хватит прятаться. Буду работать в своем обычном виде. И тоже постараюсь никого не убить.

Я хмыкнул. «Работать»… Хорошее словечко. Впрочем, я вполне понимал Анютку, избегающую патетичного слова «сражаться». Именно так оно и было - для нас эта страшная сказка была всего лишь работой. Неприятной работой, которую нам хотелось выполнить побыстрее. Желательно также было не слишком запачкаться в процессе этой работы.

– Я вообще не хочу принимать участия в этой мясорубке, - сказал я. - Не потому, что я трус, а просто свинство все это. И гореть я, само собой, не буду. Нет, пожалуй, одно исключение может быть. Если мне повезет и я доберусь до длиннорукого подонка Вальдеса, я загорюсь. Просто не смогу сдержаться. Буду поджаривать его со всех сторон, пока он не скажет, куда дел Лурдес.

– Какие вы, однако, у меня тут высокоморальные личности собрались! - ухмыльнулся Демид. Он стоял чуть в стороне от меня - очевидно, с учетом вчерашнего инцидента. Побаивался, что я снова на него наброшусь. - Ну что ж… Пожалуй, из солидарности с вами сегодня я не буду летать. Наверное, так и безопаснее будет. Лучше работать в куче-мале, чем высовываться и подставлять себя под стрелы.

Тоже собирается «работать». Похоже, словечко входит в моду.

– А ты, Пчелкин Бог? - Я повернулся к Вану. - Ты тоже?

– Тоже. Сегодня я останусь человеком.

– А как же аборигены-диссиденты? На кого они будут молиться? Кто будет вселять в них дух победы? Нехорошо как-то с твоей стороны - в трудный момент бросать свою паству!

– Это уже не имеет значения. - Ван вытянул руку в сторону войск, выстраивающихся в боевом порядке. - Уже не мы командуем ими. Не мы и даже не Вальдес, хотя он и считает, что он здесь самый главный.

– Кто же ими командует? Она?

– Она. Госпожа.

– Она контролирует только свои войска.

– Она контролирует все, - сказал Ван.

Демид бросил на китайца недовольный взгляд, словно Ван сболтнул что-то лишнее - то, чего мне не было положено знать. В ответном взгляде Вана читалось: «Отвяжись, сэньшен, я сам знаю, что делаю».

– Но эти… диссиденты… - сказал я в некотором замешательстве. - Они же больше не подвластны Госпоже.

– Иллюзия… - Ван неопределенно помахал в воздухе руками. - Светлый Мир, в сущности, уже сворачивается. Трудно сказать, что здесь сейчас настоящее, а что - хорошо изготовленное надувательство. Ты чувствуешь этот запах, Мигель?

– Да. Пованивает изрядно.

Запах витал в воздухе уже несколько дней, но сегодня он стал особенно сильным. Странный запах. Тошнотворный и пугающий. Смесь трупной вони и чего-то искусственного, аптечно-химического, заставляющего глаза слезиться.

– Мне кажется, что этот запах свидетельствует о начавшемся разложении магической субстанции мира, - сказал Ван. - Как ты считаешь, Демид?

– Может быть… - Демид неопределенно хмыкнул. - Можно принять в качестве рабочей гипотезы…

Мы стояли на холме, наблюдая за картиной, разворачивающейся на равнине. Возможно, так выглядела подготовка к великим сражениям далекого прошлого. Но, пожалуй, больше это напоминало компьютерную стратегию, чем настоящую жизнь. Войска обеих сторон были выведены на огромное ровное поле и теперь старательно выстраивали свои ряды, не обращая внимания на противника. Аррастровые плантации шустро уползали с поля боя - чувствовали, наверное, что здесь сегодня будет жарко и потопчут их почем зря. Их место заняли серые прямоугольники отрядов пеших воинов, отблескивающие стальными бликами оружия. Конная гвардия выстроилась широким полукругом в арьегарде. Рыжий Йохан разъезжал на грузовике, инспектируя готовность своей самодельной артиллерии. С другой стороны также наличествовали пушки - конструкции Вальдеса, а также броневики на пешем ходу. Светлый Мир изменился в последнее время. Он основательно вооружился. Приобрел неплохое оружие, чтобы сподручнее и надежнее угробить самого себя.

Совсем вдалеке виднелись высокие черные шатры. Походная ставка инквизиции. Где-то там, наверное, находится сам Вальдес. Эх, добраться бы до него поскорее…

– Нечего нам соваться в самую гущу боя, - сказал я. - Обойдем впятером с фланга и нападем на ставку инквизиции. Они там, наверное, чаи гоняют, в ус не дуют. Уверены в победе. Возьмем Вальдеса тепленьким.

– А что, это хорошая идея! - оживился Демид. - Голова у тебя неплохо варит, Мишка. Так и сделаем.

– Как ты думаешь, Лурдес там? В одном из этих шатров?

– Вряд ли. - Демид покачал головой. - Хотя кто знает…

* * *

Пока мы спускались с холма, битва уже началась. Обе стороны с гвалтом поперли друг на друга - одновременно, как будто кто-то невидимый дал им отмашку рукой. Догадывался я, кто этот невидимка… Кулаки у меня чесались добраться до ее закопченного трухлявого замка. Только не до этого пока было. Нужно было найти Лурдес и при этом умудриться выжить.

Легким наш путь назвать было трудно. Хотя мы и отклонились насколько возможно от центра боевых действий, фланг обойти нам не удалось. Одно утешало - там, куда мы попали, не было ни арбалетчиков, ни конников. Пока не было. Здесь шла тяжелая рукопашная с применением всех видов холодного оружия. Сверху, с холма, можно было еще найти некую упорядоченность в расположении отрядов. Здесь же, в гуще сражения, все представляло собой единую бурлящую массу людей, убивающих друг друга. Звериная ненависть была написана на лицах. Ненависть ко всем, желание убить всякого, кто встанет на пути. Теперь трудно было понять, кто принадлежит к армии повстанцев, а кто - к армии Вальдеса. Любой убивал любого. Что случилось с этими людьми, совсем еще недавно миролюбивыми и в общем-то по-детски безобидными?

Наша группа из пяти человек двигалась клином. Вбуравливалась в осатаневшую от ярости толпу как ледокол, раздвигала ее, прокладывая себе путь. Впереди шел лично я. Учитывая нежелание убивать несчастных кларвельтцев, оружие я выбрал себе самое что ни на есть гуманное. Не фаджету, конечно, - здесь от нее не было бы ни малейшего толка. Я орудовал огромной гладкой дубиной из крепчайшего дерева. Этакой бейсбольной битой полутораметровой длины и сантиметров двадцати в диаметре. Обратите внимание - простой деревянной дубиной, без всяких там шипов и прочих смертоносных штучек. Впрочем, всякому, кто попадался мне под руку, доставалось преизрядно. Я не церемонился. Не мог я различить, кто тут был наш, кто чужой - да простит меня Боже. Я просто сшибал с ног всех, кто бросался на меня с мечом, и шел дальше. Косил народ как траву.

Сами виноваты. Зачем нужно было лезть на такого миролюбивого громилу, как я? Ведь их же предупреждали! Сзади меня шел Томас - Начальник Зверей и орал во всю свою мощную негритянскую глотку: «Расступитесь! Пропустите нас! Если вы не будете на нас нападать, мы вас не убьем!» Томаса, как самого небоеспособного из всех нас, специально поставили за моей спиной. Я прикрывал его. Мы же, помнится, обещали ему благополучное возвращение домой. Ужасно было бы, если бы его, бедолагу, укокали в бою. К сожалению, пацифистские вопли Тома не приносили ни малейшего результата. Напротив, мы привлекали особое внимание. Каждый, в чье поле зрения мы попадали, стремился немедленно испробовать на нас свое оружие. Несчастные идиоты…

Демид и Ван двигались сзади, защищая Тома с боков. Я не видел, что они там вытворяли и удавалось ли им выполнять искреннее намерение не убивать никого. Но думаю, что со своей работой они справлялись. А как еще могло быть?

Пичужка Цзян замыкала наш «утюг». Надеюсь, что там, сзади, на относительно расчищенной территории, ей было полегче, чем нам. Конечно, бойцом она была отменным, но с учетом весовой категории нам нужно было беречь ее.

Вначале мы продвигались довольно шустро, и мне уже показалось, что вот-вот мы прорвем вязкую и опасную трясину дерущейся толпы и выйдем на открытое пространство к шатрам. Показалось… Скорость наша снижалась с каждой сотней пройденных шагов. Прошел час, второй… Я уже потерял счет времени. Мы засели крепко. Завязли по самую макушку.

Волны нападающих нахлестывали на нас и отступали. Я молотил дубиной как мельница, я уже выбился из сил, а черные верхушки шатров инквизиции застыли на месте - не приближались к нам ни на шаг.

В той части поля, где мы находились, мертвых было уже больше, чем живых. Трупы устилали землю, кровь хлюпала под ногами. Раненые страшно кричали, потому что некому было уносить их, и сражающиеся шагали прямо по ним. Никто не думал покидать поле боя или отступать. Слабых убили давно, выжили лучшие бойцы, и теперь они рубились между собой отчаянно и жестоко. Я не видел признаков разума в их глазах - остались только звериные инстинкты. То, что начиналось как сражение, перешло в смертельную грызню взбесившихся собак.

Возможно, мы все-таки пробились бы к ставке инквизиции. Но этого не понадобилось. Вальдес сам пришел к нам.

Я увидел, что, кроме большого водоворота толпы, образовавшегося вокруг нашей группы, в сотне метров поодаль появился другой водоворот. Отбившись от очередной парочки свихнувшихся стражников, я бросил быстрый взгляд туда, пытаясь определить, что там происходит. Десяток гвардейцев продвигался через стадо, прикрывая кого-то длинными щитами и вовсю орудуя мечами. Вдруг светлый ежик волос взлетал высоко над толпой и исчез. Вслед за этим чудовищная рука, подобная многометровому белому питону, выхватила из толпы крестьянина, вооруженного топором, и подкинула его в воздух - так, что он перекувыркнулся, совершил вынужденное сальто и приземлился брюхом точно на копье.

Вальдес. Его признаки. Ни с кем не спутаешь.

– Демид, ты видел? - проорал я.

– Да! Это Вальдес! - крикнул Демид, отбиваясь мечом от здоровенного детины в латах. - К нам идет!

– Думаешь, по наши души пожаловал?

– В любом случае не нам на помощь! Ты мечтал разобраться с ним, Мигель? Сейчас разберешься!

Мы вовсе уже прекратили всякое продвижение. Казалось, что вся ненависть поля боя сосредоточилась сейчас на нас, демониках. Демид сражался спиной к спине с Томом, Цзян - рядом с Ваном. Только я работал в одиночку. Демид и Ван орудовали мечами, Цзян - длинным гибким копьем, изготовленным на манер китайского и украшенным разноцветными тряпочками. Начальник Зверей рубился огромным, страшного вида топором.

Силы наши были на исходе. Все, кроме меня, уже были ранены. Почему мы не применяли наши демонические способности? Из-за обета, данного нами? Отчасти. Но главной причиной было то, что мы отупели, заразились болезнью свирепого безумия, охватившей всех, кто находился сегодня на поле. Нам уже все равно было - выживем мы или погибнем.

Черный конь прорвался к нам, едва не ломая ноги о трупы, и сшиб Вана мощной грудью. Оглушенный старик еще пытался подняться на ноги, слепо искал свой меч, вылетевший из рук. Демид бросился на помощь Вану, вышиб всадника из седла. Но гвардеец успел выстрелить из арбалета. Я видел, как стальной болт вошел в лоб старого китайца.

Ван умер сразу. Тело его около минуты лежало на земле и ничем не отличалось от остальных мертвых тел. А потом оно вдруг вспыхнуло синим светом, превратилось в полупрозрачный призрак и растаяло в воздухе.

Цзян стояла и ошеломленно смотрела, как последние следы нашего мудрого старика исчезают из Светлого Мира. Она опустила свое копье, она оцепенела, отключилась от окружающего. Она опасно замешкалась. Я увидел, как кривоногий мужик бандитского вида, с единственным уцелевшим глазом на располосованной страшной роже, подскочил к ней сзади и замахнулся мечом.

Я уже орал в полный голос и несся во весь опор к Анютке. «Цзян, сзади!!!» - голосил я. Демид взлетел в воздух, тоже спеша ей на помощь…

Одноглазый рубанул двумя руками с оттяжкой. Голова Цзян, милой моей Анютки, слетела с шеи, стукнулась о мою грудь, залив меня фонтаном крови, и покатилась по земле. Радостнейшая улыбка растянула физиономию урода, убившего Цзян. Так может улыбаться ребенок-дебил, удачно укравший конфету.

Удар моей дубины переломил его пополам. Я заплакал и бросил свое ненавистное оружие под ноги.

Анютка. Бедная моя Анютка.

Я не мог больше никого убивать. Не мог.

Демид приземлился рядом, и тут же на него набросились четверо. Не стоило ему летать. Он не успел сориентироваться. Он закрутился волчком, отражая удары, и тут же напоролся грудью на меч.

Я опустился на колени рядом с Цзян и взял ее за руку. Холод, безумный холод… Лед ее смерти заморозил меня до самого сердца. Я стоял на коленях и смотрел, как тело Цзян становится прозрачным и распадается на атомы.

– Мигель!… - прохрипел Демид. - Я должен… Должен сказать тебе…

Я повернулся к нему.

– Мигель… - почти беззвучно произнесли посиневшие губы Демида. - Лурдес… Она…

Это были последние его слова. Демид умер.

Я поднялся на ноги и побрел к последнему из оставшихся в живых наших - Томасу. Очередной кларвельтский убийца помчался мне наперерез, встал на моем пути, оскалился и выставил перед собой окровавленную саблю.

– Гы-ы! - радостно прогнусавил он. - Демоник! Убью!

Я сложил руки на груди и посмотрел в его глаза, налившиеся кровью.

– Ну, что же ты, придурок? - сказал я устало. - Давай руби. Чего ждешь?

Он смешался, как будто вдруг забыл, что надо делать в таких случаях. С полминуты он нерешительно топтался с ноги на ногу и вдруг отшвырнул в сторону саблю и с отчаянным воплем бросился прочь. Кто-то из последних уцелевших не глядя подставил копье, и мой несостоявшийся убийца с размаху насадился на него.

Не думаю, что он струсил. Просто ему приказали не нападать на меня. И этот факт был крайне неприятен для меня.

Меня берегли. Берегли для последнего, торжественного жертвоприношения.

Я брел к Томасу. Он стоял, не двигаясь. Всматривался, вслушивался во что-то не видное и не слышное мне. Опустил свой страшный топор. Его большие черные руки дрожали. Руки, измазанные кровью.

– Том, дружище, - сказал я. - Так получилось. Мы нарушили свое обещание. И нас убили.

– Ты слышишь? - спросил он.

– Слышу, - сказал я.

Я уже слышал. И даже видел. Черная лавина катилась на поле боя с горизонта. Неслась на нас с визгом, клекотом и хищным голодным ревом. Она достигла крайнего фланга и с хрустом костей обрушилась на людей - живых и мертвых, разрывая на куски теплое мясо, заглатывая все, что можно было разгрызть острыми зубами.

Тысячи, десятки тысяч лесных монстров. Легионы невероятных тварей. Ад открыл свои ворота и выплеснулся в умирающий Светлый Мир.

– Том, зачем ты это сделал? - еле слышно спросил я. - Они добьют всех, кто, может быть, выжил бы сегодня.

– Я этого не делал! - пробормотал Начальник Зверей. - У меня этого и в мыслях не было. Господи Иисусе, Святая Мария и двенадцать апостолов, что ж это такое творится! Я остановлю их. Загоню обратно в лес…

Он простер руки вперед и закричал. Пот и слезы вперемешку текли по его изможденному темному лицу. Он выкрикивал какие-то слова и взмахивал в такт им своим топором.

Кипящее месиво черных уродливых тел неслось на нас со скоростью курьерского поезда. Монстры и не думали останавливаться. Кожистые крылья оглушительно захлопали со всех сторон. Жуткая тварь, похожая на птеранодона, спикировала на Тома, разинув зубастую пасть. Откусила голову своего бывшего Начальника и захрустела ею на лету, пережевывая.

Бедный Томас Ривейра. Никогда он не вернется в свой ресторан в Калелье. Я брел по щиколотку в крови. Я мог бы включить конфорку и зажечь свое пламя, чтобы обезопасить себя, но я не делал этого. Ни к чему это было. Возбужденные жуткие твари летали, прыгали, ползали вокруг меня и пожирали трупы. Живых больше не осталось. Меня они не трогали - не просто не замечали, а старались обойти стороной, чтобы ненароком не нанести мне вреда ядовитыми колючками или острыми шипами панциря.

Я приложил руки рупором ко рту и крикнул:

– Вальдес! Где ты? Я не вижу тебя.

– Иду! - Сдавленный голос раздался из темной метели, образованной мечущимися в воздухе летучими мышами. - Я иду. Стой там и не уходи никуда.

Я ждал. Длинные руки раскидали стаю свистящих мясовертов, и появился Вальдес. Он двигался не спеша, зябко кутаясь в черный плащ. Он что-то жевал на ходу.

– Ты доволен, инквизитор? - спросил я его. - Ты должен быть счастлив. Скольких ты убил сегодня собственными руками?

– Какая разница!… Это все так, легкая закуска. - Вальдес выплюнул на землю кусок окровавленного мяса - недожеванного человеческого уха. - Главное блюдо у меня впереди. Я съем твое сердце, человек из Среднего Мира. А потом я сожгу тебя. И тогда я доделаю то, что мне предназначено сделать. Предписано звездами.

– Я сам убью тебя, людоед. Я еще не убивал людоедов. Ты будешь первым.

– Убьешь? - Его усмешка выглядела неровным бритвенным разрезом на безжизненной белой маске лица. - Как ты это сделаешь, Шустряк? Ты слаб. Те, кто пришел с тобой, были сильнее. И их уже убили. Сейчас твоя очередь.

Я промолчал. Молчал и он. Минута шла за минутой. Он стоял, рассматривал меня и не двигался. Все же побаивался меня? Или просто собирался с силами?

– Где Лурдес? - спросил я. - Куда ты дел ее, подонок?

– Лурдес?… - Мутный взгляд инквизитора плавал в волне безумия. - Какая Лурдес?

– Моя девушка. Лурдес. Ты украл ее.

– Кристина… Ее зовут Кристина. Когда-то я наказал ее. Хорошо наказал. Я думал, что она умерла… Она так кричала… Но я нашел ее снова.

– Это Лурдес, - упрямо сказал я.

– Кристина. Это Кристина. Она оказалась жива. Она притворялась другой. Снова хотела меня обмануть, дрянная девчонка. Она всегда лгала мне… Я дал ей все. А она изменяла мне с грязными мудехарами.

– Что ты сделал с ней, сумасшедший?!

– Я забрал ее. Забрал сюда. Я любил ее. Я хотел, чтобы она увидела все своими глазами…

– Она жива?

– Не знаю… - Вальдес махнул рукой. - Наверное, жива. Если я убью тебя, она останется в живых. Если нет - тогда не знаю… Послушай, Шустряк, почему она так лжива? Почему она всегда обманывает меня? Это несправедливо.

– Где она?

– В городе. Маленькая лживая сучка…

– Вот что, Вальдес, - решительно сказал я. - Я передумал. Я не трону тебя. Ты свихнулся окончательно, и ты мне больше не интересен. Я устал от всякого дерьма и особенно от тебя. Сейчас я пойду в город, найду девушку и уведу ее из этого мира. А ты оставайся здесь. На этом кладбище. Здесь, среди мертвецов, твое место.

Вальдес стоял и тупо таращился на меня. Мне показалось, что он утратил последние остатки разума. Уплыл в свои бредовые галлюцинации. Ну и черт с ним! У меня еще оставались дела в этом мире.

Я двинулся вперед, пинками прокладывая себе дорогу среди монстров. Конца-краю не было этой своре, пирующей на останках человеческого побоища. Аррастровые квадраты подползли к полю боя, желая урвать свою долю угощения. Местами они покрывали все шевелящейся фиолетовой массой. Неприятное чавканье неслось от таких мест, и я избегал их. Я медленно продирался через завалы, перелезал через груды трупов и обглоданных розовых костей. Мертвые улыбки скалились мне вслед. Отрубленная голова Рыжего Йохана попалась мне под ногу. Я перешагнул через нее и пошел дальше.

Я уже ничего не мог сделать для людей Светлого Мира. Они умерли. Но я надеялся, что Лурдес еше жива.

Я чувствовал это сердцем.

* * *

Когда я пришел в себя, я осознал, что уже иду по дороге, ведущей в город, и нахожусь километрах в четырех от места побоища. А еще я обнаружил, что Вальдес стоит впереди меня и закрывает путь. Стоит, как гигантский аист, на ногах, выросших на три сажени. Покачивает четырехметровыми руками, достающими почти до земли. И хищно облизывается. Меч лежал на земле, у его ног.

– Уйди, тварь, прошу тебя! - произнес я едва ли не умоляющим тоном. - Я же объяснил тебе, идиоту!…

– Ха-ха! - засмеялся он своим тонким нежным голосочком. - Человечек решил, что я сбрендил. Человечек решил, что великий Вальдес больше не опасен! Что он отпустит человечка и даст ему забрать девушку. Человечек - дурак! Но у него вкусное сердце! Я съем его.

Левая рука его легла на землю и поползла ко мне, извиваясь, как щупальце гигантского спрута, увенчанное человеческой кистью.

– Чего ты добиваешься, Вальдес? - крикнул я. - Этот мир уже почти погиб. Тебе нравится жить внутри трупа, могильный червь?!

– Я вернусь в Средний Мир. Вернусь победителем. Арабы были правы - звезды благоволят ко мне. Но они просчитались, рассчитывая убить меня вашими слабыми руками. Я приду на землю демоником. И убью всех мудехаров. Всех еретиков. Всех лжецов, а также тех, кто может стать лжецом. Очищу Средний Мир от скверны.

– Ты дурак, - сказал я, ехидно улыбаясь. - Для того чтобы тебе сохранить свои способности, нужно, чтобы Госпожа добровольно свернула этот мир. Если Светлый Мир просто погибнет, ты не получишь ничего. Я все знаю. Демид все рассказал мне.

– Все правильно, - промурлыкал Вальдес. - Все идет по плану. Я давно договорился с Госпожой. Осталось совсем немного. Я убью тебя, потом она свернет это гнилое болото… О, как мы будем развлекаться в Среднем Мире! Глупом, беззащитном Среднем Мире…

– С кем развлекаться?

– С ней. С моей любимой, обожаемой Госпожой!

– Но она же стара, как древнеегипетская мумия! В Среднем Мире она сразу умрет от старости. Рассыплется на кусочки.

– А вот и нет, человечек! - хихикнул Вальдес. - Ты не знаешь всего. Она не умрет. Не умрет!

Вальдес заболтал меня. Я утратил бдительность. Пока я тратил время на бессмысленный треп, его рука-щупальце подобралась ко мне и схватила меня за лодыжку.

Я заорал. Я дернул ногой, пытаясь освободиться. Опоздал, черт возьми! Вторая рука Вальдеса метнулась ко мне, обвила меня как удав, прижав руки мои к туловищу. Кости мои захрустели, грудная клетка сжалась в безвоздушный ком. Я еще умудрялся каким-то образом делать слабые вздохи, но не мог пошевелить и пальцем. Вальдес тащил меня к себе как спеленутую куклу, и голова моя беззащитно ударялась о камни на дороге.

Я сдерживался. Нельзя мне было спешить. То, что мне надлежало выполнить, необходимо было выполнить вовремя.

Я взлетел в воздух и закачался перед лицом Вальдеса, бледным как смерть.

– Ам-ам, - сказал он. - Хочу есть твое сердце. Но сперва перегрызу твое горло. Сладкое горло…

Он разинул пасть.

Я вспыхнул как куча сухого смолистого хвороста. Я выплюнул клуб раскаленного пламени ему в лицо. Огонь побежал по руке Вальдеса, спеленавшей меня. Побежал как по бикфордову шнуру.

Вальдес завизжал дико и отчаянно. Горящая конечность его начала разматываться с огромной скоростью. Но он не успел сбросить меня. Как только освободились мои руки, я обхватил шею Вальдеса и повис на нем. Прижался к нему всем телом, страстно, как любовник. Я желал, чтобы он познал жар моей страсти. Почувствовал его всеми потрохами.

Вальдес, хрипя, замолотил по моей спине своими кулачищами. Потом бросился бежать на своих ходулях, раскачиваясь из стороны в стороны. Я висел на нем, как маленькая бульдожка на огромном волкодаве. Он промчался по дороге два десятка шагов, потом споткнулся, зацепился одной ногой за другую и грянулся оземь. Я едва не потерял сознание от удара о твердый грунт. И все же я держался.

– Отпусти… - просипел Вальдес. - Больно… Больно…

– Это огонь воздаяния, - прошептал я ему в ухо. - Ты прожил плохую жизнь, Диего Санчес. У тебя будет много времени подумать об этом в аду. Это только начало твоего огня, Санчес. Большого огня…

Я разжал руки и откатился от него. Погасил свое пламя. С трудом поднялся на ноги. Досталось мне сегодня, ох досталось… Одежда моя сгорела, и было видно, что левое предплечье сломалось напрочь - согнулось под неестественным углом. Ребрышки мои тоже, похоже, того… Я плюнул на дорогу алой кровью. Беда… Надеюсь, драться мне сегодня больше не придется? В драке я не продержусь и полминуты.

Вальдес уже не горел, только обрывки одежды тлели, чудовищно воняя обуглившимся шашлыком. Он был еще жив, гнусный людоед, стонал и корчился. Выглядел он как жертва большого пожара. Он умирал. И мог умирать так еще долго - в невыносимых муках.

Не мог я видеть этого. Вальдес заслужил эти мучения, но вот не мог я просто так уйти, оставив его на дороге. Остатки гуманности вопили в моей душе и требовали обойтись с ним по-человечески.

Я поплелся к мечу, брошенному Вальдесом. Левая рука моя висела безжизненной плетью. Я наклонился, взял меч в правую руку. Потом подошел к Вальдесу.

– Будь ты проклят, инквизитор, - пробормотал я. - Ты снова заставляешь меня делать то, чего я делать не хочу.

Я воткнул меч в сердце Вальдеса. Великий Инквизитор дернулся в последний раз и затих.

Я повернулся и пошел по дороге к городу. Не оглядываясь.

Глава 9

В первой же деревне, встретившейся мне по пути, я подкрепился хлебом и сыром, а также выпил целый кувшин вина. Есть мне почти не хотелось, а вино подействовало на меня не сильнее, чем перебродивший квас. И все-таки я заставил себя проглотить все это, потому что знал, что путь мне предстоит долгий. Я смыл с себя копоть и нашел более или менее подходящую одежду взамен сгоревшей. Очевидно, эта одежда принадлежала стражнику, и выглядел я теперь довольно экзотично - длинная кожаная безрукавка с нашитыми пластинами из меди, начищенными и сверкающими как золото. Обтягивающие полосатые штаны с металлическими накладками на голенях. Широкий пояс с серебряной инкрустацией - пожалуй, слишком шикарный и дорогой для стражника. Но меня мало волновало, как я выгляжу. Некому теперь было на меня смотреть.

Еще я умудрился изготовить шину для сломанной левой руки и крепко забинтовал предплечье в лубок. Я даже нашел чью-то чисто застеленную кровать и попытался поспать пару часов, но в голову мне лезли такие кошмары, что встал я еще более разбитый.

Излишне говорить, что живых людей в деревне не было. Бегали только полтора десятка лесных монстров, опустив носы к земле. Вынюхивали, не остался ли случайно здесь кто-то в живых. На улицах я не раз натыкался на трупы - вернее, на то, что от них осталось. Останки, не доеденные лесными мутантами, теперь быстро погребались и закапывались в землю черными блестящими существами, похожими на жуков-навозников размером с крысу.

Кларвельт спешил хоронить своих мертвецов. Спешил избавиться от памяти о людях, что населяли его многие сотни лет и исчезли в одночасье. Людей в Кларвельте больше не осталось.

Ночью я все же поспал, устроившись прямо на траве у обочины дороги. Звери шныряли вокруг, но никто из них не тронул меня. Впрочем, я и не сомневался, что меня не должны трогать.

Я добрался до города только к следующему полудню. Я не узнал город. То, что не сгорело при пожаре, устроенном мной, теперь разрушалось на глазах. Работой по разборке домов занимались удивительные существа, с виду явно насекомого происхождения. Этакие муравьи двухметровой длины. Они шустро растаскивали строения на бревна и камни. Муравьи не были похожи на лесных хищников. Выглядели они мирно и деловито. Это было что-то новое.

Похоже, что Светлый Мир передумал умирать. Он возрождался - только в новом качестве.

Я хотел побеседовать обо всех этих удивительных метаморфозах с тем, кто только и мог быть главным их режиссером. С Госпожой Дум. Я шел к ней.

Демид говорил мне, что место, где обитала Клементина Шварценберг, представляло собой прекрасный замок снаружи и убогую темную келью - внутри. Демид ошибся. Когда я открыл дверь Дворца Дум и вошел внутрь, я оказался в месте настолько прекрасном, что самый роскошный дворец Среднего Мира показался бы рядом с ним дешевыми меблированными комнатами. Только все это великолепие не выглядело искусственным, созданным руками человека. Казалось, что сама природа вырастила малахитовые скалы-стены и колонны-сталагмиты из кварца, расставила вместо ваз огромные друзы из драгоценных топазов и изумрудов. Потолка сверху не было, и изумительно синее небо отражалось в кристальной воде, стекающей по нефритовым горкам. Яркая зелень лиан, красные и синие пятна цветов, источающих благоухание…

Сам воздух этого места приносил исцеление. Я шел по лабиринту и с каждым шагом чувствовал, как живительная сила растекается по моему телу. Тихая музыка звучала вокруг. Кто создавал ее? Может быть, цветы-колокольчики? Или так волшебно пели красивые птицы, сидящие на ветвях? Я поднимался по широким ступеням из гранита, я проходил через арки, оплетенные лозами плодоносящего винограда. Передо мной бежала белая кошка, показывая мне дорогу.

Госпожа Дум сидела на троне, образованном изогнутыми и отполированными толстыми ветвями старого дерева. Два павлина обмахивали ее хвостами. В руке Госпожа держала серебряный кубок. Холодная улыбка застыла на ее прекрасном лице. Самом красивом лице, когда-либо виденном мной. Таком знакомом лице…

– Привет, Мигель, - сказала Госпожа. - Ты задержался. Я давно жду тебя.

– Привет, Лурдес. - Я чувствовал себя вонючим оборванцем, по ошибке попавшим в рай. - Славненько у тебя тут. Как делишки? На родину не тянет?

– Ты не удивлен? Ты уже догадался, что Госпожа Дум - это я?

– Догадался… - проворчал я. - Поздно до меня это дошло, к сожалению. Только после того, как ты убила всех, кто пришел сюда со мной. Ты - не Госпожа Дум, Лурдес. В этом мире не осталось больше никого, кто мог думать. Теперь ты - Госпожа Мертвых. Ты убила всех людей в этом мире, Лурдес. Зачем?

– Вальдес испоганил этот мир. Испортил его так, что не имеет смысла что-то исправлять. Я создаю новый мир на руинах старого. Тебе нравится, любимый мой?

– Люди… Я спросил про людей. Зачем ты заставила всех своих людей убить друг друга?

– Это были не мои люди. Это люди старой маразматички Клементины. Она любила их… А для меня они были не больше чем говорящие куклы. Согласись, они вызывали раздражение своей непроходимой глупостью и жадностью.

– А куда делась Клементина Шварценберг?

– Ее убил Вальдес. - Лурдес отхлебнула напиток из бокала. - Я тут ни при чем, Мигель. Все сделал чертов инквизитор. Он нашел ее старый дневник - Книгу Сокровенных Мыслей. Он вычитал оттуда заклинание - как можно заменить создателя тонкого мира. Заменить против его воли и передать мир в управление другому. Бедная древняя Клементина… Она стала совсем тупой под конец жизни. Она даже не помнила, что у нее под кроватью валяются такие важные книги. Она только дрыхла, портила воздух и пускала слюни.

– Почему же Вальдес не забрал этот мир себе? Сам не стал его господином?

– Он не подходил для этого. Для того чтобы стать Господином или Госпожой, нужно иметь телепатические способности. Только телепат может контролировать мысли и действия созданных им существ.

– Тогда он нашел тебя…

– Он нашел меня в Среднем Мире. Он никогда не казался мне добрым, как бы ни пытался это изобразить. С самого начала я знала, что он - жестокий и хитрый ублюдок. Но я подыграла ему. Я сказала ему, что я - телепат и что я согласна помочь ему.

– Он хотел, чтобы ты, став Госпожой, добровольно свернула этот мир?

– Да. Разумеется. Только я хотела совсем другого. Как видишь, получилось по-моему.

– Как ты умудрилась обмануть его?

– Это было несложно. Вальдес был, в сущности, простаком. Его примитивные интриги можно было разгадать с полуслова. Он тупо верил в свое могущество и полный контроль надо мной. К тому же он был дико необразованным…

– А ты что, образованная? Ты даже в университете толком не училась…

– Я получила великолепное образование, Мигель! - Брови Лурдес сердито сдвинулись. - Ты по-прежнему считаешь меня шлюхой, не пригодной ни к чему, кроме лесбийского секса? Я много работала. За год я изучила курс лингвистики, который обычные студенты проходят за пять лет. Я очень талантливый лингвист, милый мой Мигель.

– Какое отношение имеет лингвистика ко всей этой истории?

– Самое прямое. Еще там, в Барселоне, Вальдес дал мне несколько книг. Он не знал, что это такое. Он не мог их прочитать. Они были написаны на смеси латыни и старого арабского. Немножко - на старонемецких диалектах. Я прочитала их. Когда я пришла в этот мир, я уже знала, что мне делать.

– Это были манускрипты Клементины Шварценберг?

– Да. Я оказалась способнее старой, выжившей из ума магички. Я расшифровала вербальные формулы древних заклинаний и поняла их закономерности. Уже здесь я смогла составить новые, более могущественные формулы. Теперь я могу построить мир, равного которому никогда не было и не будет. Мир, который будет действительно Светлым.

– Ты создашь других людей?

– Людей?! - воскликнула Лурдес, и гримаса отвращения появилась на ее лице. - Нет уж! Довольно с меня этих порочных полуживотных! Мой мир будут населять действительно разумные существа! Чистые, красивые и совершенные. Я буду любить их. Они будут любить меня. С людьми нельзя создать гармоничный мир. Клементина не учла этого, поэтому ее мир едва не погиб.

Я поднялся к трону Госпожи. Подошел вплотную к ней. Лурдес взяла мою руку. Прижала ее к своему лицу, вдыхая запах. Мой запах. Коснулась моей ладони языком.

– Мигель… Как славно, что ты пришел. Я так ждала тебя… Мы с тобой создадим лучший из миров. Мы будем жить вечно, наслаждаться нашим миром и друг другом…

– Ты ждала меня? - изумленно спросил я, глядя, как она облизывает мою ладонь. Соленую ладонь с мозолями от меча. Руку убийцы.

– Книги Клементины. Вы нашли их в моем доме в Барселоне?

– Да. Были там какие-то пергаментные рукописи.

– Конечно, их забрал Демид?

– Да. Не дал никому даже посмотреть.

– Я специально оставила их Демиду. Я хотела, чтобы вы нашли путь в Светлый Мир. Чтобы отыскали меня. Я не сомневалась, что Демид справится. Я знала, что ты придешь, Мигель…

Лурдес встала, поставила на хризолитовый столик бокал с напитком. Прикоснулась легким движением к плечу, щелкнула застежкой, и длинное платье из зеленого шелка с легким шелестом соскользнуло к ее ногам.

Я увидел ее изумительное, зовущее, такое знакомое тело. Я вспомнил, как в первый раз увидел ее на площади в старом барселонском квартале и как влюбился в нее. Я прикусил губу. Сердце мое окатило разъедающей кислотой боли.

– Я люблю тебя, Мигель, - сказала она. - Я всегда любила тебя. Ты создан для меня.

– Любишь?! - Я пытался отстраниться - деликатно, чтобы не обидеть ее. - Но ведь там, в Испании…

– Тогда я была слишком занята. Прости… Тогда я работала, чтобы создать счастливое будущее для тебя и для меня. - Лурдес завладела моей рукой и настойчиво положила ее ладонью на свою обнаженную грудь. - Ты слышишь, как бьется мое сердце, любимый? Ты ведь счастлив, да?

– Ты специально указала нам путь? Чтобы мы пришли сюда?

– Ну да, конечно! - Лурдес гладила себя моей рукой, возбуждаясь все больше. - Не думай об этом. Все кончено…

– Что кончено? - заорал я ей в лицо. - Ты заманила сюда не только меня! Ты притащила сюда Цзян, Демида, Вана! И ты убила их! Убила своих друзей!

– Друзей? - Холодная улыбка снова появилась на лице Лурдес. - Они никогда не были моими друзьями. Мой друг - только ты, Мигель. Других друзей мне не надо. Тебя же я не убила, правда?

– Лучше бы ты меня убила! - крикнул я и сжал ее грудь так, что она взвизгнула от боли. - Бесчувственная жестокая дрянь - вот кто ты!

Лурдес толкнула меня обеими руками с такой силой, что я потерял равновесие и кубарем покатился по ступенькам. Сломанная рука подвернулась, и в глазах моих потемнело от боли.

Очухался я оттого, что Лурдес лила на меня холодный сок из своего бокала. Она стояла на коленях рядом со мной, снова одетая в платье. В темных глазах ее были сочувствие и тревога.

– Мигель… Милый… - Она нежно приподняла мою голову, прикоснулась губами к моей щеке. - У тебя жар, любимый мой. Тебе больно? Прости меня, пожалуйста. Я так толкнула тебя… Я вылечу тебя, счастье мое.

– Зачем ты притащила сюда всех нас? - просипел я.

– Только так я могла избавиться от этой гнусной пиявки, присосавшейся к Светлому Миру. От Вальдеса.

– Сама ты не могла убить его?

– Не могла. Дура Клементина сделала что-то такое, что Вальдес остался недосягаемым для меня даже после ее смерти. Для того чтобы его уничтожить, нужен был кто-то из Среднего Мира. Ты убил Вальдеса. Что в этом плохого, Мигель? Почему ты сердишься?

– Ты думаешь, я счастлив в очередной раз стать убийцей? Ты хоть представляешь, сколько людей я вообще убил в Светлом Мире?

– По моим подсчетам, около трех десятков, - хладнокровно сообщила Лурдес. - Не так уж и много.

– Ах да… Ты же знаешь все, что происходит в твоем мире. Все контролируешь. А я-то, дурак, считал, что дальние крестьяне не подчиняются тебе…

– Когда Вальдес убил Клементину, дальние на некоторое время остались без контроля, - сказала Лурдес. - Они назвали этот день Черным. Трюфель рассказывал тебе об этом. Только он не знал о том, что уже через месяц я восстановила мысленную связь во всем Кларвельте. Об этом не знал никто - даже Вальдес. Это я научила Йохана производить машины и огнестрельное оружие. Я позволила Томасу Ривейре продолжать дрессировку своих лесных зверюшек. Позволила Флюмеру украсть Книгу Сокровенных Мыслей, чтобы он выучил заклинание неслышимости. Фальшивое заклинание, кстати. Я разрешила диссидентам действовать по собственному усмотрению. Я не могла слышать мысли демоников, но позволяла им делать все что заблагорассудится. Разрешила твоей китайской подружке Цзян нагло разгуливать по городу в виде начальника гвардейского отряда. Не позволила убить демоников раньше времени. Я делала все, чтобы события произошли именно в нужном мне порядке. Люди Кларвельта раскололись на два уравновешивающих друг друга лагеря. Они убили себя сами. Остальных убил Вальдес. Такова судьба. Так умирают изжившие себя миры…

– Не ври! - Я нашел в себе силы вырваться из рук Лурдес, подняться и заковылять прочь от нее. - Теперь только ты определяешь то, что делается в твоем мире! И, значит, в этом мире ты - главный убийца! Ты, Лурдес! Я не знаю, что ты построишь дальше. Но после того, как ты утопила прежний мир в крови, я не верю, что ты создашь что-то чистое! Тебе будет скучно без войны. Ты уже почувствовала вкус к убийствам.

– Успокойся, Мигель! - Глаза Госпожи медленно темнели, ноздри ее раздувались от гнева, но пока она сдерживалась. - Ты болен! Я вылечу тебя, и ты снова научишься радоваться жизни. Ты будешь счастлив…

– Не хочу, чтобы ты меня лечила! - закричал я, брызгая в бешенстве слюной. - Накачаешь меня какой-нибудь наркотической дрянью, чтобы я чувствовал себя счастливым идиотом! Не хочу!

– Что ты за глупости говоришь, милый? - Лурдес медленно приближалась ко мне, сжав кулаки. Лицо ее побелело до мертвенной бледности. - Ты же любишь меня… Скажи, что любишь меня…

– Я? Люблю тебя? - Я захохотал. - Да я ненавижу тебя! Ты не только изнасиловала и испоганила весь этот мир! Ты убила всех его людей без всякой жалости! Убила моих друзей. Ты не только убийца, но и предательница!

– Это ты - предатель! - взвизгнула Лурдес. - Я сделала все это для тебя! Только для тебя! Я так ждала тебя! Я верила, что мы будем жить здесь с тобой…

– Иди к черту, Лурдес! - сказал я, с трудом переводя дыхание. - Не буду я здесь жить. Не хочу существовать под твоей опекой, как Вальдес существовал при Клементине! Не хочу быть твоим любимым домашним животным! Создавай своих совершенных красавчиков, своих ангелов. Пусть они тебя и трахают!

– Убирайся отсюда немедленно, - тихо произнесла Лурдес. - Уходи, пока я не передумала. Иначе… Я не хочу говорить о том, что может быть иначе…

– И как же я могу это сделать? - поинтересовался я.

– Так же, как и все остальные. Ты должен умереть. Когда ты умрешь, душа твоя покинет Светлый Мир.

– И куда попадет моя душа?

– Откуда я знаю? Кто знает, каков путь странствий душ между мирами?

– Хорошо! - Я поднял руки. - С меня довольно. Убей меня.

– Я? Тебя? - Лурдес посмотрела на меня. На лице ее смешались боль и жалость. - Ты хочешь отравить мое существование здесь? Хочешь, чтобы я всю жизнь вспоминала, что убила того, кого люблю?

– Лурдес! - взмолился я. - Ради твоей любви ко мне, скажи, как все это закончить?

Она молча подошла к трону и извлекла из тайника какой-то предмет. Протянула мне. Я развернул тряпицу. В руках моих находился небольшой кривой кинжал, сплошь покрытый узорной вязью.

Нож Джаншаха. Я узнал его.

– Мигель, - шепотом произнесла Лурдес, - ты знаешь, что с этим делать?

– Да, - ответил я, почему-то тоже шепотом.

– Можно я тебя поцелую, Мигель? Пожалуйста!

Я кивнул головой. Лицо ее было горячим и соленым от слез, а губы - холодными. Она плакала и вздрагивала всем телом. В жизни у меня не было столь горького и страшного поцелуя.

Я должен был умереть сейчас. Но и она была обречена на смерть. На смерть в моем сердце. Поцелуй двух приговоренных к казни - что может быть страшнее?

– Я не могу тебя простить, Лурдес, - сказал я. - И никогда не смогу. Бог тебе судья. Отвернись, пожалуйста.

Она повернулась ко мне спиной. И в тот же момент я всадил кинжал в свое сердце.

Глава 10

Наверное, я перестарался. Забыл о том, что нож Джаншаха - магический артефакт, а не просто кинжал. Достаточно было нанести им легкий порез, и я оказался бы в Среднем Мире. Скорее всего, в Испании. Я же сдуру воткнул его прямо в свое разбитое, страдающее сердце. Наверное, я действительно хотел умереть - там, в Светлом Мире…

Конечно, меня выкинуло все в тот же Средний Мир. На планету, именуемую Земля. Только вот на Испанию это место мало походило. Скорее на Россию.

Я приподнял голову и оглянулся. Я сидел на берегу небольшой загаженной речки - такой, каковые на моей родине обыкновенно называют «вонючками». Сверху от меня находился заброшенный железобетонный мост, спиной я упирался в его основание. Вокруг меня валялись деревянные ящики из-под бутылок, сами бутылки, как целые, так и разбитые, старые тряпки, обрывки картона и осколки кирпичей. Присутствовало также большое количество разнообразного мусора, гниющих пищевых отходов и пожелтевших газет. Тошнотворный аромат витал в воздухе. С грустью мне пришлось констатировать, что выкинуло меня не где-нибудь, а именно на свалке. Если говорить точнее, на помойке.

Тут же, подтверждая мою научную теорию, появились четыре существа, которых с натяжкой можно было отнести к людям. Четыре бомжа. Всклокоченные бороды, желтые и седые нечесаные патлы, торчащие из-под вязаных шапок, побитых молью. «Армячишко худой на плечах, по котомке на спинах согнутых». Этакие наполовину люди, наполовину помоечные дворняги.

– Та то ж вын сидить, - залопотал один из них, показывая на меня грязным пальцем. - Хлопець дуже странный, говорил я вам. Той нож я у его узял…

Они дружно заговорили обо мне и о каком-то ноже, размахивая руками. Их язык я идентифицировал как украинский, а потому понимал из их речи процентов шестьдесят. Судя по всему, эти господа спорили, как лучше разделить добычу - то есть меня и мой нож.

Как- то некрасиво было все это -вот он я, сижу себе живой и невредимый, а меня делят. Это называется нарушением прав личности.

В своем здоровье я убедился, пощупав левое предплечье. Выглядело оно так, словно никогда и не было сломано. Ребра тоже не болели.

Словом, настроение у меня несколько улучшилось. Ура! Вырвался я наконец-то в свой родной мир! К тому же здоровенький, правда, изрядно голодный. Ну а бомжатник этот… Это не проблема. Сейчас разберемся.

– Эй, чурки! - крикнул я. - Вы по-русски волокете или нет?

Они дружно обернулись и посмотрели на меня, вытаращив почему-то глаза с изумлением. Может быть, они считали, что я мертв?

– Геть, живой! - сказал один из них. - О, хлопчик, та ты ж москаль!

– Да, я - живой москаль, - произнес я, бодро вскакивая на ноги. - Это что за место? В смысле, что это за город?

– А ты шо, не розумиешь? - ухмыльнулся бомж, продемонстрировав мне два замечательных коричневых зуба.

– Не знаю.

– Тю, дурной! - Мужик покачал головой. - То ж Кыив!

– Киев? - Я озадаченно почесал в затылке. А что, неплохо! По крайней мере, не Антарктида и не Новая Гвинея. - Значит, так, мужички-боровички. Быстренько отдавайте мне мой нож и считайте, что я вас простил.

– Я кий такий нож? - Бомж недоуменно развел руками.

Очень мне не хотелось дотрагиваться до него - уж больно вонюч он был. Но все же пришлось. Я схватил наглухо застегнутый ватник за грудки, приподнял мужичка и повесил его воротником на ржавый арматурный прут, торчавший из опоры моста. Мужик онемел от такого невежливого обращения с собственной драгоценной персоной. Молча висел и боялся шевелить руками и ногами.

– Сейчас ты будешь боксерской грушей, - заявил я. - Буду колбасить тебя, пока не выбью всю вонь. Или давайте мой нож.

Трое остальных тут же налетели на меня. Они вооружились палками, но это не принесло им военного успеха. Я уложил всех их носами в мусор и битое стекло.

– Ну, где нож? В последний раз спрашиваю, - сказал я, занося руку для удара.

– Вон у того, - прохрипел висячий бомж. - У Сашки.

– Который тут Сашка? - громко спросил я. - Сашка, быстро встань и иди сюда.

Сашка вскочил на ноги и, прихрамывая, подбежал ко мне.

– Руки подними! - скомандовал я.

Он поднял руки. Боже мой, как от него тащило гнилью! Задыхаясь от смрада, я обыскал карманы его фиолетовой болоньевой куртки и нашел свой драгоценный кинжал. Нож Джаншаха.

Слава Богу, никто из этих придурков не успел порезаться им. Представляю, какой сюрприз для Госпожи Дум мог бы тогда получиться - грязный киевский бомж в кристально чистом и обновленном Светлом Мире. Впрочем, Лурдес вряд ли стала бы долго церемониться с ним. Убила бы его в два счета. Для Лурдес - такой, какой она теперь стала, - человеческая жизнь стоила немного.

– Все. Hasta luego, cerdos[Прощайте, свиньи (исп.).], - буркнул я. - Счастливо оставаться, мушкетеры вторсырья.

– Эй, а как же я! - жалобно крикнул повешенный бомж на чистом русском языке. - Ты ж меня сымешь, товарищ, или как?

– Сам свалишься, - сказал я. В тот же миг как по заказу воротник ватника с треском оторвался и мужичок рухнул в кучу полуразложившейся свеклы.

Я ухмыльнулся, покачал головой и пошел своей дорогой.

* * *

Я догадывался, что эти бродяги собирались делить между собой. Мои сияющие одежды. В кожаной безрукавке с начищенными металлическими пластинами и зелено-полосатых, почти что женских лосинах с поножами, в серебряном поясе и.красных ботинках с длинными загнутыми вверх носами выглядел я, мягко скажем, экзотично. Меня можно было бы принять за артиста из фильма про средневековье, если бы не удушливый помоечный запах, разгоняющий прохожих на десять метров вокруг.

Я брел по улице и раздумывал, стоит ли мне ограбить какой-нибудь магазин, чтобы обзавестись небольшим количеством украинской валюты на первоочередные расходы. Но я не успел дозреть до криминального решения, потому что меня остановил первый же попавшийся милиционер (или полицейский? Не знаю, как уж там они называются на Украине).

Служитель закона остановил меня и четко произнес какие-то украинские слова, слегка морщась от моей вони.

– Простьите, - пробормотал я, придав своему лицу некоторое подобие западноевропейской улыбки. - Я нье говорит украиньски. Я ньемного говорит рюсски. Soy Espanol, amigo mio [Я - испанец, дружище (исп.).].

– Эспаньол? - Милиционер подозрительно осмотрел меня с головы до ног. - Испанец, что ли? Иностранец, да?

– Да, да! - Я радостно закачал головой. - Испаньес!

– Ваши документы, пожалуйста.

– Ньет! No tengo! [Не имеется (исп.).] Ньет документы! Все пропало! Мьеня били и крали! Мнье нужен помошш. Пожалюс-та! Посольство!

– Посольство? - Милиционер снова сморщился. - Сейчас разберемся. - Он приложил к уху портативную рацию. - Серега! У меня тут какой-то бомж-иностранец объявился. Посольство требует. Подгони свою машину на улицу Перша Травня, забери его. Что - в мою машину? Не повезу я его. Я ж тебе говорю - бомж натуральный! Всю тачку мне провоняет. Это по твоей части.

– Куда вы менья везти? - забеспокоился я. - Я есть Мигель Гомес, soy el ciudadano de Espana! [Я гражданин Испании (исп.).] Посольство! Посольство!

– Сейчас будет тебе посольство! - сердито сказал мент. - Стой тут и не дергайся. Значит, так. Если ты иностранец - позвонят в консульство или куда там надо, поднимут документы, и твои за тобой приедут. Испанцы - они люди богатые, они о своих заботятся. Только знаешь… Я таких вот «иностранцев» из подворотни каждую неделю встречаю. Все по-русски с акцентом болтают. А потом оказывается - бомжи, да еще с претензиями. Всякие бывшие артисты, министры, писатели, доктора наук, президенты сопредельных государств… Достали вы уже, шизофреники.

Меня привели в ментовку, записали кое-какие показания и усадили в «обезьянник» до выяснения обстоятельств. За решеткой, кроме меня, находился еще хмурый и небритый тип явно уголовной внешности. Он поинтересовался, нет ли у меня сигарет, я ответил, что не курю, на этом наше общение и закончилось. Я уселся у стены и стал терпеливо ждать, когда за мной приедет посол Испании на Украине.

Интересно, а что должно было произойти на самом деле дальше? Я сообщил офицеру свое имя и фамилию, свой адрес и домашний телефон в Испании, продиктовал даже номер своего испанского водительского удостоверения, который помнил наизусть. Дал номер Диего Чжана и настойчиво попросил в случае затруднений звонить именно по этому телефону. Всего этого было не так уж и мало. Существовала только одна, но большая проблема. Я еще не был гражданином Испании. Я имел вид на жительство в Испании и, стало быть, номинально пока еще был гражданином Российской Федерации. И я подозревал, что к ободранному и бомжеватому гражданину России, оказавшемуся на Украине без денег и документов, отнесутся совсем не так, как к гражданину Испании.

Я просидел в кутузке весь день и всю ночь. Несколько раз я обращался к дежурному - не звонил ли насчет меня сеньор посол? Дежурный отвечал, что сеньор посол не звонил. Я просил позвонить по международному телефону: «Только одьин разговор, сеньор, я обьязательно отдам дьенги потом, juro!»[ Клянусь! (исп.)] - но мне, само собой, отказали.

Тоскливо мне как-то было. Я лежал на шконке, положив руки за голову, смотрел в потолок и размышлял. Жаль, что Демид погиб. Он бы обязательно как-нибудь узнал, что я попал в беду, и выручил меня. Он был молодцом, Демид. Зря я там, в Кларвельте, бочку на него катил.

Всех жалко. И Демида, и Вана, и Тома. Но, конечно, больше всех я тосковал по Цзян. По милой Анютке.

Почти невыносимо было думать, что я никогда больше не увижу ее милое лицо. Не поцелую ее.

Вальдес, конечно, был выдающимся негодяем. Если бы он добился своего, заставил Лурдес свернуть Кларвельт и попал в наш мир со способностями демоника, он натворил бы здесь больших дел. Я мог понять арабов, организовавших нашу экспедицию для уничтожения Вальдеса. Обидно было только, что нас так подставили. Мне повезло. Как всегда, повезло. Мне достался нож Джаншаха - я воспользовался единственным ключом в Средний Мир и вернулся домой. Почти домой. Остальных же просто убили.

Нас подставили по полной программе. Чувствовал же я, что вся эта история - большой обман! Кто нас обманул? Да все! И Вальдес, и арабы. Но больше всех - эта сучка Лурдес! Я жалел, что поцеловал ее на прощание. Надо было плюнуть в ее красивое холеное лицо. Это было бы лучшим способом прощания с ней.

Нож Джаншаха, зажатый в моей руке, перенесся в Средний Мир вместе со мной. Это было еше одним непредвиденным осложнением ситуации. Выкинуть его я не мог, приходилось разгуливать с холодным оружием. Естественно, кинжал менты у меня немедленно конфисковали. Я заявил, что это не простое оружие, а антикварный предмет искусства. Что нож сей стоит огромных денег и они должны положить его в сейф, а когда господин посол приедет за мной, отдать его лично мне… Кажется, речь моя звучала не слишком убедительно. Где сейчас находился этот опасный артефакт?

В конце концов я заснул. Снились мне кошмары - Анютка с отрубленной головой в моей постели… Кажется, я кричал, потому что небритый тип три раза будил меня и предупреждал, что если я буду орать и мешать ему спать, то он хайло мне заткнет и кишки выпустит. Я извинялся на ломаном русском языке - не морду же ему было бить здесь, в кутузке…

Утром в участке начался небольшой переполох. Насколько я понял из русско-украинско-матерных выражений, к нам ехала какая-то важная персона. Основная проблема состояла в том, что меня надлежало помыть и переодеть, но ни для того, ни для другого условий в данном заведении не было. В конце концов я кое-как помылся хозяйственным мылом под краном, дрожа от ледяной воды, и нацепил на себя найденную в шкафу старую милицейскую форму - советского еще образца, со споротыми пуговицами и знаками отличия.

Выглядел я не намного менее экстравагантно, чем в средневековых полулатах, но по крайней мере пахло от меня теперь пылью, а не помойкой.

Начальник отделения провел меня по коридору, мы прошли в его кабинет, он уселся за стол, а мне вежливо предложил кресло.

– Приедьет сеньор посол? - осведомился я у майора.

– Посол? - Майор глянул на меня как на идиота. - Нет, конечно. Кто-то из консульства. Надеюсь, претензий у вас нет? Содержанием довольны?

– О, да! - Я показал большой палец. - Очьен хороший кровать! Вы все очьен добрые!

Через пару минут дверь открылась, и решительным шагом вошел господин средних лет в отличном сером костюме. Слегка полноватый, гладко выбритый, в золотых очках. Майор засуетился, обменялся с ним парой слов на украинском и в результате уступил место за столом господину, а сам притулился в углу на стуле.

– Я - сотрудник визового отдела испанского консульства, - сказал мужчина на чистом испанском языке. - Меня зовут Серхио Эспинас. Вы - Мигель Гомес, насколько я осведомлен?

– Да! - залопотал я. - Совершенно верно. Господин Эспинас, позвольте объяснить ситуацию. Я понятия не имею, как я здесь оказался! Несколько дней назад я находился в Испании, в своем городе Эмпанаде, и вдруг оказываюсь здесь, в Киеве, под каким-то грязным мостом… На мне странная одежда… Я не знаю, что происходило в течение этих дней. Ничего не помню.

– У вас нашли какое-то холодное оружие…

– Это раритет! - заявил я. - Экспонат из коллекции моего дяди Энрико Гомеса! Я не знаю, как он оказался здесь, со мной, но мне обязательно нужно вернуть его дяде Энрико в Испанию! Дядя будет очень беспокоиться! Позвольте, я позвоню дяде в Жирону, и все выяснится! Все уладится за пару минут. Он перечислит мне денег, и я куплю билет…

У меня на самом деле имелся дядя Энрико в городе Жирона. Брат моего покойного отца. Правда, у Энрико Гомеса никогда не имелось коллекции холодного оружия, но я не думаю, что он стал бы задавать лишние вопросы в такой ситуации. Дядя Энрико представлял собой примерного католика, склонного к занудству и чтению морали, но в остальном был хорошим и понятливым человеком. Он вытянул бы меня отсюда.

– Мы звонили в Испанию, - холодно сказал Эспинас. - Мы прекрасно знаем, что вы действительно проживаете в Каталонии и имеете там постоянную работу. Но все это отнюдь не уменьшает основной проблемы. Вы - гражданин России, господин Гомес. Здесь, на Украине, вы оказались без оформления соответствующих документов и с незарегистрированным холодным оружием. Если же этот кинжал, как вы утверждаете, является ценным предметом искусства, то тем хуже для вас. Потому что это еще и контрабанда. Все перечисленное вместе позволяет завести на вас уголовное дело по законам Украины.

– Что же мне делать? - спросил я. Выражение отчаяния появилось на моем лице. Вполне искреннее, кстати.

– Мы поможем вам. Лично я помогу. Почему-то я верю, что с вами случилось несчастье. Я сделаю все, что возможно, и вы избежите уголовной ответственности.

– Спасибо, господин Эспинас! - Я приложил руки к сердцу. - Вы так добры!

– Нож останется у меня. Про него лучше забудьте. - Глаза Эспинаса жадновато сверкнули за стеклами очков, и я подумал, что, может быть, этот нож и есть истинная причина доброты консульского сотрудника. - Мы купим вам билет до Москвы, господин Гомес. Вы гражданин России - и мы отправим вас, как и положено в таких случаях, в Россию. Я надеюсь, что в дальнейшем вы сможете решить свои проблемы. Дома, как говорится, и стены помогают!

– Как в Россию? - растерянно пробормотал я. - Но мне срочно нужно в Испанию! И этот кинжал… Мне обязательно нужно его вернуть.

– Мигель, - мягко сказал Эспинас, переходя на «ты», - поверь мне, ты попал в очень большие неприятности. Я не могу настаивать - может быть, ты действительно предпочитаешь сидеть в украинской тюрьме. Но я бы тебе этого не советовал. То, что я тебе предлагаю, - это единственный возможный вариант. Даже если бы сам посол позвонил мне сейчас, я не смог бы сделать для тебя большего.

– Извините… Дайте мне минуточку… Я подумаю. Я запустил пальцы в свою шевелюру и начал отчаянно взъерошивать волосы. Это всегда помогало мне думать. Но на сей раз никаких блестящих идей в мою голову не приходило.

Мобильный телефон господина Эспинаса, лежащий на столе, зазвонил так требовательно и громко, что оба мы вздрогнули. Эспинас цапнул трубку и приложил ее к уху.

– Да, господин посол! - жизнерадостно произнес он, вытянувшись на своем стуле в струнку. - Доброе утро, господин посол! Да, все замечательно! Ну разумеется! Господин Гомес здесь, сидит прямо передо мной. Конечно, с ним обошлись самым наилучшим образом. Он чувствует себя хорошо. Вы хотите поговорить с ним? Нет? Извините. Да. Все сделаем. И это тоже… Рейс на Барселону уже через два часа? Мы успеем, конечно. Билеты? Ну нет проблем, найдем билеты. Какие могут проблемы? В бизнес-класс, само собой. Что вы говорите?! Из Арабских Эмиратов, да?! Ха-ха-ха, господин посол. Ну, они ж там богатые. Ну что вы, такие пустяки! Не стоит благодарности. До свидания, господин посол.

Он нажал кнопку отбоя и положил телефон на стол. Снял запотевшие очки и протер их кончиком шелкового галстука. Водрузил на нос и тщательно проморгался.

– Господин Гомес! - сказал он. - Оказывается, вы - важная персона. Извините, я не знал этого. Нашему послу уже звонили по поводу вас из Испании, Великобритании и даже из Объединенных Арабских Эмиратов. Какова ваша профессия, Мигель?

– Жонглер я, - сказал я скромно.

– Надо думать, вы - выдающийся жонглер?

– Этого не отнимешь. - Я величественно откинулся на спинку кресла. - Один из самых выдающихся. Во всяком случае, в Эмпанаде - я лучший.

– Я думаю, вы поняли, о чем речь. Нам нужно успеть в аэропорт на рейс в Барселону. С документами и билетами все будет в порядке. Ну и, само собой, нам необходимо заехать в магазин и купить вам приличную одежду. Какой дом вы предпочитаете?

– Мне всегда нравилась одежда от Гуччи, - признался я.

– В Киеве есть неплохой бутик от Гуччи. Это недалеко. Через пятнадцать минут мы будем там.

– И кто же заплатит за эти шикарные шмотки? - спросил я откровенно. - Арабы?

– Да. У вас есть хорошие знакомые в Эмиратах?

– Родственники. Еще один дядя. Его зовут Абу-Талех.

– Не будем терять времени. - Эспинас встал и вышел из-за стола. - Пойдемте, Мигель. Я надеюсь, лично ко мне у вас никаких претензий нет? Я старался сделать для вас все, что мог.

– Кинжал, - тихо сказал я, наклонившись к его уху. - Кинжал отдайте.

– Ах да, извините… - Эспинас усмехнулся, полез во внутренний карман пиджака и извлек оттуда мой ножичек. - Хорошая работа. Сарацинский кинжал пятнадцатого века. Декоративный, конечно, не боевой. Но сталь очень хорошая. Умели тогда делать.

– А как же разрешение на вывоз? Опять контрабанда?

– Вас это не должно волновать. Вы пройдете через дипломатическое представительство. Досматривать вас не будут.

Он протянул кинжал мне, и я спрятал его в карман.

Майор- начальник немедленно встал с места и начал что-то втолковывать Эспинасу протестующим тоном. Я плохо понимал его украинский. Да и ни к чему это было. Господин Эспинас, вежливейше улыбаясь, пробормотал майору пару фраз, отдал ему какие-то бумажки, завернутые в блестящий пакетик, и это совершенно удовлетворило офицера.

Не думаю, что в пакетике были гривны или даже песеты. Скорее всего, там наличествовали обычные доллары. Североамериканские.

– Спасибо вам, господин Эспинас, - сказал я. - Я обязательно позвоню из Испании в украинское посольство и поблагодарю господина посла. А также отмечу, как много для меня сделали лично вы.

С таким же успехом я мог позвонить папе римскому.

* * *

Перелет показался мне легким и быстрым. Неудивительно - в «Дьюти Фри» я затарился бутылкой виски на выданные мне в дорогу деньги, а в самолете усосал эту бутылку меньше чем за двадцать минут. Поэтому весь путь от Украины до Испании я продрых без задних ног.

Мне всегда нравился аэропорт Барселоны. Но теперь он просто вышиб у меня слезу умиления. Я возвращался домой!

Вот, значит, как возвращаются из путешествий в тонкие миры. На аэролайнере, в бизнес-классе. Как жаль, что я был один. Я так бы хотел, чтобы Цзян сидела сейчас здесь, рядом со мной, в этом шикарном салоне. Она заслужила это не меньше меня.

Но об этом не стоило думать. Потому что слезы сразу наворачивались на глаза. Мне еще предстояло много тяжелых воспоминаний и бессонных ночей.

В здании аэропорта меня, само собой, встречали.

Вежливый молодой человек в белой рубашке поймал меня за локоток.

– Господин Гомес, не так ли? - спросил он.

– Да, Мигель Гомес. Паспорт показать?

– Пойдемте. Вас ждут.

Мы прошли мимо таможенного контроля, каким-то левым коридором, полным суетящихся клерков. И вышли прямо к автостоянке.

– Вон тот господин, - молодой человек показал на долговязую фигуру, прислонившуюся к колонне неподалеку. - Он отвезет вас. Всего хорошего, господин Гомес.

А я уже забыл про молодого человека. Я забыл обо всем на свете, стоял с открытым ртом и моргал, не веря своим глазам. В конце концов, я мог и ошибаться. Негры - они все такие одинаковые…

Да нет! Какие же они одинаковые? Разные они все. А уж этого-то негритоса я не спутал бы ни с кем на свете!

– Эй, Шустряк! - крикнул долговязый, сияя черной лысиной на солнце. - Чего таращишься? Тачка ждет!

– Том! - заорал я. - Ривейра, мать твою!!! - завопил я и бросился вперед. Я прыгнул на Начальника Зверей, налетел на него, как мясоверт, и едва не пробуравил его голову своими челюстями. - Том! Томик! Ты выжил!

– Выжил, - согласился Том, смущенно отворачивая свою физиономию от моих слюнявых поцелуев. - Ты это… Мигель… кончай лизаться. Поехали.

– Уфф… - Ноги меня не держали, и я сел на бордюр. - Подожди немного, Том. Дай отдышаться. Вот оно как получилось… Ты все же вернулся домой, Том. Жаль, что все остальные погибли. Господи, как жаль-то…

– Кто погиб? - Том настороженно сжал толстые губы.

– Ну, все. Анютка. Демид. Ван.

– Да, это, конечно, ужасно. - Томас грустно покачал головой. - Возьми телефон, Мигель. Он протянул мне мобильник фривольно-желтого цвета.

– Зачем?

– Бери. Набирай номер.

Он продиктовал мне цифры. Я дисциплинированно набрал их и услышал гудки. А потом и голос.

– Да, я слушаю, - сказал мелодичный голосок. Пальцы мои разжались, и я уронил телефон на землю.

– Я разбил его, да? - тупо пробормотал я.

– Дурень, - произнес Том и ткнул меня пальцем в лоб. - Дурень ты! Этот мобильник и об стенку не расшибешь. Хорошая модель, четыре года назад таких не было. - Он наклонился, поднял телефон и снова набрал номер. - Цзян, это я. Да, это Мигель с тобой говорил. Прилетел он, все нормально. Да он тут ополоумел слегка, когда твой голос услышал. Решил, наверное, что ты с ним с того света разговариваешь. Телефон уронил. Представляешь, он почему-то решил, придурок, что все мы погибли…

– Дай трубку! - закричал я, вскочил на ноги и вырвал телефон из рук Томаса. - Анютка, лапочка, - сказал я нежно. - Как ты себя чувствуешь, солнышко мое?

– Хорошо! - прощебетала Цзян. - Мигель, милый! Мы очень беспокоились, что тебя слишком далеко закинуло и ты не сможешь быстро приехать в Испанию. Очень хорошо, что ты приехал. Демид и Ван сказали, что ты молодец и я тоже молодец. За это нам с тобой дали месяц отдыха, и мы с тобой можем провести его вместе. И денег нам тоже дали.

– А тебя куда закинуло? - спросил я, запоздало догадываясь, в чем состояла моя ошибка.

– Сейшельские острова. Там очень хорошо. Я сейчас там. Я забронировала нам номер в отеле. Ты приедешь ко мне, Мигель?

– Обязательно, лапочка, - сказал я. - Я очень хочу тебя увидеть. Я люблю тебя, Анютка.

– А Лурдес?

– Ее не люблю. Она стерва.

– Тогда я тоже тебя люблю, - торопливо сказала Цзян. - Ты знаешь, Мигель, я теперь не буду требовать от тебя, чтобы ты обязательно на мне женился. Пока не буду.

– Хорошо, Анютка. Жди меня, милая. Скоро я у тебя буду.

Я нажал на кнопку, и отбой сыграл свою электронную песенку.

Какой я дурак! Демид же объяснял мне все! Для того чтобы душа демоника погибла окончательно, демоника нужно сжечь. Если же его убивали самым обычным образом, он просто оказывался в Среднем Мире. Нас убили в Кларвельте. Не могу сказать, что это было приятно. Но по сравнению с тем, что мы остались в живых, это было просто пустяком.

Томас Ривейра, оказывается, подвизался теперь шофером. Наверное, не нашел пока подходящей вакансии повара. Он плюхнулся на водительское место в шикарнейшей тачке - длиной метров шесть и отполированной до зеркального блеска. Справа от него сидел араб в белом бурнусе.

– Добрый день, дядя Абу-Талех! - сказал я и протянул арабу руку.

– Алей кум ассалам. - Араб моего прикола не понял, но руку пожал и улыбнулся. - Как дела, Мигель?

– Отлично. Спасибо за все. А главное - за шикарный прикид от Гуччи.

Араб осмотрел мое одеяние и, кажется, остался доволен моим выбором. Возможно, он все-таки знал толк в европейской одежде.

– Этот костюм вы покупали за свой собственный счет, Мигель, - сказал он. - И билеты на самолет - за свой счет. И виски, которым от вас пахнет, - тоже.

– Как же так! - обиженно взвыл я. - Хоть бы предупредили! Я вам что, миллионер, что ли?

– Извините, это наш принцип, - строго сказал Абу-Талех. - Вы делаете для нас работу. Мы платим вам за вашу работу. Также мы оплачиваем некоторые специфические дополнительные расходы, связанные с вашей работой. Транспортные расходы и одежда к этим расходам не относится.

– А вы что, заплатили нам?

– Разумеется. Разве господин Коробов не сообщил вам? О сумме оплаты и страховочных было оговорено заранее. Деньги уже переведены на ваш счет в испанском банке.

– У меня не было никакого счета!

– Теперь есть.

– И сколько же у меня на счету?

– Здесь не могу сказать. - Абу-Талех покосился на Томаса. - Это ваша личная тайна. Сегодня я вручу вам чековую книжку - узнаете. Где нож Джаншаха, кстати?

– В кармане.

– Давайте.

Я безропотно достал кинжал и вручил его арабу. Он близоруко поднес его чуть ли не к самому носу и с любовью провел пальцами по червленому узору на серебре.

– Не порежьтесь, - сказал я.

– Я знаю. Капля моей крови - и я попадаю в тонкий мир. Какая простая, но совершенная магия существовала в те века! Достойно изумления!

– Светлый Мир… - деликатно заговорил я. - Этот артефакт - единственный ключ от Светлого Мира. Теперь вы имеете возможность вторгнуться туда.

– Именно по этой причине нож Джаншаха будет уничтожен, - сурово сказал Абу-Талех. - Мы не можем позволить себе повторения истории с Вальдесом. Светлый Мир будет отрезан от Среднего Мира. Навсегда. Так же, как мы сделали это с тремястами двадцатью пятью мирами, подобными Кларвельту.

Томас вырулил с автостоянки и шустро понесся по автостраде. Управлял машиной он хорошо и очень уверенно. Не скажешь, что сорок лет провел в таком месте, где не то что автомобилей - велосипедов-то не было. Если, конечно, не считать самоездов Рыжего Йохана.

– Эй, Том, - сказал я. - Можешь связаться с Коробовым?

– Легко.

Руля одной рукой, Том набрал комбинацию цифр. Не глядя, кинул телефон мне на заднее сиденье. Ловкий он был парень, ничего не скажешь.

– Привет, Дема, - сказал я. - Ты где?

– Привет, Миша, - сказал Демид. - Я во Франции.

– На Монмартре сидишь? Устриц трескаешь? С лимончиком?

– Ненавижу устриц. Я в библиотечном архиве. Работаю. Одно интересное дельце наклевывается.

– А Ван?

– В Лондоне. У него студенты. Нельзя ему от занятий надолго отрываться. Он же у нас профессор!

– Понятно… Ничего, что я тебя отвлекаю?

– Ничего.

Я дышал в трубку секунд двадцать. Никак не мог выдавить из себя ни слова. Столько всего хотел спросить у Демида, а теперь вот смешался. Всегда у меня так.

– Ты встретился с Лурдес? - прервал молчание Демид.

– Да.

– Ну и как?

– Грустно. Очень грустно.

– Предлагала тебе остаться?

– Да.

– Ну а ты?

– А я - ни в какую.

– Почему? Ты же любил ее?

– Я любил Лурдес, - сказал я. - А это… Это уже не Лурдес. Это Госпожа. Демиург собственного мира. Смотрит на людей свысока - как на жуков в траве. Любить ее - все равно что заниматься сексом с Останкинской телебашней.

– Сочувствую, - сказал Демид. - Правда, очень тебе сочувствую, Михаил. Извини, что так получилось. Сам понимаешь, что ничего сделать тут мы уже не могли.

– Понимаю. Теперь понимаю. Слушай, Демид, а ты с самого начала знал, что новая Госпожа Дум - это Лурдес?

– Не с самого. Но к тому времени, когда мы встретились с тобой в Кларвельте, уже знал.

– Почему ты не сказал мне сразу?

– А ты представь, что сказал бы. И что?

Я представил. Меня просто дрожь пробрала.

– Да, - признался я. - Было бы намного хуже. Намного. Извини, Дем, что я наезжал на тебя там. Ты был абсолютно прав.

– Ты хороший парень, - сказал Коробов. - Везучий и необычайно способный. Мне было приятно работать с тобой. Глядишь, не в последний раз…

– Говорят, нам какие-то башли перечислили? - ехидно поинтересовался я.

– Перечислили. И тебе тоже. У нас был заключен хороший контракт. Я даже для Томаса кое-что выбил задним числом. Хоть он и не был запланирован с самого начала, но работал-то на нас! К тому же жить ему теперь на что-то надо…

– И кто же знал о том, что нам платят?

– Все. Ван. Цзян. Все, кроме тебя.

– А что же мне-то ты не сказал, гад?! - рявкнул я в трубку. - Небось денежки мои хотел захапать?

– Тебя я берег, Мишка, - произнес Демид. - Ты и так там много психовал. А если бы узнал, что Лурдес уже не та, да еще и то, что работаешь за деньги… Жалко мне тебя было. Очень жалко. Извини.

– Стало быть, единственной целью нашей миссии был Вальдес?

– Выходит, что так.

– И сколько же я заработал?

– Двести.

– Чего? Баксов?

– Тысяч.

– Чего тысяч?

– Двести тысяч баксов, - простенько, буднично произнес Демид. - Это был очень большой заказ. Когда работаешь с арабами, всегда так. Богатые они, сволочи.

– Да уж…

– Ну все, пока. Будь здоров. Демид отключился от связи.

Глава 11

Что еще сказать? Не так уж много переменилось с тех пор в моей жизни. Хотя я и разбогател - круто и неожиданно, я постарался сохранить свою жизнь такой, какой она была до этого приключения. Я по-прежнему живу в Эмпанаде и работаю жонглером - в обшем-то за гроши. Я каждый день хожу пешком за пару кварталов на занятия к Диего Чжану. Я даже не купил себе тачку. Какой смысл покупать машину, если весь город, в котором я живу, можно обойти пешком за час?

Честно говоря, я ни разу не трогал деньги на своем счету. Не снял оттуда ни цента. Неприятно мне пользоваться деньгами, заработанными таким способом.

Лурдес предала нас. Предала самым бессовестным образом. Но мне до сих пор кажется, что это я предал ее. Что я не совершил чего-то такого, что помогло бы ей сделать правильный выбор в те злосчастные дни и недели, когда ее начал обхаживать подонок Вальдес. Плохо, что меня тогда не было рядом с ней. Все могло бы быть по-другому…

Наверное, я не прав. Она нашла себя. К тому же я думаю, что для Светлого Мира она намного лучше, чем Вальдес. Может быть, она действительно сделает свой мир счастливым и совершенным? Может быть…

Иногда ночью я выхожу из дома и всматриваюсь в звезды. Абу-Талех сказал, что небесные светила управляют нашей жизнью. Я плохо знаю звезды. Я представляю, что одна из этих белых точечек - Светлый Мир. Кто знает, где он расположен? Почему бы и не там? Я представляю зеленые долины и скалы из драгоценного камня. Травоядных кентавров, пасущихся на полях, и белокрылых ангелов, порхающих в изумительно чистом голубом небе…

Я жалею Лурдес. До сих пор жалею. Глупо, правда? Глупо жалеть человека, ставшего Богом.

А мы живем с Цзян. С Анюткой. Отдых наш на Сейшелах так и не состоялся. Я закрутился с делами в Эмпанаде, звонил ей каждый день и обещал, что скоро приеду… На самом деле я просто не мог себя заставить снять деньги со своего злосчастного счета, а имеющейся наличности на билеты у меня не хватало. А через неделю я был разбужен звонком в дверь посреди ночи. Цзян приехала сама.

– Привет, милая, - сказал я тогда, целуя ее. - Извини, я тут задержался. Почему ты не подождала меня еще пару дней?…

– К черту Сейшелы! - заявила Цзян, торопливо развязывая пояс моего махрового халата. - Достали меня эти Сейшелы! Тоскливо там! Когда у нас будет отпуск, мы поедем в Китай. Там здорово!

– А еще в Россию! - прошептал я, лежа на Анютке и стягивая с нее трусики. - Ты поедешь со мной в Россию? Это сумасшедшая страна…

– Да! - Цзян выгнулась подо мной дугой. - Да. Да.

Наш медовый месяц мы провели в Эмпанаде. И следующий, не медовый, но не хуже медового - тоже. А потом Анютка устроилась на работу. Акробатом в какое-то шоу. Она даже хотела работать вместе со мной, чтобы я метал в нее ножи. Но я сказал, что это слишком. Что если я однажды промахнусь и убью ту гадину, что работала со мной, меня не накажут - возможно, даже наградят. А вот поранить Анютку - это было бы ужасно.

У Диего Чжана мы теперь занимаемся вместе с Цзян. Кажется, я даже начал находить что-то интересное в премудростях даосизма. Хотя по сравнению со стаканчиком хорошего виски это сущая ерунда. В смысле самопознания.

Цзян не действует мне на нервы - и это самое главное. Она хорошая девочка. И она действительно любит меня.

Что с нами будет дальше? Какой смысл загадывать? Я думаю, что в этом мире существует один человек, который знает кое-что из моего будущего. Зовут его Демид Петрович Коробов.

Иногда я вздрагиваю, когда раздается междугородный звонок. Мне все время кажется, что я услышу в трубке: «Привет. Это я, Демид. Есть работенка».

Но пока он не звонил ни разу.

Послесловие Демида Коробова

Да… Работенка у меня - не позавидуешь. Во-первых, приходится заниматься всякой дрянью. Во-вторых, приходится постоянно доказывать хорошим людям, которые работают со мной, что сам я - не дрянь. В частности, тому же Мигелю.

Кажется, в этой истории Мигель все же понял, что к чему. Понял и простил меня. Единственное, с чем он так и не разобрался, - это с деньгами.

Славный парень Мигель, судя по всему, посчитал, что при каждой операции мы зарабатываем такую же кучу бабок. Черта с два! В лучшем случае пара тыщонок перепадет, и то посчитаешь за счастье. Чаще же всего дерешь свою шкуру в клочки совершенно бесплатно, делаешь это только потому, что по-другому поступить не можешь, а еще потому, что судьбой тебе так записано - плавать по шейку в дерьме и не брыкаться. Бесплатно - это еще не худший вариант. Бывает, и сам последнюю копейку отдашь, лишь бы довести дело до конца, выжить в гиблой ситуации и не дать погибнуть другим.

Арабы - исключение. Хотя сами они палец о палец не ударят, если им не заплатишь, но если работаешь на них - приличное вознаграждение гарантировано. Я уже взял с Абу-Талеха железное слово, что, если подвернется еще какая-нибудь работенка по моему профилю, он подкинет ее мне.

К чему это я все? Ах, да! Я хотел рассказать вам еще пару любопытных фактов о Диего Санчесе. О Вальдесе то бишь.

По планам Лурдес, да и по моим тоже, чего уж там греха таить, Мигель должен был сжечь Вальдеса в Светлом Мире. Сжечь напрочь - так же, как сам Вальдес сжигал несчастных демоников. В этом случае Вальдес не перенесся бы обратно в Средний Мир. От тела его осталась бы только горстка обгорелого праха, а душа исчезла бы в пустоте, заполняющей пространство между мирами, как исчезает над полем выпущенное крестьянином облачко вонючего воздуха… Добросердечный Мигель сплоховал. Не позволил Великому Инквизитору догореть. Убил его мечом.

Я знал, что где-то на нашей планете теперь должна выплыть омерзительная личность Вальдеса. Также я знал, что он очухается в Среднем Мире как обычный человек, лишенный уже способностей демоника. Но это мало утешало меня. Не люблю незавершенных дел.

Мои коллеги-арабы, кстати, здорово бузили по этому поводу. Боялись они Вальдеса. Здорово боялись. В первый месяц после нашего возвращения они рыскали по всему свету, пытаясь отыскать следы своего ненавистного врага. Хотели даже вычесть с меня половину заработанных денег за «незавершенку». Но все устаканилось как-то само собой. Вальдес, куда бы он там ни телепортировался, не подавал признаков жизни. И это устраивало всех.

Прошел целый год. Однажды я наткнулся в одной из газет на заметку под названием «Белый вождь черного племени». К заметке прилагался снимок не очень хорошего качества. Но все же я узнал этого вождя. На фотографии в окружении диких и голых африканских негров восседал Вальдес собственной персоной. В набедренной повязке и с копьем в руках.

Я написал письмо автору - знаменитому польскому путешественнику Войцеху Жмуде, облазившему джунгли всего мира. Я попросил рассказать об этом случае поподробнее. Честно говоря, я не очень-то рассчитывал на ответ. Однако уже через две недели я обнаружил в своем почтовом ящике письмо.

«Уважаемый Демид Коробов, - написал мне Вой-цех Жмуда. - Действительно, встреченный мною в африканском экваториальном лесу белый человек - явление более чем необычное. Он не назвал своего имени, но упомянутое вами слово «Вальдес» приводит меня к мысли, что вы действительно знакомы с этим человеком и можете пролить свет на загадку таинственного его появления в малодоступных джунглях близ границы Конго и Камеруна. Посему расскажу вам некоторые подробности этого приключения - признаться, не самого приятного в моей жизни.

В этом племени африканских пигмеев, живущем совершенно изолированно и ведущем первобытный образ жизни, основанный на собирательстве и охоте, мне приходилось бывать уже два раза, в последний раз - три года назад. Наречие их принадлежит к группе банту и близко к языку бабинга, которым я неплохо владею. Поэтому мне без труда удалось завязать дружеские отношения с этими людьми - не испорченными цивилизацией, простыми и, в сущности, весьма добродушными. Однако же на сей раз я, подходя к границе обитания племени, обнаружил вооруженных луками часовых, чего раньше никогда не бывало. Меня довольно грубо связали и привели к старейшине племени. «Новый Великий Вождь» - так аборигены называли его.

Можете представить мое удивление, когда я увидел, что «Новым Великим Вождем» является человек европейской расы. Более того, он был блондином с голубыми глазами, с абсолютно белой незагорелой кожей. Судя по всему, кожа его, как у альбиноса, не переносила яркого солнечного света, оттого он все время прятался в накидку с остроконечным капюшоном, сшитую из местной ткани. Снял он ее только тогда, когда позировал мне для фотографии.

Поначалу он отнесся ко мне весьма агрессивно. Он приказал меня убить. Удивило меня также то, что он совершенно не знал местного языка и отдавал свои команды через хромого и однорукого старика, служившего ему переводчиком. Сам же он разговаривал на чистейшем испанском языке. «Сожгите этого чужака, - сказал он. - Все белые люди - грешники и еретики. Только костер очищает их души. Если вы не будете сжигать их, они быстро превратят вас в рабов и увезут вас на большой остров за морем».

К счастью, я хорошо говорю на испанском (так же, как и еще на шестнадцати других языках). Я воскликнул: «Господин Великий Вождь! Вы абсоютно не правы, утверждая, что я - грешник и еретик. Я - примерный католик!» Кажется, слова мои заинтересовали его.

«И чем же ты можешь доказать свою праведность?» - спросил он. Я быстро заговорил, цитируя первые пришедшие мне на память слова Блаженного Августина. Он заинтересовался еще больше, велел развязать меня и беседовал со мной около шести часов кряду, чем, честно говоря, привел меня в крайнее утомление. Однако я спасал свою жизнь, и мне пришлось терпеливо слушать его и поддакивать ему во всем. Предмет нашей беседы представлял собой в основном средневековую историю. Сам я по образованию историк, однако же он потряс меня глубочайшими, подробными познаниями в этой области. С другой стороны, знания его были совершенно однобокими - он желал говорить и говорил только о том, что касалось католической инквизиции. При этом он восхищался деяниями инквизиционных трибуналов и постоянно высказывал сожаление, что оных не существует в нынешнее, греховное и развращенное время.

Уже через двадцать минут беседы мне стало ясно, что передо мной - душевнобольной человек. Он с гордостью рассказал мне, что установил в своем племени «правильные инквизиционные порядки». «Я искореняю ересь среди этих людей, - заявил он. - Каждый месяц я выявляю здесь одного-двух проклятых лживых еретиков. Я учиняю им суровый справедливый допрос (очевидно, он имел в виду пытки), а потом отдаю их в руки Бога через сожжение на костре!»

О какой ереси среди несчастных туземцев он мог говорить, если даже не удосужился до сих пор выучить их язык? Почему эти люди подчинялись ему, позволяя издеваться над собой самым жестоким образом, хотя могли бы без труда убить его? Все это осталось для меня загадкой. Возможно, они воспринимали его как некое божество - злобное и непонятное. Они откупались от него, отдавая ему в жертву своих людей. Для меня стало совершенно очевидно, что немногочисленное племя скоро может вымереть, попав под власть подобного сумасшедшего, помешанного на убийствах.

Но тогда я был занят прежде всего спасением собственной жизни. Я соглашался со всеми бредовыми идеями, каковые он вываливал на меня, очевидно, соскучившись по разговору с цивилизованным человеком. Он пришел в хорошее расположение духа. Он велел меня как следует накормить (я уже падал с ног от голода). Он даже позволил себя сфотографировать.

Но, очевидно, психоз его можно было определить как маниакально-депрессивный, потому что очень скоро его благодушное настроение перешло в мрачное, а затем - в безудержноагрессивное. Он заявил мне, что он - Великий Инквизитор, изгнанный из другого мира. «Это был мой мир, - сказал он. - Я завоевал его и сделал своим. Но его подло отняли у меня. Проклятые девки! Они всегда обманывали меня. А эта стерва оказалась хуже всех. Она украла у меня мой мир!!!»

Он бегал в бешенстве между хижинами пигмеев и пинал все, что попадало под ногу. Я обратил внимание на то, что туземцы, в этот момент дружно попрятались. Очевидно, они часто были свидетелями таких вспышек безумия.

Мои самые худшие предположения сбылись. Он приходил во все большую ярость и спустя некоторое время набросился на меня с кулаками. Я - достаточно натренированный человек, но он справился с моим сопротивлением без труда. Он сильно избил меня и велел снова связать. При этом он кричал, что я - шпион проклятых мудехаров и что проклятые мудехары просчитались, потому что завтра меня сожгут и никто никогда не узнает, где он находится.

Ночью я переговорил со знакомым охотником, с которым водил дружбу в прошлые свои визиты. Он развязал меня. И я благополучно сбежал.

Добравшись до провинциального города, я пытался изложить местным властям случившееся со мной. Я посчитал, что этот субъект представляет большую опасность для аборигенов. Однако в это время в юго-восточной провинции Камеруна начались ужасные беспорядки, и мне срочно пришлось покинуть эту страну.

Небольшая, но важная подробность: на правой руке «Нового Великого Вождя» имелась небольшая татуировка - не декоративная, а такая, какие обыкновенно делают в тюрьмах.

«Вальдес» - было написано там.

Уважаемый Демид Коробов, если вам что-нибудь известно об этой личности, пожалуйста, поставьте меня в известность.

Заранее благодарен, ваш В.Г. Жмуда».

* * *

Первое чувство, охватившее меня после прочтения письма, можно было назвать злорадством. Вальдес доставил много неприятностей всем нам. И вот он, бывший Великий Инквизитор, сидит в засранных джунглях, с полностью съехавшей крышей, и играет в войнушку с маленькими лесными пигмеями. Как славно, что его выкинуло в африканской лесной чаще! Вот она, справедливость судьбы! Но потом мной овладело некоторое беспокойство. Да и аборигенов, честно говоря, стало жалко. Пишут, что они и без того вымирают.

Поэтому я встретился с Абу-Талехом. Показал ему и заметку, и письмо.

Как ни странно, Абу-Талех не подпрыгнул до потолка. Прочитал все это с убийственно невозмутимым выражением лица.

– Что ж, - сказал он. - Похоже, что Вальдес нашелся.

– И что? - полюбопытствовал я. - Теперь вы пошлете карательную экспедицию в джунгли? Чтобы добить его?

– Нет. Зачем? - Араб пожал плечами. - Вальдес окончательно сошел с ума. Он недееспособен. И больше не опасен. Теперь он нас не интересует. Пусть живет среди своих дикарей. К тому же сейчас на границе Конго и Камеруна идет очередная заварушка. Местные черные князьки опять что-то не поделили. Стоит Вальдесу выйти из джунглей, и он тут же будет убит.

– А как же звезды? - позволил я себе маленькую колкость. - Когда-то вы утверждали, что их расположением определена необычайная опасность Вальдеса для всего человеческого сообщества. Теперь вы говорите обратное. По-вашему, звезды могут менять свое мнение?

– Могут, - сказал он коротко, и разговор на этом закончился.

* * *

Я не знаю, сказал мне Абу-Талех правду или слукавил, чтобы снова не вмешивать меня в это дело. Почему-то мне кажется, что арабы вряд ли оставили Вальдеса в покое. Во всяком случае, краем уха я слышал, что ровно через неделю после нашего разговора конфликт в Камеруне неожиданно закончился и к власти на юго-востоке этой страны пришло мусульманское крыло партии «Фронт Народного Освобождения имени Мхопотунги Кхамбасы», по слухам, спонсируемое Арабскими Эмиратами.

Не могу сказать об этом ничего определенного. Не думаю, что из-за какого-то выжившего из ума бывшего Великого Инквизитора есть смысл захватывать целый регион страны, тем более африканской.

Хотя кто их знает, этих хитрых арабов…

Во всяком случае, эта история закончилась для меня. Для меня и моих друзей. Закончилась так, как надо.

Одна из многих историй в одном из многих миров.

Content

Плеханов Андрей Вячеславович Демид. Пенталогия (СИ)

Андрей Плеханов Бессмертный

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ЧУЖАЯ ИГРА

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ЗНАК ВОЛКА

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Андрей Плеханов Мятежник

Книга первая Дух безымянный

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Книга вторая Добро и зло сплелись воедино

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Андрей Плеханов Лесные твари

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Андрей Плеханов День Дьявола

Introduction 1

2

Часть первая: МАТАДОР И БЫЧАРЫ. 1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Часть вторая: ПОЛЫНЬ В СЕРДЦЕ 1

2

3

4

5

6

7

8

9

Часть третья: МУКИ АДОВЫ НА ЗЕМЛЕ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Часть четвертая: ДЬЯВОЛ ПРОСЫПАЕТСЯ 1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Часть пятая: ПЯТЬ И ОДИН 1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

EL FINAL

Андрей Плеханов Инквизитор Светлого Мира

Часть I

Г лава 1

Г лава 2

Г лава 3

Г лава 4

Г лава 5

Часть II

Г лава 1

Г лава 2

Г лава 3

Г лава 4

Г лава 5

Г лава 6

Глава 7

Часть III

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Часть IV

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть V

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Послесловие Демида Коробова