Татьяна Степанова

Великая иллюзия

© Степанова Т. Ю., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Глава 1. Четвертые

Берлин, 1927 год

– Вы вся дрожите, милая Мари. Позвольте предложить вам бокал шампанского.

Аделаида отвернулась от окна, за которым сияла огнями Потсдамская площадь, подошла к сервировочному столику и налила шампанского в бокал. Она все еще не сменила цирковой наряд – длинное, в пол, платье, расшитое блестками, и серебряная тиара с белым пером страуса. С ее полных плеч свисало боа, подобное сверкающей змее.

Когда Мария Кораллова пила шампанское, ее зубы стучали о край хрустального бокала. Она до сих пор находилась в шоке от того, что случилось в знаменитом берлинском цирке Пауля Буша всего час назад на ее глазах.

В страхе она выбежала из цирка в октябрьскую берлинскую ночь – без пальто, без шляпки, без мужа – тот остался в цирке. Возможно, он даже и не попытался ее разыскать в тот момент, когда публика вскочила с мест и ринулась к выходам, насмерть перепуганная начавшимся кровавым кошмаром на манеже за прутьями крепкой решетки. Хотя нет, все произошло не так уж быстро – паника, бегство… Какое-то время они все – и зрители, и цирковые за кулисами – пребывали в ступоре, в полном оцепенении, не в силах оторвать глаз от арены.

Возле служебного циркового входа остановился мотор. За рулем была сама Аделаида, она молча открыла дверь, и Мария покорно забралась в роскошный «Роллс-Ройс». Аделаида привезла ее в гранд-отель «Эспланада» на Потсдамской площади. Она снимала в бельэтаже длинную анфиладу комнат. Рядом находились апартаменты кинозвезды Греты Гарбо. В честь премьеры ее нового фильма вечером в саду знаменитой «Эспланады» собирались устроить вечеринку с джазом и танцами. Но все смешалось, едва лишь телеграфное агентство и радио Берлина передали страшную новость о происшествии в цирке Пауля Буша.

– Они скажут потом – он сам виноват. – Аделаида пристально глядела на Марию Кораллову. – Они заявят: он совершил фатальную ошибку, выпустил свою тринадцатую. А у львицы этой как раз началась течка. Кто же выводит такую львицу к львам-самцам на манеж? Он добивался совершенства номера, наш укротитель Анделотти, вопреки всем цирковым правилам, да? – Она помолчала. – Вопрос только – что его заставило поступить столь опрометчиво?

Мария Кораллова вспомнила, как за кулисами цирка помощники укротителя Анделотти, выстроившие из клеток туннель, по которому на манеж шествовали одиннадцать львов и старая самка, выпущенные для выступления, сначала недоуменно переглядывались, а затем начали роптать, потом кричать, указывая в глубь львятника, где возился с ключами сам укротитель. Там в дальней клетке сидела отлученная от прайда тринадцатая львица.

Номер со львами делал сумасшедшую кассу цирку Буша. Однако даже цирковые артисты, много повидавшие на своем веку, открыто осуждали крайне жестокие методы дрессировки Анделотти, которыми он «укрощал» львов, приводя их к повиновению. Животных он запирал в тесных клетках, бил нещадно дубинкой, хлестал бичом. Его помощники часами поливали львов из брандспойта, приучая бояться и палки, и хлыста укротителя, и холодной воды. «Звезда программы» был законченным садистом. И все в цирке это знали.

– Что вы делаете, Анделотти? – тревожно спросил прибежавший на шум распорядитель манежа. – Вы что, забыли, какая она? Это нельзя, невозможно! Это опасно!

Укротитель Анделотти оттолкнул его. Мария видела, как он побледнел. Черная полоска щегольских усов… Взгляд…

Он сам подкатил клетку к железному туннелю, закрепил ее и открыл задвижку. Тринадцатая львица побежала в сторону манежа. А он вошел в туннель вслед за ней. Оглянулся…

Его глаза… Он смотрел в сторону двери. На пороге львятника стояла Аделаида. На плече ее сидел цирковой ученый ворон.

В тот миг Мария Кораллова испытала дикий, почти первобытный страх. Причину его в тот момент она не могла себе объяснить.

На манеже ждали львы. Цирковой барабан ударил дробь. Публика аплодировала, когда укротитель Анделотти с бичом и палкой вышел из туннеля клеток. Номер начался эффектно. Дрессированные львы забрались на поставленные пирамидой тумбы. Укротитель шагнул к зверям и оказался в центре прайда. Его коронный номер – «Один среди львов». Львы сидели над ним на высоких тумбах, лежали у его ног, окружали его со всех сторон. Слева помещалась на тумбе та самая львица. Львы возбужденно принюхивались к ней, скалили клыки. И внезапно…

Лежавший у ног укротителя гривастый могучий лев вдруг перевернулся на спину и словно играючи захватил когтями сапоги Анделотти, потянул, пружинисто прянул вверх и вцепился прямо в живот укротителя.

Львы сразу напали на них обоих.

Кровавый клубок покатился по манежу.

Опрокинутые тумбы…

Истерические крики зрителей.

Львиное рычание…

Заполошные холостые выстрелы из пистолетов помощников… Даже они не смогли заставить львов разбежаться. Не помогли и пожарные брандспойты.

В кровавом клубке на арене мелькали гривы, хвосты, лапы, ощеренные пасти, когти…

Мелькнуло, как в волнах, растерзанное тело с торчащими из алой венгерки сломанными, перекушенными ребрами…

Тринадцатая львица вырвалась из клубка, унося в пасти ногу в охотничьем сапоге…

– Не жалейте укротителя. Он был настоящий живодер. Черное сердце, как говорят у нас в цирке. Но вы, Мари, сами-то поняли, что произошло сегодня на манеже? – спросила Аделаида.

Перед глазами Марии всплыла картина – как они вошли в гранд-отель «Эспланада». В мраморном холле у стойки висели афиши. Самая яркая и кричащая изображала ее, Аделаиду Херманн, в костюме одалиски, с воздетой над головой рукой, сжимающей кривой ятаган. Рядом обезглавленное женское тело – на коленях с протянутыми в мольбе руками. Отсеченная женская голова на пьедестале. Нежная довольная улыбка на мертвых (или живых?) губах. Сверху среди гирлянд и цирковых огней парит скелет с зеленым венком.

Кого он собрался увенчать лаврами?

Надпись: Аделаида Херманн. Женщина-факир. Великая магия. Спешите видеть!

– Я не знаю, что вам ответить, Аделаида, – произнесла Мария. – Я боюсь ошибиться. И страшусь даже предположить…

– А вы не бойтесь, милочка.

Они говорили по-французски. Мария с гимназических времен отлично знала этот язык, Аделаида Херманн владела им как родным. Кажется, она была англичанка, но, как знала от мужа Мария, большую часть жизни провела в Америке. Впрочем, Аделаида говорила и по-немецки как немка, и по-итальянски как итальянка. И на венгерском, и на иврите. И с цыганами могла поддержать беседу на их языке. И читала тексты на латыни и староарамейском.

В холле гранд-отеля «Эспланада» возле ее афиши ждал штурмовик в коричневой форме – высокий блондин с военной выправкой.

– Вальтер, не сейчас, приходите в другой раз, сегодня я занята, – бросила ему Аделаида Херманн, ведя оробевшую Марию Кораллову к лифтам. И он кивнул, щелкнул каблуками по-военному.

– Вальтер Штеннес, – сказала Аделаида в лифте Марии. – Далеко пойдет парень… Милочка, вы тоже будьте готовы, что такие, как он и ему подобные… я имею в виду политиков, фанатиков, секретных агентов и просто авантюристов с большими амбициями… Они станут потом приходить и к вам. Просить вас, намекать, даже требовать… Ну если все же вам суждено ступить на наш общий путь.

Сейчас в номере с окнами на Потсдамскую площадь, наблюдая за потрясенной Марией, Аделаида Херманн словно заново оценивала ее, оглядывая с головы до ног. Она как будто выбирала, прикидывала, рассчитывала что-то в уме.

– Вы когда-нибудь слышали о Четвертых? – спросила она.

– Нет. – Мария поставила пустой бокал на столик у дивана. Шампанское ударило ей в голову.

– А про апостола Симона Зилота знаете?

– Да, читала в детстве Писание. Мой отец был священником. Архиереем.

– Как интересно. А вы, дочь священника, начали карьеру в кордебалете?

– Я сбежала из дома в пятнадцать лет. Бросила гимназию. Поступила в Петербурге в кафешантан. Я выступала на «Вилле Роде», был такой знаменитый ресторан с эстрадой до революции у нас… там, в Петрограде.

– Да, вы мне говорили в прошлую нашу встречу год назад в Гамбурге. Вы с мужем познакомились на эстраде?

– На «Вилле Роде», он выступал с номерами как иллюзионист.

– Ваш муж – дальний родственник покойного Пауля Буша, тот мне сам говорил, ревельская родня. Ваш супруг ведь немец? Он не вернется назад в Советскую Россию? Он уехал… точнее, бежал от чекистов и большевиков.

– Я не интересуюсь политикой. А муж… нет, он не вернется. Он меня фактически бросил. У него другая женщина. Он останется в Германии с ней. А мне надо возвращаться домой. Я здесь одна уже не заработаю на кусок хлеба. Мне двадцать девять, я стара для кабаре. А в цирке… с сегодняшнего дня я, кажется, ненавижу его.

– Муж вас разлюбил, Мари? – Аделаида Херманн подошла близко, протянула руку и коснулась ее щеки. – А вы ведь его спасли, как мне рассказывал Пауль Буш. Тот поединок в Петербурге… Говорят, самая последняя дуэль в России перед тем, как большевики совершили свою революцию. Ваш муж, цирковой артист, фокусник… он тогда ходил еще в женихах, схватился за пистолет… Тот второй дуэлянт – адъютант великого князя… Буш говорил мне, что на месте адъютанта должен был быть сам князь, однако, конечно, это невозможно… Стреляться члену царской фамилии из-за девчонки из кафешантана. Адъютант был меткий стрелок, он бы убил вашего жениха с первого выстрела. Но там ведь что-то случилось, Мари? Там, на берегу Финского залива. Вы же приехали на место дуэли, примчались в страхе за своего жениха. Адъютант стрелял в него, а попал в своего секунданта, который стоял в трех шагах, почти рядом. Странный какой выстрел, пуля изменила направление почти под углом в девяносто градусов и вернулась…

Мария Кораллова молчала.

– Вы ведь знаете о Ловцах пуль. – Аделаида Херманн усмехнулась.

– Вы сами Ловец. Муж рассказал мне, как вы делали номер в молодости. В Чикаго поймали все шесть пуль, повергнув зрителей в шок и трепет.

– Говорят, что в нашей профессии факиров такой номер – как пропуск в некий высший круг посвященных. Тот бедный китаец Чунг Линг хотел сделать как я… Самонадеянный дуралей… Конечно, он погиб. Он ведь не был Четвертым. После его смерти номер запретили в цирках повсеместно. Это нельзя повторить, понимаете? Есть вещи, не поддающиеся ни подражанию, ни профессиональной тренировке. Врожденный дар, либо он есть, либо его нет. У вас, милочка… Ответьте мне откровенно, вы что-то сделали тогда, в сентябре семнадцатого года, на берегу залива, когда ваш жених стрелялся из-за вас, когда пуля вернулась назад, нарушая все законы баллистики?

– Я… нет… да что вы… Нет! – Мария ощутила, как внутри ее зажигается свет… огонь – тот самый, дикий, пугающий, властный, опаляющий ее ум и сердце. – Нет, это фантастично и глупо звучит! Невозможно! Я никогда даже не думала… Все вышло случайно!

– Случайно?

Пауза.

– Нынешнюю трагедию в цирке со львами, сожравшими укротителя-живодера, тоже назовут случайностью, – произнесла Аделаида Херманн. – А я говорю вам сейчас – я сделала это для вас. Наглядная демонстрация, милочка.

Мария Кораллова воззрилась на нее.

Страх… ужас… но и восторг. Великое искушение… Почти экстаз. Она знала… нет, конечно, не знала… подозревала, но…

– ЧЕТВЕРТЫЕ. – Аделаида Херманн спустила боа из перьев со своих полных дряблых плеч. – Вам, возможно, расскажут разный вздор. Не слушайте. Это не имеет никакого отношения к иудаизму. Новые Четвертые идут дальше… Возможно, со временем мы… они уйдут так далеко, что нельзя будет уже вернуться… Или деградируют. Что тоже возможно. Великое искусство подвержено деградации. Но не в вашем случае, Мари.

– Я не могу выразить то, что чувствую сейчас, – честно призналась Мария Кораллова. – У меня просто не хватает слов. Но я… я вами восхищаюсь! Я в полном ужасе, но я восхищаюсь. Я склоняюсь ниц… И я готова… Вы только не считайте меня сумасшедшей, пожалуйста!

– А вы – меня. – Аделаида Херманн мягко и хищно улыбнулась. – Итак, с мужем вы расстаетесь. Любовь, дуэль, чудесное спасение, риск, жертвенность оканчиваются банальной мужской интрижкой на стороне и трусостью. Но вы в результате обретаете полную свободу. В Германии вам, конечно, нечего делать. Скоро здесь иностранцам придется несладко. Грядут большие перемены, Мари. Так что будьте готовы. Ваша жизнь станет иной. Но вам придется сменить имя.

– Сменить имя?

– Я сама вам его выберу. Таков обычай Четвертых. Имя, несущее тайный смысл. Я, например, Prisca Loricata[1], потом я вам переведу с латыни… после… Выпейте еще шампанского, вы вся дрожите.

Мария налила себе сама шампанского. Выпила. Снова наполнила бокал – осушила до дна.

– Вечеринку с танцами в саду в честь Греты Гарбо отменили. – Аделаида Херманн взяла ее за руку и повела из гостиной через свою спальню в ванную. – Все репортеры в цирке, газетчики уже подхватили сенсацию о кровавом ужасе на арене. В гранд-отеле «Эспланада» выпадает на редкость тихий вечер.

Огромная королевская ванная, в которой плескался еще кайзер Вильгельм, поражала роскошью – белый мрамор бассейна, фрески, колонны. Мария вспомнила ванную номера петербургского отеля «Европа», куда после выступления на «Вилле Роде» привез ее великий князь Дмитрий Павлович… Димочка… Ее, бывшую гимназистку и дочку архиерея, тогда поразил весь тот гостиничный шик и блеск…

– Искупайтесь, милочка, согрейтесь, – тоном добродушной тетушки предложила Аделаида Херманн, открывая кран.

Вода наполняла ванну-бассейн. Мария сняла туфли. Села на банкетку и начала стягивать чулки с ног. Аделаида наблюдала. Потом медленно направилась к выходу. Обернулась на пороге.

– У вас крепкие нервы, Мари? – спросила она.

Мария не успела ответить – дверь ванной уже закрылась.

Она разделась догола, опустилась в горячую воду. Сердце ее глухо билось. Она видела себя в зеркале ванной – обнаженная, хрупкая, темноглазая брюнетка. Она всегда выглядела намного моложе своих двадцати девяти лет. Атласная челка, стрижка, яркая косметика – цирковой макияж.

В ванной внезапно погас свет.

В полной темноте Мария погрузилась в горячую воду… Кап… кап… Вода из кранов… Кап… кап… Шорох…

– Кто здесь? – Мария вглядывалась во тьму.

Как душно… в ванной уже клубился пар от горячей воды.

Шорох…

Она ощутила, как ее снова колотит дрожь. Нет, нет, она не поддастся глупому мороку… магии… Боже милостивый, как же страшно… Но ведь ничего не происходит. Кругом царит тишина…

Тьма…

И во мраке… шшшорох… шшш шшш… Дверь ванной бесшумно отворилась – в полосе света возник силуэт.

Мария смотрела на темную фигуру на пороге.

– Аделаида!

Чирк… спичкой о коробок.

Дрожащий маленький огонек осветил то, что пряталось во тьме.

Голая дряблая плоть. Женские широкие бедра, обвисшие груди, коричневые соски, шея…

– Аделаида!

Огонек спички погас.

Шаги… шлеп… шлеп… Некто в полной тьме шел прямо к ней, застывшей, оледеневшей в горячей ванне. Шшш…

Плеск… некто осторожно, крадучись забрался в ванну…

Чиркнул спичкой о коробок – они не намокли. Огонек и…

Прямо у своего лица Мария увидела…

Коричневое… сморщенное… морда звериная… лицо… что-то не из нашего мира… нечеловеческое… жуткое…

Не помня себя, она заорала от ужаса. Рванулась из воды. И почувствовала, как цепкая рука сомкнулась на ее горле.

– Не кричи, – прошипел голос Аделаиды Херманн. – Это нельзя прервать. Иначе издохнешь!

Рука давила на шею, Мария ощутила, как ее топят. Последним усилием воли она заставила себя… не сопротивляться. Не бороться, не колотить ногами и руками по воде. Покориться… быть может, даже так встретить свою гибель… отдавая всю себя…

Она сразу ушла под воду с головой, а та, что ее топила, нырнула следом, ее ноги обвились вокруг Марии. Рука отпустила горло. Ее уже обнимали, выталкивали наверх. В полной темноте ванной они вынырнули. Мария хватала воздух ртом, дышала. Горячие руки снова обвились вокруг нее – словно старая хищная наяда поймала ее в свои сети.

Всплеск…

Шепот…

Гортанный клекот – невнятное бормотание на незнакомом языке… Ей что-то повествовали, рассказывали на ухо тайком по секрету… О Четвертых… О тех, что всегда идут дальше. И уже не могут вернуться назад.

Вдруг снова в ванной словно по волшебству зажегся верхний свет. Такой яркий, что стало больно глазам.

Мария Кораллова снова истерически закричала от ужаса. А потом ее крик оборвался.

Глава 2. Вороны

Наши дни. Подмосковье

Ворона хрипло зло каркала в небе, затянутом тучами. Велосипедист, бодро кативший утром по лесной дачной дороге к речке, вскинул голову, рискуя угодить колесом в дорожную яму. Ворона выписывала широкие восьмерки в небе. К ней присоединилась другая, и еще одна, и еще. Они взмыли ввысь, четко выделяясь на фоне низких дождевых туч, словно мазки китайской туши, как тайные небесные знаки.

После небывалой летней жары погода в Подмосковье наконец-то сменилась, тучи наползли с севера, однако не спешили пролиться дождем. Вороны в небе поднялись еще выше, а затем как по команде спикировали вниз, пронзая свинцовую пелену облаков.

Птиц что-то привлекало.

Велосипедист, несмотря на свой юный возраст, понял это сразу и ощутил прилив любопытства.

Дачная дорога пошла с холма под уклон – к реке. На берегу выстроились коттеджи. А справа от дороги на склоне холма за высоким забором прятался отдельно выстроенный особняк – видны только крыша да макушки голубых елей, высаженных на участке.

Именно туда с небес, подобно камням, пущенным из пращи, мелькнув в кронах деревьев, буквально упали одна, две… четыре, шесть черных кладбищенских птиц.

Юный велосипедист резко остановился. То, что привлекало воронье со всей округи, находилось за забором на участке. А ворота и калитка – вот они, рукой подать. Велосипедист спешился, подкатил свой транспорт к забору. Он дернул на себя калитку – заперта. И ворота тоже. Глухой подмосковный забор, крашенный суриком – ни щелочки, чтобы взглянуть, что там за ним.

Велосипедист услышал громкое карканье и хлопанье крыльев. В тихий утренний час шум казался чужеродным, зловещим.

– Эй, хозяева! – громко позвал велосипедист.

Ему никто не ответил. Лишь каркало воронье за забором.

Тогда, движимый неуемным любопытством, дерзостью молодости и еще чем-то… возможно, неизвестно откуда взявшимся страхом и желанием задавить его в зародыше, парень примерился, подпрыгнул, подтянулся – и вот он уже на заборе.

Но разглядеть он ничего не смог – все заслоняли деревья и кусты. Участок был ухожен. Птиц велосипедист не видел – просторный двухэтажный дом заслонял весь обзор. Но парень слышал воронье. Оно хрипло каркало и, кажется, дралось там… за домом, за кустами сирени, вьющихся роз, многолетников, пышно разросшихся по всему участку с подстриженной травой.

Велосипедист спрыгнул на землю, оглянулся на запертые ворота. Достал мобильный телефон, включил камеру и медленно двинулся вперед. За углом дома он сначала увидел маленький декоративный пруд и горбатый деревянный мостик, потом беседку, кусты и…

Садовые металлические кресла опрокинуты, их мягкие подушки упали в пруд. Возле вечнозеленых туй – большой деревянный стол, покрытый бумажной скатертью, разорванной в клочья. Бумажные полосы колыхались от утреннего ветра. Среди посуды по столу расхаживали, как хозяева, черные вороны – подскакивали, хлопали крыльями, клевали что-то с тарелок, сверкали агатовыми бусинами глаз.

А на траве у стола нечто похожее на шевелящийся черный шар… клубок…

Велосипедист замер, выбросив вперед руку с мобильным – камера его все снимала.

Шум… хлопанье крыльев, перья, пух…

Огромная стая птиц, облепившая нечто лежащее в траве, напуганная видом человека, оторвалась от своего страшного пира и взлетела.

Вороны, вороны…

Велосипедист выронил мобильный, согнулся, закрыл лицо скрещенными руками – он испугался, что птицы нападут на него, как в старом жутком фильме Хичкока.

Каркая, хрипя, галдя, стая взмыла в небо и закружила над участком.

Но много птиц осталось на земле. Некоторые были уже дохлые. Другие умирали, дергаясь в предсмертной агонии, колотя крыльями о траву.

Среди птичьих трупов покоилось мертвое тело.

Лицо было изуродовано, расклевано вороньем.

Мертвец смотрел на велосипедиста черными провалами глазниц.

Окровавленные руки с израненными расклеванными ладонями, словно со стигматами.

У ножки стола что-то белело. Женская льняная шаль… Темные кровавые пятна багровели на ткани, подобно сожженным зноем полевым макам.

Глава 3. Сияющий огнями

Накануне

Некоторые события происходят одновременно, заставляя нас гадать – совпадение это либо некий знак, а может, подарок небес и намек на грядущее. Вроде бы трудно поверить, но попытаться все же стоит. Однако лишь жизнь покажет, как все сложится дальше. Будет ли путь легким или трудным и где впереди ждут крутые повороты, тернии и шипы.

Первый после небывалой жары, опалившей Москву, августовский вечер, когда можно наконец отключить все кондиционеры в квартире, распахнуть балконную дверь с видом на Москву-реку и Нескучный сад и вдохнуть полной грудью ветер, насыщенный запахами уже пролившихся где-то далеко дождей и пыли…

Стоя на балконе в льняной майке, таких же шортах и развевающемся на ветру льняном кимоно, Катя читала свидетельство о разводе, которое получила днем. Хотелось пустить лист по ветру – лети, лети, лепесток, через запад на восток… лишь коснешься ты земли… воды… стань корабликом на Москве-реке.

Ну вот и все. Они закончили с Драгоценным общую жизнь, свою историю. Он простил ее и отпустил. Простил ей все, в чем она была перед ним виновата. А ей не в чем винить его, она давно уже поклялась не высчитывать, не вспоминать его ошибки и промахи. Теперь все уже не важно. Драгоценный отпустил ее, дал ей свободу и даже ничего не забрал, только приумножил то, что когда-то у них было общее. Не только в смысле денег на жизнь… Хотя и в этом он остался щедр и добр. Когда-то она не знала, куда деться, куда спрятаться от его великодушия. Но теперь эта страница жизни окончательно перевернута. А что впереди?

Она вернулась в комнату, выдвинула ящик комода и аккуратно положила свидетельство о разводе к остальным документам.

Включила очиститель и увлажнитель воздуха в спальне. Обычная вечерняя рутина. Пошла на кухню, налила себе холодного чая с мятой и лаймом из кувшина. Шлепая босыми ногами по полу, прошествовала в холл и отодвинула дверь гардероба.

Чистый минимализм в остатке. Кричащий надменный холодный минимализм. Черное, белое, синее. Деловые костюмы, белые хлопковые рубашки, черные шелковые рубашки, брюки, брюки, джинсы, лен, дорогой кашемир, шелковое белье… В глубине сиротливо висела косуха. В углу скукожились замшевые ботфорты, потонув в море туфель на шпильке. Высокие каблуки… Она всегда их любила, хотя не нуждалась в том, чтобы прибавить себе роста.

Глянула на себя искоса в зеркало. Некая новая личность… незнакомка. Волосы, распущенные по плечам, длинные ноги. Она похудела. Несмотря на полуторамесячную жару, совсем не загорела на солнце. В последнее время даже сотрудники пресс-службы подмосковного Главка полиции, где она работала криминальным обозревателем, днями и неделями сидели на удаленке, писали статьи дома, отсылая их по электронке, и лишь в экстренных случаях выезжали на места событий.

Многие вещи теперь просто потеряли свою цену, стали не нужны. Шастаешь босая по квартире с закрытыми от солнца жалюзи в шортах и майке и сочиняешь статью о грабеже в особняке в Лайково, совершенном гастарбайтерами, которые не признают ни локдаунов, ни пандемий. Причем пишешь не за столом, а сидя как йог на кровати в спальне, наклонившись над ноутбуком, потягивая холодную минералку прямо из бутылки.

Катя внезапно почувствовала, что ее снова бросило в жар, хотя квартира, проветрившись, наполнилась целебной живительной прохладой и запахом дождя и реки.

Она вернулась в комнату, с грохотом выдвинула ящик комода – бумаги… свидетельство о разводе. Свобода…

Свобода нужна, чтобы совершать ревизию своего офисного гардероба? Не есть ли то знак высшей бессмысленности нашего существования в этом мире?

И тут вдруг мобильный подал сигнал – пришло сообщение в WhatsApp.

Что-то случилось – так в первый миг решила Катя. И цель появилась – ехать, мчаться куда-то на ночь глядя – наблюдать, участвовать, описывать расследование, собирать материал по горячим следам.

Она открыла мессенджер.

Смотрела на сообщение, пришедшее только что.

Не по работе. Личное.

Отправитель ей знаком.

В их переписке всего несколько коротких сообщений. Первое Катя не удаляла, хотя каждый раз, когда она читала его, ее щеки пылали. Дерзость… А поначалу она вообще восприняла написанное как великую наглость. Но это не было наглостью. Честно говоря, это не являлось и дерзостью.

Отчаянный жест.

Второе сообщение представляло лаконичный диалог. Его ответ – «Не опоздаю ни на минуту».

Это когда они встретились в пустом джазовом клубе и расстались потом надолго.

Третье сообщение пришло спустя четыре месяца. Коротенькое слово…

Катенька…

Она не ответила сразу, ждала, что последует за его обращением к ней. Но снова на месяцы воцарилось молчание.

А теперь новое послание. Катя скользила глазами по строчкам. Стихи Лермонтова. «Сон» – только перефразированный, с иными акцентами…

Лежал недвижим я…

В полдневный жар в долине Дагестана

Глубокая еще дымилась рана,

По капле кровь точилася моя…

У Кати потемнело в глазах. Она сжала мобильный. Строчки расплывались. Она начала быстро набирать ответ, сбилась…

Но мобильный колокольчик прозвонил снова.

И снился мне Сияющий Огнями…

Вечерний…

Катя посмотрела на сияющий огнями город, раскинувшийся за окнами ее квартиры.

И жгло меня…

Сидела ты задумчиво одна…

Тот, кто прислал ей «Сон», задал вопрос:

Одна?

Самого худшего, того, что представилось ей, когда она прочла про «рану», к счастью, не произошло. У нее отлегло от сердца.

На подоконнике ее квартиры с некоторых пор поселился мраморный античный бюст. Продавали его по интернету как стильное украшение для квартир, офисов и лофтов, именуя богом Аресом.

Но Катя сразу дала мраморному воину в греческом шлеме другое имя.

Гектор.

Ее самый любимый герой «Илиады». Кого еще в детстве она так мечтала спасти под стенами Трои.

Глава 4. Неизвестно что

– Нет, никак нельзя. Мы вас на территорию пропустить не можем. Приказ.

– Но это место происшествия, разве нет? Я криминальный обозреватель пресс-службы Главка Екатерина Петровская, мы всегда работаем вместе с оперативной группой. Скоро и наш телеоператор подъедет.

– Здесь и с опергруппой пока туго, конь не валялся. И какой еще телеоператор? Да вы что?! Нет, мы вас пропустить не можем. Категорически запрещено.

Диалог с неумолимыми патрульными происходил у ворот дома на холме в лесу в подмосковном Полосатово. Место Катя еле нашла по навигатору, вбив туда адрес. Выехать в Полосатово ее попросил шеф пресс-службы, позвонивший утром. Катя как раз открывала припаркованный во дворе ее дома на Фрунзенской набережной свой маленький «Мерседес Смарт», который верно продолжал служить ей. В субботу она планировала приехать в пустой офис пресс-центра в Никитском переулке – в период пандемии сотрудники пресс-службы чередовали дежурство «в присутствии» с удаленкой. В тишине выходного дня Катя собиралась переделать все накопившиеся дела. Однако ее шеф сам позвонил ей.

– Все меняется, Екатерина, – объявил он, выслушав ее. – С делами в Главке я сам завтра разберусь, а ты, пожалуйста, отправляйся в Полосатово прямо сейчас, не откладывая. Там очень странный случай приключился. Они сами озадачены – я звонил в тамошний отдел полиции только что. Их начальник после трех суток дежурства домой уехал, но они его снова вызвали, ждут. В Полосатове сейчас так же скверно, как и везде. Много заболевших среди личного состава, работать практически некому. А тут, как на грех, странные и зловещие загадки… Если предчувствия меня не обманывают, Екатерина, а ты знаешь – я редко ошибаюсь, это тот еще случай. Особый. Нам, пресс-службе, его упустить нельзя. Но будь крайне осмотрительна и осторожна на месте происшествия. Возможно, тебе там дадут более четкие инструкции, и ты их выполняй.

Однако, пока в Полосатове, где она прежде не бывала никогда, ей не только не дали «четких инструкций», но вообще гнали прочь.

Катя готова была уже сдаться. Она оглядывала высокий деревянный забор, крашенный суриком, – ничего не видно, кроме крыши дома, верхушек деревьев. У забора всего две сиротливые полицейские машины. У ворот со взломанным замком патрульные не просто в полицейской форме, но и в противогазах!

Визг тормозов. У забора лихо остановился огромный «Гелендваген», сияющий черным лаком и хромом. Из него вышел высокий широкоплечий статный мужчина – шатен с серыми глазами, облаченный в строгий черный костюм и белую рубашку (галстук приспущен), и решительно шагнул к патрульным.

Катя замерла. Хотя… что скрывать… она знала, чувствовала, что все скоро случится, возможно, именно так после вчерашнего вечернего…

– Полковник Гектор Борщов. Спецпредставитель и советник-референт Совета национальной безопасности. – Мужчина небрежно вскинул в сторону патрульных не привычную красную «корочку», а новомодный бейдж с гербом. – Вы что за самодеятельность разводите, сержант? Что за маскарад с противогазами? Здесь рядом правительственная трасса, царский поезд и конвой уже в пути, вы сечете серьезность момента? Или мы с вами в детском саду в игрушки играем? А? До-о-оложить обстановку!

– Товарищ полковник, чрезвычайное происшествие. Труп обнаружен на участке домовладения. Странный какой-то… Выставлены здесь в качестве поста, чтобы ограничить доступ на участок. А тут пресса права качает! Лезет! – патрульный, бормоча, кивнул на хранившую молчание Катю.

Полковник Гектор Борщов искоса мельком тоже глянул на нее.

– Пресса? Где? – Тон его резко изменился, этакий тревожно-капризный фальцет, как у булгаковского Фагота. – Вы бредите, сержант? Рядом правительственная трасса, маршрут уже согласован и задействован. Какая пресса, а?

– Да вот же она, перед вами, а я воспрепятствовал!

– Не пререкаться! Чтобы никакой прессы у меня. Под вашу персональную ответственность. А это не пресса, это коллега из пресс-службы подмосковного Главка, пропустить разрешаю только ее одну. – Полковник Гектор Борщов легонько, очень бережно подтолкнул ошеломленную Катю вперед, надвигаясь всей своей массивной атлетической фигурой на оробевшего патрульного, тесня его на участок. – Работает только она здесь без ограничений с полным допуском. Остальных гнать! И я не понял юмора – что значит труп странный?

– Товарищ полковник, я лучше сейчас нашего эксперта-криминалиста позову.

Патрульный развернулся, приоткрыл ворота и ушел. Второй остался на месте. В проеме ворот Катя разглядела ухоженный участок с цветами, дорожками, автоматической поливкой и каменный двухэтажный особняк, выкрашенный охрой.

– Здравствуйте, Катя, – тихо и совсем уже другим тоном произнес полковник Гектор Борщов.

– Здравствуйте, Гек. – Катя обернулась к нему. Они смотрели друг на друга.

Через участок к ним двигалась призрачная белая фигура в маске и костюме биозащиты, какие носят врачи в коронавирусной красной зоне.

– Эксперт-криминалист Павлов, пока в отсутствие начальника отдела, он скоро будет, я за старшего здесь. – Он глянул на бейдж полковника Борщова и сразу стал чрезвычайно деловит. – На текущий момент ситуация следующая: мертвая женщина в саду. Давность смерти около трех суток, причина пока не установлена. Других жильцов в доме нет. Особняк, как мы выяснили, принадлежит некой Гришиной Регине Федоровне. Судя по всему, это и есть погибшая. Обнаружил ее случайный свидетель.

– Ворота грубо взломаны, – заметил Гектор Борщов. – Ваш случайный свидетель – вор-взломщик?

– Студент, сын замглавы Роскомнадзора, ехал на велосипеде на реку. Его насторожили птицы, воронье, кружившее над участком. Он перелез через забор. Ворота мы сами взломали, когда сюда прибыли. И кстати, до правительственной трассы здесь пятнадцать километров.

– Не пререкаться, вся прилегающая к трассе территория отрабатывается на предмет национальной безопасности, – полковник Гектор Борщов и его осадил. – Мы с коллегой из пресс-службы сейчас пройдем на участок и сами посмотрим и оценим.

– Проходите, но встаньте здесь. Ближе нельзя пока. – Эксперт-криминалист повернулся и повел их к дому. Остановился на углу.

– Катя, вы держитесь за мной, ладно? Тут что-то действительно непонятное, – шепнул Гектор Кате.

Словно и не было всех тех долгих месяцев после того, как они виделись последний раз. Как будто они расстались только вчера…

Катя кивнула. Она растеряла все слова. Все случилось так внезапно…

Яркий огненный торнадо ворвался в летний августовский день, в ее новую жизнь…

С усилием она заставила себя сконцентрироваться на том, что открылось ее взору – на удалении стол, покрытый бумажной рваной скатертью. На нем посуда, опрокинутая бутылка вина, бокал, чайная чашка, чайник. Садовые кресла валяются в траве. Маленькая заводь и декоративный горбатый мост. Вокруг пышный цветник, клумбы, розарий. Липы, голубые ели, туи…

Пятна на траве – одни солнечные, светлые, другие – черные. Мертвые вороны, птичьи трупы. Их много. Птицы валяются и на траве, и на декоративном горбатом мосту, и на садовой дорожке.

Чуть поодаль от стола рядом с опрокинутым креслом лежит в траве тело.

И отсюда, от угла дома, его рассмотреть невозможно.

– Студент, что забрался через забор на участок, перепугался так, что даже в полицию сначала не позвонил, ринулся на папину дачу, сел в машину и помчался в частную клинику в Одинцово – сдавать тесты и анализы крови. Только оттуда уже позвонил в полицию. Я с ним потом говорил коротко – он мне кричит, как безумный: это, мол, вирус мутировал, новый смертоносный штамм объявился, – устало доложил эксперт-криминалист. – Вбил себе это в голову парень. До сих пор в клинике на обследовании. Сейчас народ психованный стал, истерит. Но я, когда прибыл, решил сначала вызвать из экспертного управления нашу новую службу биологической защиты, чтобы они отработали все и взяли образцы и анализы на предмет обнаружения неизвестных вирусов и патогенов. Без этого осмотр места и трупа мы производить пока не будем. Надо ждать. Они сейчас уже приедут, звонили мне.

– А что вас встревожило, помимо дохлых ворон? – спросил Гектор Борщов.

– Вид и состояние тела. У женщины я визуально не нашел никаких внешних ран или повреждений. Но на траве и в почве полно крови. И труп весь в ней, засохшей. Погибшая быстро истекла кровью, причем та выступала из ее пор через кожу. У мертвых ворон окровавленные клювы. Да, они всю ее расклевали за дни, пока тело лежало в саду. Однако у некоторых птиц кровь, как я увидел, выступала из глаз… При таких обстоятельствах мы не можем начать осмотр тела и места без отработки противоэпидемиологическим подразделением.

– Грамотно поступили, осмотрительно, – похвалил его Гектор Борщов. – Но, может быть, это не мутация вируса, а яд. Отравление.

– Яд? – Эксперт-криминалист глянул на него, словно и его только что самого осенило.

– Вы в дом покойной не заходили?

– Пока нет.

– Какие-то личные вещи ее обнаружены в саду?

– Шаль, шлепанцы, ее мобильный валялся в траве – я его попробовал включить. Он в нерабочем состоянии, возможно, влага, роса ночная тому причиной. Картина такая – она чаевничала в саду одна, выпивала и внезапно умерла.

– Ворота были заперты?

– Изнутри. И калитка садовая. А дверь дома открыта.

– А почему вы один здесь?

– У нас треть сотрудников в самоизоляции сидит, а треть болеет. Привитые все. Умерших, к счастью, нет. Все, кто есть сейчас в дежурной оперативной группе, здесь. Начальник отдела Блистанов трое суток дежурил, я его опять вызвал из дома, но пока он из Перхушково своего доберется сюда, в Полосатово… И потом, мать моя начальница, наш…

– Как, как вы его назвали?

– Капитан Блистанов. – Эксперт кашлянул. – Он после трех дежурных бессонных суток не совсем адекват. Ему время нужно в форму прийти.

– Соседей опросили?

– Нет, ничего пока не успели.

– Соседями мы с коллегой из пресс-службы займемся. – Гектор Борщов глянул на Катю, стоявшую рядом. – Раз надо ждать спецов биозащиты.

– Тут нет соседей. А отработкой территории правительственной трассы, между прочим, служба ФСО занимается, при чем здесь спецагент – советник Совбеза? – Эксперт-криминалист был не дурак, он начинал хамить.

– Не пререкаться. Вы представляете, кто перед вами? В гробу я видел вашу ФСО. – Гектор Борщов расправил широкие плечи. – В лесу, когда сюда ехал по бетонке, заметил две дачи. Ни фига себе избушки. Туда мы сейчас с коллегой и направимся.

В дачном лесу, пронизанном светом и солнцем, выглянувшим из-за свинцовых туч, тщетно обещающих долгожданный ливень, Катя, замедлив шаг, произнесла четко и звонко.

– Гектор, вы появились эффектно, как в античной пьесе – бог-решала из машины. Троя, как всегда, рулит?

– Не рады мне, Катя? – Он остановился.

– Да что вы, нет, очень рада! – Катя сразу заволновалась, потому что увидела – он и сам взвинчен до предела. Все напускное, весь его стеб и апломб разом исчезли, как только они остались вдвоем – на лесной тропинке, ведущей к соседним дачам. – Я беспокоилась о вас, Гек. Думала…

– Обо мне? Правда? А что вы обо мне думали, Катя? – Он смотрел с высоты своего роста. На лице его очень сложное выражение – радость, мальчишески-отчаянное смятение и одновременно… скрытое, которое, однако, не сдерживается уже ну никак! Никакими железными усилиями воли и самоконтроля, перехлестывает через край, выходит из берегов, сверкая гранями надежды, испуга, решимости, дерзости, счастья, печали…

– Я сильно тревожилась за вас все это время. Где вы пропадали?

– В разных местах, то там, то здесь. А что еще вы обо мне думали?

– Я хотела, чтобы вы были в безопасности. Целы, невредимы, не ранены. И чтобы вы скорей вернулись.

– Куда? В Москву?

– Да! И еще чтобы все стало опять… как тогда в Староказарменске, когда мы вместе расследовали то убийство.

– Катя, я вернулся. Я здесь.

– Но я не понимаю… что вас сюда, на дачи, привело? Вы знаете эту женщину? Погибшую?

– Нет, понятия не имею, кто она, так же, как и вы пока. А как я здесь оказался… – он шагнул к Кате. – Я сюда за вами ехал. Я преследовал вас.

– Преследовали меня?

– Пока ехал, держа дистанцию за вашей машиной, все думал, прикидывал, как вам объяснить свое появление. Решил, что лучше чистую правду сказать. Я ждал все эти месяцы… ну весточки от вас. Мейла, звонка… Надеялся – как мы тогда с вами договаривались… что вдруг потребуется вам помощь моя в чем-то. Но вы крайне независимы и самостоятельны, Катя. Так и сто лет могло еще пройти… А я не в силах ждать так долго. Я должен был вас увидеть. Чтобы все… ну мир окружающий какой-то смысл для меня обрел вновь.

– Вы воевали? То, про что вы тогда говорили, помните? Совсем маленькая частная армия, ЧВК и вы?

– Недолго. Я три месяца в госпитале лежал, когда плановые операции возобновили. И потом еще в частной клинике проходил реабилитацию.

– Вас ранило? – У Кати снова, как и вчера вечером, потемнело в глазах.

– Нет, это другое. – Он глядел на нее в упор. Не опускал взор свой долу.

Его освещало сейчас солнце. И Катя, вглядываясь в его облик, искала в нем и прежнее, и новое…

Шлемоблещущий Гектор…

Я Гектор Троянский…

Они не упоминали о вчерашнем. О перефразированном стихотворении «Сон», что он послал ей вечером в мессенджере. Но Катя знала – его послание как фон сейчас, как рефрен в их столь сдержанной внешне и такой скрыто эмоциональной беседе.

– А как вы узнали, что я еду на работу? – Она искренне недоумевала.

– Я не знал про Полосатово. – Он усмехнулся уголком рта. – Утром приехал к вашему дому. А вы вышли из подъезда и сразу к машине – вид такой деловой, строгий, серьезный. Я аж оробел. Пока с духом собирался – вы уже на набережную вырулили из двора. Я рванул за вами.

– Но суббота же, Гек! Выходной, а вы меня у подъезда ждали, как же это… И потом, мы сейчас много из дома работаем. Я вообще никуда не выхожу.

– Вы по субботам и воскресеньям часто утром бегаете в Нескучном саду.

Катя лишь головой покачала – вот, значит, как у нас дела обстоят… Он за ней следил! Шлемоблещущий Гектор…

– Идиот я, да? Ну, гоните меня теперь в шею. Заслужил.

– Гек, вы неисправимы. Ваше появление и то, как вы сразу всех местных построили… У меня просто слов нет! Но вы же тогда уволились из ФСБ, как же теперь…

– В конторе я больше не служу.

– А документы? Ваш ошеломительный для местных бейдж референта Совбеза? Он настоящий?

– У меня все всегда настоящее. – Он уже улыбался. Это был тот самый прежний Гек – из их общего прошлого, которое еще не окутала тьма, из времени, когда все были живы, а тайное пока так и оставалось тайным, сокровенным. – Катя, вы ведь сюда приехали работать, материал собирать для статьи. А вас не пускали здешние обормоты. Я легонько на них наехал. Зато теперь мы с вами в самой гуще событий. Вы получите сенсационный материал. Для вас работа, как я заметил, всегда на первом месте. Должен я вам как-то компенсировать то наше прошлое дело, о котором вы так и не написали ни строчки.

Катя вспомнила их тайную переписку в мессенджере. Его пронзительное, отчаянное, нежное…

Катенька…

И снился мне Сияющий Огнями…

Вечерний…

Его вопрос

Одна?

Вспомнились ей и его прежние стихи, которые он сочинил для нее сам, выдав за строки убитого боевиками брата-близнеца.

Я позову, но ответишь ли ты?

Подашь мне какой-то знак?

Все это как тайная музыка сейчас, как аккомпанемент. Хотя вслух они обсуждают иные вещи.

– Хорошо, договорились, – очень сдержанно и вежливо ответила на его вопрос Катя. – Давайте побеседуем с соседями Регины Гришиной, если это действительно она там мертвая в саду.

В первом дачном доме, куда они постучались в калитку, им никто не открыл. Дом стоял запертый, с закрытыми ставнями. Участок весь зарос.

А из-за высокого зеленого забора второй лесной дачи им ответил женский голос:

– Что вам угодно?

– Мы из полиции. Несчастный случай с вашей соседкой Гришиной, – объявил Гектор.

– С Региной? А что случилось?

Калитку открыла женщина в возрасте, одетая по-дачному, но дорого и стильно. Узрев Гектора Борщова, столь похожего на блистательного Джерарда Батлера, она не отрывала от него глаз. И не закрывала болтливого язвительного рта.

Глава 5. Кладбище

– Скончалась? Регина? – Пожилая дама испуганно округлила глаза и всплеснула руками, когда Гектор, представившись и узнав ее фамилию, объявил ей о смерти соседки. – У нее наверняка повторный инфаркт. Первый случился полтора года назад и едва не убил ее!

– Когда в последний раз вы видели свою соседку? – спросила Катя. – Вы с ней дружили, общались?

Дама перевела на нее взор, с трудом отрываясь от созерцания Гектора Борщова, уже пустившего в ход свое врожденное обаяние.

– Мы не особо дружили, мы соседствовали. Мы с мужем не живем на даче постоянно, только летом и ранней осенью. Мой муж работал в первом департаменте МИД. Сейчас мы на пенсии. Регина из нашего, так сказать, круга, она свой дом себе сама заработала. У нее имеется прекрасная жилплощадь на Старом Арбате, но она там не жила, сидела на даче практически безвылазно, восстанавливала здоровье свое. А виделись мы… когда же мы виделись? Вроде не очень давно… не помню точно… Регину я случайно встретила в нашей роще, мы с мужем гуляли на закате, а она по тропинке шла в сторону кладбища.

Дама-соседка так и сказала «прекрасная жилплощадь», а не «квартира». В тоне ее дребезжали ржавые завистливые нотки.

– Вороны кружили над домом, целая стая, – заметил Гектор. – Вы разве не видели черных птиц?

– Здесь лес кругом. – Дама оглядела большой ухоженный участок. – И я не имею привычки считать облака, я постоянно занята. Муж после перенесенного ковида с постели еле до туалета добирается, а сиделка от нас сбежала, мерзавка. Вы сказали, вороны слетелись на участок? Так что же это… она там мертвая лежала?! Не один день?

Они молчали. Дама-соседка испуганно ахнула и прикрыла рот рукой. До нее дошло.

– Боже мой… Регина… бедная… без помощи… Так страшно умереть… Совсем одной… Ну конечно, это сердце. Регина сильно сдала за последние полтора года. Раньше была такая энергичная – за собой следила, постоянно косметолога навещала, красилась то в брюнетку, то в блондинку, хотела пластику делать, по магазинам ездила. Но потом умер ее единственный сын, а сама она от горя схлопотала инфаркт. И все закончилось…

– А чем она занималась? – спросила Катя. – Чем на жизнь зарабатывала?

– Она подвизалась на разных должностях сначала в Торгово-промышленной палате, ну а потом в Министерстве путей сообщения. – Сочувственные ноты вновь пропали из тона соседки. – Она была деловая женщина, самостоятельная. Хваткая. Сама себе заработала за свою жизнь столько, что могла спокойно уйти на покой, жить в своем красивом доме полностью обеспеченной. Однако… смерть сына подкосила ее кардинально.

– У потерпевшей должен быть обширный круг знакомств и общения, – заметил Гектор нейтрально. – Такая умная и наблюдательная женщина, как вы, конечно, составила себе мнение о ее знакомых?

– Регина мне весной, в мае, когда мы с мужем приехали на дачу и я к ней зашла, сказала с горечью, что она затворилась от мира после смерти сына. И пожаловалась, что ее окружают одни шакалы, гнусные алчные люди, у которых ничего святого.

– А кого она могла иметь в виду, как по-вашему? – уточнил Гектор.

– Конечно, свою дальнюю родню, кого же еще? – Соседка хмыкнула. – У нее близких родственников совсем нет, но есть две двоюродных сестры. Такие неприятные особы. Одна – старая дева, а вторая замужем. Им, наверное, все теперь и достанется. И ее деньги, и недвижимость.

– У нее дом большой, прекрасно ухоженный участок, как мы видели, – заметила Катя. – Она сама вела хозяйство или у нее имелась помощница?

– Садового дизайнера это я ей порекомендовала еще несколько лет назад. А Регина мне в благодарность весной дала контакты своей домработницы Карлы, она филиппинка. Работящая, аккуратная, без претензий. Я очень ею довольна. Она приезжала к нам на дачи и убиралась у меня и у Регины. Правда, та ее в последнее время приглашала довольно редко. «Убирушка» – так ее Регина прозвала – Карла имеет один большой недостаток, за все годы жизни в Москве она так и не удосужилась выучить нормально русский. Я с ней по-английски объяснялась. А уж как Регина выходила из положения – жестами, наверное. Мимикой.

– Вы не могли бы дать нам телефон вашей филиппинки? – попросила Катя. – Нам необходимо будет с ней побеседовать.

– Сегодня суббота, она как раз здесь, в Полосатове, у Маевичей, их хоромы новые вылизывает с утра. – Дама достала из заднего кармана дачных брюк мобильный, пролистала контакты. – Я Маевичам ее спроворила – сейчас так все передают надежную прислугу с рук на руки, рекомендуют.

Катя записала номер домработницы Карлы.

– Вы сказали, что видели вашу соседку по дороге на кладбище, – напомнил Гектор. – Там могила ее сына?

– Нет, он похоронен рядом с ее матерью на Кузьминском кладбище, в их семейной могиле. Хотя удивляюсь, как она добилась, чтобы его там похоронили, наверное, деньги заплатила, и немалые. – На лице дамы-соседки промелькнула некая очень сложная гримаса, Катя не поняла ее смысла в тот момент. – И у нас здесь нет никакого кладбища.

– Но вы же сами сказали…

– Это ее кладбище, Регины. – Соседка понизила голос. – Поляна в лесу. Она там хоронила всех своих питомцев.

– Питомцев?

– У нее постоянно умирала живность, которую она то и дело заводила в доме. Кошку она взяла из приюта и через пару недель похоронила в лесу, затем взяла в приюте кота. Сдох и он. Потом были еще птицы… Я как-то из чистого любопытства дошла по тропинке до поляны. Неприятное зрелище. Кладбище домашних животных. Они постоянно умирали в ее доме. – Дама-соседка помолчала. – Не знаю, как на кого, на меня это произвело гнетущее впечатление.

– А кого она хоронила в день вашей встречи? – спросил Гектор.

– Она несла в руках обувную коробку, перевязанную ленточкой. Сказала мне, что это ее попугай корелла. У нее были с собой лопатка садовая и секатор. Усмехнулась так криво – вот решила прогуляться… заодно и похоронить милого дружка. Она так назвала птицу. После инфаркта она ходила медленно, осторожничала.

Они поблагодарили соседку, покинули дачу. На лесной дороге Катя сразу вытащила мобильный и набрала номер домработницы Карлы.

Гудки… гудки… А затем шепелявый женский голос ответил:

– Hello?

– Я говорю с Карлой? – спросила Катя по-английски, сразу решив проявить настойчивость. – Я офицер полиции Петровская, назовите свою имя и фамилию.

– Карла Гуэрра, – прошелестели на том конце перепуганно.

– Карла Гуэрра, банк данных не выдает регистрационный номер вашего разрешения на работу в нашей стране, где именно и когда вам его выдавали?

На том конце Карла захлебнулась испуганным бормотанием. Катя поняла – она на верном пути, сейчас дожмем иностранку-нелегалку.

– Вы не имеете разрешения на работу, тем не менее вы трудились в качестве экономки (Катя намеренно употребила английское слово housekeeper, а не homehelper – помощница по дому) на дачах у разных хозяев, в том числе у Регины Гришиной. За отсутствие регистрации и разрешения на трудовую деятельность вам грозит депортация из страны при отказе от сотрудничества с полицией. Вы поняли меня?

На том конце забулькали:

– Yes! Yes! Yes!

– Вы где сейчас находитесь? – строго продолжала допрос по-английски Катя.

Карла затруднилась ответить – мол, дома убираюсь у госпожи Веры… Polosatovo… Особняк у реки…

– Как вы туда добирались? На своей машине?

– Нет, нет, на автобусе – на шоссе остановка под названием «Пляж».

– Через час на этой остановке, – приказала Катя. – Если не появитесь, вам грозит арест за неповиновение требованию полиции и депортация.

В трубке пылко поклялись Святым причастием, что через час прибегут бегом на автобусную остановку.

Гектор наблюдал за переговорами.

– Шок и трепет. – Он усмехнулся. – Какие в вас, Катя, таланты скрыты. Мне самому прям захотелось встать по стойке «смирно». Английский у вас свободный. А мой с запинкой… Суровенько вы ее расплющили ментально. Подчинили разом.

– Я ее запугала. – Катя убрала мобильный в сумку. – Они бесправные здесь. Застряли многие из-за пандемии. Платят им гроши, а они боятся возразить. Это люди-тени, Гек. Мигранты. Но иначе ее никак не вытащить. А расспросить ее про хозяйку нам необходимо. Что-то мне кладбище домашних животных не понравилось совсем. Что бы это значило?

– Время у нас есть до встречи с домработницей, а вот и тропинка. – Гектор кивнул. – Айда глянем сами, что там и как – совсем по Кингу или по мотивам?

– Здесь пять тропинок. – Катя обозревала сумрачный от набежавших облаков подмосковный лес. – Как вы можете угадать, какая именно нам нужна?

– Я просто знаю. Рефлекс определения направления у меня профессиональный. – Он указал на тропинку, уводящую в самую чащу.

Они двинулись вперед – прочь от дач.

– Вы сказали – были то там, то здесь… Воевали. Это в Сирии? – спросила Катя.

– В Сирии.

– Я так и знала.

– Потом еще три недели на Кавказе. Почти пятизвездочный горный зимний курорт.

– Вы все шутите, Гек.

– А вот и полянка.

Странное зрелище открылось их взору. Среди густых кустов – вытоптанная плешь. Девять маленьких земляных могилок-холмиков. Некоторые совсем крошечные. На каждой сгнившие, засохшие букетики садовых цветов. На некоторых бумажные расплывчатые фото с цветного принтера – вдавленные в землю, распадающиеся на части от влаги. Еле разберешь, кто изображен – кошка, попугай корелла, ящерица.

Гектор наклонился низко, разглядывая холмики и портреты покойных.

– Баба, кажется, была с приветом, – констатировал он.

Из рощи он вывел притихшую Катю кратчайшим путем – через пару минут они подошли к забору дачи Регины Гришиной. Возле ворот – два микроавтобуса подразделения биозащиты. На участке люди в пластиковых костюмах и шлемах. Двое потащили специальные бокс-носилки для перевозки трупа.

– Тут все небыстро, – заметил Гектор. – А мы с вами, Катя, уйдем на север и переждем, выбивая инфу из нелегалки.

И не успела она ахнуть, он приподнял ее легко и подсадил, точнее, умыкнул, словно разбойник с большой дороги, в свой огромный черный сундук на колесах, даже не спросив, на какой машине она-то желает ехать – может, на своем «Смарте»!

И покатили – по хлипкому мостику через реку Липку.

Глава 6. Наблюдая исподтишка

– Домработница-филиппинка сейчас показатель определенного статуса хозяев, – заметил Гектор, сверяясь с навигатором. – У нас в Серебряном Бору они суперпопулярны как дешевая рабская сила. Престижный элемент, как личный винный погреб и бордоский дог в качестве сторожа хором.

Катя помолчала. Поместье в Серебряном Бору генерал-полковника Борщова, отца Гектора… Помнится, когда они втроем с их общим верным другом Вилли Ригелем, которого больше нет, приехали туда, там все оказалось совсем иначе, чем Катя себе представляла.

– Покойная Регина Гришина, как мы выяснили, была обеспеченной женщиной. И Полосатово – известное дачное место, знаковое, здесь строят и покупают недвижимость люди со средствами, – ответила она. – Конечно, это не ваш знаменитый Серебряный Бор, однако…

Гектор глянул на нее в зеркало и указал глазами: автобусная остановка и фигурантка – как постовой на часах при полковой казне.

Пигалица… Первое впечатление Кати о Карле Гуэрре было именно таким – тоненькая как былинка, маленькая, по возрасту чуть ли не школьница. Но вот домработница-филиппинка обернулась на сигнал их внедорожника, и… они увидели ее покрытое морщинами изможденное лицо. Возраст Карлы – неопределенный, в глазах – испуг и тревога.

– Катя, вы с ней сами по-английски, о’кей? – объявил Гектор. – Я скромненько послушаю. Где не врублюсь, вы мне потом переведете.

Кате потребовалось немало времени, чтобы сначала успокоить Карлу, до предела перепуганную перспективой депортации. Когда же она поняла, что ее хотят расспросить про ее хозяйку, она сразу затараторила как сорока, делая в своем английском чудовищные ошибки.

– Мадам Регина? Я у нее убиралась – да, раньше часто, а в последний год приходила раз в неделю. Правда, с перерывом долгим, когда сама болела и она меня к себе потом не пускала, карантин мне выдерживала. А что случилось?

– Ваша хозяйка умерла, – лаконично сообщила Катя. – Ее сегодня в саду мертвой нашли.

– Умерла? Значит, мне в среду к ней не ходить? Я потеряла работу? – Оливковое сморщенное личико Карлы снова выразило тревогу, печаль и досаду. – Как жаль ее. Она была доброй хозяйкой, хотя требовательной очень.

– Когда вы у нее убирались последний раз?

– В среду, как обычно.

– Вы ничего не заметили подозрительного?

– Она не кашляла, не выглядела больной.

– Я не вирус имею в виду – обстановку домашнюю. Может, кто-то ее навещал, приходил, звонил?

– Я плохо понимаю по-русски.

– Я не о том, что вы слышали, спрашиваю, а о том, кого и что вы видели. Так вашу хозяйку кто-то навещал?

– Приезжала ее барристер.

– Адвокат?

– Я не знаю, как это правильно называется. Нет, это, наверное, помощник или секретарь. Женщина. Она ей привезла какие-то бумаги. Приехала на своей машине, и с ней были дети.

– Дети?

– Ее дети-школьники, я так поняла. Мадам Регина сама накрыла чай в саду. Хотела, чтобы я это сделала, но я мыла туалет, и она только заглянула и махнула рукой – работай. – Карла облизнула тонкие губы. – Я на коленках там ползала. А они пили в саду чай с детьми. Недолго. Через час ее барристер уехала. Дети так шумели, что у мадам Регины заболела голова. Она искала в вазе на кухне свои таблетки.

– Сколько времени вы работали у нее?

– Четыре года.

– Вы знали ее покойного сына?

– Я его видела. – Карла кивнула. – Молодой, очень красивый, вежливый. Он за город крайне редко приезжал. Он жил на Старом Арбате в другом ее доме. Мадам Регина хотела, чтобы я и там тоже убиралась время от времени.

– Где это на Старом Арбате? Адрес?

– Надо в переулок. Я не знаю русский адрес. Надо свернуть в переулок с Арбата за памятником. Большой голубой дом. Особняк. Но я там была всего один раз два года назад. Невеста сына хозяйки сказала, чтобы я больше к ним не ходила, что они не нуждаются в моих услугах. Выгнала меня.

– Выгнала вас? За что?

– Она по-английски кричала, что я подлая шпионка… что мадам Регина меня послала следить за ними.

– А хозяйка действительно просила вас шпионить за сыном и его невестой? – удивилась Катя.

– Нет, что вы. Мадам Регина совсем не знала английского, мы объяснялись с ней с трудом, хотя насчет уборки я все понимала и делала, как она хотела и показывала. А рассказать ей что-то о том доме на Арбате и ее сыне, о них, молодых, я бы все равно не сумела. Хозяйка меня бы не поняла, даже с переводчиком google. – Карла вымученно улыбнулась. – Я не шпион.

– Значит, сюда, на дачу, сын вашей хозяйки приезжал редко, а его невеста?

– При мне – никогда. А потом сын хозяйки ушел в мир иной. А она сильно заболела надолго. Она лежала в больнице. Была очень слабая.

– Кто ее забирал из больницы? Вы?

– Нет, я думаю, кто-то из ее кузин. – Карла помолчала. – Они сюда приезжали – всегда порознь, никогда вместе.

– И ваша хозяйка их тоже поила чаем в саду?

– Утром она сама завтракала там, пока солнце еще не пекло. Я в доме пылесосила, всю мебель сдвинула, кухню мыла, поэтому она ушла в сад. Она часто в жару сидела в тени деревьев у воды, мобильный листала, медитировала. Потом, когда кузина уехала, а я переодевалась, чтобы вернуться в Москву, закончив работу, мадам Регина указала мне на телевизор – шла передача о животных. Гиены и стервятники кого-то пожирали… Падальщики терзали чей-то труп… Она указала мне на них. Я поняла, что… это относится к ее родственникам.

Падальщики… Гиены и стервятники…

Катя вспомнила, как соседка говорила им о том, что Регина Гришина назвала окружавших ее людей шакалами…

Что же стало причиной ее смерти, так напугавшей свидетеля и столь встревожившей опытного эксперта-криминалиста?

Гектор кашлянул за ее спиной. Она оглянулась – он поднял брови: sos, не врубаюсь, что к чему. Катя быстро перевела ему все дословно.

– Кто-то еще ее навещал при вас? – спросила она Карлу.

– Нет, больше никто.

– А у вас с хозяйкой возникали конфликты?

– Нет. Я очень старалась. Она мне платила аккуратно и порой даже давала сверх – бонус. Я очень дорожила этим местом. Пусть и дом большой, и работы много, но стабильность и доход. А теперь я его лишилась.

– У вашей хозяйки имелись домашние питомцы, и они часто умирали, как мы выяснили. А почему? Вам что-то об этом известно?

Карла пожала плечами. Выражение ее лица внезапно изменилось.

– Они погибали. Не приживались. Мне ничего не известно. Приезжаю к ней – у нее новая птица в клетке. А в следующий раз ее уже нет. Сдохла. Потом приезжаю – еще одна, новый попугай. В среду, когда я была у нее, она…

– Что, Карла? Что произошло в среду?

– Она за ноутбуком искала по сайтам, как купить себе ворона.

– Но вы же не читаете по-русски.

– Я думала, она работает за ноутбуком. Когда работает, там всегда таблицы, графики, биржа. А заглянула ей через плечо – на экране картинки. Птицы на продажу. Она хотела купить себе ворона.

Пауза.

Гектор снова кашлянул. И Катя опять ему перевела все дословно. Он поднял брови.

– То, что животные погибали… – Карла подбирала в своем ученическом английском слова осторожно, словно взвешивая. – Может, дом влиял так на них.

– Как это понимать – дом влиял? – спросила Катя.

– Обстановка. Аура.

– Если вы, Карла, намекаете на привидения, то вы не правы, коттедж новый, ему не больше десяти лет, современный. Вряд ли он успел стать пристанищем для злых духов.

– Разве вы не видели, что внутри? – спросила Карла. – Как вы могли этого не заметить?

– Мы пока не заходили внутрь. А что там такое?

– Все эти фотографии… – Карла помолчала. – Я старалась на них особо не смотреть. Потому что… я не знаю, у меня становилось как-то неспокойно на душе сразу.

– А что не так с фотографиями? Объясните.

– Вы их сами увидите в доме. Я не могу словами выразить. Сказала бы на родном языке. Но вы не поймете. Они там все на фото так смотрят… Когда мне надо было протирать на них пыль, я просто брала рамки и укладывала их изображением вниз. А мадам Регина потом расставляла фотографии сама. И еще вот что…

– Что?

– Когда я приходила, она всегда запирала маленький гардероб на ключ. Шкаф в ее спальне. Я убиралась всегда везде, во всем доме, но ни разу она мне не позволила вытереть там пыль или пропылесосить пол.

– Она как-то объясняла вам, почему она запирает маленький гардероб?

– Нет. Она делала вид, что все как обычно.

– А вы как себе это объясняли?

– Там хранилось нечто, что она прятала, скрывала. В том числе и от меня.

– Может, там у нее стоял сейф?

– Сейф у нее за телевизором – панель на стене на кронштейнах открывается, и внутри ниша и сейф, – тоном бывалой домработницы ответила Карла. – Нет, в гардеробе она скрывала что-то другое. Не предназначенное для посторонних глаз.

– Удольфские тайны, серия первая, – хмыкнул Гектор, когда они, надавав полицейских ЦУ Карле насчет обязательной регистрации, ехали по шоссе назад к мосту. – Вы, Катя, по-английски говорите, как на родном. Я прям превратился в одно большое чуткое ухо, чтобы не ударить в грязь лицом, как необразованный неуч. Наша покойница полна загадок. Жаль, если сейчас, как приедем, окажется, что ее шарахнул второй инфаркт, а кровища оттого, что она упала и ударилась затылком о камень.

– Она лежит на лужайке, на мягкой канадской траве, – заметила Катя. – Может, правда, декоративные валуны в траве разбросаны, мы же не видели с вами издали.

– Дела делами, а надо подкрепиться, солнце еще высоко, работы невпроворот. – Гектор внезапно затормозил у придорожного автокафе, торговавшего возле автозаправки.

Катя не успела его остановить. Он вернулся через минуту со стаканами кофе.

– Мятного капучино здесь нет. – Он смотрел на Катю. – Вам просто двойной капучино, мне двойной черный без сахара. И сейчас плюшек накуплю. И горшочек с медом. Вам плюшку с корицей?

– Гек, спасибо, но я… – Катя не брала картонный стаканчик кофе. – Я не ем ничего такого, я имею в виду – я не покупаю сейчас уличную еду. Я не могу…

– Вас понял. – Гектор поставил свой стакан с кофе на приборную панель, вернулся к автокафе.

Нарисовался уже с картонными стаканами.

– Они у них стопкой, я сам взял два для вас, своей рукой. Защитная оболочка, которую трогал только я.

Катя, покраснев, забрала у него капучино. Горячий, ароматный…

– Так, надо как-то решать вопрос с фобиями насчет уличной еды. – Гектор отхлебнул свой черный кофе. – А то ослабеем.

– Вы не ослабеете. Кто бы говорил, – хмыкнула Катя, протирая руки антисептической салфеткой. – У меня в машине бутылки с минеральной водой. И потом… вот что у меня есть! – она торжественно извлекла из сумки зеленую большую грушу, твердую как камень. – Пополам – подкрепиться вместо вашего горшочка с медом. Ох, только у меня ножа нет разрезать!

– И я финку десантную не захватил, как на грех. – Гектор забрал у нее грушу. – Столько сразу мелких бытовых каверз выплывает. Прям голова кругом.

Он провел по середине твердой зеленой груши указательным пальцем, словно чертя линию. А затем быстрым сильным движением разломил плод пополам.

– Сладкая, – констатировал он, укусив грушу хищно.

У дома Регины Гришиной, куда они подрулили спустя пять минут, уже не маячили тревожно микроавтобусы службы биозащиты. Зато стояла патрульная машина Полосатовского ОВД. Из нее выбрался кудрявый, как купидон, толстый приземистый парень в полицейских брюках и камуфляжной омоновской майке.

Катя узнала начальника ОВД капитана Арсения Блистанова. Он наконец-то появился на месте происшествия.

Глава 7. Чаепитие в саду

С капитаном Арсением Блистановым Катя познакомилась в бытность его работы в управлении «К» – компьютерных технологий и противодействия киберпреступности, где он возглавил отдел интеллектуальной обработки информации. В управлении Блистанова именовали Человек-отдел, потому что он вез на себе титанический груз работы в сложных для полиции вопросах. Но на «земле» в полицейских кругах капитана звали не иначе как мать моя начальница – после того как он в свои двадцать шесть лет, получив капитана досрочно, был переведен на «подполковничью» должность начальника ОВД муниципального образования Полосатово – крошечного территориального подразделения, самостоятельного и независимого от соседствующих с ним Одинцова и Сколкова. Перевод состоялся, если верить полицейским сплетням, благодаря властной руке матери капитана Блистанова Раисы Максимовны Козловой, генерал-майора, всесильной начальницы Департамента по материально-техническому и медицинскому обеспечению, которой, говорят, сам министр порой в ноги кланялся, выступая в роли смиренного просителя.

Мать свою, начальницу, капитан Арсений Блистанов постоянно поминал всуе. Внешне двадцатишестилетний капитан – толстый, кудрявый, веснушчатый и рыжий – напоминал Кате Вождя Краснокожих из старого фильма. Более того – в свои десять лет он снялся в пяти сериях журнала «Ералаш», играя там колоритного Плохиша-двоечника, смеша до слез и умиляя публику. Но приказом матери кинокарьера юного таланта была пресечена еще в детстве, и он не пошел по стопам своего родного отца – актера, происходившего из семьи корифея Малого театра, знаменитого трагика Хрисанфа Блистанова, бюстом которого могут и сейчас полюбоваться зрители в фойе театра.

О родителях своих Блистанов рассказал Кате в первый момент знакомства шепотом на нудном совещании, где грозно требовали отключить смартфоны. Когда они вместе отправились в министерский буфет пить кофе, он досказал ей в подробностях «печальную повесть о капитане Джульетте из ментовки и актере Ромео – наркомане, плотно сидевшем на героине, о маме и папе, чей страстный роман так и не закончился браком».

«Зато появился на свет я», – подвел итог Арсений Блистанов. И с тех пор они с Катей подружились, потому что она впечатлилась любовной драмой и расчувствовалась до слез. В полицейской среде каких только семейных историй не услышишь!

Глядя на приятеля, Катя подумала – как, интересно, сейчас Шлемоблещущий Гектор начнет строить по струнке капитана Блистанова – этого раздолбая и умницу, которого и бейджем Совбеза не проймешь, а только раззадоришь пререкаться и ерничать. Однако все дальнейшее снова поразило ее несказанно.

– О, какие люди к нам на огонек. Гектор Игоревич! Полковник, вы ли это? – воскликнул капитан Арсений Блистанов, всплеснув пухлыми руками.

– Здравствуй, Сеня. Как это тебя угораздило в славном Полосатово начальником воцариться?

Они стукнули друг другу кулак о кулак – Блистанов со всей ему отпущенной природой силой, а Гектор весьма осторожно, почти бережно. И Катя поняла – эти двое давно знакомы. Тесен мир!

– Я здесь в бессрочной ссылке, – пожаловался капитан Арсений Блистанов, светло улыбаясь Кате. – Екатерина, приветствую вас от всего сердца! А насчет должности – мать моя начальница сослала меня в эту дачную дыру. Мол, некому работать на земле стало, сын. Времена тяжелые, пандемия косит личный состав, кадровый голод, а ей коллеги глаза колют – мол, ваш сын блатной в управлении «К» компьютерные ребусы на удаленке решает – программист, блин, хренов. Меня в Полосатово мать засунула – начальником. Все меня ненавидят, Гектор Игоревич. И тут я в блатных у них числюсь, во как! Да идите сюда все в Полосатово, берите должность мою, отдам не глядя! Садитесь, рулите, возглавляйте! Я трое суток без сна и отдыха пашу, дежурил по отделу, потому что оба зама мои на госпитальной койке, две трети личного состава больны. Домой после дежурств рванул поспать – так нет, трах-тибидох! Снова выдернули. Баба какая-то коньки откинула! Ну земля ей пухом. Идите – начальствуйте, раскрывайте, расследуйте. Что-то нет охотников. Одни сплетни и кляузы.

– Сеня, не ори. Тут все свои. Мы тебя понимаем, – оборвал его Гектор. – В душе мы с тобой. Видишь, коллега из пресс-службы помогать тебе приехала бескорыстно. Ну и я тоже.

– А вы, Гектор Игоревич, как здесь? Служба государева? – Блистанов прищурился ехидно – глазки-щелочки потонули в его толстых щеках. – Вы же, как я слышал, контору свою послали далеко. И шумное было ваше прощание с Лубянкой – окна повылетали, и не только они, как судачили мои френды в даркнете, но и еще кое-кто.

Гектор показал ему свой бейдж. Блистанов его внимательно изучил.

– Ничего себе… Полковник Гектор Борщов. Единственный и неповторимый. И уже не фээсбэшник, а «советник-референт, консультант Совбеза по вопросам тактики и специальных узкопрофильных операций», – он старательно прочел название должности Гектора на бейдже. – Да, мощно, Гектор Игоревич. Но в Полосатове-то вы как оказались? Зачем?!

– Затем. Ты ведь знаешь – я не поощряю избыточного любопытства. – Гектор убрал бейдж в карман черного пиджака. – Тебе и пушку еще показать с глушителем, Сенечка? Чтобы пресечь все вопросы на корню – поясняю. Я консультирую больших шишек как референт время от времени. Сейчас я после госпиталя и официально пока на реабилитации. К коллеге из пресс-службы я нанялся в качестве ее личного советника и телохранителя. Короче… ты понял, Сеня?

– Да. – Блистанов глянул на Гектора, потом на Катю, совсем расплылся в улыбке. – Ясненько все. О йессс!

– Коллега из пресс-службы собирает материал о том, что здесь случилось. Тебе я, Сеня, если хочешь, тоже помогу разобраться. Потому что ты с твоими познаниями в уголовном праве, криминалистике и особенно в азах разыскной работы – сущее дитя, несмотря на свой айтишный гений. Можешь принять мою помощь или отказаться. На ситуацию это не повлияет.

– Да уж конечно. Вы как танк к своей цели прете всегда. Я принимаю ваше щедрое предложение, Гектор Игоревич. – Блистанов вздохнул. – А что мне остается? Я вообще не учился, как чего-то расследовать, раскрывать. Я и детективы ненавижу. Бред какой-то пишут. Я программист, а в детективах пещерная логика. Все предсказуемо.

Катя поняла – с тандемом Шлемоблещущий Гектор и Мать Моя Начальница-Блистанов им предстоит то еще расследование! Если, конечно, есть что расследовать в этом деле, которое пока зацепило их лишь краем, как хвост темной кометы, скрывающейся где-то от глаз далеко в тени мрачного неизведанного космоса. Но она была рада, что Гектор… Гек – снова прежний, такой, каким они с покойным Вилли Ригелем встретили и узнали его в Староказарменске…[2] Ради этого одного стоило довести и новое дело в Полосатове до конца.

– Арсений, что сказали вам специалисты из отдела биозащиты? – Она постаралась направить беседу в профессиональное русло. – Что они обнаружили?

– Мне начальник позвонил, когда я сюда ехал из дома, и объявил – уровень эпидемиологической опасности нулевой. Однако труп они забрали на вскрытие и сделали забор анализов. Уже отличная новость – быстро вскроют покойницу, а то сейчас неделями ждать надо, морги все забиты до предела. Насчет остального я ничего не понял, если честно. Сейчас криминалиста расспросим вместе с вами.

Они вошли в ворота, патрульные их на этот раз сразу пропустили на участок. На месте происшествия работали тот самый эксперт и его молодой помощник. Вот и вся полосатовская опергруппа. Новые времена настали…

Катя с невольной опаской приблизилась к накрытому рваной бумажной скатертью столу. Тела уже не было. Но она сразу заметила пятно бурой засохшей крови на траве. Вокруг стола и на скатерти среди сгнивших объедков и птичьего помета валялись вороньи трупы.

Из посуды на столе Катя увидела чайник, чашку с блюдцем, десертную тарелку с остатками, блюдо – там был, видно, пирог или торт, но птицы размесили, раскрошили все и обгадили. Еще на столе валялась винная бутылка – вороны ее опрокинули, и вино вытекло на скатерть, бокал, вазочка – на дне две сиротливые оливки – и сервировочное блюдо. Какое угощение подавали на нем, невозможно было понять – все раскрошено и расклевано.

– Все указывает на то, что потерпевшая находилась в саду одна, – констатировал эксперт. – Сервировку вы сами видите. Про запертые изнутри ворота и калитку я вам уже говорил. А потом что-то случилось.

– Это точно была Регина Гришина, хозяйка дома? – спросил Гектор Борщов. – Ее ведь опознать трудно.

– Я нашел в доме ее паспорт, потом там ее фотографии – хоть птицы ей лицо расклевали, опознать можно. Это Гришина, – кивнул эксперт. – На момент смерти рядом с ней никого не было. Сами видите – чашка, столовый прибор, бокал – все на одну персону.

– Кресел садовых три. – Гектор оглядывал лужайку. – Подушки валяются далеко в озерце декоративном. Мокрые от воды. Они не могли отлететь на такое расстояние, когда кресла опрокинулись. А в каком положении нашли тело?

Эксперт показал им фотографии на мобильном.

В первый миг перед взором Кати предстало кровавое месиво, в котором на фото она могла разобрать лишь отдельные пугающие детали – спутанные крашеные светлые волосы с седыми корнями, голые пятки. Рука, повернутая вверх ладонью с кровавыми ранами. Лицо… Катя заставила себя смотреть в лицо мертвой Регины Гришиной, которой хищное воронье выклевало глаза.

Тронутый разложением труп покрывала корка засохшей крови.

– Наличие вируса или каких-то опасных патогенов специалисты на месте не обнаружили. Правда, предстоит еще лабораторное исследование, – доложил эксперт. – Но у покойной была долгая мучительная агония. Она могла сама опрокинуть мебель и забросить подушки в прудик, думаю, она так пыталась внимание привлечь.

– Чье внимание? – спросил Гектор Борщов. – Если никого с ней не было на момент смерти? А кругом глухой забор и все заперто изнутри?

Он достал из кармана резиновые перчатки, протянул их Кате и надел сам. Сколупнул что-то со скатерти, начал рассматривать.

– То, что мы видим, – мертвые птицы… похоже на потраву. – Он наклонился над птичьим трупиком.

– Потраву?

– Использование инсектицида или же… какого-то препарата из категории родентицидов. Когда поля против вредителей обрабатывают с самолета, часто потом в округе валяются дохлые птицы в таком виде, наклевавшись отравленных жуков. Что-то типа бродифакума. Это сельскохозяйственный яд.

Катя слушала внимательно, включила диктофон в сумке. Таких названий не запомнишь. Капитан Блистанов сопел, разглядывая фотографии окровавленного трупа.

– Жуть какая. – Он поежился. – Слава богу, увезли это с глаз долой. И в прозекторскую доступ сейчас запрещен. Миновала меня чаша сия – быть на ее вскрытии. А вы, Гектор Игоревич, как тот яд назвали?

– Бродифакум. Он действует по принципу антикоагулянта, вызывает внутреннее кровотечение при отравлении и одновременно препятствует свертыванию крови. – Гектор снова внимательно оглядывал сервировку стола. – Его можно легко приобрести для избавления от грызунов или кротов на участке. Он продается в хозяйственных магазинах. Однако чтобы на человека он возымел такой страшный эффект, нужна очень высокая концентрация. В чайнике, – он поднял фарфоровую крышку, – на донышке остатки чая и заварки. Возьмите все на экспертизу – всю посуду, скатерть и пищевые остатки.

– Несколько ворон спецы биозащиты забрали, – сообщил эксперт. – Но я тоже парочку возьму для исследования.

– Как мы успели узнать у свидетелей, Регина Гришина потеряла единственного сына полтора года назад. И впала в глубокую депрессию. Она тяжело болела, – сообщила Катя. – Не захотела ли она таким способом сама свести счеты с жизнью? Отравилась?

– Самоубийство? – Капитан Арсений Блистанов сразу воспрянул духом. – Вот и чудненько. С плеч долой сразу все разом. Отказной материал в возбуждении.

– Сеня, что ты несешь? – оборвал его Гектор сухо. – Не забывай, кто ты и где. И чем занят.

– Вы меня всегда и раньше воспитывали, Гектор Игоревич. Да, это я сболтнул глупость. – Блистанов тряхнул подстриженными кудрями. – Я каждое утро твержу себе, просыпаясь: Сеня, ты начальник Полосатовского отдела полиции, ты мент, Сеня, должностное лицо. А не абы где!

– Давайте взглянем на ее дом, – предложил Гектор Борщов, и они направились к выкрашенному охрой коттеджу, дверь которого была гостеприимно распахнута.

На выложенном плиткой полу открытой веранды – солнечные пятна.

Глава 8. Фотографии

В доме покойной Регины Гришиной, о которой они пока не знали ничего – ни как она умерла, ни как жила, Катю (возможно, здесь сыграли роль слова домработницы Карлы) действительно несказанно поразило обилие фотографий в рамках, расставленных везде, во всех комнатах. И еще портрет.

Дом оказался просторным, светлым, обставленным и декорированным с большим вкусом – с камином в холле-гостиной, дорогой итальянской мебелью, большой стильной кухней, застекленной террасой и комнатами наверху – спальней хозяйки, ее ванной, кабинетом и вместительной гардеробной с зеркалами.

Фотографии не гармонировали с модной современной обстановкой, старые выцветшие снимки теснились на консоли в гостиной, на камине, на комоде в спальне хозяйки и в коридоре на втором этаже, на рабочем столе в кабинете.

На них были изображены две женщины, непохожие друг на друга внешне, но обе в цирковой одежде. Часть фотографий, как определила Катя, относилась к началу прошлого века – примерно к десятым-двадцатым годам. На них была запечатлена женщина средних лет, на более поздних ей можно было дать уже все шестьдесят. Она снималась то в профиль, то смотрела прямо – породистое лицо, волевой подбородок, пышная прическа с локонами. Обсыпанное блестками цирковое платье в пол, на голове тиара с черным и белым пером по моде двадцатых. На других снимках – ранних, относящихся к десятым годам, – женщина сидела, снявшись на фоне то ли циркового занавеса, то ли бархатных штор – в тиаре и парчовом платье. На подставке рядом с ней – раскрытая книга и череп. Катя подумала, разглядывая снимок, что незнакомка напоминает ей сивиллу со знаменитой картины. На других фотографиях женщина снималась с цирковыми воронами на плечах, в костюме одалиски. Она улыбалась и смотрела так пристально и зорко, словно хотела что-то поведать – через время и расстояние. На фото двадцатых годов она, уже пожилая, сильно накрашенная, запечатлена в черном сатиновом клоунском цирковом трико. Она сидела на… электрическом стуле, пристегнутая к нему широкими ремнями за руки и за ноги.

Она смотрела прямо перед собой и торжествующе улыбалась.

Среди фотографий, расположенных на каминной полке, имелись и другие – не менее поразительного вида. Катя некоторые взяла даже в руки, чтобы детально рассмотреть. Юная девушка в белом платье и прозрачной свадебной фате. И надпись внизу по-английски: The Phantom Bride[3]. На другом снимке именно она парила в воздухе в горизонтальном положении, повернувшись к зрителю и опираясь локтем на длинную трубу – словно ангел Страшного суда на фресках. Призрак невесты поднялся над ареной примерно на полтора метра. Однако все это, конечно же, было фотографическим фокусом, результатом специальной обработки пленки. Так в тот момент решила Катя.

Еще имелся выцветший снимок цирковой афиши, раскрашенный в стиле «техноколор». Женщина, одетая одалиской, с ятаганом в руке. Катя смутно признала в ней ту самую даму с фотографий, хотя сходство было относительное. Рядом – обезглавленное женское тело с протянутыми в мольбе руками. Отрубленная голова на пьедестале улыбалась змеиной торжествующей улыбкой. И скелет, парящий в небесах, цепко вцепившийся мертвыми костяшками пальцев в лавровый венок. Надпись по-английски: «Аделаида Херманн. Великая магия».

На совсем уже затертом выцветшем снимке, испещренном трещинами, заключенном в овальную дубовую тяжелую рамку, был запечатлен цирковой укротитель на пустом манеже во время репетиции – в венгерке и сапогах, в окружении тринадцати львов и львиц, которые восседали на тумбах и высоких подставках за его спиной. Три льва лежали у его ног. На гриву самого большого льва укротитель поставил ногу в лаковом сапоге.

Однако все это составляло лишь часть обширной коллекции в доме Регины Гришиной. Еще более странная партия фотографий уже примерно тридцатых – пятидесятых годов представляла совсем другую женщину – яркую брюнетку с бледным напудренным лицом и накрашенными губами. На снимках, где ей можно было дать лет тридцать, она позировала тоже в костюме цирковой одалиски с воронами, сидящими на ее плечах и голове. На более поздних фотографиях она – уже постаревшая и обрюзгшая – стояла перед камерой как в цирковых костюмах, усыпанных блестками, так и в шелковых платьях с плечами. На двух снимках фотограф запечатлел какой-то цирковой номер – постаревшая брюнетка, облаченная в костюм одалиски, правда, закрытый, в окружении помощниц и рабочих в униформе на манеже рядом с огромной вазой, полной воды. На другом снимке – целая группа людей, некий цирковой коллектив, окружающий брюнетку, превратившуюся из зрелой дамы в старуху с сильно напудренным лицом в парике цвета воронова крыла. Женщины и мужчины в цирковых трико и в обычной одежде – костюмах и платьях. На первом плане этого фото были дети – две девочки, постарше и помладше, и темноволосый маленький мальчик. У него, как и у брюнетки, на руке сидел цирковой ворон.

Два фото у кровати заставили Катю снова пристально и с какой-то даже неясной пока тревогой вглядываться в них. Фотография 1925 года (цифры намалевали на снимке в нижнем углу белой краской) изображала еще один странный цирковой коллектив – на фоне черных полотен где-то в парке с античными статуями снялись молодые люди – артистки в костюмах коломбин и волшебниц вокруг красивого молодого мужчины во фраке, сидящего в кресле. Он держал за кончики пальцев вставшую на цыпочки в балетной позе хрупкую брюнетку с атласной челкой, облаченную в костюм черного Пьеро. Артисты-мужчины, затянутые в черные трико, изображали символы смерти – скелеты.

Другой снимок оказался фотографией гравюры странного вида. Совершенно обнаженная женщина, закрывшая лицо веером из черных страусовых перьев. А у ее ног – крупная ящерица – то ли варан, то ли вообще что-то фантасмагорическое, вставшая на задние лапы и держащая в пасти конверт, запечатанный сургучом.

Катя, разглядывая фото, подумала, что она никогда бы не стала держать такие вещи у себя на прикроватной тумбочке, особенно ночью, когда в спальне гаснет свет…

Она внимательно осмотрела спальню – домработница Карла говорила про маленький гардероб, который Регина Гришина постоянно при ней закрывала на ключ.

Белые дверцы в нише спальни. Катя коснулась ручки, отчего-то радуясь, что на ней сейчас резиновые перчатки.

– Клю-ю-юч! – захрипел над Катиным ухом загробный голос. Едва не подпрыгнув к потолку, она обернулась.

Гектор – он вошел в спальню бесшумно. Стоял за ее спиной.

– Гек! У меня сердце… не сметь ко мне подкрадываться в этом чертовом доме! Вы видели фотографии? Не соврала домработница – от некоторых прямо в дрожь бросает.

– Я вас потерял, Катя, я скучал. – Он сразу состроил гримасу – надулся (Гектор тот еще лицедей!), и голос его, столь изменчивый, то высокий, то низкий, обидчиво по-детски дрогнул. – Мы с экспертом и Сеней на кухне судачили, а вы откололись от компании, наверху затаились. Фотки я видел. Чудесатые они. – Он взял с тумбы групповой снимок 1925 года. – Здесь изображена та же артистка, что и на других цирковых фотографиях из серии – сове-е-етский ци-и-ирк нуждается в слона-а-ах, – пропел он на мотив циркового марша. – Дамочка в костюме черного Пьеро, а на других снимках она уже старушка в парике и гриме.

– Есть фото еще одной цирковой артистки.

– Да, прям какой-то домашний цирковой музей наша покойница у себя собрала. – Гектор протянул руку в резиновой перчатке и легко открыл маленький гардероб в нише. Он не был заперт.

На двух верхних полках Катя увидела дорогие сумки – Луи Вюитон, Шанель, Прада. Средняя и нижние полки пустовали.

– Жадная покойница запирала шкафчик от домработницы, боясь, что та стибрит у нее ее парадный it bag, – хмыкнул Гектор.

Внезапно он наклонился и поднял что-то с пола гардероба.

– А это что еще за дрянь?

На его ладони лежало нечто бурое и сухое, чешуйчатое, свернутое в комок. Гектор осторожно пальцем расправил находку.

– Похоже на змеиную кожу, – сказала Катя.

– Да, выползок. Вот хвост… а тут, пардон, лапки. Это кожа ящерицы.

Катя внезапно ощутила приступ тошноты. Глянула на снимок на прикроватной тумбочке, где голая женщина с веером и ящерица-варан.

– Скажите эксперту, пусть возьмет на исследование. И я попрошу Блистанова, чтобы он изъял все фотографии.

– Зачем изымать старье? – Гектор пожал широкими плечами. – Снимков самой хозяйки дома только три, и все они в гостиной на каминной полке. Вы их видели?

– Наверное. У меня все уже перепуталось, – призналась Катя. – Здесь их столько… Покажите мне снимки Гришиной. А остальные я хочу забрать, потому что…

Она запнулась. Странное какое чувство.

Как там Карла говорила? Дом влияет… Нет, не дом, а те, что на снимках, которые смотрят…

– Почему? – спросил Гектор.

– Я попытаюсь узнать, кто на них изображен.

Они спустились в холл – гостиную, по которой рассеянно бродил капитан Блистанов, следуя за экспертом и его помощником по пятам. Гектор отдал кожу ящерицы эксперту, тот положил ее в пакет, повертел-повертел, сунул равнодушно к другим изъятым образцам.

Гектор показал Кате фотографии Регины Гришиной. На двух она была в черном деловом брючном костюме – где-то в Сити и в дорогом пальто на фоне сталинской высотки. Жилистая худощавая женщина неопределенного возраста с резкими чертами лица и светлыми крашеными волосами. На ногах лоферы от Прада. В руках сумка Эрме. Минимум косметики на лице и стрижка каре.

Но третий снимок снова поразил Катю – Регина Гришина была запечатлена… в костюме одалиски: шелковые шальвары, бабуши на ногах, шелковый открытый лиф, стягивающий обвисшую грудь. На голове тиара с черным пером и вуаль. Дряблое тело. Голый живот. На плече Регины сидел попугай. Снимок был отличный, постановочный, из тех, которые делают в фотосалонах в рамках «костюмной» сессии за очень большие деньги, где клиент сам выбирает, в каком образе хочет предстать.

Но самое тревожное, если не сказать зловещее чувство в этом доме исходило от портрета.

Он висел в гостиной. Именно к нему было развернуто тяжелое мягкое кресло – спиной к огромному телевизору.

Портрет изображал молодого человека, сидевшего на стуле на фоне спокойного голубого моря. Парень лет двадцати со светлыми волосами, абсолютно обнаженный, освещенный закатным солнцем. Правая рука на колене. Левая согнута и приподнята – на ней сидит черная птица, ворон. И они пристально смотрят друг на друга.

Катя подошла очень близко к картине – это не живопись, это фотография, покрытая текстурным лаком.

На кухне загремели.

Завороженная Катя с трудом оторвалась от созерцания портрета. Вышла из гостиной.

На кухне распахнуты все шкафы – верхние и нижние. Гектор и эксперт что-то обсуждают. Капитан Арсений Блистанов слушает их, как мальчишка взрослых.

– Мы посудой занялись, – объявил Гектор вошедшей на кухню Кате. – Тарелки у нее все разные. А вот чашки и чайник – от сервиза. Катя, скажите, сколько обычно в чайном сервизе чашек и блюдец?

– Шесть. – Катя все еще была под впечатлением от увиденного «вернисажа».

– А здесь четыре. – Гектор указал на полку. – И пятая такая же чашка на столе в саду. И там еще ложка десертная позолоченная. Здесь в ящике тоже подобные ей. Сколько ложек бывает в наборе?

– Обычно шесть. – Катя подошла и заглянула в ящик.

– А здесь опять всего четыре.

– В наборах может быть и четыре, и пять.

– А сколько в наборах обычно бокалов для вина? – задал Гектор новый вопрос. – Один из зеленого стекла на садовом столе. И здесь таких четыре штуки. Всего пять. Но их ведь шесть должно быть.

– Гек, сейчас покупают поштучно кому сколько надо, можно купить шесть, а можно пять.

– Гектор Игоревич, я не понимаю, к чему вы клоните, – взмолился капитан Блистанов.

– Мы пока все детально осматриваем, Сеня. С выводами не торопимся. Сейчас глянем ее сейф. – Гектор вернулся в гостиную, отодвинул панель телевизора на кронштейне. За ней, как и говорила домработница, в нише прятался домашний сейф.

– Не вскрыт, не взломан, целехонек, – констатировал эксперт. – Да и нам его с вами сейчас не открыть. Сенсорно-электронный с кодом. Надо его выпилить из стенки – этим экспертно-технический отдел займется. И вскрывать уже в лаборатории.

– Обойдемся без техников. – Гектор подошел к сейфу, коснулся панели – система сразу потребовала код.

– Сеня, ты покойницу по сайту госуслуги пробил?

Блистанов покорно кивнул.

– Назови мне дату ее рождения.

Капитан Блистанов глянул в мобильный и назвал.

Гектор ввел цифры. Замигало, запищало.

– Облом, Гектор Игоревич. – Блистанов сразу оживился. – Мимо.

– Еще что ты про нее узнал, пробив?

– Номер ее ИНН – он километровый. Потом адрес ее дома на Арбате и… все пока. Не откроете вы ларчик с секретом, спорим?

– Спорим, открою? – Гектор глянул на Катю. – Не такое вскрывал.

Он подошел к портрету и снял его со стены.

На обороте Катя увидела цифры – как пишут на надгробьях: дата рождения и дата смерти.

– Голый Антиной – это ее покойный сын, – объявил Гектор. – Мне сразу в глаза их сходство родственное бросилось. Дата его рождения…

Он вернулся к сейфу и ввел цифры даты. И опять все замигало, запищало.

– Мимо! – воскликнул Блистанов. – Дату смерти введите, попробуйте.

– Нет. Такие коды порой требуют не только цифры, но и буквы. – Гектор набрал код гораздо более длинный, чем предыдущие.

И… щелкнуло! Дверь сейфа автоматически открылась.

Внутри они увидели пачки денег в рублях и валюте и много ювелирных коробок. Регина Гришина часть нажитого капитала хранила дома.

– Гек, а какой код вы сейчас ввели? – с любопытством спросила Катя.

– При покупке такого сейфа фирма предлагает свой, но его обычно клиенты запомнить не в силах. Когда система требует двенадцать знаков, вообще невозможно запомнить что-то не «родное», а записывать ненадежно, всегда можно потерять. В мобильных такие вещи тоже не хранят, понятно. Все держат в уме. И шифр должен быть такой, какой забыть просто невозможно. Это обычно дата рождения – собственного или детей. А буквы – имя свое или опять же кого-то близкого.

– Но мы не знаем имени ее сына.

– Я ввел дату его рождения, а буквы имени самой хозяйки. И угадал с кодом. Это ее маленькие хитрости – два в одном, микс. Несложно, для дилетантов.

– Потому вы и в покер никогда не проигрываете, Гектор Игоревич, а только ставки взвинчиваете, – резюмировал Блистанов. – Другой бы с вашим риском давно бы все фамильное достояние генеральское спустил, а вы приумножаете.

– Не хвали меня, Сеня, зазнаюсь. – Гектор глянул на деньги и драгоценности Регины Гришиной. – Опись надо составить. Звони в финансовый отдел Главка, изымешь ценности ты, а хранить они будут все у себя, пока дело не прояснится. Итак, наша покойница не была ограблена. Из дома ее ничего не пропало. Вся обстановка тут свидетельствует о том, что…

– Что она находилась на момент смерти одна, и все было как обычно, никакого насилия со стороны, – заметил эксперт. – Я вам уже сто раз говорил.

– Еще глянем на сарай в саду. – Гектор закрыл сейф, электронный замок звякнул.

Они шли через сад, уже тонувший в закатном солнечном свете – тучи, что так и не пролились дождем, ушли с горизонта, и оранжевое небо над Полосатово расчистилось. В незапертом сарае хранился садовый инвентарь. На полках выстроились пластиковые бутылки и канистры.

– Санитайзеры, дезинфекторы, бытовая химия. – Эксперт все осмотрел. – Она в доме подобное не хранила.

– И это еще. – Гектор нагнулся и снял с нижней полки пластиковую упаковку с брикетами. – Сельскохозяйственный яд бродифакум. Продается в брикетах. Он у нее в доме.

– Выходит, все-таки она сама отравилась? – спросил капитан Блистанов. – Самоубийство?

– Похоже, что так. – Гектор разглядывал упаковку. – Вскрытый брикет.

– Прямо гора с плеч. – Капитан Блистанов просиял. – Сочиню отказной – и в архив.

– Сначала надо установить наличие бродифакума в ее останках и на изъятой посуде.

– Сделаем, сделаем. – Эксперт тоже засуетился. – Печально, конечно, что суицид. Но для нас работы меньше.

– Мне для отказного надо проверить еще ее дом в Москве на Арбате, я сейчас туда и рвану, чтобы уж все сразу, и потом домой спать! – Блистанов уже открыто ликовал. – Вы тут заканчивайте осмотр, дом закрывайте, опечатывайте и потом все результаты доследственной проверки мне.

– Мы с коллегой из пресс-службы тоже хотели бы осмотреть ее второе жилище. – Гектор глянул на Катю. Он был задумчив, смотрел то на брикет бродифакума, то на стол в саду, с которого уже собрали всю посуду, изъяв в качестве вещдоков.

– Да ради бога, вам же все равно в Москву из моего Полосатово возвращаться, – тоном удельного помещика разрешил капитан Блистанов.

Глава 9. Одалиска

Домовладение номер два Регины Гришиной, располагавшееся в тихом тупике рядом с Плотниковым переулком напротив знаменитого некогда фитнес-клуба «Чацкий», снова поразило Катю – одноэтажный старинный особняк из тех, что строили некогда богатые мещане и купцы средней руки. Было странно сознавать, что одинокая немолодая, пусть и обеспеченная женщина – не жена олигарха, не родственница министра или главы корпорации – может позволить себе владеть подобной собственностью в пределах арбатской «Золотой мили».

До Москвы и Арбата они добирались каждый на своей машине, вбив в навигатор адрес. Весь путь Катя видела – Гектор на своем внедорожнике следует за ней. Порой он догонял ее, и они ехали рядом. Еще на старте, изучив маршрут, он попросил Катю свернуть с Садового кольца, не доезжая Смоленской площади, и показал на экране мобильного на карте тупичок у Могильцева переулка.

– Сюда, Катя, припарковаться можно во внутреннем дворе, а то разоримся на одной парковке в центре.

Он подъехал туда вместе с ней, нажал на пульт – ажурная решетка отодвинулась, и они очутились в тесном внутреннем дворике.

– Тайная спецчасть? – поинтересовалась Катя, закрывая свой маленький «Мерседес Смарт».

– Музыкальная школа имени Людвига какого-то там. Моцарта-Баха, короче. – Гектор улыбался. – До нужного адреса прогуляемся пешком.

– Так это у вас называется, читала я в Сети. – Она оглядывала музыкальную школу. – А еще «сводный оркестр музыкантов» – так ЧВК в Сети именуют.

– Я заведовал в сводном оркестре исключительно литаврами.

Капитан Блистанов припарковался на патрульной машине с мигалкой прямо у особняка Гришиной: ему нипочем грабительская парковка – служба-с спишет-с! Он приехал с пакетами из «Макдоналдса», жевал бигмак и хлебосольно начал их тоже угощать, суя гамбургеры и чизбургеры в коробках. Катя отказалась, поблагодарив. Гектор, глянув на нее, тоже – объявив «фруктовый разгрузочный день».

Ключи от дома он еще раньше нашел в ящике комода в гостиной Регины Гришиной и отдал их Блистанову. Тот, зажав промасленные пакеты под мышкой, отпер крепкую дверь, и они вошли в особняк.

Пыль, пыль, пыль… Ремонт, известка, мешки с цементом, банки с краской, стройматериалы – все это покрылось пылью, брошенное здесь не один месяц назад.

Особняк состоял из шести больших комнат с высокими потолками. Две вообще залы просторные – хоть танцы устраивай. Имелась еще ванная комната и что-то типа кладовой-гардеробной. В одной из комнат почти до потолка громоздилась старая мебель, покрытая слоем пыли. В других все указывало на начавшийся там ремонт, который бросили на полдороге.

Они обследовали особняк быстро – смотреть было, если честно, не на что. В зале в центре стоял старый дубовый стол – прямо под пыльной люстрой с хрустальными гирляндами. Гектор обошел его, созерцая люстру, и направился к мешкам со стройматериалами у стены. Вытащил из-за них картину, которую засунули туда – всю в известке.

Катя увидела, что это снова не живопись, а большой фотопринт на холсте – постер. Фотография изображала обнаженного молодого парня – того самого, что и на портрете в доме в Полосатове. Только снимали его теперь со спины. Он стоял в море по колено, освещенный закатным солнцем. Руки он широко раскинул в стороны, и на них сидели четыре черные птицы – вороны. По две на каждой.

– Фотоколлаж, птицы потом были добавлены. – Гектор положил картину на стол. – И снова сынок нашей Регины запечатлен в чем мать родила. Что бы это значило, интересно?

– Уже без разницы, мало ли как люди прикалывались. – Капитан Блистанов доел последний гамбургер. – Все, дело в шляпе. Отказной! Дом пуст и закрыт давно. В нем не жили. Ну вы же сами мне сказали, что Гришина после смерти сына находилась в депресняке тяжелом.

– Интересно, откуда у нее вообще такой дом на Арбате? – удивилась Катя.

– И это уже не наше дело. Ариведерчи! – Блистанов опять ликовал.

Он попрощался с ними у особняка, плюхнулся за руль патрульной машины и был таков. Катя и Гектор направились к музыкальной школе на парковку.

– Что-то не радует меня, как Сеню-Полосатика, такой молниеносный делу венец, – заметил Гектор.

– Я тоже как-то сбита с толку, – призналась Катя. – Но вы сразу выдвинули версию яда бродифакума, а потом мы его у нее в сарае обнаружили. И она была одна на момент смерти. Решила с горя покончить с собой. Отравилась.

– Одна ли? – Гектор открыл пультом ворота парковки. – Концентрация бродифакума в брикетах против вредителей такова, что Гришиной надо было два-три брикета раскрошить и съесть с тортом или с пирогом… Это маловероятно. Можно проглотить клочок бумаги, но пачку листов съесть невозможно, понимаете? Однако возможен другой вариант – у нее же было сердце больное, она после инфаркта. Да, она приняла бродифакум сама, сколько смогла проглотить. Организм среагировал в форме приступа, ее сердце не выдержало.

– Может, она на это и рассчитывала – отравиться и умереть.

– Тогда, выходит, она обладала редкими познаниями в фармакологии и ядах, чему я не верю. Есть еще третий вариант.

– Какой?

– Мы что-то упустили в Полосатове. – Гектор открыл свой внедорожник. – Катя, а слабо еще раз прокатиться туда – кое-что проверить? Или вы устали?

– Я не устала. Но там ведь дом закрыли, опечатали. А что вы хотите найти, Гек?

– То, что я, возможно, не нашел сразу. То, что там есть изначально, но мы не увидели. И в дом, уже опечатанный, нам не надо, нам нужен участок, территория. А калитку я вскрою не глядя.

– Кто бы сомневался, – по укоренившейся уже привычке заметила Катя и села в его внедорожник, оставив свой «Смарт» на бесплатной тайной парковке.

И они вихрем помчались назад в Полосатово – благо вечером в субботу не было убийственных километровых пробок.

По пути Катя спросила:

– Как ваш отец, Гек? Как его здоровье?

– Все по-старому. Улучшений не будет никогда.

Катя вспомнила, как они с Вилли Ригелем видели генерал-полковника Борщова в его «поместье» в Серебряном Бору – в инвалидном кресле, когда он не узнал не только их, но и собственного сына.

– Ему операция по удалению катаракты предстоит, – продолжил Гектор. – Он одним глазом видеть перестал, с его больной психикой перспектива ослепнуть крайностями чревата. Я когда уезжал в командировку и потом когда в госпитале лежал сам на операции, как и прежде, его на сиделку оставил и горничную. Две старухи и он, больной безумный старик, – дергался я весь, как они там.

– Я тоже за вашего отца переживала, – призналась Катя. – Но сиделку я помню, она надежная, не страшно на нее оставить больного.

– Она у меня двенадцать лет работает. Старшей медсестрой в госпитале была, выходила меня после того ранения. – Гектор смотрел прямо на Катю, не опускал взор, не отводил глаз. – Я ее потом через несколько лет к отцу переманил сиделкой, заплатил в три раза больше. Она никогда замуж не выходила, самых строгих правил. Меня все воспитывала, когда я домой вдрабадан приезжал. А горничная – ее школьная подруга из Ярославля, она у меня пять лет работает. У нее умер муж, сын – пьяница, она внукам помогает материально. Весь мой дом на них держится – и сиделка с поварихой сватьей бабой Бабарихой накормить его хотят! Жарят, парят и коптят! Суровые, деятельные старушки, с ними не забалуешь.

Катя вспомнила аскетичный генеральский дом на огромном, заросшем лесом участке на Третьей линии Серебряного Бора у Бездонного озера. Дом – больничная палата, монашеская келья и спортзал для всех видов единоборств.

Запертую и опечатанную калитку участка Регины Гришиной, к которой они подкатили уже в сгустившихся сумерках, Гектор открыл разогнутой скрепкой, которую достал из кармана пиджака. Вынул из багажника армейский фонарь, и они вошли на участок. Он двинулся сразу вдоль забора, светя на доски, иногда постукивая по ним кулаком. Крепкий забор. Катя следовала за ним по пятам. Она недоумевала – что он хочет здесь найти?

Участок шел под уклон, ведь дом свой Регина Гришина построила на лесном холме. Следуя вдоль забора, они достигли сарая. Ядовитые брикеты забрал оттуда эксперт для биохимической экспертизы.

Но не сарай на этот раз интересовал Гектора. Он повел Катю за сарай, и они сразу почувствовали, как уклон участка стал круче. Дальше шли заросли кустов, не облагороженные замыслом садового дизайнера. Гектор направил на них фонарь. Сломанные ветки, словно через кусты кто-то пробирался. Они двинулись в самую чащу. Гектор шел впереди.

Уклон участка, ветки, сорванная листва и…

Катя в сумерках едва не споткнулась о что-то валявшееся в траве.

У самого забора – легкая металлическая лестница.

– Забор здесь ниже почти на метр из-за холмистого рельефа. – Гектор одной рукой поднял лестницу. – Вот что мы упустили. Катя. Путь.

– Хотите сказать, что кто-то перелез через забор? Но лестница внутри, не снаружи.

Гектор приставил лестницу к забору, поднялся, светя фонарем.

– Что там? – Катю уже мучило любопытство. – Я тоже хочу посмотреть, Гек!

– Тогда поднимайтесь аккуратно, я вас страхую.

Он сунул фонарь за ремень черных брюк, схватился за край забора и подтянулся на руке, освобождая лестницу для Кати. Она начала карабкаться по ней.

– Спокойствие, только спокойствие. – Гектор вскинул свое тело вверх на одной руке, как акробат, – и вот он уже бесстрашно стоит на заборе, выпрямившись во весь свой рост. Он нагнулся и крепко взял Катю за плечи.

– Отпустите лестницу, я вас держу.

– Гек, вы с ума сошли! Мы упадем!

– Кто упадет? Я?

Катя опять глазом не успела моргнуть, он поднял ее легко, сам стоя на заборе, обнимая ее сначала за талию, а затем повернул – и вот он уже держит ее на руках. Катя судорожно вцепилась в него, обняла за шею и…

Он спрыгнул вместе с ней с этого чертова забора.

Секунду он держал ее в своих объятиях уже на земле, широко расставив ноги. Фонарь, засунутый за пояс, светил ему прямо в лицо. И Катя видела, как оно изменилось, как потемнели его серые глаза. Она была словно в железном кольце его рук. Их дыхание смешивалось – так близко они были сейчас. Она разомкнула руки, обнимавшие его за шею, а он сразу отпустил ее, поставив на землю.

И погасил фонарь.

Катя слышала, как он выдохнул.

– Для нас с вами нет препятствий. – Его изменчивый голос охрип.

Он снова включил фонарь. Пятно света заскользило по примятой траве. До них тут кто-то уже явно побывал, как и у забора, где валялась лестница. В зарослях орешника, облепивших забор с внешней стороны, был словно проложен туннель.

Они двинулись вперед. Кусты закончились небольшой поляной – дальше подмосковный лес, спускающийся к реке Липке.

На поляне валялся мусор. Они подошли, Гектор посветил фонарем.

Кукла-статуэтка из раскрашенной глины. Маленькая одалиска в шальварах и лифе с голым животом, изогнувшаяся в восточном танце.

Головка статуэтки была оторвана. Ее разбили ударом о ствол сгнившего дерева, валявшегося на поляне.

– Катя, у вас сохранился пакет от груши? – спросил Гектор. – Выверните его наизнанку. Сойдет как упаковка. Нам надо забрать одалиску и то, что от нее осталось.

На участок они не вернулись, добрались только до калитки. Гектор ее снова закрыл, даже ленту желтую полицейскую вернул на место.

– Гек, что все это означает? – По пути в Москву Катя жаждала объяснений. – Регина Гришина на момент смерти находилась в саду с кем-то, да? Такой вывод вы делаете, обнаружив лестницу, заломы веток на кустах, примятую траву и глиняную фигурку?

– Да. – Гектор кивнул. – Я сразу для себя так решил, как только понял, что чашек и блюдец в доме осталось всего пять и ложек десертных тоже пять, а не шесть. Да и бокалов для вина… Перед нами, Катя, инсценировка дилетанта – талантливая, изощренная, весьма продуманная и тщательная на первый взгляд, однако испорченная промахом с лестницей. И одалиской, на которой убийца выместил то ли ненависть свою к покойной, то ли торжество от содеянного. Да, я теперь убежден, что на момент смерти Регина Гришина находилась в саду не одна. И это не самоубийство. Ее намеренно отравили. Причем убийца терпеливо и хладнокровно ждал ее конца, он не сразу покинул сад, перебравшись через забор. Он должен был быть уверен на сто процентов, что Регина Гришина мертва. Это некто из круга ее общения, кто-то ей знакомый, которого она сама пустила к себе на участок. С кем разделила свое последнее чаепитие. Посмотрим, что еще дадут экспертизы, а их теперь предстоит Блистанову и его криминалисту немало. Но уже сейчас я могу сказать – это дело очень, очень непростое. А убийца – человек жестокий, беспощадный, хотя и не профи, а дилетант.

Глава 10. Ночной чат

В Москве на темной, освещенной прожектором парковке у музыкальной школы они расстались. Катя села в свой «Смарт».

– До завтра, – произнес Гектор. Он стоял рядом с ее машиной – без пиджака, в одной рубашке, хотя к вечеру заметно похолодало и на пыльный асфальт капали крупные капли дождя.

В словах его присутствовали одновременно и утверждение и вопрос, словно он все еще не был до конца уверен, что и дальше они будут заниматься расследованием вместе.

– До завтра, Гек, столько всего нам с вами сделать предстоит, столько узнать. – Катя улыбнулась ему, и он, напряженный и сдержанный, сразу просветлел, смягчился.

– Вы отдыхайте, я заеду за вами в десять. К этому времени я уже буду располагать какой-то информацией насчет Регины Гришиной.

– Прямо ночью начнете информацию собирать? – Катя улыбалась ему.

– Два звонка, три мейла. – Он тоже улыбался. – Ну четыре мейла и три звонка. Чего-то да узнаю о ней. Когда доберемся до Полосатова, возможно, что-то прояснится и с судмедэкспертизой. Внушим Блистанову, что дело сложное и придется по нему не отказной сочинять, а вкалывать. Ну это я беру на себя. Принуждение – мать дисциплины.

– Хорошо. – Катя завела машину. – Тогда завтра в десять.

Она вырулила с парковки, Гектор открыл ей кованые ворота пультом. Смотрел на красные габаритные огоньки маленького «Смарта».

Потом сам сел за руль внедорожника и…

Откинувшись на подголовник, закрыл глаза, расстегнул рубашку и сильно сжал грудь слева: сердце билось так, что он боялся, как бы Катя не услышала его бешеный стук.

Перед его глазами возник образ горы Аннапурны – он представлял ее себе в моменты наивысшего волнения, возбуждения, смятения чувств… Аннапурна, какой он увидел ее в первое свое путешествие в Непал, на Гималаи и в Тибет – белоснежная, сказочная на фоне вечернего неба.

Сейчас на фоне Аннапурны перед ним появился образ Кати – глаза ее, губы, брови темные вразлет, нежность, совершенство, скрытая сила – как ему представлялось в его снах во время их долгой разлуки. Катя была и прежней, и новой, он словно открывал ее для себя заново, восхищаясь каждой отдельной деталью образа. Ее не тронутые загаром руки (Катя была одета в простую белую хлопковую водолазку без рукавов и синие льняные брюки), умопомрачительная (как ему грезилось) линия шеи, подколотые густые волосы, ее пальчики на ногах с крашенными розовым лаком ногтями (на Кате были сандалии), ее плечи, он их касался… округлость груди, которую он даже и не мечтал когда-нибудь увидеть обнаженной и целовать, лаская губами…

Профиль Кати на фоне Аннапурны… Два образа сливались в один, излучая свет, внушая острую сердечную боль, неотделимую от счастья…

Взять себя в руки на этот раз было очень трудно. Он старался изо всех сил. Открыл отсек рядом с сиденьем и достал коробки таблеток, высыпал на ладонь сразу пять штук. При Кате он не хотел пить лекарства. Ему прописали их после операции – противовоспалительные препараты и снижающие риск отторжения тканей, иммунодепрессанты. Он еще не закончил свой лечебный курс. Он разом закинул таблетки в рот и запил водой из армейской фляжки.

Открыл ворота пультом и рванул домой, в Серебряный Бор, где ждали его больной отец, сиделка и горничная. По дороге он звонил по многим номерам и разговаривал по громкой связи. А на долгих светофорах писал и отсылал мейлы.

Катя, добравшись до дома, сразу распахнула в квартире, еще наполненной духотой, все окна и балкон. Дождь слабо капал, высыхая на лету.

Она скинула сандалии, вытащила из волос японскую шпильку и помотала головой, распуская волосы, которые так отросли…

Прошла в спальню, чтобы переодеться, и… опустилась на кровать. Силы покинули ее. Летний вихрь… Да какой там вихрь – торнадо, ураган…

Мысленно она возвращалась к событиям этого долгого августовского дня. Но думала не о Регине Гришиной, ее гибели и ее тайнах, а совсем, совсем о другом.

Наконец призвала на помощь всю свою сдержанность. Все свое женское умение скрывать, лавировать, не показывать вида.

Но в этот раз это было очень трудно.

Тихая радость плескалась волной в ее душе. Да и сама она вся как-то менялась – она чувствовала перемены, правда, они пока шли медленно. Но есть на свете вещи, которые не стоит подгонять, нельзя торопить.

Она была рада, что он жив и здоров. Не погиб. Не ранен. Что он вернулся и… что он пришел к ней.

Впервые в своей жизни она была ужасно рада и тому, что дело, по всей видимости, оказалось и правда сложным и им предстоит долгое запутанное расследование. Но не перспектива узнать правду о том, что случилось и кто же убийца, становилась путеводной звездой, главным движущим стимулом, а совсем, совсем иные мотивы.

Нет… Так сказала Катя самой себе строго.

Да… Так шепнул ей кто-то внутри ее нежно – кто-то новый и незнакомый.

Мраморный бюст античного воина, нареченного Гектором Троянским, преданно взирал на нее с подоконника. Катя поднялась, подошла и осторожно дотронулась до гребня его шлема. Шлемоблещущий… Ее пальцы скользнули по мраморной щеке, коснулись ключицы…

Она вспомнила, как он стоял на заборе, держа ее на руках на такой высоте.

Странно, но ее в тот миг посетило чувство, что они не свергаются вниз, а взлетают, обнявшись.

Нет… Еще строже заявила Катя самой себе.

Ты отлично знаешь, что все очень сложно. И в первую очередь надо думать о нем, а не о себе. Потому что он влюблен в тебя. Ты это знала и раньше. Но он не такой, как другие. Он особенный.

А ты не готова.

Он не может быть игрушкой твоего женского тщеславия, твоего неуемного кокетства. Он не может быть просто очередным трофеем. Это бесчеловечно по отношению к нему.

А кем тогда он должен стать для тебя? – спросил некто новый и неизвестный в душе.

Катя чисто по-женски уклонилась от прямого ответа. Возможно, потому, что она пока и сама не знала ничего.

Радость как-то угасла…

Поздно ночью, когда она уже засыпала, мобильный прозвенел – пришло сообщение в WhatsApp. Она колебалась – надо ли вот сейчас читать его… может, лучше отложить до утра? И он тоже успокоится, но…

Кто бы отложил чтение мейла в такой ситуации?

Прекрасная дочь Этиона…

Добрая!

Писал он ей в ночи. Это была фраза из «Илиады».

Слово намерен вещать шлемоблещущий Гектор великий?[4] Она ответила ему тоже цитатой. «Илиаду» он знает наизусть. Да и она за время их разлуки часто обращалась к поэме, что так много значила для нее в детстве.

Истинно вечным богиням она красотою подобна…

Катя прочла его ответ, приподнявшись на локте на подушке. Гектор печатал дальше – она видела значок – он пишет еще ей.

Пламя такое в груди у меня никогда не горело…

Она прочла. И написала в ответ:

В груди у тебя непреклонен дух твой высокий.

Отослала и сразу испугалась, что он позвонит ей. А этого не нужно сейчас, нет, нет…

Но он понял. Он умный и благородный.

Ночного звонка не последовало.

А наутро, когда они встретились вновь, никто из них не упомянул о той ночной переписке. Их полуночное, сокровенное осталось скрытым. Они хранили свою переписку, как тайну, как общую драгоценность.

Глава 11. Шакалы, фотограф и та, кто ловит пули

– Регина Гришина была старшим партнером в компании «Евро-Азия». Это одна из ведущих фирм в сфере международных перевозок и логистики, существует на рынке в виде агентства при департаменте РЖД, – объявил Гектор Кате, поздоровавшись, когда утром она села в его «Гелендваген».

Катя замечательно выспалась. Не желая опаздывать, она металась по дому, собиралась словно в большой поход. Глядя в окно на хмурое небо, вытащила из гардероба синюю льняную куртку в тон брюкам и стильную ветровку-дождевик. Сандалии поменяла на пантолеты из мягчайшей кожи на толстой подошве – много ходить предстоит сегодня в разные места. Стиль должен быть и деловой, и комфортный одновременно. Глядя на себя в зеркало, подкрашивая матовым блеском губы, закалывая высоко волосы, она спрашивала – для кого наряжаешься, а? А?? И отвечала – для себя! А кто мне запретит? И добавила капельку горьких духов Grown Alchemist – самых редких из своей коллекции. Чего стоит один снобистский флакон в виде аптечной бутылки с этикеткой, где название написано от руки, как в рецепте.

Сунула телефон в сумочку для мобильного и надела через плечо, чтобы был всегда под рукой. Ухватила большой синий шопер, где помимо всякого-разного-необходимого лежали еще с вечера приготовленные бутылка с санитайзером, упаковка антибактериальных салфеток и две большие груши и два зеленых яблока в пакете. Пластиковый ножик с зазубринами тоже не забыла. В трех отдельных упаковочных пакетах покоились останки глиняной одалиски, которую они забрали с поляны в лесу. Их Катя собиралась отдать эксперту.

Однако сразу в Полосатово они не поехали.

– Компания Гришиной лидирует в списке агентств, которые бизнес нанимает за очень большие деньги, когда надо рассчитать маршрут и всю логистику. Ну, например, когда контейнеры по железной дороге идут сразу в несколько пунктов в России, в Азии и направляются в Европу. – Гектор повествовал все это чрезвычайно по-деловому, но смотрел на сидевшую рядом на пассажирском сиденье Катю так, что ей сразу вспомнились его цитаты из «Илиады». – Компания одновременно выполняет функции международного экспедитора и таможенного представителя. В наше время считай что Клондайк. А покойница в роли старшего партнера всем этим железнодорожным Клондайком заправляла.

– Быстро вы справки навели. – Катя улыбнулась. – Всю ночь не спали, наверное.

– Глаз не сомкнул. – Он глянул на Катю и тронул машину с места. – Рано утром я связался с компаньоном Гришиной, но он в отпуске, в Черногории на своей вилле загорает, он запричитал и перенаправил меня к помощнице Гришиной Лейле Гасановой. Я снова сыграл роль горевестника, сообщив ей о смерти ее патронессы, – они ничего в компании не знали. Гасанова нас ждет без четверти одиннадцать на стоянке у высотки на Красных Воротах. Она в департамент РЖД по делам едет, несмотря на воскресенье, у них на дистанте график скользящий. Расспросим ее – она подтвердила, что приезжала к Гришиной в среду с финансовыми документами на подпись. Так что сведения домработницы в этой части оказались верны.

– Соседка по даче упоминала, что Гришина раньше работала в Торгово-промышленной палате, – вспомнила Катя. – А я, когда на фотографии в доме смотрела, решила, что она каким-то образом к цирку имеет отношение – к шоу, к представлениям. А у нас логистическая фирма – международный экспедитор, надо же…

– Насчет цирка в ее жизни пока сведений нет. – Гектор искал по навигатору маршрут объезда пробки на Садовом кольце в сторону трех вокзалов. – А на половине фотографий из ее вернисажа изображена Аделаида Херманн, одна из самых известных женщин-факиров. И великий непревзойденный Bullet Catcher.

– Ловец пуль? – Катя заинтересовалась. – Я только по голливудским фильмам о них смутно знаю. Они существовали в реальности?

– Аделаида Херманн считалась уникальным Ловцом. Я когда в доме на фото надпись прочел с ее именем, сразу вспомнил, вечером дополнительно справки навел. Ну люди с такими талантами всегда в сфере интересов мировых спецслужб, на них досье собирают. Однако в большей степени все подобные факиры либо очковтиратели, либо ловкие трюкачи. Использовали специальные самострелы для этого циркового номера, магниты, разные приспособления. На «Ютьюбе» сейчас ролики можно найти – якобы пытаются и нынешние фокусники что-то поймать и заснять. Но используется внаглую компьютерная графика. Короче, дурят народ. Однако с Аделаидой Херманн все совсем не так. Известен документально зафиксированный и подтвержденный факт, как она в Чикаго в начале прошлого века при большом стечении публики на улице поймала шесть пуль в специальный стальной контейнер-стакан. А стрелял в нее местный снайпер, причем там было несколько стрелков из бандитов и даже сам шериф, и они тянули жребий. Так что никакой подставы не было. Аделаида поймала пули. Скептики подозревали магнит в стакане. Однако ничего не обнаружилось. И еще – сам стрелок клялся, что он не целил намеренно в стакан – она в трех случаях держала его ртом, а в трех других в вытянутой руке. Это очень опасный номер, понимаете, Катя.

– Нет, совсем не понимаю – как вообще можно поймать пулю на лету?

– Феномен Аделаиды Херманн. Она унесла этот секрет с собой в могилу. Его никто пока не разгадал. Позже один тип, факир-китаец, пытался повторить ее номер во всех деталях. И был убит выстрелом в голову. Аттракцион ловцов пуль сразу во всех цирках с тех пор запретили как смертельно опасный.

– А как можно объяснить это? Как вы себе объясняете, Гек? Вы такой профи в оружии и стрельбе.

– Никак не объясняю. Феномен Аделаиды Херманн. Некоторые полагали, что она каким-то образом могла влиять на траекторию пули. Какой-то силой, своей энергией. Отклонять ее, направлять и даже смягчать силу удара. При попадании пули в бронежилет – я сам на себе испытывал – сила удара – мама, не горюй. А она ловила пули в стакан, который держала во рту.

– Как экстрасенсы, которые силой мысли вилку сгибают? – хмыкнула Катя насмешливо.

– В Сети на английском есть исследование и кой-какие сплетни – мемуары про факиршу. Она умерла, точнее, странным образом погибла при пожаре в своем особняке на Манхэттене, причем тогда сгорели и все ее дрессированные животные – ученые вороны и даже варан. – Гектор зарулил на стоянку позади высотного здания на Красных Воротах. – Вы их мне сами переведете, Катя, договорились? Чего они там про нее врут.

Катя закивала – да, да! Она была снова заинтригована – что связывало логистического топ-менеджера Гришину и знаменитую фокусницу, ловца пуль? А связь имелась, судя по обилию снимков, которые Гришина у себя хранила. Все фото прижизненные, старые, и каким-то образом Гришина их заполучила. Возможно, она была коллекционером, однако…

– А кто вторая женщина на других поздних фото? – спросила она с любопытством.

– Не узнал пока. А у Аделаиды Херманн имелся хитовый цирковой номер – мы с вами афишу его на фотографии видели. Назывался он «Призрак невесты». Она заставляла свою помощницу в костюме невесты с ангельской трубой подниматься над ареной и парить в воздухе в горизонтальном положении. Причем сама она всегда была одета одалиской. Но мы с вами, Катя, на месте. А вон и Гасанова на своем белом «мерсе».

Катя подумала – все же какова разница между женской и мужской натурой! Вот он за вечер и ночь, кроме того, что послал ей пылкие строки «Илиады» в чате, сколько всего сумел сделать, узнать, прочесть. А что сделала она? Кстати, имя женщины-факира она ведь тоже прочла на снимке. Но даже не удосужилась справиться хотя бы в интернете о ней! Растекалась мыслями по древу и воображала о себе. А мужской ум устроен иначе – он всегда деятелен, прагматичен, нацелен на результат, даже в самые романтические минуты жизни. Урок на будущее!

В белом «Мерседесе», к которому они подъехали, сидела полная брюнетка лет сорока пяти, закутанная в черное льняное пончо поверх платья. Она вышла из машины, они поздоровались.

– Я сразу записалась на завтра на прием к начальнику департамента, как только вы сказали мне о смерти Регины Федоровны, не только наша компания, но и министерство примет участие в организации ее похорон, – сообщила она скорбно. – До сих пор не могу в себя прийти. Я надела по дорогой Регине Федоровне траур. Что стало причиной ее смерти? Сердце, инфаркт?

– Пока непонятно. Не исключаем, что это самоубийство, отравление, – объявил Гектор.

– Ох, да что вы! – Лейла Гасанова всплеснула руками. – Как можно? Чтобы Регина Федоровна с собой покончила?! И она тоже?!

– Но она же, как нам сообщили другие свидетели, находилась после смерти сына в депрессии, – подхватила нить допроса Катя, заключительный вопрос Гасановой ее насторожил. – А как звали ее сына?

– Даниил. – Лейла Гасанова глянула на Катю и тут же отвела глаза. – Он был всем для нее. Светом ее очей. Она его безумно любила.

– Что с ним случилось? От чего он умер?

Лейла Гасанова молчала. Затем как бы нехотя промолвила:

– Он покончил с собой.

– Покончил с собой? – Катя ощутила вновь ту самую неясную острую тревогу, что терзала ее в доме в Полосатово. – Почему?

– Причины я не знаю. Он вскрыл себе вены на руках. Но… ему этого показалось мало. С порезанными венами он повесился на люстре в гостиной в их доме на Арбате. Придвинул стол и взобрался. Регина обнаружила его висящим в петле. Она поехала к нему с дачи рано утром… и нашла мертвым. Там все было в крови, как она мне сказала. Весь их новый ремонт.

Они молчали. Катя слегка растерялась – вот так начался допрос свидетеля. Как обухом по голове.

– Материнское сердце не выдержало, – продолжала Лейла Гасанова загробным тоном. – Регина Федоровна упала прямо там, в доме. Ее нашли пришедшие рабочие, вызвали «Скорую». Обширный инфаркт. Однако насчет ее самоубийства… во-первых, прошло уже полтора года. Она оправилась от потери, взяла себя в руки. Она приняла неизбежное.

– Но мы слышали от свидетелей, что она затворилась от мира, отошла от дел, жила очень уединенно в своем доме за городом.

– Да, все так. Но компанию она не бросала, продолжала успешно трудиться, хотя и передала полномочия старшего партнера партнерам. Однако, заметьте, даже «затворившись от мира», как вы выразились, она по контрактам продолжала успешно зарабатывать деньги для компании. Только ее вознаграждение за этот год составило сто тысяч евро плюс бонусы. Разве люди кончают с собой, зарабатывая столько? В среду я была у нее дома по делам компании – приехала с детьми. Она поила нас чаем в саду, шутила с моими сорванцами, улыбалась, радовалась солнцу и тому, что жара наконец уступила место нормальной погоде. Ничто не предвещало, понимаете? Нет, это не может быть самоубийством. Это повторный инфаркт.

– Или убийство, – произнес Гектор.

Лейла Гасанова резко повернулась к нему.

– Что вы хотите этим сказать?

– То, что сказал, – есть факты, указывающие на то, что вашего шефа Гришину убили. Сколько вы с ней проработали вместе?

– Тринадцать лет, с того момента, как она только появилась у нас. Регина Федоровна по образованию финансист. И она первую половину своей жизни работала в сфере финансов в разных корпорациях. Когда пришла в наше министерство, сначала занималась биржевыми фондами. Однако затем мы стали свидетелями развития ее удивительного дара в области логистики и менеджмента. У нас целый отдел занимался этим, семь сотрудников. Она однажды сама для собственного удовольствия разработала очень сложную логистическую схему, и оказалось, что результат блестящий. Партнеры предложили ей попробовать себя еще и в этой сфере. И через полгода сотрудников-логистов уволили, оптимизировали. Осталась Регина Федоровна и я в качестве ее менеджера. С тех пор ее выдающийся профессиональный талант – иначе и не скажешь – принес нашей компании крупные дивиденды. Ее смерть – невосполнимая потеря.

– Особняк на Старом Арбате она заработала на контрактах по логистике и таможенном представительстве? – спросил Гектор. Он не иронизировал – Лейла Гасанова едва сдерживала слезы. Какой уж тут сарказм.

– Она говорила мне, что получила дом в наследство. Давно. Подробностей я не знаю. Слышала от нее лишь то, что она в молодости получила в наследство сначала большую квартиру в этом особняке, считавшуюся кооперативной – еще в советские времена. А потом спустя много лет купила соседнее помещение, оформила на себя – ей его продала какая-то фирма или организация. Она особо не распространялась. Дачу в Полосатове она приобрела вместе с участком десять лет назад, сломала старый дом и построила коттедж.

– Мы сначала подумали, что Гришина имела какое-то отношение к цирку, – заметила Катя.

– К цирку? Как понимать ваши слова?

– В прямом смысле. У нее дома очень много старых цирковых фотографий.

– А, это, – Гасанова смягчила вспыхнувшее раздражение. – Я тоже видела их. Я у нее дома была нечасто за все годы. Фотографии, по ее словам, тоже достались ей по наследству.

– А на портрете с вороном изображен ее сын Даниил? – уточнила Катя. – Ну вы же наверняка и портрет видели, он такой заметный.

– Портрет сына – единственная вещь, которую она забрала из дома на Арбате после его самоубийства, – ответила Гасанова. – На меня он произвел шокирующее впечатление. Абсолютно голый… Артобъект создала его невеста.

– Невеста?

– Ира Лифарь, у нее собственный фотосалон. Насколько мне известно, парень познакомился с ней – она его старше почти на десять лет – через Регину Федоровну. Та захотела сделать костюмные фотографии, искала салон и наткнулась в «Инстаграме» на рекламу фирмы. Лифарь сделала ей дорогую фотосессию.

– В костюме одалиски? – быстро спросила Катя.

– Я видела фото у нее дома. Странный выбор одежды. Но она – мой босс, я же не могла осуждать… Хотя в ее возрасте – Регине Федоровне уже шестьдесят три – так некрасиво смотрится… Я сочла все причудой, ее экстравагантностью. Но результатом фотосессии стало то, что ее обожаемый сын Даниил познакомился с Ириной Лифарь, и они почти сразу сошлись. Даже назначили день свадьбы. Они жили в особняке, выбросили оттуда почти все вещи Регины Федоровны, винтажные вещи – вы представляете? Затеяли большой ремонт. А потом парень повесился со вскрытыми венами на руках.

– Вы сказали, его мать обнаружила, а что же невеста, где она была в тот момент?

– Не знаю я ничего. Потом уже краем уха слышала сплетню в компании, что, мол, и с невестой тоже что-то стряслось. Она ведь даже не присутствовала на похоронах. Регина Федоровна, кстати, тоже – ее только из реанимации перевели в палату, конечно, врачи ее не отпустили.

– Кто же хоронил парня? – спросил Гектор. – Родня помогла?

– У Регины Федоровны из близкой родни никого, только две двоюродных сестры. Похоронами занималась наша компания на ее личные средства, я сама хлопотала, ездила. И еще некто Четвергов – знакомый Регины Федоровны. Он помогал во всем. Представился мне как Стас, я поняла, что он давно знает Регину, с юности. А потом я о нем слышала сплетню – он муж Ксении Коробаевой, точнее, сейчас уже вдовец, потому что та умерла несколько лет назад.

Кате фамилии и имена ничего не сказали, она посмотрела на Гектора – по его реакции тоже не поймешь, лицо бесстрастное. Однако…

– Я из мусульманской семьи, – продолжала Гасанова. – Надо было как-то решать вопрос с церковными делами при погребении. Отпевание, весь обряд христианский. С Региной Федоровной, когда та находилась в реанимации, я, естественно, не могла обсудить такие вещи. И потом, ее сын самоубийца, сами понимаете. Со всеми церковными делами взялась помочь мне одна из двоюродных сестер Регины Федоровны, Алла. Потом я уж пожалела, потому что она прицепилась к Регине Федоровне, как репей, такая назойливая, сразу начала выяснять вопросы о наследстве, о завещании. Совести и стыда у людей нет никакого!

– А кто еще присутствовал на похоронах ее сына, кроме Четвергова и кузины Аллы? – спросил Гектор. – Раз и мать, и невеста не явились.

– Я, наш водитель от компании – он микроавтобус пригнал. Потом другая ее двоюродная сестра с мужем, я не знаю их фамилии.

– А друзья сына? Его товарищи?

– Я так поняла, что у него не было друзей. – Лейла Гасанова глянула на них. – Регина Федоровна держала Даниила всю жизнь возле себя. Когда начала у нас работать в компании и приобрела капитал, то вообще его забрала из школы на домашнее обучение, причем придирчиво репетиторов выбирала. Высшее образование он так и не получил. Я удивлялась, спрашивала – как же так, почему вы его ограничиваете в таком важном деле? А она мне – нет нужды, он займется в жизни иными вещами. Он хорошо начитан, репетиторы с ним занимались. А денег я ему оставлю столько, что ему хватит. Когда он познакомился со своей будущей невестой и фактически бросил Регину Федоровну, это был сильнейший удар для нее.

– Похоронив сына и будучи сердечницей, она как-то устроила свои дела с имуществом, с недвижимостью? Определилась? – спросила Катя. – Вам что-нибудь известно об этом?

– Она поручила мне сразу по выходе из больницы найти хорошего нотариуса. В течении всего года она занималась тем, что писала новые и новые завещания, постоянно меняя свою волю. Она при мне говорила – надо бросить шакалам кость.

– Шакалам кость?

– Метафора. Она манипулировала родней. Видя, как они алчно вьются вокруг нее, она натравливала их друг на друга, сообщая каждой сестре, что составила завещание на все имущество в ее пользу. Однако она лукавила, нотариус – моя подруга – звонила мне, жаловалась, что Регина не дает ей возможности все оформить по закону – приезжает, пишет завещание и просит – мне надо подумать, пусть бумага у вас полежит, я приду в следующий раз. А в следующий раз новое завещание – уже на двух сестер, затем на одну. Было даже завещание на ее подругу.

– Подругу? – Катя снова насторожилась.

– Забыла вам сказать – какая-то неадекватная заявилась на похороны. А до этого при прощании вообще скандал случился – на гражданскую панихиду, с отпеванием в церкви так ведь и не вышло ничего, пришла знакомая Лифарь, то ли ее компаньонка, то ли подруга… И стала орать, что Регина Федоровна «погубила Иру, изуродовала ее». Мы ничего не поняли из ее воплей, я велела шоферу, чтобы он ее выдворил из зала прощания. Так она чуть ли не в драку! И в тот момент появилась подруга Регины Федоровны. И тоже стала нести какой-то вздор. Но ее быстро успокоил Четвергов. Они знакомы. Он ее увел. Объяснил мне потом, что женщина имеет проблемы с психикой после какой-то давней травмы. Да, у нее лицо безобразное… Видимо, делала себе пластику неудачную… Страшно смотреть.

– А кому же все-таки достанется имущество? – уточнил Гектор.

– Я так понимаю, что все взаимоисключающие завещания лежат в виде документа о волеизъявлении в сейфе нотариуса. И ни один не оформлен до сих пор надлежащим образом и не зарегистрирован в нотариате. Тогда будут делить по закону в долях. Но это уже через суд, они же не прямые наследники.

– Родне это известно, как по-вашему?

– Я не знаю.

– Порой такие вещи чреваты неприятностями, – заметил Гектор. – Кроме жажды манипулирования, что Регина Гришина выигрывала в такой ситуации с родней?

– Подобострастие. Знаете… я не могу и не желаю говорить о Регине Федоровне плохо, и то, что скажу, – это не упрек ей. Это констатация факта. В ней самой присутствовала некая маниакальность.

– Поясните, пожалуйста, – попросила Катя.

– Она всегда считала себя выше других. Считала себя персоной… ну, скажем так, особенной. Может, потому, что обладала многими талантами. Например, ее аналитический ум, ее бизнес-хватка. Ее феноменальное чутье. Потом, она ведь могла некоторые поразительные вещи делать.

– Какие, например? – спросил Гектор.

– Она легко умножала и делила в уме четырехзначные цифры. В интернете решала ради удовольствия трудные задачи по алгебре. Но она же не математик, она финансист. После самоубийства сына ее маниакальность насчет собственной исключительности только усилилась и начала принимать некие странные, болезненные формы. Она даже мне сказала – никому не посоветую теперь со мной связываться.

– Нельзя это так понимать, что ей кто-то угрожал?

– Я восприняла все в тот момент как маниакальное хвастовство. Похвальбу.

– И последний вопрос, насчет ее домашних питомцев. Они часто погибали у нее по какой-то причине, как мы узнали. Она вам ничего об этом не говорила? – спросила Катя.

– Домашние питомцы? Что вы имеете в виду?

– Зверюшки ее – попугайчики, ящерка, – пояснил Гектор.

– Ящерка? – Гасанова выглядела крайне озадаченной. – Никогда не слышала от нее о домашних животных. Да она и не такой человек, чтобы их заводить. Она была абсолютно самодостаточна. И уж простите – ее единственным домашним питомцем долгое время был ее сын Даниил.

Глава 12. Ностальгирующие

Помощница Регины Гришиной, пролистав мобильный, продиктовала Кате и Гектору номер Четвергова и с трудом, однако нашла в записной книжке телефон двоюродной сестры Гришиной – Аллы, которая так и не смогла помочь с панихидой по самоубийце. Гектор в ответ снабдил ее координатами капитана Блистанова – справиться насчет организации похорон после судмедэкспертизы.

Они распрощались, и прямо со стоянки Гектор позвонил Четвергову, включив для Кати громкую связь.

– Я разговариваю со Станиславом Четверговым? – спросил он небрежным тоном с нотками превосходства в своем столь изменчивом голосе лицедея. – Полковник Гектор Борщов, спецпредставитель и консультант Совбеза. Я по поводу смерти вашей приятельницы Регины Гришиной.

– Регина скончалась?! – отозвался на том конце мужской голос. – Когда? Что случилось? И при чем здесь Совбез??

– А вы догадайтесь при чем, – совсем нагло парировал Гектор.

Катя отметила, что он просто «плющит» – иначе и не скажешь – свидетеля. Отчего столь агрессивная реакция у Гектора Троянского?

– У меня к вам вопросы возникли в связи с ее гибелью, – продолжал Гектор. – Хочу задать их вам безотлагательно. Вы где сейчас находитесь? В России или за границей?

– Я дома, то есть в России… но я сейчас никак не могу. У нас симпозиум палеоботаников и китайская делегация, я одновременно веду все как модератор и перевожу. Мы так долго ждали ослабления противоэпидемиологических ограничений, чтобы провести наш симпозиум. Я безотлучно при китайцах. Но скажите мне, как… как Регина умерла?! От чего?

– Мы подозреваем суицид.

– Но это невозможно! – запротестовал на том конце Четвергов. – Нет, Регина не могла так поступить.

– Или убийство.

Пауза.

– Еще хлеще. – Четвергов на том конце подал голос. – А где именно она умерла, на даче или в доме на Арбате?

– Это имеет какое-то значение для вас? – жестко спросил Гектор.

– Нет… просто я подумал, что ее дом на Арбате… Нет, конечно же, нет. – Четвергов запутался в словах и внезапно произнес какую-то фразу на певучем птичьем языке. – Это я китайскому коллеге, у нас начинается семинар. Простите, я никак не могу сейчас разговаривать. У нас официальное мероприятие от Академии наук.

– Когда освободитесь?

– Семинар продлится еще два дня. Мы здесь в отеле на Пахре с утра до вечера.

– Палеоботаники? – хмыкнул Гектор. – И вы тоже палеоботаник? Еще один вопрос, и бегите модерируйте – мне нужны координаты подруги Регины Гришиной, той, что приходила на похороны ее сына Даниила.

– Сони? Вы и ее собираетесь допрашивать? Она больной человек. Инвалид.

– Мы сами разберемся. Ее телефон, фамилия, адрес. Полные координаты.

– Предупреждаю, она психически нездорова. Будьте к ней милосердны.

– Ее фамилия и адрес.

– Мармеладова.

– Вы издеваетесь? – ледяным тоном осведомился Гектор.

– Нет, упаси меня боже издеваться над полковником Гектором Борщовым, – усмехнулся Четвергов (Катя поняла, что и тот слышал про Гектора Троянского). – Это ее настоящая фамилия. София Мармеладова. Источник насмешек в нашем общем детстве. Она обитает на улице Дмитрия Донского, хрущевка напротив продуктового магазина, я не помню номер дома. Там один подъезд и квартира налево от лестницы на третьем этаже – шестой номер. А телефоны ее сейчас найду в контактах. – Он продиктовал после заминки с поиском. – Пожалуйста, поаккуратней с ней. Она давно уже больна.

– Палеоботаник. Китаевед хренов. – Гектор втянул воздух сквозь зубы, сбрасывая звонок. – Отшил меня не глядя.

Катя решила пока вопросов насчет Четвергова ему не задавать. Потом.

– Сейчас по мобильному номеру пробью паспортные данные и адрес кузины Аллы. – Гектор набрал текст, отослал, затем сделал звонок, объявив таинственному респонденту даже без «здрасте – до свидания». – В момент чтоб было, позарез, горю! Пока там репу чешут с пробивкой, давайте, Катя, махнем на улицу Дмитрия Донского – глянем на Соню Мармеладову от Достоевского? Она и в романе-то с приветом была, нет?

Катя лишь покачала головой. Она видела – Четвергов, уклонившись от встречи, Гектора взвинтил и раздосадовал. Разозлил! И сейчас Гектор Троянский старается перед ней вовсю. Напор и натиск! Но ее и это радовало. Потому что Гектор сейчас прежний – такой, каким они с Вилли Ригелем впервые узнали его в Староказарменске. Он тогда тоже был подобен вулкану.

Ну а потом Везувий взорвался. И разрушился…

Она не хотела повторения подобного. Так пусть сейчас Троя рулит, как считает нужным.

Однако и на улице Дмитрия Донского, до которой они добрались по пробкам, их ждал горький сюрприз. Гектор моментально отыскал ту самую хрущевку напротив продуктового магазина. И сразу позвонил на мобильный Мармеладовой. Но ему никто не ответил. Тогда он попросил у Кати ее мобильный и сделал новый звонок с другого номера на домашний, и… вызов моментально сбросили. Гектор кивнул Кате и направился к подъезду, код открыл при помощи…

– Клю-ю-ючь! – прошипела за его спиной Катя, не удержавшись. Долг платежом красен, а то!

Он обернулся – несравненная ухмылка, в серых глазах чертики. Он приложил нечто к панели домофона, и дверь открылась, как Сезам.

– Спецоткрывалка для аварийных служб, – объяснил он. – Домофон и замок стандартный, которыми муниципальное жилье снабжают.

Они взлетели на третий этаж. Гектор позвонил в дверь квартиры. Глухо.

– Гражданка Мармеладова, вы дома, мне это известно. Мы из полиции по поводу вашей подруги Регины Гришиной. Откройте!

Они ждали. Тишина.

– Если инфекции страшитесь, мы привитые. – Гектор был близок к капитуляции. – Нам необходимо срочно с вами побеседовать. Ваша подруга мертва.

– Гек, не пугайте ее, если она и правда не в себе и прячется в квартире, – попросила Катя.

Он повернулся и быстро начал спускаться по ступенькам. Когда они вышли, он намеренно очень громко хлопнул железной дверью подъезда и сразу отошел от него к углу дома. Смотрел на окна фасада и страшные застекленные балконы, почерневшие от дождей.

– Вон тот балкон, – кивком указал Кате. – Она в квартире, но нам не открывает. А на балкон выползла на нас поглазеть.

Он помахал балкону рукой. Подождал. Затем они сели во внедорожник. Катя оглянулась на хрущевку.

С балкона сквозь грязное пыльное стекло за ними настороженно и пристально следили – так ей померещилось в тот миг.

В машине Гектор снова втянул воздух сквозь зубы – облом за обломом. И в этот момент позвонил респондент: подоспела подмога с пробивкой номера двоюродной сестры Гришиной.

– Где-где она живет? – переспросил Гектор громко. – В Рузе? Очумела, что ли, баба там жить… Какой домашний адрес, скинь мне в чат. А это еще что? Место работы? Усадьба кого? Долгоногого-Крымского?

На том конце терпеливо поправили:

– Долгорукова! Бывшая база Федерации тяжелой атлетики.

– Кузина Алла штангу выжимает? – Гектор сбросил звонок, поблагодарив доброхота. – Катя, я, конечно, очень извиняюсь, но здесь нам не рады, как видите. Может, удача в Рузе улыбнется? Сгоняем?

– Я думала, мы сейчас поедем в Полосатово к Блистанову, – ответила Катя.

– Мы из Рузы в Полосатово рванем, нам по пути. К вечеру авось еще больше новостей прибавится. И у нас кое-что будет в активе. А то нас прям сейчас все в шею метлой. – Он обидчиво надулся. – Зверствуют, отшивают по-черному.

– Хорошо, Гек, поехали в Рузу. Только вы сначала кузине Гришиной позвоните – мало ли… Сейчас в пандемию не стоит сваливаться людям как снег на голову.

– Да, логично, она и в больнице может лежать. – Он набрал номер. – Я говорю с Аллой Алексеевной Тюльпановой? Полковник Борщов, правоохранительные органы. По поводу вашей родственницы Регины Гришиной – она умерла.

– Пресвятые угодники! – прошелестел на том конце по громкой связи дребезжащий женский шепоток. – Когда?

– Несколько дней назад. Вы сами где сейчас? Дома или на работе в усадьбе?

– Работаю, работаю я. В офисе.

– Чтобы никуда не смели отлучаться, вам ясно? Полиция уже на пути к вам. Покинете локацию – пеняйте на себя.

– Да я ничего… А Регина-то где в морге? А дом? А что с домом ее? Ведь растащут все! Разворуют!

Гектор приказал:

– Сидите ждите!

И они отправились в далекую Рузу. А на горизонте клубились, как горы, черные грозовые тучи, несущие уже не долгожданный освежающий дождь, а грядущий потоп.

В Рузе Катя бывала прежде – ибо местное управление полиции славилось локальным историческим полицейским музеем. Со временем Руза не менялась – уютный, чистенький сонный подмосковный городок с купеческими кривыми домишками центра, выкрашенными в разные цвета, и отреставрированными церквушками. Они миновали главную улицу – рузский променад – и свернули в поля, направляясь к местной достопримечательности – усадьбе Волынщина.

Та представляла собой помещичий дом с флигелями, крашенный в желтый цвет. Усадьбу окружала ухоженная территория и клумбы с астрами. В цветочках деловито рылись пестрые куры. На солнышке на ступеньках грелись бродячие кошки. Один из флигелей пустовал – база тяжелой атлетики не подавала признаков жизни. А над крыльцом другого флигеля висели два флага – желто-полосатый имперский и красный с серпом и молотом.

Они припарковались возле флигеля, Гектор открыл источенную жучком деревянную скрипучую дверь. Коридор, залепленный плакатами, агитационными листовками с выборов, и голоса:

– А моржовое-то мясо в гастрономе? Помню, мать купила, нажарила – вонища! Моржатина, а рыбой пахнет! Я в школу бутерброд притащил. Год, наверное, семьдесят девятый на дворе стоял. Развернул на перемене в классе. Учительница мне сначала говорит: «Кукуев, что за гадость ты принес?» Я пояснил, тогда она: «Вот, ребята, это товарищи чукчи с Севера прислали нам в Рузу подарки, мясо моржа к празднику великой нашей Октябрьской революции». У нас потом в классе все сплошь моржатину жрали. Пионеры! Как вспомню – сразу на душе теплее.

– Да, в Советском Союзе никто не голодал. Хоть моржатиной, да накормлен был. И стоило все копейки. Я помню тоже – девчонка молодая иду со смены, в кулинарию забегу, куплю котлет пяток – восемь копеек цена за штуку!

– Потому что мяса ни хрена в них не было, один хлеб клейкий. Мать потому моржатину и покупала. А батя по субботам в бане самогонку гнал, за сахаром в Москву ездил на электричке. Как талоны на сахар ввели – на «тройник» перешел сразу, на «Тройной» одеколон. В ванной ежели орет: «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью!», – значит, «тройника» уже полфлакона зафигачил. И тоже стоил копейки в галантерейном! Во житуха была в Союзе, да, Алла Лексевна? Не то что сейчас!

В комнате в разных концах – два стола и два сейфа. На стене портреты царя-страстотерпца, Ленина, Сталина, Ивана Грозного, Иосифа Кобзона и плакаты: «Великий могучий Советский Союз наше ВСЕ», «Не болтай!» и постер Роскосмоса с ракетой, раскрашенной «под хохлому». На столах по старому компьютеру и телефону. За одним столом сидел пожилой краснолицый мужик в камуфляже и фуражке «жириновке», сразу видно – бывший вояка, а за другим – седая женщина в темном полинявшем летнем платье, вязаной кофте, в старых босоножках на танкетке и белых носках.

– Алла Алексеевна Тюльпанова? Спасибо, что дождались. Это я вам звонил. – Гектор взял курс к «женскому столу».

– А вы по какому вопросу? – Мужик напустил на себя суровый и важный вид.

– По уголовному. Криминальному. Вы ее муж, родственник? Любовник?

– Да что вы такое говорите! – воскликнула кузина Алла. – Как не стыдно мне, честной женщине, – такие вещи! Кукуев это, из «Союза Нерушимого». Они у нас угол снимают. А наш офис городского отделения «Партии пенсионеров» у штангистов помещение арендует.

– Нерушимым погулять. Не пререкаться. За дверь. Исполня-я-ять! – Гектор повернулся к мужику в камуфляже.

У того, видно, сработал старый армейский рефлекс – начальство приехало. Кто, куда, зачем, чего – не нашего ума дело. И он убрался за дверь.

– Вы на какой должности функционируете в партии местных пенсионеров, Алла Алеексевна? – деловито осведомился Гектор.

Катя, пока решившая не вмешиваться в процесс допроса, разглядывала кузину Гришиной. Итак, подозреваемая… Та, на имя которой было написано, но не оформлено одно из многочисленных завещаний хозяйки домов в Полосатове и на Старом Арбате. Двоюродным сестрам было обеим за шестьдесят. Но если на фотографиях Регина Гришина в своем черном кашемировом пальто выглядела ухоженной и подтянутой столичной рафинированной бизнес-леди, то ее кузина из Рузы смотрелась обычной провинциальной теткой, распространявшей на весь офис амбре едкого пота пополам с приторной туалетной водой.

– На звонки я отвечаю. Сижу, дежурю сегодня. Платят мне посуточно. С партией каши не сваришь. Я думаю, мне надо другое место искать.

– Так пересаживайтесь к «Нерушимым» на звонки отвечать. – Гектор кивнул на соседний стол, затем подвинул Кате стул, усадил ее, а сам наклонился над ней, опершись руками о спинку.

– Они женщин не нанимают, у них места все заняты. Жлобье. – Кузина Алла недобро усмехнулась. – Визави мой… видели – алкаш алкашом, а ячейкой здешней командует. И доносы пишет на всех во все инстанции. В офис утром захожу – спиртягой разит, брагой, чесноком – хоть топор вешай. А он мне – молчи, типа, не возникай. Проверенное средство от заразы.

– В Советском Союзе-то лучше не в пример было, да, Алла Алексеевна? А вы сами-то моржовое мясо пробовали?

Кузина Алла глядела на них. И Катя внезапно подумала – она совсем не такая, какой пытается казаться. Она подготовилась к встрече после их звонка. И сейчас играет перед ними некую роль. Понял ли это Гектор?

– Что вам от меня нужно? Что с Региной стряслось? Я места себе после вашего звонка не находила, в тревоге, в неизвестности. – Кузина Гришиной теперь пыталась выглядеть обеспокоенной и расстроенной, но получалось у нее не очень.

– Вроде как покончила с собой ваша двоюродная сестрица.

– Повесилась? – быстро спросила кузина Алла.

– Нет. – Гектор внимательно на нее смотрел. – Вы сами когда с ней последний раз виделись?

– Давно… В начале лета. Она меня к себе сама позвала по делу.

– К себе домой? Насчет завещания своего?

– Какое завещание, что вы? Она жить собиралась долго. С такими-то деньгами… Она мне позвонила, позвала. Вещи кое-какие старые мне хотела отдать. Одежду, обувь. У нее все шкафы барахлом забиты. И вещи хорошие, и шерстяные, и фирменные. Отдала мне. Она добрая была женщина. – Кузина Алла неожиданно всхлипнула притворно. – Да что ж это такое… руки на себя наложила… Что, не удавилась она, нет? А как же тогда… Как смерть приняла?

– У нее был нелегкий конец. Значит, в начале лета с ней встречались, да? Но вы ведь ей звонили на ее номер – мы ее мобильный проверили.

Катя видела – Гектор блефует. Мобильный Гришиной в нерабочем состоянии, поврежден влагой, и неизвестно еще, сумеют ли капитан Блистанов и его «френды» из управления «К» что-то извлечь с карты памяти.

– Ну звонила, конечно, я ей – по-родственному, по-христиански. Узнать, как здоровье, она же все на сердце жаловалась, болела. И потом, она совсем одна в своих хоромах в Полосатове. Мало ли что… Сейчас время такое – сегодня жив человек, а завтра на погост свезли.

– Вы время от времени проверяли – жива ли ваша двоюродная сестра?

– Ничего я не проверяла. Просто беспокоилась по-человечески, по-христиански. Она со мной и говорила-то всего пару слов всегда. Такая барыня. Но добрая была она. Царствие ей небесное, Регине.

– Мы подозреваем, что она была убита, – сказал Гектор.

Стоп… Катя насторожилась. Она заметила сразу, как в единый миг изменилось лицо кузины Аллы Алексеевны Тюльпановой. Словно другой человек теперь предстал перед ними. То была придурковатая тетка, этакая бедная родственница. А сейчас взгляд человека иного. Только вот какого?

– Убита? Регина?

– Не вы ее, часом, прикончили? Из классовых побуждений?

– Вы это… вы чего?!

– Сестра – буржуйка, а? Разве можно такое стерпеть? Богатая сестрица… Вещички вам свои, как побирушке, шварк с барского плеча, а? – Гектор выпрямился, двинулся к столу. – Барыня Регина и два ее особняка, недвижимость, ювелирка, бабло, а? И вы – одинокая, нищая как церковная мышь, ностальгия по прошлогоднему снегу, по котлетам из хлеба за восемь копеек, по совку нерушимому, а?

– Я не нищая! И Союз Советский не был совком! – страстно заорала кузина Алла в лицо своему мучителю, словно подпольщик на допросе у царского жандарма-сатрапа. – Знать не желаю таких, как вы! Вам бы только насмехаться над святым! Над прошлым нашим! Над величием страны! А то, что Регинку наконец-то угробили, – нет никакого моего удивления в том! Давным-давно к такому концу дело там у них шло!

Катя прикрыла лицо рукой – ну Гектор… Все правила допроса нарушены – но результат! Подозреваемая орет. Сейчас начнет показания давать, как из пулемета строчить. Однако… не притворство ли с ее стороны и такая взрывная реакция, гнев заполошный, истерика?

– Конкретнее. – Гектор навис над орущей кузиной Аллой.

– Ирка с ней рассчиталась, – выпалила кузина Алла. – Фотографиня, невестка ее несостоявшаяся. Они друг друга ненавидели. Все за мальчишку, за сынка Регины, сражались между собой – кому он достанется. Он до двадцати шести лет возле Регининой юбки колупался, а как появилась Ирка у него, в постель его к себе затащила, так он взбунтовался против матери. Регина лютой злобой исходила.

– Она вам сама говорила или это ваши догадки?

– Не слепая же я. И не скрыть было, как они друг друга ненавидели. Молодые день свадьбы уж назначили, особняк арбатский себе заграбастали, поселились там. А потом вдруг с Иркой случилось что-то нехорошее.

– Что именно произошло?

– Не знаю я, мне Верка, сеструха моя, ничего толком не рассказала. Секретничала, а ведь они с муженьком ее больше меня про дела Регины знают. Слышала я от нее только, что Ирка в больницу попала, в Склифосовского. Незадолго до свадьбы то было. А сынок Регины от нее все равно не отступился. Рвали они его на части, каждая к себе. Не выдержал он такого или же… уж и не знаю, что с ним в ту ночь в их особняке на Арбате стряслось. Только нашли его в петле под потолком. Вы думаете, Ирка простила Регине, что такой куш от нее уплыл с его смертью? Рассчиталась она с ней! Отомстила.

– Вы обвиняете в убийстве своей двоюродной сестры невесту ее покойного сына? – Катя решила вмешаться в допрос. Пора было придать ему хотя бы видимость уголовно-процессуального действа, а не дикого экспромта в стиле «спецслужб».

– Никого я не обвиняю. Вы спросили – я ответила.

– Кого еще вы подозреваете?

– А как она умерла? От чего?

– А вы этого не знаете? – вопросом ответила Катя.

Кузина Алла сразу снова сменила маску – холодная отчужденность, этакое непонимание.

– Как же я могу знать, если вы мне не говорите?

– Вы каждый день работаете в партийном офисе? – продолжила Катя.

– Нет, не каждый.

– На этой неделе какой у вас был график?

– Сегодня, вчера и позавчера.

– Сегодня и вчера – выходные.

– У «Партии пенсионеров» выходных нет, – отрезала кузина Алла. – По телефону кляузы… то есть обращения избирателей с утра до вечера поступают.

– Кого еще вы подозреваете в убийстве родственницы?

– Никого я не подозреваю. Вот только… сестра моя младшая Вера… Как переехали они с благоверным ее из-под Питера в Звенигород, так прилипли оба к Регине, словно банные листья. Благоверный-то ее ведь коллега ваш бывший. – Кузина Алла поджала тонкие губы. – Тоже из органов он, в этом, как его, ОМОНе, что ли, питерском командовал… Помните случай, как женщину мент ногами на митинге бил, по телевизору показали сначала, а потом замяли все – мол, пришел с цветами к ней в больницу мент извиняться. А муж моей сестры Веры начальствовал над ним – поперли его из органов. По-тихому уволили. От позора они оттуда уехали, дом продали. Благоверный-то ее мерзавец конченый, и сама Верка, сестра моя, никогда в жизни доброй не была. Зимой снега у нее не допросишься, у сквалыги. Они Регину могли за имущество ее прикончить. Я ей говорила – гони их от себя, на порог не пускай. Она только глаза на меня таращила.

– Фамилия вашей сестры, телефон, адрес? – спросил Гектор.

– Резинова по мужу у нее фамилия, Вера Алексеевна. А благоверного ее Захаром зовут. Он в охране где-то ишачит. А она… даже не знаю, не делилась она со мной. Вот ее номер, адреса ее нового не знаю. Она и на старый свой адрес в Гатчине меня ни разу в жизни не приглашала – погостить у них, Питер посмотреть.

– Еще кого вы «не подозреваете»? – Гектор занес данные в свой навороченный мобильный.

– Подруга детства Регины – не в себе она. На похороны сына заявилась. Безумцы же опасные бывают – как на них накатит. Она видом уродка, лицо у нее все в шрамах. Мне Верка шепнула потом, что, мол, это Регина виновата в ее увечье. Вот вам и повод.

– Что вам еще известно о жизни вашей двоюродной сестры? О ее сыне? – спросила Катя. – О том, как она вообще жила?

– Ничего мне не известно. Она никого из нас, родни, в свою жизнь не пускала. Сынок у нее от тайного отца прижит. Она его родила поздно, когда уж капитал себе сколотила. А мать ее – тетя Глафира – работала всю жизнь бухгалтером, но она давно умерла. Регина – одиночка по жизни. В ней самой было нечто такое…

– Что именно? – спросила Катя.

– Ненормальное. – Кузина Алла отвернулась к окну. – Точнее, паранормальное. Помню отлично те времена – в Союзе как помешались все перед самым концом – кто к Ванге ездил, кто воду заряжал, кто у Джуны лечился. Ну и Регинка увлекалась подобной ахинеей.

– Паранормальными вещами?

– Богопротивные дела, прелесть дьявольская против природы, против естества. Антимарксистский подход, – отрезала кузина Алла. – Я в юности нашей комсомольской, советской, спаси Господи, такого не поощряла!

Глава 13. Сон Мармеладовой о вазе, о шторме и ножницах

Катя и Гектор давно уже были в Рузе, на время отложив дела на улице Дмитрия Донского, а в квартире на третьем этаже о них все еще вспоминали с великой тревогой.

София Мармеладова, словно зверь в клетке, бродила по квартире из кухни в комнату – жилистая, худая, босая, с растрепанными седыми волосами. Кто бы мог догадаться, что в юности она слыла редкой красавицей – тоненькая как былинка, хрупкая, гибкая, с великолепной фигурой…

Вздохи… всхлипы…

София Мармеладова разговаривала сама с собой, жестикулировала – рассуждала, спрашивала, отвечала, гневно восклицала, глотала непрошеные слезы воспоминаний, дискутировала, бормотала… бормотала…

С давних пор она видела сны наяву. Сны о прошлом. Под воздействием таблеток, что прописывали ей врачи, сны уходили в небытие, словно таяли в непроглядной тьме памяти. Но затем возвращались снова. Непрошеные и такие яркие, такие реальные.

Словно все случилось вчера, а не много лет назад.

Приход полицейских всколыхнул воспоминания, вселяя в Мармеладову страх.

Во сне ей семнадцать лет. На ней вязаная крючком кофточка и мини-юбка. Она стоит на пустом манеже Сочинского цирка шапито. Сегодня первый раз она будет помогать ей на представлении в качестве главной ассистентки. Потому что она снова выступает после долгого перерыва. Ей звонил сам начальник управления Госцирка и просил, умолял заменить во втором отделении иллюзиониста Игоря Кио. Несмотря на недавнюю свадьбу с Юрием Чурбановым, к Кио в Сочи приехала дочка генсека и демонстративно собиралась присутствовать на представлении. Сверху приказали – не допустить! Пресечь! И так сплетен в народе о них пруд пруди. Поэтому позвонили ей, ушедшей на покой – дорогая, великая и неповторимая, выручите! Публика вас не забыла. Ваш знаменитый номер с вазой…

На манеже рабочие сцены только что установили большую вазу в форме белого яйца на трехногой подставке – публика должна видеть, что под дном вазы только гнутые бронзовые ножки и пол. Номер удивителен и сложен, публика всегда следит за ним придирчиво, затаив дыхание, стараясь разгадать, в чем секрет.

В начале номера она наполняет до краев огромную вазу-яйцо водой из кувшинов, которые приносят рабочие в униформе. Она опускает руку в вазу, разбрызгивая воду по песку манежа, демонстрируя публике – нет никакого подвоха. Затем ее быстрый жест факира, и вода в вазе загорается синим пламенем. Пламя гаснет, и она накрывает вазу-яйцо покрывалом. Делает пассы факира, словно колдует. А потом медленно, эффектно стягивает покрывало.

Из полной воды вазы сначала вылетают два ученых ворона.

Покружив над ареной, они садятся ей на плечи.

– Карррл у Кларрры украл Коралллиии, – произносит она громко, пародируя скороговорку. Публика всегда смеется в этом месте. Щедро хлопают.

Она вновь накидывает покрывало на вазу, щелкает пальцами, стягивает, и… из наполненной водой вазы-яйца медленно выбирается, словно вылупляется, девушка в костюме зеленой ящерки с гребнем рептилии на голове. Она абсолютно сухая.

В Сочинском цирке шапито в роли ящерицы из вазы-яйца вылупится на глазах публики Соня Мармеладова. Они тщательно репетировали номер еще дома в Москве.

Она, тяжело ступая, бродит по манежу вокруг вазы, придирчиво оглядывая реквизит. Рядом с ней, словно нитка за иголкой, следует юная Регина Гришина. Они подруги с Соней, но Регина ей жгуче завидует – отчего это ее выбрали на роль ящерицы?

– Оттого, что она гораздо старше тебя и тоненькая совсем, миниатюрная, а в вазе мало места, – терпеливо поясняет она. Голос у нее хрипловатый, приятный, медовый, совсем не старческий.

Она проверяет отверстие в манеже, специально просверленное техником для бочки, что стоит там, внизу, куда и стекает по шлангу, пропущенному через ножку, из вазы вся вода, что льют в нее из кувшинов. Проверяет специальную резиновую глубокую воронку, что крепится на горло вазы так аккуратно и плотно, что совершенно незаметна для публики.

– Соня, реквизит зарядят перед вторым отделением. – Она поворачивается к юной ассистентке. – Поскучаешь часик в яйце. Ты все хорошо усвоила? Ты сама потом снимешь воронку, вот тросик – потянешь за него тихонько.

Соня кивает.

Она хочет сказать – я сделаю для вас все, что угодно, лишь бы вы только позволили мне… Разрешили…

Она улыбается ей. Ее крашеные волосы цвета воронова крыла блестят от масла. Она с давних пор душится исключительно арабскими духами, которые всегда раньше привозила себе с гастролей цирка.

Проходит целая эпоха – несколько лет пролетает, словно миг единый…

Соня-ящерица по-прежнему работает в номере «Ваза».

Сидит в вазе-яйце в «заряженном реквизите» за кулисами и терпеливо ждет, скорчившись, подогнув ноги. На ней костюм зеленой ящерицы. Над головой ее воронка, куда будут наливать воду, стекающую по шлангу, пропущенному внутри одной из полых бронзовых ножек вазы в отверстие в арене и дальше в бочку под манежем. На шланге – кран. Она по заветному слову завернет его. И у публики создастся иллюзия, что вся ваза полна водой, а та будет только в воронке. Туда из последнего кувшина плеснут спирт. Он и загорится, когда она тайком бросит в него спичку. В руках скорчившейся в вазе ящерки Сони мешок, в нем спокойно сидят два ученых ворона.

Она любила своих черных воронов.

Карррл у Кларрры украл Коралллиии…

Коралллиии… Коралли…

Они снова выступают после долгого перерыва в Сочинском цирке шапито. И вокруг них клубятся злые сплетни. Так кажется ящерке Соне.

Сплетни… Клевета… Вздор… Бред…

Однако она помнит все прекрасно – они ведь присутствовали тогда на пустом сочинском пляже – она, Регина и Стас, самый младший из них.

Ветер, шторм, в июне в Сочи штормит часто и море холодное. Они все втроем сопровождают ее на прогулку. Она шествует по пляжу медленно и тяжело, словно императрица, а они – ее покорная юная свита.

А тот, другой…

В цирке говорят, он начинал как акробат, но затем после травмы вынужден был уйти в рабочие сцены. Он был такой красивый парень и несвободный – двое детей и жена из цирковых, «опилочных»…

Она в свои старые годы возжелала его плотски, захотела его в любовники. Она пригласила его в свой номер, в свой творческий коллектив. И он служил ей на арене и спал с ней, со старухой. Они жили вместе два года – в цирке все это знали… Он развелся с женой. Он трахал ее в постели каждую ночь, и даже после выступлений они запирались в гримерке. Она давала ему деньги и покупала ему модные шмотки у фарцы, вьющейся вокруг цирковых, она целовала его в губы публично на людях, всюду таскала его с собой, даже на кремлевские приемы. Но он начал дико пить, несмотря на то, что ходил в ее фаворитах и был у нее на содержании.

А затем Каррррл все же украл у Кларррры ее кораллы… Точнее у Коралллиии украли Карла…

София Мармеладова в своей квартире на улице Дмитрия Донского мотает растрепанной головой, сильно сдавливая виски ладонями – нет, нет, вздор, вздор… Бред…

Но все ведь случилось на их собственных глазах тогда…

Сначала – злорадные цирковые сплетни, что красавец-фаворит пошел вразнос, влюбился в дочку клоуна-гастролера и написал директору цирка заявление на увольнение. Они уже паковали чемоданы, собираясь уезжать из Сочи.

Но вот на их глазах он бежит к ним по пустому пляжу – на ходу расстегивая рубашку, обнажаясь. Рубашка трепещет на ветру, он ее срывает с себя. Налетает на них как безумный и…

Он хочет ее ударить? Убить?

Соня Мармеладова закрывает лицо в страхе.

Нет! Она, старая как мир, в его крепких мужских объятиях. Он страстно целует ее на глазах у потрясенных Сони, Регины и Стаса. Его красивое лицо в тот момент как гипсовая маска, а взгляд…

Он поворачивается и бежит стремительно к пустому молу, о который разбиваются с грохотом штормовые волны.

Она глядит ему вслед, она вытирает тыльной стороной старческой руки в кольцах с камнями свои накрашенные алой помадой губы. Они, ее юная свита, наконец понимают – что-то не так, что-то неправильно. Соня с Региной кричат, а Стас бросается в сторону мола.

Но на их глазах полуголый человек на молу подпрыгивает, его тело гимнаста переворачивается в воздухе, и он свечой входит в бушующие волны, разбивая себе голову о подводные камни.

Кровь…

Крики…

Алая пена у мола…

И, словно во сне, видение сразу сменяется другой картиной.

Она, Соня Мармеладова, стоит в гримерке Сочинского цирка шапито.

Она глядит на себя в зеркало.

Из зеркала смотрит на нее ее двойник – лицо все в крови. Глаза затуманены.

Из щеки торчат большие портновские ножницы.

Она берет ножницы и раскрывает их, надавливает, еще больше расширяя ужасную рану на щеке.

– Что ты делаешь??!!

Голос… нет, визг Регины за ее спиной.

Она медленно оборачивается. Выдергивает ножницы из раны. Кровь хлещет на гримерный стол, брызги летят на зеркало. Словно во сне она подносит острые ножницы к носу, к ноздре.

– Это не я… Это ты.

– Ты что?!! Отдай! Отдай мне ножницы! Это не я! Слышишь ты – это не я!!

Регина дико истерически кричит.

– Неужели она?! – шепчет Соня Мармеладова, маленькая ящерица, вылупившаяся из яйца боли и страха.

Ножницы щелк…

Ножницы щелк…

Глава 14. Шлемоблещущий гектор

Брайан Ферри и Оркестр Alphaville (музыкальный фон)

– Гек, полегче бы с ностальгирующей кузиной Аллой, вы прямо по-варварски взяли ее в оборот, у нас все же полицейское расследование, а не операция против террористов, – заметила Катя, когда они ехали из Рузы в Полосатово.

– Она лгунья, не сказала нам и половины правды. – Гектор прибавил скорость, лихо обгоняя впереди идущие машины. – Однозначно – сестрицу свою двоюродную Регину она ненавидела. Не желала нам этого показывать, однако в притворстве не преуспела. А раз ненавидела, могла и убить. И дело даже не в мифическом завещании. Сейчас многие завистливы и ненавистны к своим родственникам, знакомым, которые в жизни большего добились, денег заработали. Наверняка вы с подобными людьми сами сталкивались, Катя. Я встречал таких, и не раз. Я их привык давить. Не объяснять – мол, вы не правы, дорогие, не злобствуйте, не завидуйте. А сразу – давить. Регина Гришина бабла себе наколотила – мой ей респект. Я для себя так однажды решил вопрос – если уж вычеркнут я из нормальной жизни… то уж если и денег еще у меня не будет, тогда совсем жесть.

Подал голос его навороченный мобильный – пришло сообщение. Придерживая руль внедорожника одним пальцем, Гектор открыл его.

– О! Кстати, новости подоспели. Зашибись.

– Какие? – с любопытством спросила Катя. Она рада была сменить тему после его слов «вычеркнут из нормальной жизни».

– Особняк Гришиной в Плотниковом переулке мне покоя не давал – откуда он у нее? Я решил проверить непосредственно сам дом по своим каналам. Смотрите, что мне прислали. После революции дом был реквизирован и находился на балансе жилищного спецфонда НКВД – МГБ. В 1953 году 9 марта особняк выведен из спецфонда МГБ внутренним приказом и переведен на баланс городского столичного жилищного фонда. Квартира в четыре комнаты была передана Марии Коралловой – артистке эстрадно-циркового жанра, женщине-факиру, выступавшей на арене под псевдонимом Мегалании Коралли. Два других помещения передавались в пользование эстрадно-цирковому коллективу Мегалании Коралли в качестве репетиционного зала и мастерской по изготовлению реквизита иллюзионистов-фокусников. Причем удивительная вещь – молнией помечено – приказ о передаче квартиры и рабочих помещений был подписан лично Всеволодом Меркуловым, министром Госконтроля СССР. Меркулов правой рукой Берии был и работал с ним в НКВД с двадцатых годов. С 16 марта 1953 года в доме проживали эта самая женщина – факир Мегалания Коралли и ее творческий коллектив. В 1962 году квартиру перевели из государственного жилфонда в кооперативный. Коралли заплатила вступительный взнос и пай и проживала там до своей смерти в 1980 году. Еще ранее она прописала в свою уже кооперативную четырехкомнатную квартиру Регину Гришину, к которой затем квартира перешла в собственность. В начале нулевых Регина Гришина приобрела у российско-итальянской фирмы два остальных приватизированных помещения и зарегистрировала весь особняк в Плотниковом переулке на свое имя, а потом и на имя своего сына Даниила Гришина в качестве долевой совместной собственности. Сейчас дом – ее частное владение.

– Я никогда не слышала о женщине-факире Мегалании Коралли. И о Марии Коралловой тоже, – призналась Катя. – Но это, несомненно…

– Та вторая тетка с фотографий в доме Гришиной. – Гектор кивнул. – Советский цирк… И домик из спецфонда МГБ. Любопытный расклад. Я окончательно заинтригован. Ладно, разъясним сей ребус. И Блистанова новостями озадачим. Однако сначала… Все, ахтунг-ахтунг, пятый час, а мы даже еще с вами, Катя, не обедали! Да как такое терпеть возможно? Сейчас место тихое уютное отыщем. – Он справился по навигатору.

– Гек, спасибо, я же сказала, в ресторан или кафе я не…

– Кафе? У нас все с собой, – и он кивнул на багажник внедорожника.

Там громоздились два армейских баула. Из одного торчали боксерские перчатки. А второй был чем-то плотно набит и застегнут на молнию.

Гектор съехал с шоссе на дачную дорогу, затем свернул в лес на просеку. Катя смотрела в окно внедорожника – куда он ее везет? Небо над головой темнело. Грозовые тучи, что еще с утра клубились на горизонте, стремительно наступали. Гектор вырулил на живописный пустынный берег лесной речки, остановился у воды. Вышел, открыл багажник, вытащил армейский баул и поставил его на ствол упавшей сосны. Катя тоже вышла. Тучи, тучи, вот-вот хлынет ливень. Лес кругом притих, на воде – серая рябь. Она накинула на себя льняную куртку.

Гектор раскрыл баул – термосы. И сколько их!

– Пир горой. – Он улыбался, сверкая своими серыми глазами, открывал крышки. Достал бутылку антисептика, плеснул на руки, вымыл.

Катя извлекла из шопера в машине салфетки, дала ему. Сама подставила руки под антисептик.

– Сколько всего… Но сейчас будет гроза! Дождь.

– Не сейчас. – Он глянул на темное небо в тучах. – Успеем. А потом, у нас авто. Итак, Катя, бульон горячий. – Он налил из термоса в стакан бульон, протянул ей. – Ну а здесь у нас…

– Пироги какие! – ахнула Катя, увидев в открытом ланч-боксе румяные пухлые пироги.

– Проблему питания при фобии надо решать однозначно. Я вчера вечером дома к горничной на поклон – уж постарайтесь для одного замечательного человека, чтобы кушала она с аппетитом. А сиделка отца тоже помнит вас, Катя, как вы тогда с Вилли Ригелем ко мне приезжали… Сразу, как услышала про вас, так подружке-горничной на ухо – гляжу, они на кухне шепчутся. Тесто замесили, суетятся, стараются. Насчет пирогов я колебался, как вы к мучному относитесь… Один с капустой, другой сладкий. – Он открывал все новые ланч-боксы. – И на случай, если мучное не любите… Еще ежики в подливке и перец, овощами фаршированный.

– Гек, да нам за три дня всего не съесть. – Катя уже смеялась. – Ежики! Обожаю их с детства!

– И я. – Он накладывал ей в чистый ланч-бокс полной ложкой.

В этот момент на небе полыхнула молния, и раздался такой удар грома, что Катя едва свой короб, полный домашней еды, не уронила.

– Спокойствие, только спокойствие, все путем, все под контролем. – Гектор снял пиджак, укутал им Катю, рукава его белой рубашки были засучены. – Гроза в нашем случае – это просто шикарно. Дар судьбы.

Он включил в машине магнитолу – зазвучал: Брайан Ферри и Оркестр… Ну конечно… Привет из прошлого, из Староказарменска…

Молния! Грома раскаты…

Гектор поднял взор к небесам.

Катя смотрела на него не отрываясь. Она забыла про еду в этот миг.

С ним все не так, как с другими. С ним все иначе. С ним все на грани. Как сейчас – когда они на краю бури, ветра, дождя…

В наступившей тишине, окутавшей лес перед ненастьем, они ели свой походный обед, слушая Alphaville Брайна Ферри.

– Ваша горничная – шеф-повар. Передайте ей от меня большое спасибо. Так вкусно! – Катя, неожиданно для себя ощутив почти волчий голод, объелась ежиков и пирогов, наверное, и двигаться-то не могла, как ей воображалось.

– Она отцу каши разные варит, пюре протертое. А на меня ворчит – Гектор Игоревич, вы со своей китайской лапшой ко мне даже не приставайте. Я сам себе удон запариваю. В Тибете научился в монастыре – давали нам, новичкам, в день чашку риса, чай зеленый и горсть лапши.

Ливень хлынул, вспенивая воду в реке!

Катя схватила пустые ланч-боксы, Гектор – баул с термосами, и они бросились к машине.

Налетел ветер такой силы, что лес на том берегу зашумел, клонясь. Во внедорожнике сразу запотели все стекла. Кате казалось, что они в самолете и вот-вот взлетят, подхваченные бурей. Молния… Ливень дробью по крыше «Гелендвагена». Она закрыла глаза.

Почувствовала, как он крепко взял ее за руку.

Она внезапно осознала, что они одни с ним в машине посреди грозы, отрезанные от остального мира. Да, конечно, они вместе ездили всюду эти дни вдвоем, разговаривали, обсуждали все, но так остро она не ощущала, что он столь близко… Что они почти соприкасаются плечами в машине, что ее ладонь в его руке.

Она тихонько высвободила пальцы – он моментально разжал свои.

– А запить обед? – спросил он, обернувшись назад, роясь в армейском бауле, вытаскивая оттуда еще два термоса! – Кофе черный, капучино делаю лично. – Он, как фокусник, предъявил на открытой ладони Кате коробочку сливок. – А здесь чай мате.

– В Тибете же зеленый чай. – Катя улыбнулась, желая слегка снизить накал. Наэлектризованная грозой атмосфера во внедорожнике должна разрядиться.

– Я на мате в Сирии подсел.

– Тогда, Гек, мне тоже вашего сирийского мате.

Он налил ей из термоса. Катя подумала – этот взрослый, сильный, бесстрашный, красивый мужчина старается ради нее. Его никто не обязывает ни участвовать в расследовании, ни что-то узнавать, куда-то ездить, кормить ее домашней едой, оберегать. Он поступает так, потому что…

Полковник Гектор Борщов – самый крутой на свете, Гектор Троянский, Шлемоблещущий – не то, чем кажется на первый взгляд.

Гектор Троянский имеет и другую сторону – тайную, скрытую, которую ревностно охраняет от посторонних. Однако Катя о другой стороне Гектора Шлемоблещущего знает. И он знает, что она знает.

– Я фрукты из дома захватила. – Она показала на шопер.

– Пригодятся. Съедим позже. – Гектор глянул в окно, где кратковременный грозовой ливень сменился частой моросью.

Он достал из баула с боксерскими перчатками перевязочный пакет – эластичные бинты и упаковку хирургического пластыря.

– Катя, я на пару минут отлучусь. Мне надо. – Он забрал медицинские пакеты.

– Гек, вы промокнете. И перевязка намокнет. Сделайте все, что необходимо, здесь, в машине, я выйду, у меня ветровка. – Катя распахнула дверь внедорожника.

– Нет. Я не могу, чтобы вы под дождем. Я быстро, научился уже сам.

– Тогда накиньте мою ветровку.

Он вышел под дождь, накинул на плечи Катину серую ветровку, завязав рукава. Отошел за деревья.

Катя смотрела на реку, пузырившуюся от дождя.

Гектор вернулся, влажная рубашка прилипла к плечам и груди.

– Вы промокли весь.

– Высохну. Я горячий. – Он глядел в упор на Катю.

Затем достал из отсека у сиденья коробки с лекарствами, высыпал таблетки на ладонь.

У Кати зазвонил мобильный.

– Екатерина, вы что же, бросили нас? – В телефоне (Катя включила громкую связь) – тревожно-вопрошающий голос капитана Арсения Блистанова. – Я вас всех жду-жду. Полосатовом моим больше не станете заниматься? А полковник, ваш воздыхатель, где? Троянец?

– Гектор Игоревич со мной рядом. Мы на пути к вам.

Катя глянула на Гектора. Она ждала, что, услышав словцо «воздыхатель», он среагирует шуткой.

Однако Гектор молчал. Он все смотрел на Катю, серые глаза его совсем потемнели. Затем он швырнул таблетки, зажатые в кулаке, в открытое окно внедорожника.

– Что случилось? – спросила Катя Блистанова. – Вы сочинили отказной?

– Какой отказной! Судмедэксперт мне заключение прислал на сорока страницах плюс результаты биохимии. – Блистанов прямо из себя выходил от тревоги. – Я разобраться не могу. Одно ясно, у меня убийство нераскрытое! Полный абзац! А мать моя начальница сейчас мне по телефону – вытри сопли, соберись. И помни, чей ты сын – не опозорь меня.

– Мы с Гектором Игоревичем скоро приедем, – успокоила его Катя.

Гектор завел мотор, развернулся. Катя сама открыла отсек у сиденья и достала коробки с его лекарствами.

– Надо пить, Гек. – Она тихонько просила его, смотрела робко. – Поможет. Будет польза. Только бросать нельзя. Сколько таблеток надо принять сейчас?

– Пять. Иммунодепрессанты и гормональные. – Его голос звучал иначе, чем прежде.

Катя отсчитала из всех коробок ровно пять таблеток. Плеснула из термоса ему мате в крышку. Протянула и мате, и таблетки на ладони.

Он резко наклонился и вобрал таблетки губами с ее руки – жгучий поцелуй в ладонь.

Весь путь до Полосатова они хранили молчание.

Глава 15. Ночной звонок, выползок и прочие тайны

– Летальная доза бродифакума – десять миллиграмм, а в крови и внутренних органах Регины Гришиной обнаружено сорок, – объявил Гектор, читая заключение суд-медэкспертизы, буквально всученное ему и Кате капитаном Блистановым, едва лишь они перешагнули порог маленького отдела полиции муниципального образования Полосатово. – Сеня, оторвись от компа. Я кому сказал? Я тебе на пальцах объясняю, как новичку, всю эту биохимическую заумь.

– Я за вами читаю в электронке, слежу по тексту, – ответил капитан Арсений Блистанов. – Я в текст печатный на бумаге не врубаюсь, привык все с компа. И чего там еще про яд?

– А то, что бродифакум не просто присутствует в ее внутренних органах в дозе, четырехкратно превышающей смертельную, но налицо у нас и другая субстанция – раствор, жидкость. Однако частицы микрогранул, из которых брикеты бродифакума состоят, тоже в ее организме есть. – Гектор повернулся к Кате, стоявшей рядом, и указал ей абзац. – Она получила отраву в виде жидкости и в виде порошка из гранул из брикета. Экспертиза не может точно установить – из того самого брикета, что был обнаружен в ее сарае, или это другая упаковка. Они стандартные, фабричные и с единой дозировкой. Однако вот дальше… в части исследования самих вещдоков… На упаковке брикета, изъятого из сарая, отпечатки пальцев потерпевшей. Никаких иных отпечатков не обнаружено.

– Все-таки сама отравилась? А почему тогда мне патологоанатом позвонил утром – у вас убийство, убийство? Я запутался в паутине лжи и недомолвок, я в такой жо… сорри, в ауте полнейшем. – Капитан Блистанов горестно поник рыжей кудрявой головой.

– Ты должен понять и оценить все заключение экспертизы целиком, как компьютерную схему, как модель, а не как отдельные противоречивые и взаимоисключающие фрагменты, – терпеливо пояснил ему Гектор. – Что говорится про телесные повреждения Гришиной?

– То, что они на теле отсутствуют. Ни ран, ни увечий.

– Неверно. Экспертиза установила наличие ссадин на внутренней поверхности слизистой губ Гришиной. Оба передних зуба имеют свежие сколы. Глубокая ссадина обнаружена и на ее верхнем небе. Эксперт делает вывод о том, что ротовая полость потерпевшей подверглась интенсивному механическому воздействию с использованием инородного предмета.

Катя слушала очень внимательно. Гектор вчера вечером после их тайного визита на участок потерпевшей объявил ей, что больше не сомневается, что они столкнулись с убийством. И они нашли тому доказательства – косвенные. Экспертиза дает прямые. Ну почти прямые… И тем не менее одно другому противоречит!

– Далее – самое важное. Экспертиза не может установить точное время смерти потерпевшей. Вывод расплывчатый – двое-трое суток. Связано это именно с действием бродифакума, который является мощным антикоагулянтом, препаратом, препятствовавшим свертыванию крови, разрушившим ее структуру. И сама причина смерти, по выводам эксперта, – результат не только отравления, но и острой сердечной недостаточности, возникшей у Гришиной после того, как яд попал в ее организм.

– Инфаркт? – спросила Катя. – Все же она умерла от инфаркта?

– Эксперт пишет о предынфарктном состоянии на фоне острого, постепенно прогрессировавшего токсикоза. – Гектор перевернул страницы и показал ей. – Смерть Гришиной наступила при тесном взаимодействии обоих факторов.

– Гектор Игоревич, объясните мне по-человечески! – взвыл капитан Блистанов. – Как именно и отчего она умерла?

– Она получила сначала среднюю дозу яда. Что это было – раствор бродифакума или гранулы из брикета – пока неясно. Возможно, отравили ее во время чаепития в саду. Ей стало плохо с сердцем. Сердечный приступ – на это и рассчитывал убийца. Когда она уже лежала на траве, ей при помощи ножа разжали зубы – отсюда и повреждения слизистой, и сколы эмали зубов – и влили в рот раствор сверхбольшой концентрации бродифакума. Бутылку с ядом сунули в рот ей, ты понял, Сеня? У нее – еще живой, но совершенно беспомощной – началось сильнейшее кровотечение от такой дозы. Однако она умерла не сразу. Убийца все это время находился на ее участке и, возможно, в доме. Заметал за собой следы. Забрал со стола посуду, чтобы создать иллюзию того, что Гришина пила чай одна. Возможно, приложил ее пальцы к брикету с ядом, который мы нашли в сарае, – брикет специально туда подбросил. Убийца ждал смерти своей жертвы, он должен был удостовериться, что Гришина мертва. Старался не оставить улик, которые бы его изобличили, чтобы все со стороны выглядело так, будто никого постороннего ни в доме, ни на участке не было – ворота и калитка заперты изнутри. Единственный допущенный досадный прокол с лестницей, брошенной у забора за сараем. Я тебе вчера вечером мейл об этом послал длинный – ты прочел?

– Прочел, но… мы же вроде решили, что дело в шляпе, суицид. – Блистанов тяжко вздохнул.

– По лестнице через забор – таков был путь отхода после того, как наступила смерть жертвы. С лестницей перебраться нетрудно, там склон холма, потом лестницу длинной палкой оттолкнули от забора, и она упала на участок. Убрать ее с места убийца уже не мог. Хотя…

– Гек, что? – спросила Катя осторожно.

– А то, что все сказанное мной вам насчет инсценировки тоже может оказаться всего лишь ловкой иллюзией, созданной для отвода глаз. Эффект матрешки – сюрприз внутри сюрприза.

– То есть как же? Почему вы так думаете, Гек? – Катя чувствовала, что и сама уже «в паутине», по меткому выражению Блистанова.

– Из-за куколки одалиски. Катя, предъявите ее капитану.

Катя достала из сумки пакет с останками глиняной фигурки. Гектор положил на стол чистый лист бумаги, и она осторожно вытряхнула из пакета глиняные черепки разбитой куколки. Гектор коротко сообщил Блистанову, где они ее нашли.

– Расправа над одалиской – не прокол, а осознанный акт, свидетельствующий либо о гневе, ярости, сильном душевном волнении, либо о торжестве, триумфе. Убийца дал волю эмоциям, потому что был уверен – даже если фигурку найдут, то никак не свяжут со смертью Гришиной. И я подумал, когда мы ее увидели разбитой о ствол… А что, если садовое чаепитие – суть фальшь? Может, вообще никогда не происходило оно на самом деле?

– Но стол накрытый, посуда, чайник… И вы сами сказали – убийца пытался создать видимость того, что Гришина чаевничала одна, хотя за столом находились на момент отравления двое. – Катя ощутила внутри холодок. Какое странное дело… Почему все настолько смутно, зыбко и так… тревожно?

– Картина чаепития рисует нам лишь определенный узкий круг подозреваемых. Но убийца мог принадлежать к тем, кого Гришина боялась и добровольно к себе на участок не пустила бы. А такие люди, насколько я уже понял, в ее окружении имеются – с которыми она не стала бы чаи гонять. Убийца мог проникнуть к ней на участок тайно – через забор на склоне. Незаметно отравить что-то бродифакумом. Вызвать у Гришиной сердечный приступ. Дальше действовать, как я вам описал. Ну а потом имитировать в саду обстановку чаепития, создать еще одну иллюзию – мол, чаевничали двое, а затем этот второй все забрал – чашку с блюдцем, бокал, ложку десертную. То есть отравитель – кто-то из ближнего круга.

– Принцип матрешки – сюрприз в сюрпризе? Так только спецслужбы работают, – хмыкнул Блистанов. – Гектор Игоревич, сорри, но у вас налицо профессиональная деформация. Чур, чур меня от таких методов! И я вообще не понимаю, при чем здесь какая-то одалиска? Кукла? Как она связана с Гришиной?

– Арсений, вы изъяли из дома фотографии, о которых я вчера говорила вам и эксперту? – спросила Катя.

– Я не собирался ничего изымать, раз суицид. Но когда мне утром заполошно позвонили – убийство, убийство! – мы поехали с патрульными, и я все оттуда сам забрал. Матери позвонил, чтобы прислала из финуправления министерства бригаду – сейф вскрыть, описать и опечатать, направив на хранение деньги и цацки ювелирные. Они быстро явились – мать моя начальница хоть так мне протянула руку помощи в нашем полосатовском бардаке. А фотографии – в двух коробках в углу.

Катя подняла с пола коробки. Нашла снимок афиши Аделаиды Херманн, женщины-факира в костюме одалиски рядом с обезглавленным телом на коленях. Показала Блистанову.

– И что? Где связь? – Он разглядывал снимок как комикс.

– Здесь. Есть связь, смотрите внимательно на винтажное фото, – тихо ответила Катя. – И поверьте нам. Однако предстоит еще расшифровать как головоломку, в чем конкретно связь заключается. И как она влияет на ход событий.

Гектор глянул на нее, кивнул и снова начал листать заключение экспертизы.

– Перейдем к исследованию вещественных доказательств, – объявил он. – Посуда, изъятая со стола. Следов бродифакума не обнаружено ни в чашке, ни в бокале, ни в чайнике. Однако частицы микрогранул присутствуют в виде осадка на дне бутылки красного вина, которая была опрокинута – должно быть, ее птицы перевернули, а может, убийца сделал это умышленно.

– Значит, эту бутылку и засовывали в рот Гришиной во время сердечного приступа? – спросил Блистанов.

– Нет. Концентрация яда в осадке на дне бутылки менее десяти миллиграммов. В рот, разжав при помощи ножа зубы, ей засунули другую емкость с жидким концентратом – это могла быть фляжка, бутылка или пузырек. В винной бутылке бродифакум есть, пусть и в небольшой дозе, в бокале Гришиной нет. То есть еще одна иллюзия. О чем она говорит? О том, что и бокал другой. Чистый. Все сделано так, чтобы запутать все оконча-тельно.

– Гек, вы же считали бокалы на кухне. Их всего пять, – напомнила Катя. – Если набор из пяти штук – все на месте. Если из шести – один забрали. Тот, в котором дали яд, так по-вашему?

– Да, скомбинировав, в бокал могли влить жидкий концентрат в сорок миллиграммов, однако сначала немного. Или же… бокал тот до сих пор в доме, на кухне. Его просто чисто вымыли и поставили на полку. Хотя и не в бокале могли дать. Столько вариантов – стакан сока, лимонада. Все, у чего ярко выраженный вкус, отбивающий привкус яда. Идем дальше… что у нас? В остатках клубничного торта отравляющих веществ не обнаружено… С сервировкой и посудой все пока.

– А что с птицами? С мертвыми воронами? – спросила Катя.

– Исследованы всего три образца. – Гектор внимательно читал. – Бродифакум в органах, крови и тканях птиц в концентрации от десяти до сорока миллиграммов. Наклевались они отравленной плоти всласть… Здесь записка приколота – за последние сутки в местную больницу и в полицию уже поступали звонки о том, что встревоженные дачники находили в лесу и на берегу реки трупы мертвых ворон. Это те из стаи, которые наклевались меньше других, улетели с участка, когда их спугнул паренек-свидетель. Но яд они унесли, что называется, на крыльях, в своих вороньих желудках. И потом подохли… Классическая схема действия потравы против вредителей из категории родентицидов.

Катя вспомнила тело на траве в окружении птичьих трупов.

– А портрет сына Гришиной с вороном вы изъяли? – спросила она у Блистанова. Сама не ожидала такого вопроса от себя.

– Нет пока. – Блистанов, хмуря рыжие брови, вытер салфеткой вспотевший лоб. – Чего-то это все стремно, а?

– Твой эксперт-экстремал не дремал ночью, Сеня. Собственное исследование произвел, выпиши ему премию. – Гектор забрал со стола тоненькую подшивку. – Выползок-шкурка, что мы нашли в шкафу. Он ее лично исследовал. Установил, что это фрагмент отмерших кожных покровов пресмыкающегося. Возможно, обладатель шкурки принадлежал к виду «прыткие ящерицы» семейства «настоящие» отряда «чешуйчатые». Эксперт указывает – обычная для наших мест ящерица, не экзот для террариума. Слушай, Сеня, в связи с зооэкспертизой мой тебе дружеский совет.

Он кратко поведал Блистанову о кладбище домашних животных Регины Гришиной в дачном лесу.

– Надо провести эксгумацию трупиков. Выкопать и отправить на исследование.

– Зачем? – Блистанов записал совет в планшет.

– Пока из чистого любопытства… Неплохо бы узнать, отчего скончались зверюшки. Прям массовый мор напал.

Гектор снова пролистал заключение судмедэкспертизы.

– Однако далеко мы не продвинемся в работе с подозреваемыми, если не очертим себе приблизительные временные рамки наступления смерти Гришиной, – объявил он решительным тоном. – Раз патологоанатом нам не помог, попробуем понять сами, в какой временной отрезок могла наступить ее смерть, исходя из данных, полученных из других источников.

– Я все стенографирую, – капитан Блистанов от усердия по-детски подпер изнутри пухлую щеку языком, набирая текст в планшете. – Гектор Игоревич, считайте, я снова за школьной партой.

– Что с телефоном Гришиной и картой памяти?

– Телефон гикнулся, карту памяти я извлек и… мне самому интересно стало, чего там и как в натуре, какой у них треп. Пусть и отказной, но…

– Короче?

– Приложения на мобиле, мессенджеры – все пропало. Контакты, телефонные звонки я сумел вытащить. Но лишь за последнюю неделю, все прежнее, архив и корзина накрылись медным тазом.

– Дай мне посмотреть, что ты извлек. – Гектор согнал Блистанова с его начальнического кресла-вертушки, усадил туда Катю, сам сел на угол стола и повернул к себе капитанский ноутбук.

Блистанов присоединил к нему флешку и какой-то гаджет. На экране замелькали столбцы цифр. Гектор начал быстро набирать на клавиатуре – он работал с программой Блистанова легко и свободно.

– Влага попала в ее мобильный, – заметил он. – Эксперт сказал, вроде как роса ночная. Хотя сухо сейчас. Могли специально испортить, зачерпнули воды из ее прудика и вылили. И еще подушки от садовых кресел… Гришина в состоянии острой сердечной недостаточности и токсикоза даже в агонии не смогла бы их так далеко зашвырнуть. Подушки в воду бросил ее убийца.

– Для чего? – Блистанов сам, не удержавшись, набрал что-то на клавиатуре – они щелкали по клавишам, словно дуэт пианистов.

– ДНК, Сеня. На подушках могли остаться следы ДНК в виде капель пота, если убийца сидел на них. С мокрых подушек ни одна экспертиза ДНК не извлечет.

– Тогда получается, что убийца наш суперпрофи, – заметила Катя, – раз такие вещи знает. И кое-кого мы можем уже сейчас из круга подозреваемых исключить. Аллу Тюльпанову.

– А кто это? – жалобно осведомился Арсений Блистанов. Он нажимал на клавиатуру вслед за Гектором, но вид имел по-прежнему озадаченно-несчастный: почти трогательный мальчиш-плохиш из журнала «Ералаш».

– Мы с коллегой тебе все расскажем позже, – пообещал Гектор. – Катя, а насчет ностальгирующей кузины Аллы я повторю – она отпетая лгунья. При этом далеко не дура и способна подготовиться к преступлению. О том, как заметать следы за собой в плане ДНК, сейчас весь интернет советами полон.

Он набрал на клавиатуре цифры, и появился список телефонов в две колонки.

– Те, кто звонил Гришиной, а это ее ответные звонки с карты памяти, – объявил Гектор, вытащил свой мобильный, начал сверять. – Итак, насчет времени наступления смерти. Тело найдено свидетелем около десяти утра в субботу. В среду Гришина была жива, к ней приезжали люди – ее домработница, она убиралась в доме до четырех часов, и в полдень приезжала ее менеджер Лейла Гасанова. Значит, смерть могла наступить с четырех часов дня среды и до утра субботы. Труп заметили птицы-падальщики. Ночью они не летают… И тело – мы его видели – было уже тронуто разложением, хотя яд и подпортил картину с трупными пятнами. Но это я грубо прикидываю. Помогут ли нам звонки уточнить время смерти?

– Лейла Гасанова, менеджер ее компании «Евро-Азия», мне днем звонила, – оповестил их капитан Блистанов, словно вспомнив что-то важное. – Спрашивала, когда можно тело забрать из морга, мол, в департаменте РЖД о похоронах хлопочут. И я с ней разговорился – мне интересно стало, как там чего у них клубилось. Она мне сказала, что приезжала к Гришиной со своими детьми. Перечислила кучу договоров, что привезла ей для ознакомления и на подпись. А я ее спросил – ну а Гришина что сама? Вы ничего подозрительного не заметили? Она мне – да нет, все как обычно. А потом вдруг – она при мне звонила какому-то врачу.

– Врачу? – удивилась Катя. В разговоре с ними Лейла Гасанова ничего такого о Гришиной не говорила. – Своему лечащему врачу? Кардиологу?

– Нет, какому-то другому – Гасанова не знает, сказала лишь, что она спрашивала того врача при ней о причине смерти какой-то бабы… жены… Вот, я себе черкнул из чистого стеба на клочок бумаги. – Блистанов, сопя, вытащил из кармана форменных полицейских брюк скомканный клочок. – Чуть ведь не выбросил, блин… Какой-то Ксении, жены какого-то Четвергова. Кто такие?

Катя и Гектор переглянулись.

– Ну, ты же начальник полиции славного Полосатова, ты ведешь расследование, у тебя убийство. Ты бы ее сам спросил – кто эти люди? – заметил Гектор.

– А вы, Гектор Игоревич, их не знаете? – совсем расстроился Блистанов.

– А мы что тебе с коллегой – чародеи? Или карманное издание энциклопедии? – Гектор покачал головой. – Эх, Сеня, светлячок ты айтишный, но мозги у тебя только в одну сторону затесаны – в виртуал. Куда только генерал – мать твоя смотрит?

– До сих пор в вашу сторону, Гектор Игоревич, – странным тоном ответствовал Арсений Блистанов. – Все забыть вас не в силах.

Катя покосилась на Гектора – он тоже метнул на нее взгляд. И на лице его появилось то самое выражение, памятное ей еще по Староказарменску, когда он отвечал на нескончаемые звонки по мобильному разных «птичек, куколок и деток», буквально вешавшихся ему на шею, дико его ревновавших и требовавших внимания и ласки.

Разбойничье выражение на физиономии Гектора Троянского. Ловеласа и гуляки.

Но тогда в Староказарменске и все это тоже оказалось иллюзией…

Гектор кашлянул и погрузился с головой в изучение контактов Гришиной.

– Вот номер, по которому она звонила врачу днем в среду, судя по времени. – Он сделал скрин. – В понедельник, вторник ей самой активно звонили.

– Все эти номера – реклама. Видите, их автоматом в спам отправил встроенный алгоритм, – объяснил Блистанов. – Только несколько оставлены алгоритмом в памяти.

– Звонила ее домработница, затем два вызова Гасановой. – Гектор сверялся с телефонами в своем мобильном. – Во вторник днем ей звонил Четвергов. В среду снова Гасанова – видно, с дороги в Полосатово. Она сразу перенабрала. И звонила уже в ночь на четверг сама… ей, а вы знаете, кому Гришина звонила?

– Кому, Гек? – спросила Катя.

– Спрятавшейся от нас во мраке квартиры своей подруге Соне Мармеладовой. Сначала ей на домашний, затем на мобильный.

– И они разговаривали?

– Данные о длительности разговоров не сохранились. И чаты мессенджеров тоже утрачены. Можно позже запросить распечатку звонков самой Мармеладовой с ее городского номера, но это дело не быстрое. Утром в четверг в десять и в одиннадцать на мобильный Гришиной пришли два звонка. В десять звонила Тюльпанова и в одиннадцать неизвестный мне номер. – Гектор снова сделал скрин и скопировал в память своего мобильного. – На этот номер есть ответный звонок Гришиной, она перезвонила через полчаса. И больше никаких ее ответных звонков. Но на ее мобильный продолжали звонить – звонки были отправлены в спам, значит, они рекламные.

– Не все отправили в спам, Гектор Игоревич, – возразил Арсений Блистанов. – Вот этот номер городской, не мобильный. Он не из спама. С него был вызов на мобильный Гришиной в три часа ночи в четверг, до того как она сама звонила Мармеладовой.

– Столь поздний звонок? Гришина в четверг еще была жива, по крайней мере, до половины двенадцатого дня. А ночью она не спала…

– Она сама среди ночи перезванивала на этот номер девять раз, и, так как звонки с ее мобильного шли так часто, алгоритм их тоже отправил в спам. – Блистанов тыкал в экран пухлым пальцем. – Девять раз ночью она звонила на тот городской номер! И конечно, я не удержался и проверил, что это еще за хрень. Ночной дозвон – автомат.

– И что за номер? – спросила Катя.

– Закреплен за адресом ее собственного дома в Плотниковом переулке.

– Ее арбатского особняка? Но мы же там были. Он давно закрыт, пустует. Все заброшено, недоделанный ремонт. Она там не жила после самоубийства сына.

– Номер зарегистрирован на его имя. – Блистанов потер пальцами красные, как у кролика, от недосыпа глаза. – На имя Даниила Гришина. Не он ли звонил мамочке накануне ее гибели из ада? Или его скорбный, не знающий покоя дух?

Глава 16. Гектор – мужей сокрушитель

Брайан Ферри. Back to black (музыкальный фон)

Поведав без утайки все, что они узнали за день, капитану Блистанову (тот, как школяр, вбивал все в планшет), обсудив информацию и прикинув планы на завтра, щедро снабдив его советами и ЦУ, они покинули Полосатово. На обратном пути снова хранили молчание. Если при Блистанове Гектор вел себя привычно – раскованно, деловито, чуть свысока, то в салоне внедорожника после сцены с грозой в лесу и таблетками он был сама сдержанность. Кто-то позвонил ему на мобильный.

– Победители определились? – спросил он звонившего. – Супергуд. Чудненько. Я позже приеду. Нет, не парно… сразу со всеми… Ну а ты как думал? Пусть делают ставки один к пяти.

Катя оглянулась на баул в багажнике, откуда торчали боксерские перчатки. Они ее еще днем встревожили.

– Гек, а куда вы собрались после того, как меня отвезете? – спросила она. И снова не ожидала подобного вопроса от себя. Мужчину, тем более такого, как полковник Гектор Борщов, не принято спрашивать о его делах.

– В одно место загляну. Спарринг. – Он думал о чем-то.

– Спарринг? В спортзале?

– На свежем воздухе. Люди на природе собираются помахать кулаками. Надо мне приходить в рабочую форму.

– Гек, но вы же еще на перевязке, – не выдержала Катя.

– Два с половиной месяца прошло. Пора. Гимнастика на ночь. – Он усмехнулся.

– Весь ваш дом – спортзал, тренируйтесь там. Два месяца слишком мало для реабилитации. Какой может быть сейчас спарринг?

– Дома я тренируюсь, сразу после клиники начал, я в шесть утра встаю. А спортзал и спарринг – разные вещи в плане жесткости условий.

– Гек…

– Что? – Он смотрел на нее уже с вызовом.

– Тогда я с вами поеду.

Она заявила ему это и вспыхнула до корней волос. Снова, снова, снова не ожидала от себя такого!

– Посмотреть желаете? Ладно, – открытый вызов в его серых глазах. – Отлично. Поехали.

Он круто развернулся и погнал, все прибавляя скорости. Включил свой плей-лист закачанный – Брайн Ферри, Back to Black. Как тогда – в Староказарменске, в пустом отеле…

Катя волновалась так сильно, что даже за дорогой не следила. Они ехали минут двадцать – какой-то лес, сумерки, много машин, включенные фары, гул голосов и несколько «рингов» – истоптанных площадок, окруженных зрителями – парнями в камуфляже, в куртках охранников, в футболках с надписями: «Викинг», «Музыкант», «Обратная сторона медали». Свист, выкрики, хохот, пиво из бутылок. В толпе и на ринге мелькали алые береты «краповиков».

Гектор аккуратно высадил Катю, забрал из багажника баул с перчатками. Затем он закинул его небрежно на плечо и… внезапно крепко, властно обнял Катю, притягивая ее к себе, и повел к рингам. Походочка этакая фланирующая и одновременно пружинистая, как у хищника…

На них обращали внимание – видимо, они представляли собой заметную пару. Гектор лишь сильнее прижимал Катю – мое! Его тяжелая рука покоилась на ее плечах. На рингах, мимо которых они шли, «спарринговали» по-разному – на одном неуклюже тузили боксерскими перчатками друг дружку новички, запакованные до самых глаз в пухлые шлемы и облепленные щитками. На других бились смертным боем бойцы рангом выше. Град ударов, кровь на лицах.

– Спецназ с ОМОНом как-то раз решили вздуть друг дружку за то, что кто-то с пьяных глаз испортил погремушку, – продекламировал Гектор.

Он разомкнул собственнические объятия, отпустив Катю у четвертого, пустого пока еще ринга. Поставил баул на груду старых покрышек. К нему сразу подошли двое судейских – «краповик» и пожилой мужик в камуфляже, этакий Полкан-воевода.

– Какие люди! Троянец! Значит, со всеми сразу финалистами?

– Morituri te salutant[5]. – Гектор снял свой дорогой черный пиджак и галстук. – Пару минут, и я готов. Гладиаторы хреновы – как наш Вилли Ригель говаривал, да, Катя?

Он снял белую рубашку. На рельефном торсе и на выпуклой мускулистой груди Катя видела старые шрамы. Но их заметно прибавилось. Слева на ребрах свежий шрам наполовину прикрывал хирургический пластырь. Справа на боку был тоже багровый, недавно зарубцевавшийся хирургический шрам. Из-под ремня его низко сидящих на бедрах костюмных брюк на животе виднелись эластичные бинты. Он достал из баула новую упаковку бинтов и дополнительно стянул ими себя прямо поверх брюк. Надел футболку цвета хаки, прикрывая все ею. Затем он разулся, оставшись босым. И финальный штрих – боксерские перчатки, он затянул шнуры резким профессиональным жестом.

Вышел на ринг. Навстречу ему шествовали вразвалку пять качков.

– Пусть наденут шлемы и щитки, – приказал Гектор.

Два судьи «краповика» забубнили глухо увещевания «победителям», команда поддержки приволокла шлемы и защитную экипировку. Гектор ждал в расслабленной позе в центре ринга – руки в перчатках опущены, левая нога согнута. Катя внезапно поняла, что все зеваки перекочевали к их арене и чего-то напряженно ждут. У нее захолонуло сердце. Она прикидывала – что она может сделать в такой ситуации, если вдруг… Она видела – Гектор гораздо старше своих противников. Хотя в его сорок шесть ему никто не давал его возраста, однако природа есть природа. Каждому из пятерки, выставленной против него, не более тридцати. И потом он один против них! В шрамах, в бинтах!

– Погнали! – Полкан-воевода подал судейский сигнал.

И р-р-раз! Все ждали долгого кровавого страшного боя. Однако все произошло в какие-то доли секунды. Гектор сам ринулся на противников – ударил плечом в торс первого, кулаком ему в челюсть, отшвыривая от себя, расчищая путь. Тело его взвилось в воздух в высоком прыжке – удар ногой в голову, и второй повалился как сноп на землю. А сам Гектор, казалось, тоже упал – боком, опасно приземляясь на согнутую руку, прямо на выставленный локоть. Катя испугалась, что он сломает себе руку при падении! Но он лишь пружинисто мощно оттолкнулся локтем от земли, полностью контролируя свое тренированное гибкое тело и нанося выпрямленными ногами удар третьему противнику, который уже грозно навис над ним – якобы поверженным на землю. Удар такой силы, что треснул защитный щиток на груди нападавшего, и тот рухнул на колени, хватая воздух ртом. Двое других получили рубящие удары по предплечьям, по сухожилиям – молниеносные, сокрушительные и…

Они ошалело стояли посреди ринга, не в силах не то чтобы дальше продолжать бой, но даже просто поднять руки. Гектор «выключил» их обоих одновременно.

Толпа ошеломленно взирала на скоротечный спарринг.

– Да что же это, он так и будет наших валять, как дохлых?! – в сердцах заорал один из «краповиков». – Крутой, да? Издеваешься? А ты давай теперь с нами попробуй!

– Танцуй, баба, танцуй, дед, танцуй, краповый берет. – Гектор сплюнул. – Станцуем, «краповики», сами напросились.

Два «краповика» – те, что судили бои, без перчаток ринулись на него, махая пудовыми кулаками.

Гектор гибко быстро отклонился, еще, еще, еще, лавируя, уходя от контакта, словно заманивая их. Внезапно он резко запрокинулся назад, очень близко подпуская их к себе, беззащитно, казалось, открывая все свое тело – грудь, живот под их страшные удары, и…

Он сделал сальто назад, как гимнаст, – ноги его мелькнули, – один «краповик» получил ногой прямо в челюсть и отлетел к зрителям. Второго он достал в колено, выбивая ему сустав. Вопль боли! Крики зевак!

И в этот миг из толпы выскочил здоровенный тип в камуфляже с воплем: «Ты чего, оборзел наших метелить с «Витязя»?!» Ногой в шнурованном армейском ботинке он сам попытался ударить Гектора в позвоночник, но тот развернулся боком, и тяжелый берц попал ему в бедро. Два молниеносных удара, как в боксе, – в корпус и в челюсть. И вот уже противник валяется на земле, выплевывая зубы из разбитого рта.

– Все! Все! Бой закончен! – заорал Полкан-воевода.

Побитых уволокли под руки. Гектор покинул ринг танцующей походкой, подошел к покрышкам, где остались его вещи. Катя видела – он бледный, но дышит ровно, дыхание не сбито, однако… Она же заметила, куда ударил его тот идиот!

– Чудненько. Размялись. Пару секунд, и поедем. Отвезу вас домой, Катенька. – Он присел на покрышки, смотрел на нее снизу вверх.

Она молча начала расшнуровывать ему левую перчатку. Правую руку в перчатке он приложил к бедру, сильно прижал.

И в этот момент тень заслонила от них свет автомобильных фар, освещающих темноту леса. Катя обернулась.

Трое субъектов в черной дорогой спортивной экипировке. Короткие стрижки, наглый вид.

– Специально приехали с ребятами на тебя, Троянец, глянуть. А ты все прежний, – бросил главный, созерцая сидящего на покрышках босого Гектора. – Поперли тебя наконец из конторы? Давно пора. 66-й отдел из-за тебя, подонка, схлопнули, сколько народа работу потеряло и доходы! А ты, говорят, в наемники подался? В сводный оркестр музыкантов? Там же платят гроши. С твоими-то амбициями… Что смотришь? Выдохся? Карасей красноперых шуганул и лапки кверху? А с нами слабо сейчас станцевать?

– Не сметь его трогать, – зло прошипела Катя, загораживая собой Гектора. – Он семь боев сейчас провел за пять минут. А вы где были? Водку пили?

– Чего такая злая, куколка? – нагло спросил ее старший. – Мы непьющие сторонники ЗОЖ на царской службе.

– А-а-а, в жидкости себя ограничиваете! – Катя выпрямилась, тоже нагло и злорадно щурясь ему прямо в лицо. – Слыхала я, что когда вы, клюшки, на дежурстве, вы всегда в памперсах. Не отходя от кассы чтобы… ну, это самое?

Она провоцировала их намеренно, вызывая их ярость на себя, чтобы выиграть, потянуть время, дать Гектору возможность оправиться от удара в бок. Она сунула руку в свой синий шопер и одновременно медленно потянула его с плеча.

– Ставка один к трем, а, Троянец? Рискнешь? У нас букмекер знакомый в Сити, – хмыкнул старший. – А то давай на твою девку поставим? Отдых победителей?

Все дальнейшее вновь произошло в какие-то доли секунды – одновременно! Гектор резко сдернул перчатки, поднялся, и в этот момент они напали на него. Старший ударил ногой – Гектор, пригнувшись, блокировал удар локтем, захватывая ногу, рывком притягивая негодяя к себе и… удар! Хруст костей. Он сломал нападавшему берцовую кость! Локтем! Второй бросился на него врукопашную. А третий – он стоял рядом с Катей – матерясь, размахнулся, чтобы достать Гектора, свившегося со своим противником, ногой в пах.

И Катя…

Да не погибнет великая Троя!

Она выдернула из сумки-шопера пластиковый ножик с зазубринами – тот самый, для фруктов, и с воплем ярости, не помня себя, вонзила его прямо в ягодицу негодяя! Шопером, в котором два крупных яблока, две груши, бутылка санитайзера, косметичка и еще много чего, с размаху влепила ему по роже и наудачу попала прямо в переносицу! Хлынула кровь из расквашенного носа, и «службист» неожиданно визгливо-истерически заорал:

– Она мне шприц вколола! Что ты мне вколола, дрянь?!! Что за препарат?!

Забыв про Гектора и подельников, он в панике завертелся на месте, хватая себя за задницу, пытаясь выдернуть из раны торчащий пластиковый ножик.

Гектор повалил своего противника ничком на землю, в резком захвате рванул его ногу вверх и в бок…

Хруст костей. Белый обломок кости выскочил из рваной раны…

К ним уже бежали со всех сторон. Судейские, «краповики».

– «Скорую» вызывайте! Они сами напросились – я свидетель!

– Эмоции, эмоции, всем успокоиться! Я сказал – о-о-отттставить базар!

– Я говорил вам – щитки надевайте! – орал «краповик» бойцам. – Это ж Троянец! У него удар калечащий. Он кости как спички ломает, если по-настоящему танцует!

Гектор молча подхватил Катю – ее всю трясло, гнев все еще плескался в ней огненной волной, забрал баул и вещи и, как был босой, увлек ее к внедорожнику. Развернулся, дал газ, и лес остался далеко позади. Примерно четверть часа они ехали молча. Затем Катя не выдержала. Ее гнев, страх, смятение, тот темный огонь, что вспыхнул в ней, когда она ощутила, как пластиковый нож вонзается в подонка, выплеснулись наружу.

– Да что же это такое? Гек?! Что вы с собой делаете? Вам мало всего? Это даже не риск, не бравада – все, что я видела в лесу! Это саморазрушение! Самоубийство!

– Катя, я должен.

– Кому вы должны? Что вы должны?! – Она выходила из себя. – Кому и что вы хотите доказать, варварски обращаясь с собой?

– Вы знаете, мне есть что доказывать! – Он резко нажал на тормоз, останавливаясь. Повернулся к ней. – Вам все отлично известно, Катя. И не себе я доказываю – я на себе давно крест поставил. Но есть человек… важный для меня… дорогой… которому я докажу и… Сдохну – докажу!

– А человек этот НЕ ПРИНИМАЕТ ни таких доказательств, ни вашего дикого способа доказывания! – крикнула Катя ему в лицо. – Вы один против всех! Они вас могли убить.

– Меня? Они? – Он глядел на нее снова с вызовом.

– А если швы разойдутся? – спросила Катя уже тише.

– Жалеете меня, да? Милостыня калеке.

– Нет. Прекрасно помню еще по Староказарменску ваше знаменитое: «Няньки мне не нужны».

– Мне не нянька нужна. Мне нужна… ладно, чего там… Размечтался, дурак покалеченный!

Он вышел из машины, оставив дверь внедорожника распахнутой, стоял спиной к Кате. Силуэт на фоне ночных огней.

– Такой, как я, требовать ничего не может, – объявил он глухо. – Но и просить я не буду. И милостыни не приму. И жалость не приму. В гробу я жалость видел! Я Гектор Троянский. Я завоеватель по натуре. Либо завоюю, либо…

Катя ощутила, как по ее щекам текут слезы. Она быстро вытерла их ладонью. Нет, не плакать сейчас – это бесчеловечно в отношении него. Она молчала, сидела, терпеливо ждала, когда он придет в себя.

Он вернулся за руль. Они снова поехали.

– Гек, как называется то, что вы делали на ринге? – тихо спросила Катя. – Так это было… страшно. И великолепно.

– Маг Цзал. Воинская ветвь.

– В Тибете научились?

– Да. В монастыре Браг Йерпа. – Он смотрел на Катю так, что она робела под его взглядом.

– Но тех пятерых и тренеров вы пощадили.

– Они обычные пацаны. Спецназ. У них рукопашный, единоборства, бокс, качалка… А Маг Цзал – способ убивать быстро, наносить тяжелые травмы, увечить, обрубать… Наибольший урон противнику при наименьших затратах.

– Я никогда не слышала про Маг Цзал.

– Теперь знаете, чему профессиональные киллеры-калеки учатся в горных монастырях.

Они выехали на Фрунзенскую набережную и остановились перед Катиным домом. Вышли из машины. Гектор стоял босой на асфальте.

– Сколько длилась ваша операция? – спросила Катя.

– Восемнадцать часов.

– Какая она уже по счету?

– Восьмая. Объясниться надо нам. Время настало. Почему тянул с такой хирургией столько лет. Когда меня на Кавказе отбили наши у боевиков и в госпиталь в Моздоке привезли, мне сразу сделали три операции одну за другой. Кроме той травмы… основной… я был порванный весь. Меня, пока держали в плену, в горах в схроне, к столбу приковывали наручниками за руки, за ноги. И куражились надо мной. Насиловали меня. Так что в госпитале меня сначала зашивали. Потом перевели в Москву в Центральный госпиталь и сделали еще две операции. Последствия ожога устраняли, потому что это он мне гормоны вразнос пустил, а не травма. Врачи сказали, с прочим надо ждать. Я воевать пошел, как на ноги встал. Через несколько лет сделал операцию – пластика, первый этап… Опять надо было год ждать. И в командировке одной я попал в передрягу. Тех-то я грохнул, но и мне сильно досталось тогда. И ранение свело на нет все достижения реконструктивной пластики. Опять я лег под нож хирурга, живот зашивали мне. После доктора сказали: все, пока другого ничего невозможно, иначе сдохнешь. Я в командировки ездил и в Тибет, учился, тренировался там… В монастыре Йерпа такая аскеза… Я думал: вот – путь. Добровольное смирение, отказ, принуждение к целомудрию во имя воинской доблести. Значит, и мне так суждено. Ну а затем в моей жизни кое-что кардинально изменилось. – Он смотрел на Катю, не опускал взор – темный, сотканный из отчаянной беспредельной искренности, горечи и еще чего-то столь пронзительного, что сердце Кати сжималось. – И я решил: будь что будет. Попробую снова. Опять пластика реконструктивная – мне кожу с боков брали в этот раз с ребер и… еще одно, самое главное сделали, что после пластики положено. Прооперировали меня, полтора месяца я на обезболивающем был. Теперь вот… такой. Никому этого не говорил – только вам сказал. Чтобы вы знали правду. Чтобы нам как-то двигаться дальше в наших общих делах. Или не двигаться… если вы сочтете, что… это все для вас уж слишком… Прогоните меня с глаз долой, потому что такой, как я, противен…

Катя сама порывисто обняла его, прижалась к нему.

– Гек… Гек! Не смейте так говорить! Никогда!

Она заглядывала ему в лицо. Он стоял, опустив руки. Не трогал ее, не касался.

– Добрая…

– Гек!

– Добрая вы… Катенька… нежная… золотое сердце… Так по-дружески, по-братски… Утешение отчаявшихся сердец. Но… сорок тысяч братьев все же меньше, чем один… любовник.

Катя отпустила его:

– Гек, обещайте мне, что вы не станете испытывать судьбу, участвовать в поединках, пока… все не заживет.

– Я не могу вам обещать. Иначе я не стану прежним.

– Помните, вы сказали тогда: если помощь потребуется, обратитесь ко мне? Я сейчас прошу вас о помощи – мы с Блистановым никогда не раскроем это убийство сами, без вас. Помогите. А если вас травмируют на поединке, вы не сможете…

– Я здесь, я помогаю и дальше буду. Но это разные вещи, Катя. Я должен.

– Ладно. Тогда по-другому. – Катя выпрямилась. – Ради меня, Гек.

Он смотрел на нее. Потом кивнул.

– Тогда завтра в десять. Столько дел у нас опять. Я, правда, что-то сейчас никак с мыслями не соберусь… Гек, я ведь в лесу… я так раньше никогда себя не вела… чтобы ножом, пусть пластиковым, но человека ранить…

Он взял ее руку и опять поцеловал.

Уже в квартире, из окна, Катя сквозь слезы смотрела, как его «Гелендваген» все стоит у ее дома с выключенными фарами. Потом фары зажглись, и Гектор уехал.

А она…

Ее словно жгло изнутри. Что-то новое вырастало из пламени и пепла. Новое, незнакомое, очень сильное… яркое…

Она подумала: хорошо, что нож оказался пластиковым. Был бы настоящий – она вонзила бы его в горло тому, кто только посмел бы причинить ему новую боль…

Чтобы хоть как-то успокоиться и прийти в себя, она написала своему шефу имейл, что дело в Полосатове оказалось весьма загадочным убийством и стоит того, чтобы пресс-служба его распиарила впоследствии, что она займется им вплотную. Затем она отыскала в интернете на английском несколько статей о женщине-факире Аделаиде Херманн. Буквально заставляла себя читать. Проверила в интернете и сведения о женщине-факире Мегалании Коралли – ноль информации.

Когда она наконец заснула, ей приснился сон, который она видела в детстве, когда в свои восемь лет прочла мифы о Трое и Гекторе… О троянцах, ахейцах, богах, героях. Сон возвращался к ней все ее детство, когда она перечитывала «Илиаду». Сон не давал ей покоя.

В тяжелом бронзовом шлеме с прорезью для глаз, босая, маленькая, она идет по прибрежному песку к кораблям, волочит за собой неподъемный щит из воловьих шкур и копье, которое тоже поднимает с трудом своими тонкими детскими руками. В Трое за ее высокими стенами Гектор, в доспехах и шлеме, увенчанном черным конским султаном, уже садится в колесницу, чтобы ехать на свой последний бой.

Гектор, лишенный помощи богов… Обреченный на гибель.

Но она не позволит…

Темная фаланга выстроилась у кораблей. Они ждут Гектора. Все предопределено?

Она опирается на щит и с усилием поднимает свое копье. Она готова драться насмерть, только бы спасти его…

Разбудил ее среди ночи сигнал мобильного. Она прочла его послание – их ночной тайный чат:

«С Артемидой можешь сходна быть лица красотою и станом высоким… Нет, ничего столь прекрасного взоры мои не встречали доныне. Смотрю с изумленьем, но не дерзаю тронуть коленей твоих…»[6]

Катя ответила строкой из «Илиады»:

– «Мужу, трудом истомленному, силы вино обновляет?»[7]

Он написал лаконично:

– Трезвый. Ну, почти. Самую малость водки выпил…

И продолжил уже «Одиссеей»:

– «Так размышляя, нашел он, что было приличней словом молить… Тронув колени ее, он прогневал бы чистую деву…»

Он ждал – в Серебряном Бору, у себя в доме, похожем на спортзал, монашескую келью и больничную палату.

И Катя написала то, что подсказало ей сердце. Правду. Пусть это и были строки Одиссеи:

– «Силой и прелестью мужества я изумилась…»

Глава 17. Супруг кошелька

– Утром, пока собиралась, дочитала статьи на английском о факире Аделаиде Херманн, которые ночью нашла, – сообщила Катя Гектору, усаживаясь в его внедорожник.

Гектор приехал к ее дому без четверти десять, она вылетела из квартиры пулей, но в лифте постаралась придать себе спокойный вид. Когда они поздоровались, она отметила, что после вчерашних событий, после столь откровенного разговора о таких интимных вещах, которые обычные мужчины и женщины даже не упоминают вслух, а тем более не делятся ими и не переживают вместе, после их ночного чата, многое изменилось – они еще сильнее сблизились. У Гектора вид был слегка потерянный, доверчивый и тихий. Во взгляде, устремленном на Катю, волной плескалась нежность, искорки вспыхивали в его серых глазах. Однако говорить они начали исключительно «о делах».

– Она и правда была любопытной личностью. Почти все статьи и исследования посвящены ее феноменам, – продолжала Катя. – Ее дар ловца пуль многие пытаются объяснить, однако никаких убедительных предположений в статьях нет. Зато разбирается в деталях ее фокус «Призрак невесты». Он описан как весьма сложный трюк. В роли невесты, парящей горизонтально в воздухе с ангельской трубой в руке, Аделаида Херманн использовала гимнастку, в совершенстве владевшую своим телом. Когда она возносилась над ареной, ее на невидимые веревки поднимали – Аделаида рассекала воздух ятаганом, демонстрируя публике – нет ничего, смотрите сами. Однако секрет состоял в том, что ангельская труба играла роль опоры, на которой удерживала свое тело в горизонтальном положении ловкая ассистентка. Ну, как вы, Гек, вчера на ринге на локте, когда я так испугалась…

– Чего вы испугались? – Он улыбался.

– Что вы руку сломаете, а вы сами как акробат… Но дальше о Херманн: под фатой невесты, что спускалась на арену, имелся шест, крепившийся к ангельской трубе. Феномен Аделаиды Херманн, как пишут, состоял в том, что она заставляла публику не видеть его, отвлекая внимание ятаганом. Поразительный по мощи воздействия сеанс массового гипноза. Она обладала редчайшим гипнотическим даром внушать иллюзии. Зачарованная публика не видела того, что скрыто под фатой невесты.

– А там написано, почему Аделаида часто выступала в костюме одалиски и на афишах ее постоянно так рисовали?

– Сказано лишь, что она была истинным факиром и постигала соответствующие практики на Востоке и в Индии, возможно, поэтому. Она много путешествовала, гастролировала по британским колониям, по Европе. Мировые цирки ей рукоплескали, о ней писала пресса. С Востока она привозила себе животных – любила воронов и редких ящериц. И в одной статье приводятся воспоминания очевидцев, ее знавших: Аделаида Херманн коллекционировала издания о жизни и деяниях апостола Симона Канонита, больше известного как Симон Зилот, и книги о его последователях – секте Четвертых, которых называли ревнителями. Я посмотрела о них информацию – о Четвертых упоминали Иосиф Флавий и апокрифы. Секта враждовала с Римом, и Четвертые считали, что все средства хороши для победы над римской тиранией. Однако, как сказано в статье, увлечения Аделаиды не были связаны с иудаизмом, сама она англичанка из Йоркшира и воспитывалась в англиканской семье. Гек! Да вы слушаете меня?

– Факирша и зелоты. – Гектор словно с трудом очнулся от грез, он не на дорогу глядел, все на Катю. – Апостол Симон – сводный брат Иисуса из Назарета. Его с пилой изображают всегда. Потому что его пилой распилили в Абхазии наши маленькие кавказские друзья, когда он нес им светоч христианства. Ну, легкомысленны… ну что ж, обыкновенные люди, – продолжал он капризным тоном булгаковского Фагота, перефразируя знаменитую цитату. – В общем, напоминают… нынешних… Национальный вопрос только испортил их…

– Гек, а куда мы едем? – быстро спросила Катя. «Блистательный Кавказ» – болезненная для него тема.

– Я поразмыслил… тоже утром, как вы… ночью мечты другие меня занимали. – Он повернулся к Кате, съезжая с федеральной трассы на оживленную дорогу у станции. – Перед отравлением Регина Гришина пыталась узнать подробности смерти жены Четвергова Ксении Коробаевой. Столь неожиданный финт… Я в семь утра позвонил по тому номеру, что мы отыскали в карте памяти, – оказалось, он принадлежит некоему Белянину: он очень известный профессор медицины и к тому же еще и патологоанатом. Дед разозлился спросонья, начал возникать и послал меня. Я ему перезвонил – уже на полном серьезе, припугнул. Короче, он сегодня работает на Пироговке. Освободится к обеду, и мы с ним потолкуем насчет Ксении Коробаевой, которую он вскрывал по настоятельной просьбе ее родного брата, хотя, по официальной версии, она и скончалась от болезни.

– А кто они вообще такие – Четвергов и его покойная жена?

– Стас Четвергов – супруг «Кошелька».

– Как понять супруг «Кошелька»?

– Видите ли, Катя, сейчас, когда масса людей из власти сидит под санкциями и трепещет за свои капиталы, появилась прослойка «Кошельков». Хотя они и прежде водились, но не в таком количестве. Человек-Кошелек – сам никто, полный ноль. Однако он связан родственными или любовными узами с кем-то из сильных мира. Обычно в роли кошельков выступают родители-старики, любовницы, жены, сестры, братья, кузины. На их имя записана недвижимость, вклады в банках, доли собственности в компаниях, акции, офшоры. Однако они ничем не распоряжаются, как кошельки, они лишь хранят. Хозяева их периодически открывают и выдаивают. Ксения Коробаева была родной сестрой одного из замминистров. Официально возглавляла известное консалтинговое агентство, на самом деле в совете директоров вообще никогда не появлялась, жила в свое удовольствие, путешествовала, владела не только недвижимостью в Москве, Петербурге, Сочи, на озере Комо, в Швейцарии, но и долями в нефтяных компаниях и алмазном бизнесе, офшорами на Каймановых островах. Она чудо-женщиной была, Катя, Кошельком не только брата, но целого политического клана. Стас Четвергов – ее муж… Знаете, мужья Кошельков – это совершенно особая сейчас порода людей… Весьма любопытная… Когда Кошелек скоропостижно умирает во цвете лет, как Ксения Коробаева, всегда возникает масса вопросов. Ну а когда потом умирает и тот, кто наводил справки об обстоятельствах ее смерти – Регина Гришина, вообще вопросы зашкаливают. Я решил, что перед беседой с патологоанатомом мы просто обязаны выдернуть из тины счастливца-вдовца Четвергова. Кстати, он солгал мне насчет семинара китайских палеоботаников в Пахре, это мероприятие вчера вечером завершилось банкетом. Так что Стас должен дома обретаться, в их семейном поместье в Жаворонках. Мы как раз с вами к этому поселку подъезжаем. Туда и Полосатик-Блистанов наш явится – ему из дома в Перхушкове рукой подать, я его утром тоже разбудил – приказал, чтобы брал ноги в руки.

– После смерти жены сам Четвергов занял место Кошелька? – уточнила Катя.

– Нет. Бывшие мужья сестер не тот контингент для такой роли, ненадежный. Тем более шурин-замминистр тайком тоже интересовался у врача, отчего умерла его сестрица. Но Четвергову по наследству столько всего от жены осталось! Они ж не бескорыстно Кошельками прикидываются – это очень богатые люди. Им все в рот валится – по родству. Другое дело, если вдруг могущественный шурин прознает, что его сестрица умерла не своей смертью и муженек к тому причастен… Ну, хана – заказывай гроб с музыкой сразу… И если ушлая баба Регина Гришина нащупала там какую-то связь, то… Нам и искать не надо больше ее убийцу – Блистанов Четвергова по горячему следу арестует.

Капитан Арсений Блистанов ждал их на обочине у поворота на дачную лесную дорогу. Без полицейской формы – в бейсболке козырьком назад, в кроссовках, в ярком жилете велосипедиста он прикатил из Перхушкова на… электросамокате.

– Привет! А нехило начать с такой акулы, как Четвергов, Гектор Игоревич! – заорал он радостно, загружая свой самокат в багажник «Гелендвагена» и плюхаясь на заднее сиденье. – Вот бы он оказался убийцей, а? Ну, жесть! Такое дело – вот резонанс! Екатерина, вы об этом напишете, раструбите в медиа, в соцсетях. Я прославлюсь на вашей сенсации. Мать моя начальница мною возгордится, перестанет на меня наконец давить, что я раздолбай такой-сякой… У врагов матери рожи перекосит – они же в министерстве как пауки в горшке. Ее за то только ненавидят, что она женщина и генеральских погон достигла, что на такой должности большой. Ее даже в качестве будущей кандидатуры в кресло министра МВД рассматривают… Я одно вам скажу: если она министром станет, то при ней уж точно пытать и бить людей не будут больше, она такого не потерпит никогда. И перестанут наркоту подбрасывать. Она в молодости за отца моего грудью встала, когда ему – пусть и наркоману-актеру – менты хотели еще и сбыт герыча незаконно пришить.

– Арсений, я всегда считала, что мы давно созрели, чтобы МВД женщина возглавила, – заметила Катя. – О вашей матери-генерале я слышала только хорошее.

– Я ей пока не сообщил, с кем дело раскручиваю, – вроде как наивно брякнул Блистанов. – Гектор Игоревич, я правильно поступил? Или сказать?

– Сеня, завянь. – Гектор глянул на него в зеркало.

Они остановились у высоченного пятиметрового забора, за которым вообще ничего не было видно – ни крыши дома, ни верхушек деревьев – только затянутое тучами пасмурное подмосковное небо Жаворонков. Однако красивая калитка гостеприимно распахнулась перед ними, едва лишь Гектор коснулся панели домофона. Камеры видеонаблюдения повернулись в их сторону. Стас Четвергов наблюдал за теми, кто незваным пожаловал к нему в гости.

Катю поразило то, что она увидела внутри – сад и дом. Словно ожили картины прошлого, перед ними предстала настоящая, пусть и уменьшенная копия помещичьей усадьбы – дворянское гнездо, где в ухоженном парке среди старых лип, молодых дубов, среди тигровых лилий, георгинов, настурций, среди подстриженных кустов бузины, сирени, черноплодной рябины стоял одноэтажный белый особняк с колоннами, французскими окнами, флигелями и деревянной верандой, на которой от легкого ветра колыхались кисейные шторы. В саду возились садовники-таджики в медицинских масках, катили тачки с удобрениями, пропалывали сорняки, подстригали кусты. На веранде среди кисейных занавесей мелькала смуглая горничная в кружевном переднике, убиравшая со стола поздний завтрак. На крахмальной белой скатерти пыхтел настоящий самовар с трубой.

Стас Четвергов встретил их на пороге отдельного входа в левый флигель дома. Невысокий ладный брюнет с родинкой на щеке, выглядевший намного моложе своих зрелых лет. При взгляде на него сразу вспоминался фильм «Однажды в Америке» – нечто гангстерское, печальное и чрезвычайно привлекательное крылось в его внешности. Поверх серой толстовки он облачился в кожаный «кузнечный» фартук. Катя подумала, что Четвергов и сейчас, в свои годы, хоть куда, а в молодости вообще был неотразим – его черные цыганские глаза скользнули по ним, и взгляд остановился на Кате. Она решила про себя, что он наверняка красит волосы – седины совсем нет. Странно, что такой «гангстер» в стиле де Ниро по жизни оказался… палеоботаником.

– Ждал вас, полковник, – обратился он к Гектору. – Звонил Лейле, менеджеру Регины. Она мне все рассказала. Поверить невозможно. Бедная Рига… Проходите. – Он пригласил их в дом. – Я потрясен ее смертью. Мы дружили с детства, вместе росли. У вас ко мне вопросы, полковник? Представьте своих коллег, пожалуйста, сначала. Я предпочитаю знать, с кем беседую.

Гектор назвал фамилии, имена, должности.

– Я все же в толк не возьму, отчего смертью Регины занялся консультант Совбеза? – заметил Четвергов.

– Из-за вас, ее друга детства, и вашей покойной жены, – нагло ответил Гектор и буквально попер внутрь дома. – Нехилая фазенда у вас. Утро помещика, да?

– Утро просвещенного помещика, – в тон ему выдал Стас Четвергов.

Они оказались в большой мастерской, заставленной верстаками, полками с инструментами, металлическими шкафами и пластиковыми контейнерами с камнями. Там имелся даже токарный станок.

– Геологические образцы, – пояснил Четвергов. – Я обрабатываю их, обтачиваю, шлифую, ищу фрагменты древних растений. У меня обширная коллекция артефактов.

Он повел их в глубь дома – рядом с мастерской располагался винный погреб: его металлическая дверь была сдвинута, на стеллажах лежали запыленные бутылки. Дальше они попали в зал без окон, похожий на музей, где в витринах под стеклом и на подставках красовались палеоботанические «сокровища» – окаменелости с отпечатками древних растений: листья, папоротники, хвощи.

– Вы ученый? – спросила Катя.

– Влюбленный в окаменелости дилетант, палеоботаника – мое давнее хобби. – Четвергов указал ей на витрины. – Есть в моей коллекции по-настоящему редкие образцы. Например, этот папоротник – ранний мезозой. А здесь образцы флоры юрского периода.

– Незадолго до смерти Гришиной вы ей звонили. – Гектор пресек на корню уход в сторону от главной темы разговора. – На предмет чего?

– Просто по-дружески позвонил узнать, как она себя чувствует, как жару переносит. – Четвергов вел их дальше по анфиладе комнат своего «дворянского гнезда».

– А виделись вы с ней когда?

– Около месяца назад. Я был по горло занят подготовкой семинара палеоботаников и перепиской с китайскими коллегами. Регина практически никуда из Полосатова не выезжала. Так что мы встречались, увы, редко. О чем я сейчас горько сожалею.

– Вы говорите по-китайски? – снова удивилась Катя.

– Я окончил МГИМО. Язык и поэзия Поднебесной – мое второе хобби. – Четвергов печально, отрешенно ей улыбнулся.

– Сын Гришиной Даниил покончил с собой – вам известна причина? – Гектор снова начал на него давить.

– Семейная трагедия. – Четвергов привел их в зал-гостиную. – Регина со мной никогда об этом не говорила. Вас интересуют мои собственные догадки?

– Да. – Гектор кивнул. – Поделитесь. А то что-то слишком много смертей и утрат.

– Сейчас, в пандемию, утратами никого не удивишь. Насчет гибели мальчика… Две властные женщины разорвали его пополам. Он не мог жить разорванный. Поэтому он ушел.

– Мать и его невеста Ирина Лифарь? Однако вас в нашем телефонном разговоре встревожило предположение, что Регина сама могла покончить с собой на месте смерти сына – в доме на Арбате. Кстати, она не покончила с собой. Ее убили. Это вывод экспертизы.

– Кто? – спросил Четвергов. – Кто ее убил?

– Мы как раз выясняем, – подал наконец голос капитан Блистанов. – Мы подозреваем всех. И вас, естественно.

– Ну, подозревайте, юноша, трудитесь, дерзайте. – Четвергов вздохнул. – Убийство… Ох, Регина-Регина…

Катя оглядела зал, где они вот так, слово за слово, препирались – иначе и не скажешь ведь! Сердце дома – гостиная в стиле ампир. Хрустальная люстра как во дворце, витые канделябры, китайские вазы на каминной полке, вычурная мебель. Над камином портрет маслом красивой женщины в вечернем платье – этакая волоокая Юнона с безмятежным лицом алебастровой белизны и яркими губами.

– Ваша покойная жена? – спросила Катя.

– Моя супруга Ксения.

– А кто там изображен? – Катя указала на другой портрет в простенке напротив камина, между двумя французскими окнами.

Фотопостер в тяжелой золотой раме, запечатлевший странную фигуру в контрастном костюме, наполовину мужском, наполовину женском – одна часть фрак, черная брючина, лаковый штиблет, а вторая – атласное белое платье декольте в пол. Кокетливо выставленная из-под подола платья нога в серебряной туфельке на каблуке. Правая обнаженная рука с браслетом безвольно опущена, левая в рукаве мужского фрака обнимает самого себя – и одновременно женскую половину за талию. Склоненная голова, на ней цилиндр. Лица не видно.

– Я собственной персоной в свои семнадцать в костюме эпохи берлинских кабаре из закромов «Мосфильма». – Четвергов усмехнулся. – Был грех, хотел даже выступать в таком виде. Понятно, что в советские времена подобный андрогинный эстрадный номер цензура бы не пропустила.

– Вы еще и артист эстрады? – Катя удивлялась «гангстеру» все больше и больше.

– Просто дурачился юнцом. Хохмил.

– В доме Регины Гришиной мы обнаружили много фотографий, связанных с цирком и фокусниками. Факирами.

– Наше общее детство и юность прошли под знаком…

– Цирка? – Катя глянула на портрет «андрогина берлинских кабаре». – Ваша подруга юности получила в наследство особняк от женщины-иллюзиониста Мегалании Коралли. Она была ее родственницей?

– Вопрос имеет отношение к расследованию или здесь ваш личный интерес? – «Гангстер» Четвергов задумчиво глянул на Катю.

– Все сразу. И много. До фига всего. – Гектор вмешался, явно не в силах терпеть, что остался за бортом их беседы. – Так они родственники с Марией Коралловой, выступавшей под псевдонимом Мегалании Коралли?

– Марфы… Марфы Мефодьевны Коралловой. Такое ее настоящее имя. Она стала Марией… Мари Коралловой в 1914-м, когда сбежала из дома и поступила танцовщицей в кафешантан, – ответил Четвергов. – Регина – дочь ее бухгалтера Глафиры, та много лет заведовала финансами эстрадно-циркового коллектива Коралловой. А родственник – это я.

– Вы? – Катя поняла, что сейчас, если повезет, они услышат весьма интересные вещи.

– Я двоюродный внук Коралловой. Я потерял родителей в автокатастрофе в пять лет. У нас в роду все потомственные священники, мой дед и прадед – архиереи. Великая взяла меня на воспитание. Все так звали Мегаланию Коралли и дома, и в цирке… Великая… Она фактически вырастила нас всех – меня, Ригу… Регину и Мармеладку – Соню Мармеладову, дочку своей бессменной костюмерши. Можно сказать, что мы в те времена жили одной семьей.

– И вам, своему внуку, и родне Кораллова не оставила в наследство особняк на Арбате? Отписала его Гришиной? – хмыкнул Гектор. – Фантастика, а?

– А это был восьмидесятый год, полковник. «Социализм с человеческим оскалом». Шкурные вопросы наследства в юности не столь остры и желанны, потому что юность легкомысленна и бескорыстна. – Четвергов опять усмехнулся – он обращался к Кате, явно и намеренно игнорируя Гектора. – По крайней мере, так было в год Олимпиады у нас. Я в свои восемнадцать лет… шалопай и гуляка, новоиспеченный студент МГИМО… Пристроила меня туда, кстати, она… моя великая бабка, используя свои многочисленные связи. Она была уже стара и больна, а я не мог в тот момент стать ей опорой, заботиться о ней – слишком эгоистичен, слишком юн… Регина старше меня – она заботилась о ней так, как никто из нас. Она всегда находилась рядом. Поэтому Великая оставила все ей. Предполагалось, что я женюсь на Риге, ну и тогда все бы соединилось… Но у нас ничего не получилось, как мы ни старались, чтобы воплотить в жизнь желание Великой сочетать нас браком. Мы слишком разные.

– Исходя из прозвища Великая – ваша бабка слыла знаменитостью, однако никаких упоминаний о ней в интернете мы не нашли, – заметила Катя.

– В интернете ж блогеры! – Четвергов засмеялся. – Они только про Кио и слышали: «Ой, Вань, гляди, какие карлики, в джерси одеты, не в шевьет…» А Мегалания Коралли выступала на манеже с далекого двадцать девятого года, ее бешеная популярность пришлась на тридцатые. После войны ее подзабыли, затем снова вспомнили. Но она ушла из «главной цирковой программы» уже в пятьдесят пятом. Затем она сама выбирала себе гастроли, предпочитала показывать фокусы на эстраде. Ее даже приглашали в Кремль и звали выступать летом, когда Политбюро отдыхало «на югах». Она развлекала фокусами и Хрущева, и Микояна, и Маленкова, а потом и Брежнева, и его семейство на госдачах в Гагре, в Сочи… Я пацаном помню, как в дом на Арбате к ней приезжала Лиля Брик – они дружили. А вот укротительницу львов Ирину Бугримову Великая ненавидела. Между ними шла война.

– У вашей подруги Регины в доме есть фотографии и другой женщины-факира Аделаиды Херманн. Она имела какое-то отношение к вашей бабушке?

– Они встречались в конце двадцатых в Берлине, как нам, детям, сама Великая рассказывала. Аделаида Херманн для нас, деток: Риги, Мармеладки и меня, Стасика, – была кем-то вроде феи-крестной из «Золушки». Волшебница. Учительница бабки. Ту в Берлин ее первый муж привез, он был цирковой, он ее там бросил, изменщик коварный. Аделаида ее подобрала, взяла к себе в номер на стажировку. Бабка прожила у нее почти год, училась ремеслу иллюзиониста. Затем они расстались, Аделаида вернулась в Штаты и вскоре умерла, бабка отправилась назад в Союз. Ей поездочка в Берлин потом здорово аукнулась, насколько я знаю. Всех наших родственников расстреляли. И к ней самой НКВД подбирался.

– Расстрелы? Кровавая «гэбня»? Опять палачи? – всполошился лицедей Гектор – снова вылитый тревожный Фагот. – А избушку-то на Арбате из спецфонда МГБ ей ведь пожаловали. За какие такие провинности? Вместо Героя Соцтруда, как Бугримовой, – ей терем-теремок. За что??

– Не знаю, не знаю… Вам, полковник Борщов, проще узнать, чем мне. А я ведь вас помню… и вашего батюшку. Мы встречались прежде.

– Где?

– Несколько лет назад на приеме в честь Дня России. Мы были с женой. А вы с больным отцом-генералом в инвалидной коляске. У вас самого на черном костюме, помнится, красовался такой орденский иконостас. Насчет дома… покоя он вам не дает, я смотрю… Считаете, что из-за него Регину убили, да? Ну, возможно… Сейчас люди за грош удавятся, а тут такая недвижимость на кону. При жизни Регины там жил ее сын, считалось, что дом его. Как он к Коралли попал – какая теперь разница? Спустя столько лет? В семидесятых его, кстати, у нее хотели отобрать, несмотря на то что квартира уже кооперативной считалась. В цирке поднялась буча – завистники писали кляузы. В таком вот духе – за что дали? Сама Бугримова требовала создать комиссию. Но потом с ней случилась трагедия – на нее напали львы во время представления, изуродовали ее. В цирке говорили – она сама допустила какую-то досадную оплошность как дрессировщик. Странно, у нее же был такой опыт работы с хищниками.

– Вашу бабку оставили в покое? – осведомился Гектор.

Стас Четвергов молчал.

Яркая вспышка… он словно перенесся в памяти на много лет назад – в семьдесят шестой.

Сочи. Цирк шапито. Он с девчонками вернулся с пляжа и вошел в персональный вагончик – гримерку своей бабки. Он подросток, носит длинные волосы и плюет на требования учителей подстричься. Он курит и тайком пробует джин из заграничных запасов Великой. Он часто и подолгу мастурбирует в постели перед сном, мечтая о той, в кого влюбился так жестоко, совсем по-взрослому… насмерть…

Великая в розовом атласном халате стоит к нему спиной, она не знает, что он пришел. На голове ее парик цвета воронова крыла. Она разговаривает с кем-то по телефону, что проведен из шапито прямо в ее «цирковую уборную». Он, Стасик, не слышит тихого, проникновенного, вкрадчивого разговора. Низкий голос Великой словно виолончель, он обволакивает, убеждает, приказывает, повелевает…

Она кладет трубку. Стоя спиной к нему, наливает себе в бокал шампанского из бутылки – в ее «уборной» не переводится алкоголь. И чокается бокалом с фотографией Аделаиды, истинного факира…

– Великая, у тебя полусухое? – громко спрашивает с порога он. Вкус шампанского ему нравится.

Великая резко оборачивается, все ее грузное располневшее тело колышется.

Он смотрит на нее… на ее лицо… на ЭТО…

И падает в обморок.

– Так от Коралловой отстали? – Гектор повторил свой вопрос.

– Склока заглохла сама собой.

Пауза.

– Ваша общая с Гришиной подруга Соня Мармеладова не пустила нас на порог, спряталась, – объявила Катя. – Она действительно не в своем уме?

– Порой она неадекватна. – Стас Четвергов вздохнул. – Мы с женой Ксенией не оставляли ее все эти годы. Помещали в больницы. Это все из-за давней травмы. Соня порой стесняется своего вида. Впадает в депрессию.

– А что с ней произошло?

– Несчастный случай.

– В цирке?

– Н-нет, не совсем. Все произошло на почве нервного срыва. И это было очень давно, в юности. Она самая старшая из нас. Великая взяла ее в свой номер ассистенткой – ее знаменитый фокус «Ваза с водой». Они вместе выступали. Ну а после была целая жизнь. Она не в сумасшедшем же доме ее провела. Она жила, работала, на хлеб сама себе зарабатывала. Сейчас уже возраст дает себя знать, старые недуги обострились, в том числе и нервные.

– И вы с женой оказывали ей материальную помощь? Заботились о ней? – уточнил Гектор.

– Старались облегчить ей жизнь.

– А Регина Гришина?

– Тоже, насколько я знаю. Мы не оставляли нашу Мармеладку. Мы оба ее любили. Фактически моя семья в юности – это они, девчонки и Великая. Потом моей семьей стала Ксения. – Стас Четвергов указал на портрет красавицы жены.

– Отчего скончалась ваша супруга? – Гектор неумолимо прессовал сентиментального «мужа Кошелька».

– Тромб оторвался. Три года прошло, а я до сих пор не могу смириться с ее потерей. Здесь все мне о ней напоминает.

– Ваш дом словно из повести Тургенева, – заметила Катя.

– Мы с Ксенией столько в него вложили. Она подала идею – пусть наш дом станет усадьбой из прошлого. Деньги мы не жалели. Добивались некоего совершенства. А теперь я брожу по пустым комнатам и обтачиваю свои окаменелости в мастерской. Вот и Регина ушла… С годами мы оказываемся словно в пустоте, в вакууме. Великая об этом тоже говорила в свое время. Но мы, юнцы… разве могли мы тогда постичь горечь утрат?

Глава 18. Вскрытие

– Лицо дневное Андрогина еще темней, чем лик Пьеро… чем лик кретина, – продекламировал Гектор в машине, когда они покинули «дворянское гнездо» и возвращались по пробкам в Москву. – Палеоботаник из потомственных поповичей. У них с Коралловой так называемые семинаристские фамилии, я сразу внимание обратил на сходство, еще не подозревая об их родстве. Мужик рассказал нам сказки дней минувших, а от событий недавних отмазался весьма изящно. А мы-то и уши развесили, а?

– Мне кажется, мы все-таки услышали кое-что весьма важное, Гек, – заметила Катя. – Может, в будущем нас осенит, что же именно мы узнали. По крайней мере, нам теперь точно известно, кто была женщина-факир Мегалания Коралли и кто ее окружал.

– Бабулька-фокусница, земля ей пухом, откинула коньки в восьмидесятом. Но кака-а-а-я ф-ф-фемина! – воскликнул Гектор голосом Паниковского. – Хрущев, Маленков к ней липли. И Лил-л-личка! Незабвенная Брик – а уж она-то умела себе друзей выбирать. Кстати, знакомство водила с половиной НКВД, а затем КГБ. Однако наш интерес сейчас должен зашкаливать в отношении другой фемины – покойницы Коробаевой-кошелька. Она симпомпон была, судя по портрету. И моложе Регины Гришиной лет на пятнадцать. Рулилы наши сами от сохи, из провинциальных яиц повылуплялись. Супружницы их еще так-сяк – в клиниках косметических себе сделали новые губы и попы. А вот родня выдает шишек с головой… Как сейчас выражаются – наш особый генетический код. Однако Четвергов сумел жениться не только на кубышке, но и на миловидной мордашке. Тромб, видите ли, у нее, такой сытой-гладкой, оторвался… Сейчас мы проясним, какой такой тромб.

Он, придерживая руль одним пальцем, набрал в одно касание номер на мобильном.

– Гидеон Израилевич Белянин? Полковник Гектор Борщов. Как договаривались утром. Что? Бунт на корабле? Опять?! Какие еще военные медики? Какая лекция? Вы представляете, с КЕМ вы во-о-обще разговариваете? Через пять минут… да, да… на свежем, на свежем… Скажите спасибо, что я не в лекционный зал к вам сейчас заявлюсь.

Катя поймала в зеркале восторженный взгляд капитана Блистанова – он смотрел на разошедшегося (точнее, расходившегося) Гектора влюбленными глазами. Показал Кате сначала большой палец. А потом знак Victory.

Они въехали на Большую Пироговскую улицу и на углу Абрикосовского переулка у красивого здания с колоннами Гектор остановился. Катя прочла надпись на медной доске: «Клиника кожных и венерических болезней», весь комплекс зданий относился к медицинскому университету имени Сеченова.

У клиники их ждал крохотный сморщенный старик лет за восемьдесят, похожий на гнома из сказки, в круглых очках, с белой кудлатой бородой, в медицинской маске, сдвинутой на подбородок, облаченный, несмотря на теплый душный грозовой августовский день, в коричневую суконную тройку старомодного покроя. Под мышкой он держал потертый кожаный портфель с монограммой.

– Людоедский произвол! – крикнул он запальчиво Гектору, вышедшему из машины. – Молодой человек! Кем бы вы ни были, это не дает вам право так хамски… – Он узрел Катю и рыжего Блистанова в салатовом жилете велосипедиста и озадаченно умолк, посверкивая очками.

– Профессор, мы к вам! И вот по какому… – Гектор широко обаятельно и точно «людоедски» улыбнулся ему и кивнул на венерическую клинику. – Апофеоз большой и чистой любви?

– У меня расширенный семинар по гнойным абсцессам и хламидиозу и сводная лекция не только для студентов Сеченовки, но и для слушателей Военно-медицинской академии. Здесь недавно сняли все ограничения, возобновились практика и занятия, ординатура заработала. Я объявил перерыв на лекции всего на полчаса.

– Мы уложимся, не волнуйтесь так. – Катя старалась успокоить старика – он ей сразу понравился.

– А вы тоже… правительственные консультанты? – осведомился профессор Белянин.

– Мы из полиции по делу об убийстве известной вам Регины Гришиной. Она с вами связывалась по телефону.

– Ее убили? Эту настойчивую даму? – Профессор крепко обнял свой портфель. – Кто?!

– Мы пока не знаем, – кротко ответила Катя. – Вот обратились к вам за помощью. У нас срочный вопрос, понимаете? Поэтому оторвали вас от лекции. А наш коллега – консультант – он просто погорячился.

– Нам известно, что Регина Гришина контактировала с вами на предмет выяснения точной причины смерти некоей Ксении Коробаевой. – Гектор опять начал «расходиться». – Скрывать бессмысленно. У меня расшифровка ее звонка.

– Тогда вы должны знать его содержание, – ядовито парировал старичок. – Да, дама мне звонила, и я поначалу категорически отверг все ее вопросы.

– Однако она от вас не отстала. Что конкретно ее интересовало?

– Вы сами сказали – причина смерти Ксении Коробаевой. Я проводил ее повторное вскрытие.

– Я в курсе. Но как вы до этого дошли?

– Меня частным образом привлек к процедуре ее брат. Мир анатомического театра и прозекторской тесен – ему кто-то меня рекомендовал как опытного специалиста. За мной домой прислали машину – такой же, как у вас, черный гроб на колесах. Приехала охрана. Это было три года назад. Меня привезли в морг больницы в Одинцове. Молодая сорокапятилетняя женщина – ее доставила туда «Скорая помощь» из дома. Как я понял из объяснений: она скончалась еще там, дома, но они все равно доставили ее в реанимацию – надеялись… Но помочь ей было ничем нельзя. Когда я приехал в морг, вскрытие уже провел местный патологоанатом. И быстро были сделаны все необходимые исследования. Брат покойной – он известный влиятельный человек из правительства, думаю, вы знаете, кто он, приехал сам, лично. Попросил меня все тщательно заново исследовать. Перепроверить диагноз.

– А какой был диагноз? От чего она умерла?

– Тромбоэмболия легочной артерии.

– Тромб? – уточнил Гектор, нахмурившись. – А что брат покойной просил искать вас? Некие препараты в ее крови и внутренних органах? Отравляющие вещества?

– Раз вы знаете, зачем спрашиваете? – взвился старик. – Да, я так понимаю, он не был уверен, естественная ли то смерть… Он сомневался в вердикте врачей. И он не желал шумихи вокруг происшедшего. Поэтому тайно пригласил меня как эксперта. Я три дня сидел в морге в Одинцове. Мы все проверили.

– И какой был ваш диагноз?

– Тромбоэмболия. Я его подтвердил.

– А насчет препаратов?

– Никаких препаратов, никаких следов. Все чисто. Никаких шпионских ядов, понимаете? Это была естественная смерть. У несчастной женщины оторвался тромб. Что ж, подобное случается и в относительно молодом возрасте.

– А что спрашивала у вас Регина Гришина, когда позвонила?

– Бог мой, прошло три года! – воскликнул профессор Белянин. – И вдруг вечером звонок – она представилась и начала: профессор, я родственница мужа той дамы, которую вы вскрывали по просьбе ее брата…

– Стоп, а откуда она обо всем этом узнала?

– Понятия не имею. Вы спец-наглец, вы и узнавайте откуда. От верблюда! – Старик погрозил пальцем. – В морге разве что-то можно скрыть? Такое дело? Явно информация у нее из морга. Вопрос только, сколько она заплатила за нее.

– Логично. Браво, профессор, беру вас с собой в разведку. – Гектор одобрительно кивнул.

– Я возмутился и сказал, что она требует конфиденциальные сведения. Я швырнул трубку.

– Как и со мной утром. Вы вспыльчивы! Ну а что она?

– Через два дня позвонил мне старший сын. Ему пятьдесят, он старший менеджер в логистической железнодорожной компании…

– «Евро-Азия»?

– Вы и это знаете? У них в тот момент были большие сокращения. Сын в зоне риска. А у него семья, ипотека… Он мне позвонил – папа, со мной связалась Регина Федоровна Гришина, человек очень влиятельный в нашей фирме, и сказала, что выбор за тобой. Либо меня вышвыривают на улицу, либо повысят до начальника отдела таможенных операций… Она тебе перезвонит, папа, я тебя умоляю…

– Мы все поняли, профессор, – снова кротко утешила его Катя – старик уже проявлял признаки сильнейшего душевного волнения, и она за него тревожилась.

– Дело прошлое, Гидеон Израилевич. Регина Гришина на вас наехала, грубо говоря. – Гектор тоже поутих.

– Она перезвонила, спросила сразу – точно ли я уверен, что то была естественная смерть? Я подтвердил, сказал, что никаких следов ядов наши исследования не обнаружили. Тогда она настырно продолжила, мол, какие-то обычные лекарственные препараты в превышенных дозах не могли дать такой эффект? Я ответил отрицательно. И, судя по ее тону, она была недовольна моими выводами.

– То есть она хотела, чтобы вы заявили обратное – что Ксения Коробаева была убита? – уточнила Катя.

– Она так прямо не выражалась. Но смысл витал в воздухе. Я ее заверил, что это на сто процентов естественная смерть. Трагический случай.

Они поблагодарили старика, Катя – горячо, Гектор – рассеянно. Судя по его виду, он тоже был недоволен и вконец разочарован.

– Облом. – Он по привычке сунул руки в карманы брюк, расстегнув свой черный пиджак. – Такая нить-веревочка к Стасу Четвергову и… все сразу оборвалось. Мотив мощный мог быть. Увы, увы… А насчет корысти с его стороны…

– Дом-то на Арбате от него еще в молодости уплыл! Сто лет назад! – встрял капитан Блистанов.

– Лишенный наследства Четвергов… Сенечка, во-первых, он не наследник уже имущества Гришиной, а во-вторых, судя по его усадьбе, ему от жены-Кошелька столько осталось, что он половину Арбата может скупить легко. – Гектор покачал головой. – Корыстный мотив в отношении его вообще не работает. Так что придется нам пока с ним завязать. А вот куда нам податься…

– Гек, Арсений, помните, ночные звонки Регине Гришиной накануне ее гибели? – спросила Катя. – Из ее закрытого пустого дома на Арбате? Я подумала… если не принимать в расчет версию привидений, кто бы мог ей оттуда звонить? Пугать ее? Только та, у кого, возможно, есть запасные ключи. Та, кто там жила раньше. Невеста ее сына.

– Ирина Лифарь? – спросил Гектор. – Я, кстати, тоже об этом подумал. Синхронно мы с вами, Катя.

– В доме произошло самоубийство, а до этого с самой Лифарь что-то стряслось, и она угодила в Склифосовского, – перечислила Катя. – Но мы так до сих пор ничего об этом и не знаем.

– Ой, я совсем забыл! – воскликнул вдруг капитан Блистанов. – Я запросил в столичной полиции архивную компьютерную сводку за тот период с пометкой «Плотников переулок и отдел полиции по району Арбат». Мне утром, когда я на самокате катил, ребята из отдела «К» ее скинули. Сейчас глянем. – Он достал мобильный, открыл файл в почте. – Я не читал еще даже, увлекся расследованием Гектора Игоревича. Ох, да что же это…

– Ну, что там у тебя? – спросил Гектор.

– Не по самоубийству ее сына. Здесь написано – звонок в полицию из приемного покоя Склифосовского, куда была доставлена женщина по фамилии Лифарь Ирина Романовна с травмой руки и обширным кровотечением… в состоянии сильного наркотического опьянения.

– Отдел полиции по Старому Арбату в Кривоколенном? – спросил Гектор, выруливая на Садовое кольцо. – Едем туда, и ты, как начальник отдела полиции Полосатово, все сам сейчас выяснишь лично. Добьешься.

– Я матери моей начальнице звякну, help me again, mamotchka![8] – Капитан Арсений Блистанов потряс мобильным. – Ну и дело, час от часу не легче.

Глава 19. «Я видел это собственными глазами»

В Кривоколенном переулке Гектор демонстративно припарковался возле отдела полиции, располагавшегося в старом арбатском доме, небрежно прикрепив к стеклу какой-то бейдж. Правда, на дерзость никто и внимания не обратил – вокруг все как вымерло. Капитан Арсений Блистанов, скинув свой салатовый жилет, нырнул в «утробу органов», Гектор и Катя пошли в сторону Арбата.

Пыльный, неухоженный Старый Арбат давно утратил и свой свободолюбивый дух, и неформальный вид. Сувенирные магазины, бездарные патриотические граффити, немытые витрины, кафе. Много магазинов и ресторанов закрылось. От прежнего шума, веселой арбатской жизни – оркестров, уличных музыкантов, художников, рисовавших портреты прохожих, открытых допоздна баров, танцев на летних верандах, от раскованности, смеха, свободы, казалось, ничего не осталось.

– Невеста попала в Склиф с травмой руки и кровотечением, – помолчав, сказал Гектор. – Вены себе вскрыла девица, а? Похоже, что так. А потом и жених с собой покончил. Что-то мне все это не нравится, Катя. Как-то уж слишком много всего.

– У меня дело сразу вызвало странное чувство, едва я в доме на фотографии взглянула, – призналась Катя. – Неизвестность, дискомфорт и… опасность. Я только не пойму, откуда она исходит.

– Ладно, вместе разберемся. Не берите в голову.

Они добрели до «Старбакса». У него работала летняя веранда и кофе торговали навынос – прямо из дверей, не надо даже внутрь заходить. Гектор купил стаканчики кофе – ему упаковали их в картонные «гнездышки».

– Мятный капучино. – Он с ловкостью фокусника, держа коробку одной рукой, материализовал, словно из воздуха, два запасных картонных стакана и опустил в них стакан для Кати. – Смотрите, никто за него не брался, кроме меня. Нам с вами мятный капучино… По нашей традиции… А Полосатику макиато с сиропом, он сладкое любит, мальчишка.

Катя достала из сумки-шопера два зеленых яблока – те самые, протянула ему одно.

– Райский фрукт, сыгравший роль булавы! – Гектор подбросил яблоко в руке. – Мой маленький храбрый Давид, нокаутировавший урода Голиафа.

– Гек, вам все забава, а я тревожусь до сих пор. Те подонки, которым вы вчера почти ноги оторвали, они на вас еще доносы напишут!

– Пусть пишут. Свидетелей полно – в отличие от тех трех остальные – нормальные ребята, честные бойцы. Расскажут правду, как было. Вас никто из них не знает. Я вашего имени под пытками не назову. Так что все под контролем.

– У вас вечно все под контролем. – Катя откусила от яблока и велела себе: ладно, не будь занудой. С ним, видно, всегда так – ходит по самому краю.

Гектор остановился.

– А поменяться если? – Он потянулся к ее надкушенному яблоку, отдавая свое целое.

– Гек… Гек…

– Что? Ваше слаще. – Он забрал у нее яблоко, вручив свое, и откусил там, где она касалась губами.

Они стояли посреди арбатского переулка у строительного забора, затянутого сеткой. Гектор снова откусил от ее яблока. У него при этом был такой вид! Но, к счастью, к ним уже спешил Полосатик – капитан Блистанов, вытирая пухлой рукой пот со лба.

– Все! Добился! И звонить не потребовалось, – гордо оповестил он, выхватывая из протянутой Катей коробки свой кофе с сиропом. – Я раньше думал – в Арбатском отделении полиции только блатные сидят, по знакомству, потому что золотое дно вроде как, центр. Я зашел, сразу в кабинет к заму по оперативной части – он меня, коллегу, выслушал: я ему так и так, братан, зашиваюсь один в Полосатове, убийство раскрываю, опыта оперативного ноль. Выручи! Нужен архивный материал. А он мне – это долго, я сделаю, только надо архив, Петровку запрашивать. Я тот случай прекрасно помню, такое не забудешь. Я тебе свидетеля сейчас дам, он все видел тогда. Сейчас старлей их подъедет, он ему при мне позвонил, он здесь, в переулках, на маршруте с патрульными.

Катя наградила его двумя грушами. Он хрумкал их с аппетитом, запивая сладким макиато.

Не успели они допить кофе, возле них затормозила патрульная машина, из нее вышел старший лейтенант в форме – ровесник капитана Блистанова. Они поздоровались.

– Я вам расскажу, что видел своими собственными глазами, – объявил старлей, выслушав их вопросы. – Дело было в ночь на прошлое второе января. Новый год на Арбате – сами знаете какой бардак. Мы все дежурили, я на одном кофеине держался. Это я к тому, что в тот момент я тоже был малость не в себе. Устал зверски. Ехал по переулкам в патрульной машине, время было около двух ночи. И вдруг мне буквально под колеса бросается какой-то парень полуголый – в джинсах и босой, а это ж январь, температура минусовая, снег выпал! Я решил: наш арбатский обдолбанный – за дозой выскочил. Достал я наручники, вышел, а он мне вдруг орет: «Помогите! Ради бога помогите!» И тащит меня за рукав в особняк – тот самый, в Плотниковом переулке. Как выяснилось потом, его собственный дом оказался. Фамилия его была Гришин, звать Данилой. Мы вошли, он истерит, мчится по коридору, я за ним. Врубиться никак не могу, что к чему. А потом…

Они бежали по коридору, где пахло ремонтом и краской, мимо пустых комнат. Впереди – крепкая дубовая старая дверь.

– Она закрылась от меня! Заперлась изнутри! – крикнул Даниил Гришин старлею. – Скорее! Помогите открыть! Я сам выбить пытался, но я не могу.

– Кто там закрылся от вас? – спросил старлей.

– Ира… моя девушка… моя невеста.

– Вы с ней поссорились?

– Нет! Пожалуйста, скорее, ломайте дверь! Давайте вместе! Ира!! – Даниил заорал громко, колотя в дверь кулаками, затем ударил плечом. – Ирка, открой мне!!

Он сам был как безумный. Все это в тот миг старлею крайне не понравилось, и он строго спросил:

– Вы пили? Алкоголь? Ты что-то сам принимал?

– Пожалуйста! Не спрашивайте, сломайте дверь! Иначе будет поздно! – кричал Даниил.

– Немедленно откройте! Полиция! – Старлей постучал в дверь.

Никакого ответа. Лишь всхлип… или сдавленный стон…

Старлей примерился и ударил в дверь плечом – крепкая! Он ударил ногой – обычно это помогало, но не сейчас.

– Скорее! Стреляйте в замок! У вас же пистолет! – орал Гришин.

– А если я в вашу знакомую попаду? – Старлей достал табельный и рукояткой шарахнул по замку, а затем снова ногой в дверной косяк. Послышался треск.

Вдвоем с парнем они с разбега ударили в дверь плечом и…

Она поддалась, распахнулась – они едва не упали, влетев в зал, где не было ничего, кроме горы стройматериалов, лестницы-стремянки, старинной хрустальной люстры под потолком да круглого дубового стола.

За столом боком к ним на стуле сидела худая черноволосая женщина лет за тридцать в шелковом черном платье-комбинации. Она сидела в луже крови, стекавшей со стола, капавшей на пол.

В левой руке ее была пила.

И этой столярной пилой она словно автомат водила туда-сюда… туда-сюда, отпиливая на своей правой кисти пальцы.

Окровавленные обрубки – указательный и средний – валялись на столе. На глазах потерявшего дар речи полицейского женщина пилила свой безымянный палец с помолвочным кольцом…

Старлей и жених бросились к ней.

Она обернулась. Старлею показалось, что перед ним слепая – таким темным, пустым, отрешенным был взгляд ее черных глаз, затуманенных дикой болью…

Они все молчали, потрясенные рассказом.

– Я сам у нее отнял пилу, – тихо продолжал старлей. – Парень ее, этот Гришин, он чуть в обморок не хлопнулся. От него было мало толку. Я с ней сам боролся, вырывая пилу, она не отдавала, хватка такая сильная, цепкая, а она ведь уже много крови потеряла. И она не кричала, понимаете? Какая боль адская… Но она не кричала сначала… Я снял свой ремень, стянул ей предплечье. Сдернул свою рубашку форменную и замотал ей кисть. Я схватил ее на руки и потащил в свою машину патрульную. Парень за мной волочился, я ему крикнул, чтобы куртки взял, обувь, мороз же… Рванули в Склифосовского. И в машине она словно от шока очнулась. Начала так орать от боли… В Склифе ее сразу забрали в хирургию. Я все пытался добиться от ее жениха – что случилось? А он мне – вы сами видели, вы свидетель. Она заперлась в зале и отпилила себе руку. Дежурный врач-хирург мне подтвердил – акт членовредительства. Они сами были в шоке – врачи, сделали ей экспресс-анализ на наркоту.

– И какой был результат? – спросил Гектор.

– Кокс… кокаин в ее крови обнаружили. И доза приличная. А пальцы ей ведь в Склифе так и не пришили. Неоперабельно было уже. Только мизинец удалось спасти. А до большого она сама с пилой не добралась.

Глава 20. Пила

Старлей и замначальника отдела по оперативной части снабдили капитана Блистанова адресами Ирины Лифарь, найдя их в собственной компьютерной базе происшествий. Замначальника пообещал запросить в архиве и прислать материал по суициду. Сам он ничего конкретного о тех событиях не помнил, старлей тоже. По компьютерной базе установили дату самоубийства сына Гришиной. Он покончил с собой спустя три месяца после трагедии с пилой.

Услышанное потрясло Катю, но она изо всех сил пыталась не показать Гектору свой страх и растерянность. Нельзя паниковать и распускаться, ты же сама попросила его о помощи, хотя он и появился так внезапно в Полосатове, тайно следуя за тобой… Однако ощущение пока еще невидимой, но грозной опасности в душе лишь нарастало. Капитан Блистанов тоже, казалось, растерял свою жизнерадостность. Вид имел точно мешком прибитый. И только Гектор выглядел спокойным, до предела собранным и сосредоточенным.

– Два адреса Лифарь – ее фотосалона, что на Ленинском проспекте, и места проживания – Красногорск, 17-й микрорайон, – объявил он. – До Красногорска долго ехать. До Ленинского ближе. Предлагаю сейчас прямо туда.

– Гек, вы думаете, она работает, фотографирует клиентов после такой травмы? – усомнилась Катя.

– Прошло больше полутора лет. Есть-пить ей надо? Жених ее повесился, особняк от нее уплыл. – Гектор крутил руль, сворачивая в паутину арбатских переулков к Садовому кольцу, к Зубовской. – Давайте проверим сначала адрес фотосалона.

– Сама себе руку пилой, – прошелестел с заднего сиденья капитан Блистанов. – Да что же это? Под коксом, что ли, она была, себя не помнила в трансе? Так мой папик-актер под коксом на сцене играл, как мне мать моя начальница рассказывала. В «Свадьбе Кречинского» публику до экстаза доводил. Мать к нему перед спектаклем, бывало, приедет, всю его гримерку в Малом театре обыщет. А у него серьга была в ухе с секретом, мода тогдашняя. А в сережке кокс.

– Знаете, что меня больше всего удивило в доме Регины Гришиной? – спросил Гектор вдруг.

– Фотографии? Портрет? – Перед глазами Кати возник художественный снимок юноши с вороном. А затем страшное видение – женщина без лица с пилой в луже крови.

– Нет. То, что в доме матери я не нашел комнаты сына. – Гектор повернул на Ленинский проспект, прибавил скорость. – Все свидетели утверждали, что Регина Гришина обожала парня, но его комната в ее доме отсутствует – на втором этаже ее спальня, ванная, гардеробная и ее кабинет. Внизу гостиная, кухня, терраса.

– Но сын жил в особняке на Арбате, – возразила Катя.

– Особняк пуст, мы сами видели заброшенный ремонт. Там ни мебели, ни шмоток. Кстати, вещи, одежда сына в гардеробной были, я видел: куртки, джинсы, обувь мужская, даже доска для скейтборда. А вот комнаты нет. Скажете – она могла его комнату под офис переделать? Но матери обычно трепетно хранят все, что связано с обожаемыми детьми. Всю обстановку. Когда Гришина купила участок в Полосатове и построила коттедж, парню исполнилось лет шестнадцать. У меня такое чувство, что его комнаты, его личного пространства там не было никогда. С самого начала.

– Что вы хотите этим сказать, Гек? – Катя корила себя – занялась фотографиями тогда, а важных вещей, нестыковок в доме и не заметила даже!

– А то, что в доме в Полосатове всего одна большая спальня.

Катя умолкла. Вспоминала дом, как она одна бродила на втором этаже… Фотогравюра голой женщины с веером и ящером у ее ног… Встроенный шкаф, который Регина Гришина запирала на ключ от домработницы, где они обнаружили ее дорогие сумки и тот фрагмент кожи пресмыкающегося. Это ли она прятала от своей домработницы-филиппинки?

А что еще они тогда не спросили у домработницы Карлы?

Катя достала мобильный и позвонила на номер филиппинки, включив громкую связь.

– Алло, Карла, здравствуйте, помните меня? – спросила она по-английски, когда домработница ответила, явно струсив – зачем полиция опять ей звонит? – Вы ведь почти четыре года работали у Гришиной, да? Вы застали время, когда ее сын жил с ней, а не на Арбате?

– Конечно! Сначала он жил с мадам. Потом уехал, когда познакомился с той своей женщиной.

– С невестой, которая вас выгнала, заподозрив, что вы шпионите за ними по приказу мадам?

– Да, я вам говорила об этом. – Домработница Карла совсем встревожилась. – Но я не шпион!

– Нет, нет, не волнуйтесь. Скажите, а в комнате сына вы убирались?

Пауза.

– Я убиралась в спальне, – ответила Карла. – И всюду. В ванной, в туалете. На кухне.

– Сын не имел своей комнаты?

– Ему принадлежал весь дом, – ответила домработница Карла. – А спали они ночью в постели мадам. Вместе. Я сразу догадалась. Только вида не подавала.

– У меня еще один вопрос к вам. В доме вы видели фигурку одалиски? – спросила Катя. – Маленькая статуэтка.

– Из глины? Дешевая, – ответила Карла. – Она стояла в спальне мадам на комоде.

Катя поблагодарила домработницу и отключилась. Гектор и капитан Блистанов переглянулись. Они все слышали и поняли. Катя подумала, как хорошо, когда твои друзья знают языки, как это жизнь облегчает!

– Кстати, насчет одалиски, – встрепенулся Блистанов. – Я ее вечером матери моей начальнице отдал – так ведь официальным путем экспертизы не дождешься неделю, а мать обещала помощника послать в экспертное управление, чтобы сразу проверили. Я, пока опера в Арбатском ждал, глянул, они мне предварительный отчет скинули по электронке – фигурка из раскрашенной глины, винтаж. Сделана в начале прошлого века. Кустарное изделие народных промыслов. Место – предположительно Ближний Восток. Никакой художественной ценности не представляет. Они сложили фрагменты-осколки – вот смотрите фото. А я вечером, как вы уехали, сидел в отделе в Полосатове и решил скрины себе сделать всех фотографий зловещих. Если сравнить совмещенные осколки фигурки и фото афиши с одалиской, получается очень похоже.

Он вывел на экран мобильного обе фотографии и протянул телефон Кате. Гектор тоже глянул.

– Есть сходство, но смутное, – заметила Катя. – Однако теперь мы знаем, что фигурка одалиски принадлежала Гришиной, именно из ее спальни убийца забрал ее и разбил в лесу. То есть он заходил в дом. Гек, вы были правы… С этим все ясно. Но вот слова Карлы насчет отношений матери и сына… даже не знаю, что сказать…

– Сейчас и это проясним. Мы уже приехали. – Гектор свернул с Ленинского проспекта на съезд к Третьему кольцу и через две минуты затормозил у стеклянного здания в стиле семидесятых годов с пристройкой из стекла, похожей на магазин.

Они вышли. Катя поняла, что перед ними Нескучный сад – та его часть у Ленинского проспекта и Академии наук, куда она в своих пробежках не добиралась.

Гектор направился прямо к одноэтажной пристройке-стекляшке. Окна-стены изнутри были наглухо закрыты промышленными стальными жалюзи, нельзя рассмотреть, что внутри. Дверь сбоку выглядела как монолит – крепкая, стальная. Над ней вилась неоновая вывеска «Фотосалон «ИраЭль». В закатном свете августовских сумерек неоновая вывеска мерцала багрянцем. Стеклянное здание пестрело объявлениями об аренде в пыльных окнах – по виду явно старый НИИ, перепланированный в офисный центр. На стоянке всего несколько машин. Перед фотосалоном припаркован старый белый «Мурано», тронутый коррозией.

Гектор нажал на кнопку звонка.

Динь-дон в переговорнике.

– Кто?

– Полиция.

– Мы закрыты.

– Я сказал – полиция. Откройте!

Дверь приоткрылась.

На пороге – крепко сбитая невзрачная женщина лет сорока в серой растянутой футболке и мешковатых брюках карго, в модных вьетнамках. На сгибе локтя – бинт. Лицо без косметики, с резкими чертами, некрасивое. Стрижка ежиком.

Катя поняла, что перед ними не Ирина Лифарь. Вряд ли юный красавец-блондин с портрета влюбился бы в такую мужланку. Она ощутила сладковатый дурманящий запах, он словно окутывал незнакомку.

– Что вам надо? Мы закрыты. Не работаем.

– Полиция. По делу об убийстве известной вам Регины Гришиной. – Капитан Блистанов сунулся в дверь. – Вы кто? Как ваша фамилия?

– Куда лезешь, мелкий? – Женщина сразу грубо, мощно рванула дверь на себя. – Мы на карантине. В самоизоляции.

– Эльга, кто там еще?

Голос женский хрипловатый.

– Ментов принесло. Они говорят – ОНА сдохла!

За спиной мужланки возник силуэт. Фигура на пороге, цепляющаяся рукой за косяк двери, ведущей в фотомастерскую… В сумраке Катя не смогла разглядеть лица. Зато увидела другое – закатный луч, пробившийся сквозь жалюзи, высветил на фоне дверного косяка женскую руку, кисть, похожую видом на клешню насекомого. На кисти имелось лишь два пальца – мизинец и большой. От прочих остались обрубки первой фаланги.

– Мы в самоизоляции, – объявила Эльга и с грохотом захлопнула стальную дверь фотосалона, едва не прищемив капитану Блистанову нос.

Гектор сразу повернул к машине, открыл багажник, расстегнул молнию армейского баула и вынул что-то из кармашка, затем достал ноутбук, водрузил его на баул. Закрывая багажник, он нагнулся, словно проверяя колесо, и прилепил маленький черный предмет к столбу металлической ограды газона прямо напротив двери фотосалона. Когда они вырулили со стоянки, он проделал то же самое на выезде на Ленинский проспект – прикрепил нечто к фонарному столбу у самой дороги.

– Беспроводные камеры на магните, вожу с собой с момента, как мы побывали в доме чудес в Полосатове. Вот и пригодились, – пояснил он Кате, открывая ноутбук и настраивая программу. – Солгала нам тетка насчет карантина. Отшила, как и прочие. Но здесь ситуация иная – от нее травой за версту несет. Канабисом.

– Я почувствовала запах, но про марихуану как-то не подумала. – Катя наблюдала, как он работает с программой камер слежения. Кого-кого, а уж Гектора такому учить не надо!

– Ни разу не пробовали травку? – Он подмигнул ей. – Могу лишь сказать – мо-ло-дец! Насчет хмурой бабы – судя по всему, она и есть та подруга, которая устроила хайп на похоронах. Ее Эльга зовут – а фирма их «ИраЭль», они компаньонки. Мы, конечно, можем поцеловать замок их двери и ретироваться, но я что-то не хочу. А если мы немножко подождем, погуляем, воздухом в Нескучном саду подышим, поужинаем, наконец, на природе? Где травка, обычно там и все остальное. Учитывая следы кокса в крови Лифарь… А дело у нас к вечеру. За наркотой люд обычно к ночи отправляется, как в сказке – варкалось, хливкие шорьки пырялись по мове. Он настроил программу и положил открытый ноутбук на заднее сиденье рядом с Блистановым.

Тот сразу вперился в комп, словно в новую игрушку, цокал языком восхищенно.

Гектор нажал на газ – визг тормозов. Они рванули с места. Куда?

А в фотосалоне «ИраЭль» беспалая женщина Ирина Лифарь, шаркая шлепанцами по бетонному полу лофта, где в свете софитов проводились фотосессии в декорациях, добрела до кожаного дивана и рухнула на него ничком.

Вспомнила, как все это: любовь, страсть, кошмар, страх, боль – вошло в ее жизнь.

Для страсти не нужны месяцы и годы, не нужны порой и дни. Страсть вспыхивает разом, в единый миг, рожденная взглядом и трепетом плоти. Она разрушает не только прошлое, но и будущее. А любовь, помешанная на страсти, становится наваждением и болезнью – мучительной, сладкой, испепеляющей, гибельной… Любовь властно стучится в сердце, где до этого гнездились лишь одиночество, апатия, усталость и безразличие. В душу, где царил кокаин… Из какого сора порой вырастает любовь, страсть? Из ошметков прошлой жизни, болезненного опыта, цинизма, злости, наркотиков, отрешенности, пустоты… И подобно пламени, любовь сжигает обрывки прошлого, однако не дарит взамен радости, не несет новый свет жизни и счастья, а превращается в угли, что жгут и тело, и дух… А потом становится пеплом…

Ирина Лифарь, скорчившись на диване, засунув в рот покалеченную руку, чтобы не выть, не рыдать, не кричать от горя, вспоминала страсть и кошмар всей своей жизни – парня по имени Даниил.

«О, зачем тебя назвали Даниилом… Все мне снится, что тебя терзают львы…»[9]

Параллельная реальность – за окнами фотосалона осень, сладкий ноябрь. Они с Даниилом в этом самом зале стоят друг против друга. Его мать Регина переодевается в фотогримерке. Костюмная фотосессия, где она предстала перед камерой в образе одалиски с попугаем, только что завершена. Софиты погашены. В руках Даниила клетка, и попугай в ней качается на качелях, издавая пронзительные злые крики.

В четвертый раз она встречается с Даниилом. Он каждый раз приезжает с матерью, играет при ней роль шофера. Первая встреча – обычная, клиентская: Регина узнала об их фотосалоне в «Инстаграме». Ей надо сделать две хорошие фотографии для календаря РЖД, такой у них «стрим» в компании – лучших сотрудников на глянцевую обложку. Вместе они тогда сразу отправились выбирать городскую натуру – остановились на небоскребах Сити и высотке на Красных Воротах в качестве фона.

Две фотосессии прошли в течение недели. Все это время она, Ирина Лифарь, видела, как Даниил… как он меняется, как он смотрит на нее. Не отрывает глаз…

Светловолосый принц из «Дюны». Так она обозначила его для себя сначала. В свои двадцать шесть он выглядел совсем юным.

Несмотря на то что последние три года она, Ирина Лифарь, вообще не имела связей с мужчинами, заменив секс кокаином и амфетаминами, она ловила себя на грешной и распутной мысли, что хотела бы увидеть красавчика голым. И сделать с ним совершенно особую откровенную фотосессию. Приколоться…

Итак… Они впервые наедине. Мать-одалиска переодевается, и чадо ее расхрабрилось. Даниил указывает на фотопостеры, что украшают стену мастерской.

– Это что?

– Губы.

– А это?

– Соски. Грудь. Мои работы к «Городу женщин» Феллини. Смотрел кино, пацанчик? – Ирина Лифарь достает из мраморного стакана самокрутку с травой, щелкает зажигалкой и пускает дым канабиса прямо ему – на, вдыхай меня!

– Нет. – Он не отрывает от нее взора, его голубые глаза горят.

– Только в компьютер свой зыришь, да? – Она снова пускает дурманящий дым ему в ноздри.

– Нет. И я не пацанчик. Это ты похожа на мальчика, как на полотнах Караваджо.

– О, образованный. – Ирина Лифарь усмехается. – Богатенький образованный детка. Красивенький какой…

– А это что? – Он указывает на третий фотопостер.

– Вагина. Знаешь, что это такое?

– Знаю. – Он наклоняется, ставит клетку с попугаем на пол и делает к ней шаг.

– В учебнике по биологии прочел, птичник-ботаник?

– Нет, имею личный опыт.

– Пацанчик… а не рано еще тебе?

– В самый раз, Андрогинка.

– Как… как ты меня назвал?

– Как слышала, Андрогинка… Моя королева… Как же ты красива сейчас… Даже представить не мог себе, что есть такие, как ты! – Он… этот светловолосый юнец, что моложе ее на целую жизнь, столь сдержанный с виду, даже робкий, лощеный маменькин сынок, внезапно хватает ее в объятия, запуская пальцы в ее темные короткие кудрявые волосы и… впивается поцелуем ей в губы.

В тот миг ее впервые посещает мысль, что с головой у него явно не все в порядке. Но… он целуется так страстно, так сладко, он уже завладевает ею, ее телом, ласкает ей языком шею, ключицы, поднимает подол ее черной хлопковой рубашки, целует живот, падая перед ней на колени, стягивает вниз ее широкие брюки, покрывая поцелуями черный, изящно подбритый треугольник и ее бедра…

– Даня! Я готова, можем ехать! – зычный голос его матери из гримерки.

Они буквально отпрыгивают друг от друга. Они тяжело дышат. Она хочет что-то ответить богатой дуре-клиентке. Но Даниил снова по-мужски властно притягивает ее к себе, буквально задушив новым поцелуем, сует ей руку между ног, гладит, ласкает…

Конечно, он шизофреник. И при этом сексуально озабоченный! Но его дикие, почти животные… первобытные порывы внезапно возбуждают ее до такой степени, что она не может оттолкнуть его, она вся отдается его ласкам, его губам, его натиску.

Когда Регина, его мать, выходит в зал, они встречают ее со спокойным, безмятежным видом бывалых любовников, обреченных лгать и лавировать. А прошло-то всего каких-то пятнадцать минут!

Вместе, втроем, они долго придирчиво рассматривают на компьютере снимки одалиски. В тот момент Ирина Лифарь лишь молча дивится выбору своей требовательной клиентки. Впрочем, в костюмных фотосессиях чего только не встретишь сейчас – каких фантазий, каких тайных извращений!

Закончив отбор, наотрез отказавшись от фильтров и фотошопа, мать забирает свое чадо, и они уезжают.

Ирина Лифарь поздно вечером закрывает салон – звонит Эльге, та в Питере, шабашит со съемочной группой, деньги им нужны, и она подрабатывает.

Звонок в переговорник – динь-дон.

Еще не открыв, она, Ирина, уже знает, кто это.

Даниил стоит на пороге с букетом белых роз.

Он снова набрасывается на нее, как дикарь, и они начинают целоваться.

Занимаются любовью и под Губами. И под Сосками. И под Вагиной – на полу, у стены, у окна.

– Мамочка тебя дома не хватится? – спрашивает Ирина, переводя дух, затягиваясь травой и давая ему тоже попробовать самокрутку.

– Я от нее ушел. Теперь моя женщина – ты. Моя королева, жизнь моя. Любовь моя вечная. Мы с тобой скоро поженимся, да?

Ей опять кажется, что она связалась с безумцем. Разве их поколение, что выросло на вселенной Marvel и компьютерных играх, знает такие любовные слова? И она спрашивает:

– А у тебя с головой все в порядке, пацанчик мой?

– Нет, – признается он честно. – Я особенный. Я, возможно, тоже Четвертый. Я тебе расскажу. Ты поймешь.

Он остается с ней. Он забирает у матери ключи от арбатского особняка и перевозит туда Ирину Лифарь. Они живут вместе и строят планы на будущее. Он тратит на нее деньги с кредитки, а затем весь наличный кеш из банка, успев до того, как мать заблокирует карту. Они подают заявление в загс. В постели он неистов, ненасытен. Юный самец, дорвавшийся до самки в сезон спаривания. Она кричит от блаженства, стонет в его объятиях. Она покупает в аптеке тесты на беременность и постоянно их проверяет, уже не надеясь на противозачаточные. В ослеплении вожделения она доходит до того, что уже готова сама разделить с ним свое туманное будущее. Он подчиняет ее плотски, и она уже страшится его потерять. Ночь за ночью после секса он рассказывает ей такие вещи, что ее убежденность в его психозе, в его больной голове лишь крепнет. Но потом, после бесед и бреда, они занимаются любовью – опять, и опять, и опять…

И все меркнет перед ненасытностью их сердец, бьющихся в унисон, перед хищным обоюдным зовом их плоти.

В дурмане канабиса, а затем и кокса, и метамфетаминов…

Все, все меркнет, уходит дымом под высокий арбатский потолок…

Ее неверие…

Ее врожденный скепсис…

Ее опасения…

Инстинкт самосохранения…

И доводы разума…

Гектор свернул с дороги и заехал прямо в Нескучный сад. Уже стемнело. Кате показалось, что они не в парке, а в дремучем лесу – даже гула машин, сплошным вечерним потоком едущих по Ленинскому проспекту, здесь не слышно! Среди чащи стояла скамейка, дальше – кованый мостик через глубокий овраг. Гектор положил свой ноутбук на скамейку, достал мощный армейский фонарь, осветил их бивак. Снял свой пиджак и, как в прошлый раз, укутал Катю, из армейского баула достал коробки и два термоса.

– Поужинаем, – предложил он. – Торопился утром… старуха моя горничная сама мне насовала в сумку всего, сейчас глянем. – Он открыл коробки. Там – аккуратные бутерброды с ветчиной, с жареным мясом, с омлетом.

– Супер! – Капитан Блистанов сразу потянулся к еде. – А то я на краю голодного обморока. А круто! Увидят в Нескучном наш фонарь, подумают – бомжи у костерка! А потом – бац! «Гелендваген»! А это мы в засаде так сидим! Гектор Игоревич, а программа-то у вас зависает, надо перезагрузить. Я вам скачаю виджет новый. Контрафакт!

– Мерси, Сеня… Хотя учти, камеры – это незаконно. Только для служебного пользования информация. Катя, если мясо не хотите, вот здесь овощи нарезанные. И ягодки. – Гектор протянул Кате, севшей барыней на скамейку, коробочку с клубникой и малиной. – Вчера вечером в супермаркете специально для вас купил, все вымыл утром сам, каждую ягодку тщательно…

– Гек, спасибо, но я… после того, что мы на Арбате услышали… после пилы… я не могу. Никак… Не лезет… Я не голодная. – Катя улыбнулась через силу. – Чаю налейте мне лучше, вашего мате сирийского.

Гектор налил ей чаю из термоса в крышку. Затем он наклонился и крепко взял ее за обе руки.

– Мало ли что бывает в жизни. С чем приходится сталкиваться. Такое порой видишь, узнаешь. Но ресурсы наши внутренние беречь надо, подпитывать. Учиться разграничивать эмоции и реальность. Есть человеку необходимо в любых условиях, чтобы думать, решать поставленные задачи, бороться и побеждать. Надо контролировать нервы. Превозмогать отчаяние, страх, брезгливость. Не ослаблять свой дух. Но чтобы поддерживать огонь, Катя, нужно топливо.

– Гектор Игоревич, а в Сирии вы сами в пустыне, на секретной операции по ликвидации игиловца-бородача, террориста сутками без еды обходились. В Сети френды обсуждали – в пищу годится все, что ползает и летает. Протеин, белок. И змеи, да? И скорпионы? – Полосатик-Блистанов с аппетитом жевал бутерброд.

– Я тебя самого сейчас ликвидирую и закопаю. Ты чего болтаешь? – Гектор обернулся. – Она и так не ест, а ты еще лезешь со всякой дрянью. Какие змеи? Какой протеин?

Он выпрямился.

– Ладно. Тогда по-другому. Катя, мы друзья с вами?

– Да, Гек. – Катя отсалютовала ему стаканом мате.

– Ради меня.

Катя взяла коробку с ягодами. И бутерброд с ветчиной.

В серых глазах Гектора вспыхнули яркие искры – Катя видела, он рад, он доволен. Окрыленный, он снова начал «расходиться» все больше, все круче. Хлопнул залпом стакан с чаем, глянул в комп. Откусил половину бутерброда с мясом.

– Время работы фотосалона давно закончилось, ни в какой Красногорск никто не двинул, дамы остались на ночь в мастерской, – объявил он, следя за картинками с обеих камер. – Подождем еще. Если ничего не произойдет, то я сам к ним вернусь, вскрою, как банку с кильками, обеих. Дверь на замке – так у них окна-стены из стекла. Разве для нас это преграда?

Катя достала мобильный и позвонила шефу пресс-службы. Вечерний отчет о проделанной работе. Коротко проинформировала его, что дело запутывается все больше и больше и что она сидит в Полосатове и дальше. Шеф одобрил и в свою очередь сообщил ей важную новость – адрес Захара Резинова, уволенного из органов мужа сестры Регины Гришиной. Катя в прошлом имейле просила узнать его через министерский отдел кадров и управление собственной безопасности.

Она продиктовала адрес Гектору и Блистанову.

– Замечательно, – похвалил Гектор. – Я номер анонимного звонаря сразу пробил, но он зарегистрирован на их прежний гатчинский адрес. Резинов уволен из полиции по порочащим честь мундира основаниям. Мы их с супружницей навестим в самом скором времени.

– И тоже вскроем, как банки с кильками! – Блистанов отправил в рот четвертый бутерброд. – Как вы на деда-профессора сегодня нагнали страха.

– Дедок не испугался, он разозлился на меня не на шутку. И в запальчивости за полчаса выдал нам максимум информации по делу. Так бы мы с ним тянули канитель – конфиденциальные медицинские сведения… А в раздражении старческом он проболтался. Такой психологический прием, Сеня. Специальный. Я тебе потом и другие покажу со временем… позже…

Гектор снова заглянул в комп и…

Быстро сгреб в охапку все со скамейки в армейский баул, забросил его в багажник. Вручил Блистанову открытый ноутбук.

– Загружаемся! Пошла движуха у нас.

Катя с ягодной коробкой и стаканом мате, не помня себя, плюхнулась на сиденье. Гектор включил фары, развернулся на месте и погнал на огромной скорости назад к Ленинскому проспекту.

– Вторая камера, увеличь мне картинку, – приказал он Блистанову.

Тот сделал – Гектор глянул через плечо и… на полной скорости свернул на тихую безлюдную улицу Сергея Капицы.

– Доедайте ягодки, Катя, спокойно. – Он указал подбородком вперед. – Вон корыто их маячит… А мы пока не торопимся.

Катя увидела в конце улицы-аллеи красные габаритные огни. Справа вдалеке высилось подсвеченное огнями здание Академии наук, слева Нескучный сад, похожий в ночи на глухую черную чащу. Она забросила последние ягоды малины в рот, допила в спешке чай. Гектор погасил фары.

Тьма…

Старый белый «Мурано» остановился в конце улицы Капицы, с перекрестка из парка к нему вплотную подъехала вторая машина. Миг – и они разминулись. Вторая машина тенью растаяла в ночи, словно ее и не было никогда. «Мурано» начал разворачиваться на узкой улице и…

Гектор включил дальний свет, ослепляя водителя «Мурано», дал газа – они на полной скорости промчались по темной улице – в лоб, навстречу «Мурано», который, заметив их, начал неуклюже подавать назад и разворачиваться обратно.

«Гелендваген» боком затормозил у самого его капота.

С водительского сиденья в свете фар выпрыгнул человек и бросился стремглав прямо в чащу.

Гектор, Катя, Блистанов тоже выскочили наружу. Гектор ринулся в погоню, Катя следом за ним – недаром она столько выходных бегала здесь, в Нескучном саду! Толстяк Полосатик сразу безнадежно отстал. На какой-то момент быстроногая Катя даже обогнала крупногабаритного Гектора! Она летела через парк – в свете редких парковых фонарей темная тень убегавшего от них мелькала среди деревьев, ныряла в кусты.

Катя рванула за тенью изо всех сил – нагнала, схватила сзади за куртку цвета хаки. Убегавший развернулся – лицо возникло в круглом пятне света армейского фонаря в руках подбегавшего к ним Гектора. Это была Эльга. Она с воплем ярости швырнула какой-то пакет на землю, размахнулась, пытаясь ударить поймавшую ее за куртку Катю кулаком в лицо. Но подоспевший Гектор схватил ее за запястье. Нет, он не вывернул Эльге руку, не ударил ее. Сжимая ее запястье, он большим пальцем надавил ей в треугольник между ее собственным большим и указательным пальцем. И она сразу обмякла, заскулив, даже не пытаясь вырваться, осела, как сноп, на землю.

Рука ее повисла как плеть. Однако невзрачное лицо, мокрое от пота, излучало ненависть.

– Подонок! Мент! Ты чего мне с рукой сделал?! – заорала она. – Я тебя за это по судам затаскаю!

– Временное онемение. Отойдет. – Гектор ногой поддел пакет, который она сбросила.

Из него посыпались прозрачные кулечки с порошком и таблетками.

– Так я и думал – полный набор. Метамфетамины… Чего прикупила? А это что у нас? Привет из Сирии? И до столицы гостинцы доехали? – Гектор ногой наступил на пакетик с таблетками, раздавливая его. – Для себя и для подружки? Уже не девочки ведь, взрослые бабы… А если рожать потом?

– Издеваешься? – Эльга выбросила вперед здоровую руку, показывая им средний палец. – А это видели? Нотации еще будут мне читать.

– Ключи от особняка Регины Гришиной на Арбате у твоей подруги сохранились? – спросил Гектор, наклоняясь и поднимая с земли несколько пакетиков.

– Что? Какие еще ключи?

– Дубликат.

– Да пошел ты со своими вопросами, мент!

– Я не мент, – сказал Гектор. – На колеса мне твои плевать. Хочешь товар назад получить? Отдам. Поменяешься со мной? Вся радуга наркоты обратно твоя за правдивые ответы на вопросы. Кисть помассируй, быстрее пройдет онемение.

Эльга смотрела на них. Ее глаза горели, как у кошки. Потом взгляд ее словно затуманился.

– Убери фонарь, – попросила она хрипло, начала массировать руку. – И дай мне… дай мне вон то… это мои лекарства. В конце концов, ты же просто спрашиваешь?

– Угу. Просто спрашиваю. – Гектор бросил ей пакетик с порошком. – Продолжаем разговор.

Эльга открыла пакетик и прижала его к ноздрям, вдыхая. Потное лицо ее исказила гримаса – блаженство, слабость…

– А как ваша фамилия? – выпалил, задыхаясь от бега, только подоспевший капитан Блистанов.

– Хохлова… Ольга.

– В ночь на четверг кто из вас был в доме на Арбате? Ты или подруга? – спросил Гектор, показывая Эльге пакетик с таблетками. – Кто звонил из вас Гришиной оттуда?

– Мы… я… то есть она. Ирка в дикой депрессии. – Эльгу уже слегка вело от порошка. – Я решила ее встряхнуть. Она вдруг через столько времени вспомнила и захотела забрать портрет. Я сказала – лучше ночью, а то мало ли, дом-то теперь чужой. Когда мы приехали, она совсем расклеилась. Воспоминания тяжелые… А в три ночи даже на Арбате дозу не особо достанешь. Я ее иначе решила взбодрить – давай звякнем старой стерве, напугаем ее ночью. Я позвонила, Регина проснулась и начала названивать сама. Телефонный звонок в ночи все верещал… Как я и думала – решила, наверное, что это он… сынок ее, дебил, с того света к ней пришел посчитаться.

– Ночью вы были в доме на Арбате, а днем в четверг поехали в Полосатово, тайно проникли на участок Гришиной и убили ее. Давай колись, Оля, как убивали, – сказал Гектор.

Даже под воздействием наркотика Эльга восприняла обвинение в убийстве «крайне негативно», как констатировал впоследствии капитан Блистанов. Она отпрянула, рассыпала порошок из пакетика и начала щепоткой судорожно собирать его с земли и заталкивать в ноздри – прямо с мусором.

– Да вы что?! Никого я не убивала! Вы больные? Я ничего такого… просто решила Ирку встряхнуть, попугать суку старую. Я никого не убивала!

– А подруга? – Гектор наклонился и протянул Эльге на ладони пакетик.

– Я… я не знаю. Я только за себя отвечаю. Я ничего не делала. – Она хищно схватила пакет с таблетками.

– В четверг ты была вместе с Ириной?

– Нет. Она брала машину и уезжала днем.

– Куда?

– За расходными материалами: фильтрами световыми, бумагой для печати.

– Все купила?

– Нет. Сказала, не нашла и половины. Ей водить машину с рукой ее трудно.

– А по интернету нельзя было заказать? – встрял капитан Блистанов.

– Почему парень покончил с собой? Причина. – Гектор протягивал наркоманке Эльге следующий пакетик.

– Это вы бы у мамаши его спросили.

– Она мертва. Твои соображения. Ты же его не переваривала, судя по всему, да, Оля?

– Конченый шизоид он был! Но на Ирку как кокс действовал, как героин! Влюбил ее в себя. Она все забыла ради него. Бизнес по боку, меня с глаз прочь… Творчеством не занималась. Никого не фотографировала, раньше горела работой – в скольких выставках участвовала, а как появился Данила-Даниэль, все, все пошло прахом! Снимала только его – как он ее имеет в койке в разных позах. Помешались они оба друг на друге.

– Мы видели работы вашей подруги, – осторожно заметила Катя. – На обоих портретах парень с воронами. Что они означают? Она вам не говорила?

– Ее сами спросите. Я спрашивала… она – у тебя глаза есть, так смотри… На одном портрете он с ней…

– С кем? – Катя ощутила тревогу внутри.

– С матерью.

– На том, где он с вороном? Мать в образе птицы?

Эльга глянула на нее и разорвала пакетик с таблетками, закинула колеса в рот.

– А на втором, который остался в арбатском доме – где он стоит спиной в воде голый и четыре ворона на его руках сидят. Это что?

– Ира его изобразила с матерью и теми, другими.

– Какими другими? – спросил Гектор озадаченно.

– Которые были прежде… ну, до его мамаши… Две ведьмы – вороны. А четвертый ворон – он сам. Аллегория.

Катя слушала очень внимательно… вроде как наркотический бред женщины, художницы, фотографа, принявшей уже солидную дозу.

– Так отчего парень вскрыл себе вены, а потом повесился? – спросил Гектор, бросая ей очередной пакетик как подачку.

– Сами догадайтесь. – Эльга ухмыльнулась. Она была уже под кайфом. – Если вы такие умные. И крутые.

– В тот момент Ирина Лифарь находилась с ним в доме?

– Нет. Она в Четвертой градской больнице лежала с рукой, в отделении травматологии кисти. Красавчик сам ее туда запихнул по коммерческой линии. Надеялся, наверное, что ей сделают протез пальцев. Ирки не было. А вот мамаша его, ведьма, явилась туда.

– Почему ваша подруга покалечила себе руку? – тихо спросила Катя. – Что ее заставило схватиться за пилу?

– Не что, а кто лучше спросите. Вы меня тут уже два часа мордуете в лесу… а сказать вам, чего я с нариками якшаюсь? Все ради нее ведь! Ирку уже обычные обезболивающие таблетки не берут. Она по ночам порой орет, зубами скрипит – чувствует боль в руке. В пальцах, которых больше нет! А кто в этом виноват?!

– Даниил? Он как-то был к этому причастен? Он ее спровоцировал на членовредительство? Они поссорились? Приняли наркотики и между ними вспыхнула ссора? Он хотел ее бросить? Она так поступила из-за него? – Катя спрашивала быстро, словно сама себя в чем-то убеждала.

– Ничего она не делала! – крикнула Эльга так громко, что парк, казалось, очнулся от ночной дремоты.

– То есть как? Есть независимый свидетель – он видел, как она увечила себе руку пилой, – сказал Гектор.

– Это не она. – Эльга закрыла глаза, словно внезапно обессилела. – Эй, крутой, дай мне… дай все, что осталось. Ты обещал! И я скажу тебе правду.

Гектор швырнул ей пакетики.

– Я ее сто раз об этом спрашивала сама, – шептала Эльга. – Ирка ничего не помнит. Да, коксом она долбанулась… но это не кокс… Это она с ней сделала.

– Кто?

– Регина.

– Как понимать ваши слова? – спросила Катя, ощущая, как тот самый холод внутри ее растет, ширится…

– Как хочешь, так и понимай. Но это правда. – Эльга, сидя на земле, подняла на нее затуманенный уплывающий взгляд. – Мамаша ревновала сынка. Она Ирку ненавидела. Она ей в тот вечер звонила. Ирка этого не помнит. Но я… я сама нашла в ее телефоне тот номер. Я ей показала в больнице. А потом гад Даниэль все стер. И убедил Ирку, что я солгала. Но я клянусь – мамаша ей в тот вечер звонила. Она велела ей взять ту чертову пилу, что оставили рабочие, и отпилить самой себе…

На их глазах Эльгу бурно вырвало. Она согнулась. Все ее тело дрожало. Наркотик властно напомнил, кто хозяин положения. Если бы Гектор не подхватил ее под мышки, она бы ткнулась лицом прямо в лужу собственной рвоты на земле.

Катя поняла, что больше они от нее сейчас ничего не добьются.

Гектор поднял Эльгу и потащил к ее машине, усадил на заднее сиденье. Она была уже в полной отключке. Он сел за руль «Мурано» и отогнал его с дороги в парк.

– Проспится, отойдет, – объявил он. – Я ей оставил только обезболивающие, амфетамины забрал. Катя, не осуждайте меня. Я не полицейский. Она согласилась на мои условия – я всегда выполняю обещания. А на сильном анальгетике я сам сидел после ранений. Так что понять могу.

Катя промолчала – в конце концов, она в этом деле полицейский журналист, а не судья и не прокурор.

– А я вообще наркоту в глаза не видел, я без очков слаб глазами, – объявил Блистанов. – Только должен заметить со всей ответственностью: то, что она нам болтала, – чистой воды радужный бред.

– Подругу Ирину она и защищает, и одновременно сдает. Наркоманы – плохие друзья. На нарика не нужен нож, вколи ему колесный ерш и делай с ним что хочешь, – хмыкнул Гектор. – Но среди весьма причудливого бреда мелькнуло рациональное зерно – в четверг Ирина Лифарь куда-то ездила. Подруги разлучались. Хохлова и сама могла метнуться в Полосатово и прикончить Регину. Из мести за приятельницу. А та в свою очередь могла убить из мести за…

– За жениха, – закончил Блистанов. – А чего Хохлова нам врала, что Гришина заставила Ирину Лифарь взять пилу и отпилить себе руку? Как такое вообще можно сделать? Тем более по телефону?!

Катя молчала. А потом попросила:

– Арсений, заберите, пожалуйста, из дома на Арбате второй портрет с воронами. Его тоже надо приобщить к уголовному делу.

Глава 21. На грани

Хокку на тибетском языке, написанное Гектором Кате ночью

Kumud…

Myong…

Dgongs pa…

Лилия… Чистый мой

Лотос… Счастья коснусь…

Сгорю в глубине…

Они довезли Арсения Блистанова до Садового кольца, до Житной, – Гектор все шутил, что он, мол, на электросамокате почешет ночью в Перхушково, но Блистанов похвалился, что мать его начальница допоздна работает в генеральском своем кабинете в министерстве на Житной. И покатят они домой тоже «на «Мерседесах».

На Фрунзенской набережной, куда они быстро домчали, Гектор проводил Катю до подъезда.

– Несмотря на все ужасы, с которыми мы столкнулись, это был замечательный день. – Он улыбался, серые глаза его так и сверкали.

– Завтра у нас куча дел, Гек. Спокойной ночи. – Катя все еще была под впечатлением от слов Эльги, хотя дорогой они бред наркоманки не обсуждали.

Она до такой степени устала и встревожилась из-за услышанного от Эльги, что рухнула после душа в постель и провалилась в сон, как в омут. Глубокой ночью ее разбудил звонок. Она схватила мобильный, лежавший на тумбочке возле «Илиады» Гомера. Спросонья приняла за обычный вызов видеочат по WhatsApp.

На экране мобильного – Гектор. Катя замерла. Обнаженный до пояса, он поднялся на руках на своей узкой солдатской кровати – той, что когда-то так поразила их с Вилли Ригелем у него в доме в Серебряном Бору. Он смотрел прямо на Катю, возникшую перед ним в ночи, с экрана мобильного, положенного на простыню. Он как бы парил над ней в постели. В глазах – нежность, страсть, жажда, огонь. Катя ощутила, что всю ее, словно пламя, опаляет его жар, хотя они были так далеко и одновременно так близко в видеочате. Губы Гектора шевелились, он шептал беззвучно… Ее имя, какие-то слова… стихи?

Очень медленно он начал сгибать руки и опускаться, приближая себя и свое искаженное страстью и мукой лицо к экрану – железные мускулы его плеч, широкой груди напряглись. Он словно накрывал Катю собой в постели.

Его серые глаза… затуманенные… жажда… великая жажда…

Из своего далека он тянулся к ней. К ее губам…

Катя сбросила видеозвонок. Экран погас.

Она села, оправила шелковый ночной топ, как на грех такой открытый.

Звонок…

Горячая волна вернулась…

Мобильный настойчиво звонил в ночи.

Ну вот мы и споткнулись о тот самый камень… Так я и знала…

Она повернулась на бок, спиной к телефону, уткнулась лицом в подушку.

Спустя час Гектор позвонил снова.

Она не ответила ему.

Утром его «Гелендваген» появился на набережной у ее дома в половине десятого. Катя, хотя она давно уже встала и собралась, медлила. Наблюдала из окна – Гектор вышел из машины, глядел на ее окна. Ждал.

Она не знала, что в первый раз он приехал к ее дому в семь утра. Долго сидел в машине, затем решился – вышел и направился в подъезд, однако, уже взявшись за ручку двери, остановился и вернулся в «Гелендваген». Он уехал на Ленинский проспект, забрал обе свои беспроводные камеры, а потом загнал машину в парк, в чащу, вышел, снял пиджак. Смотрел, запрокинув голову, на утреннее солнце, сиявшее среди ветвей и листвы. Пытался представить себе гору Аннапурну. Пики Гималаев, которые созерцал когда-то с крыши тибетского монастыря… Но образ Кати властно заслонял теперь все. Он видел Катю, как ночью в ее постели: ее лицо, ее глаза, ее волосы, разметавшиеся по подушке…

Он достал из армейского баула три листа бумаги, что всегда возил с собой. Сложил вместе, пробил пальцем и зацепил за ветку дерева. Белые бумажные флаги Маг Цзал… Ветер полоскал легкие листы. Он глубоко вздохнул и… удар его кулака был молниеносным, мощным – сила удара порвала свободно висящие листы вертикально пополам. Ветер колыхал полосы бумаги… Самое трудное испытание тибетской воинской ветви – подчинить себе то, что не из камня, не из стали… То, что хрупко на вид и одновременно недоступно обычным приемам… Удар кулака, и полоска бумаги снова порвалась… Удар… Узкие белые ленты, трепещущие на ветру…

Он бы вплел белые ленты в ее густые волосы… украсил бы их цветами… свадебной фатой…

Однако белые ленты имеют разное обличье. Он достал из баула новую пачку бинтов и медицинский пластырь – дома утром был в таком взвинченном состоянии, что даже забыл о перевязке. Сменил пластырь, туго-натуго затянулся эластичными бинтами. Выпил свои таблетки.

Катя с набитым шопером вышла из дома без пяти десять.

– Привет. – Он смотрел на нее, закусив губу.

Она кивнула и села в машину.

– Что-то случилось? – спросил он.

– Нет, поехали, Гек.

Однако он медлил.

– Катя, простите меня.

– В следующий раз, когда снова будете под градусом, пожалуйста, не будите меня среди ночи, Гек.

– Я не пил. Я… сгорал.

Он глядел на нее так, что она – ну ведь дала же себе слово держаться бесстрастно и вида не подавать! – вспыхнула и покраснела как рак.

– Гек!

– Что?

Катя молчала.

– Простите. Забылся. Виноват. Отставить, да?

– Гек, поехали, нас ждут дела.

– Так отставить? Все отставить?

– Нет, не все. – Она гневно повернулась. – Мы вместе расследуем убийство. Если вы, конечно, не отступитесь, не бросите наше общее дело.

– Я привычки не имею отступать. Бросать кого-то. – Он наливался, как ядом, черной мрачной меланхолией. – Это меня можно оттолкнуть… Я с открытой грудью. Любой удар, любую рану наносите – не отклонюсь. И защищаться от вас не буду, Катя.

Ей хотелось крикнуть ему: «Да ты сам все это начал! Это же ты, ты, не я…» Однако она опять промолчала. Когда пошла такая мрачная, чисто мужская бравада, то… Батюшки-светы… Шлемоблещущий Гектор, мужей сокрушитель… Гектор Троянский… а в серых глазах тайные слезы сверкают.

Он еще и обиделся на нее!

Он завел мотор и рванул с места. Час дороги прошел в гробовом молчании. Катя думала про себя – ты пытаешься защитить его от телесной боли, ты готова драться за него, но как быть с его израненной душой, с его травмированной психикой?

«Но того, что было ночью, нельзя поощрять! Я не могу, не должна… Тот подводный камень… та преграда, о которую мы споткнулись, пока еще непреодолима…»

«А ты сама-то хочешь ее преодолеть, эту преграду? – спросил печально внутренний голос. – Решать тебе, он давно все решил…»

«Всему свое время… Он сам заявил – милостыни он не принимает. И жалость ему не нужна. Не этого он добивается и жаждет».

«Пустые отговорки, – заявил внутренний голос. – Тебе бы лучше с самой собой разобраться. А то такая ледышка рассудочная, что аж противно… И здесь все по полочкам раскладываешь. А Гектор… Гек… он в прокрустово ложе чисто женских представлений и объяснений не укладывается. Не тот характер. Не та судьба».

– Гек…

– Что? – Он вел машину на большой скорости.

– А куда мы едем?

– Как и хотели вчера – к родне Гришиной. К Резиновым в Звенигород.

– Блистанов нас там встретит?

– Нет. Я его разбудил в шесть утра, велел сидеть в Полосатове, провести эксгумацию домашних животных и экспертизу, к нему от меня один спец подъедет, химик в помощь его криминалисту. Я его попросил помочь, он мне должен.

«Кто бы сомневался, что сейчас Полосатик-Блистанов здесь тебе совсем не нужен. Третий лишний», – подумала Катя.

Так и добрались до Звенигорода – он, снедаемый черной меланхолией и печалью, она, замученная вконец самоанализом и спором с внутренним голосом, вставшим на сторону «ночного гостя».

А потом перед ними замаячил серый деревенский домишко в частном секторе на окраине, куда из Гатчины перебралась родня Регины Гришиной.

Глава 22. Родня

– Я служила старшим инспектором комендатуры Управления ФСИН, – ответила Вера Алексеевна Резинова на вопрос Кати по поводу ее деятельности до переезда в Звенигород из Гатчины. – А сейчас в частной охранной фирме на пульте сменами. Муж мой пока не работает. Присматривается. А я отпуск отгуливаю.

И Катя сразу поняла, что родня Регины Гришиной – тертые калачи. Когда они с Гектором стучали в калитку ветхого деревянного дома на окраине Звенигорода, она предположила, что Резиновых – по крайней мере главы семейства – может не оказаться на месте, рабочий день в разгаре.

– Пусть только попробует не оказаться. – Гектор втянул воздух сквозь зубы. – В какую бы щель ни забился, шкурник, выдерну, башку отшибу. Эй, вы! Открыть немедленно! Государственные органы!

Катя совсем притихла, она видела: к черной меланхолии в душе ее спутника присоседился воинственный гонор. Гектор все больше напоминал ей того, каким они с Вилли Ригелем впервые узрели его в Староказарменске в образе агента 66-го спецотдела. И сейчас она решила, что лучше ей самой начать беседу с родней жертвы, а то такой Гектор Троянский Буйный наломает вагон дров. Однако уже в начале допроса Резиновых ее энтузиазм быстро угас – муж и жена сразу грубо потребовали у них удостоверения. Катина полицейская «корочка» их не впечатлила, однако бейдж «консультанта Совбеза» Гектора заставил их держаться хотя бы вежливо. И всю беседу оба делали вид, что разговаривают именно с ним, спецагентом, игнорируя Катины вопросы, хотя формально и отвечая ей.

Супруги Резиновы даже внешне походили друг на друга – оба квадратные, широкие, коротконогие, короткошеие. Она крепко сбитая, широкобедрая кубышка – «комендатурщица» с мощными руками и тяжелой грудью, обтянутой спортивной толстовкой. Ее муж Захар Резинов в своем спецполку по разгону митингов и массовых беспорядков когда-то, видно, был в хорошей физической форме, но после увольнения из органов раздался вширь, отрастил пивной живот, опух. Его гладкая бритая макушка лоснилась от жира – он был лыс и черноглаз. Хранил молчание, делегировав обязанность вести разговор с полицейским и спецагентом супружнице.

– Мне звонила сестра Алла, – так Вера Резинова прокомментировала слова Кати о том, что они приехали по поводу смерти их родственницы. – Плела насчет суицида что-то. Наивная она у меня. Думаю, полиция и люди с такими ксивами не станут беспокоиться из-за самоубийцы… Мы с сестрой связались с секретарем Регины – Гасановой. Похороны ведь на носу, а мы родственники единственные… Надо вещи, одежду из дома взять для покойницы. Так Гасанова ответила – сначала у полиции обязаны спросить, дом ведь опечатан. Но это от посторонних. А мы-то не чужие Регине. И потом, там все равно все наше со временем будет.

– Регина Гришина оставила завещание о своем имуществе в вашу пользу? Она вам сама объявила об этом? – уточнила Катя.

– Нет, но…

– Да бог с ним, с завещанием, – подал голос Захар Резинов. – Я так жене и свояченице и сказал. По закону-то все равно мы… то есть они наследницы, потому как единственная родня. За домом в Полосатове и за другим ее особняком пригляд нужен. А то опечатали… ишь ты… Глазом не успеешь моргнуть, как все добро разворуют, и ищи-свищи.

– Вы в этом плане своим коллегам не особо доверяете, подполковник? Вас ведь в таком чине на должности замкомандира спецполка держали и уволили за два года до пенсии? – хмыкнул Гектор. – Кто спорит – наследство никогда не помешает. Тем более если жизнь сущей задницей повернулась. А чего в такую халупу-то въехали здесь? Лучше не нашли?

– А мы нарочно, полковник. Вы ведь в таком чине небось сами-то? – в тон ему с кривой усмешкой ответил Захар Резинов. – Сокола по полету, как говорится… Микрорайон новый строится, через два года все хибары счистят. А у нас формально это единственное жилье, прописка-регистрация оформлена, собственность. Так что дадут нам квартиру новую здесь, в Подмосковье, которая в разы дороже халупы, что мы за бесценок приобрели с женой.

– Зачем вы звонили Гришиной утром в четверг? – прямо спросила Катя Веру Резинову.

– По-родственному о здоровье справиться ее. А что… все же это насильственная смерть, да? Не сердце ее доконало?

– Убийство. Вашу двоюродную сестру отравили. – Катя смотрела на собеседницу. – Вам, как бывшему сотруднику правоохранительных органов, я могу открыть правду. Вы звонили. Она вам перезванивала потом.

– Да, не ответила на мой звонок сначала.

– Почему? У нее кто-то находился в тот момент?

– Нет. Сказала, прости, Вера, на толчке сидела. Она в выражениях порой не стеснялась.

– Вы общались? Дружили?

– Мы долго не общались с ней. Годы… Мы сначала жили в Выборге, туда муж перевелся по службе, потом в Гатчине много лет. Она жила всегда в Москве. Квартира на нее с неба свалилась царская еще в юности. У нее своя жизнь, у нас своя. И только через много лет она сама позвонила. Вспомнили мы прошлое: я детство, она юность – она же меня на восемь лет старше.

– О причинах самоубийства сына она вам что-то говорила? – спросила Катя осторожно. – Об отношениях с его невестой Ириной Лифарь?

– Особо не распространялась. Как раз в том нашем разговоре пожаловалась – сын сошелся с какой-то лярвой-наркоманкой. Спрашивала у меня – как у «тюремщицы», нельзя ли что-то сделать… ну, припугнуть ее, подставить… наркоманка ведь. Я ей ответила: сын узнает – тебе такое не простит. Они ее оба до белого каления доводили. Она по телефону мне жаловалась, ругалась. Но о прочем молчала.

– А дома вы у нее бывали в Полосатове?

– Пару раз всего, когда она из больницы вернулась после инфаркта.

– А в особняке на Арбате?

– Я там была лишь в детстве и в молодости.

– Вот как, интересно… И про Мегаланию Коралли вы знаете? – осведомился Гектор.

– Про Великую? – Вера Резинова глянула на них. – Сколько лет, как факирша умерла, а тень ее все еще по дому бродит неприкаянная.

– Мегалания Коралли вас тоже воспитала, как и Регину? – поинтересовалась Катя.

– Нет. Не дай бог… – Кубышка-тюремщица Резинова отвела глаза, что-то изменилось в ней, словно воспоминания какие-то нахлынули. – Мать моя ее боялась до смерти. Да и в цирке ее страшились. Не любили, хотя в глаза льстили… Мать меня бы ей насовсем не отдала, но… Я девчонкой у них часто гостила подолгу. В первый раз летом мать в пионерский лагерь меня хотела на три смены сплавить, а там карантин объявили и… Она тогда, помню, позвонила тете Глаше, Регининой матери, а та: привози Верку к нам, мы всей цирковой труппой Великой в Сочи уезжаем на правительственные гастроли на все лето. Прокормим твою Верку на государственных харчах, и на море девчонка заодно покупается. Я приехала к ним на Арбат с чемоданчиком, с косичками… Великая меня тепло приняла. Она была ласковой с детьми. А они из кожи вон лезли, выкаблучивались перед ней, соперничали за ее внимание.

– Кто они?

– Рига… Регина и те другие – мальчишка, внук Великой Стасик, и Мармеладка – ее ассистентка, девушка-ящерица. Так они за ней увивались, так старались все… Я понять не могла – мне всего-то и было ничего, а они старшие… Первый месяц тогда в Сочи нормально прошел, весело даже… А потом они назад в Москву засобирались спешно, вся ее кодла цирковая – ассистенты, костюмерша – мать Мармеладки, тетя Глафира – бухгалтерша ее… Ну и меня с собой забрали.

– А что вдруг так? – Катя слушала внимательно.

– Молодой ухажер Великой с собой внезапно покончил, любовник ее в море утопился. Я подслушала, взрослые в цирке сочинском шептались. И винили ее, старую простите, б…

– Она его довела до самоубийства?

– Довела – не довела, уж не знаю… И вроде как и до этого похожее случалось… темное… странное… Про знаменитую укротительницу львов Бугримову цирковые все вспоминали. Львы ту чуть не загрызли во время представления.

– Конкретнее. Поясните свои слова, – потребовал Гектор.

– А какие мои слова? Детские фантазии глупые. – Вера Резинова пожала широкими плечами. – Скажете тоже еще… Великая на все слухи плевала. И любовника молодого – алконавта не оплакивала. Вечером нарядилась, накрасилась, взяла клетки с воронами, ящерицу-варана дрессированного, села за руль своей черной «Волги» – она до глубокой старости авто водила лихо – и на озеро Рица махнула, на правительственную дачу Суслова, – фокусы свои показывать. Пригласили ее туда приватно, а за ней машина с ее реквизитом ехала, как царский поезд.

– С ассистенткой Мармеладовой Софьей тоже произошел какой-то несчастный случай, как мы слышали, – вмешался Гектор. – Что вам об этом известно?

– Это не при мне было… Только…

– Что? Договаривайте.

– Ее мать-костюмерша тете Глаше истерику устроила: мол, то Регинкина вина, ее злоба. Это она сотворила. А тетя Глаша ей – что ты мелешь, при чем тут моя дочь? Ты спятила, дура? Моя мать при том присутствовала. А рассказала мне лишь много лет спустя.

– И с Ириной Лифарь – невестой сына Гришиной тоже произошла трагедия, – заметила Катя. – Может, по-родственному вам об этом Регина говорила?

– Нет. На похоронах парня скандал вспыхнул несусветный. Хорошо, его погасили быстро, а то такой стыд… срам… Стас сам лично вмешался, утихомирил всех. Конечно… не мог же он допустить, чтобы на похоронах его родного сына…

– Что вы сказали? – Катя напряглась. – Даниил – сын Стаса Четвергова?

– А то чей же? – Вера Резинова глянула на нее из-под тяжелых век. – Я всегда это подозревала. Он ведь изнасиловал ее.

– Изнасиловал?!

Вера Резинова глянула на мужа. Тот внешне казался бесстрастным, лишь что-то мелькнуло на его опухшем лице. Тень удовлетворения, словно от хорошо проделанной женой работы…

– А почему, скажите, Великая оставила Регине свою шикарную квартиру на Арбате, и все барахло, и все цацки? Внуку ведь все должно было достаться по идее, ан нет. Стаську она с глаз долой тогда прогнала. Видеть не хотела после разборок с борделем домашним. Вроде как по пьянке они трахнулись, он Ригу силой взял, когда она упилась… У Великой в доме алкоголь из «Березки» импортный всегда рекой лился, на столах бутылки стояли. Она и сама – уже старуха – злоупотребляла свыше меры. Но никогда не пьянела. А мы… то есть они… я-то, может, всего раза два шампанское и вино по малолетству пробовала, а они старшие… они пили из всех бутылок, включали магнитолу, кассетник, музон врубали… Танцевали, в костюмы разные цирковые переодевались – не поймешь, кто парень, кто девка… Стаська из кожи лез – он по Регине с детства сох… Ну и подкараулил ее, изнасиловал пьяную. А Великая ей квартиру кооперативную отписала как компенсацию за ее девство и как плату за молчание. А то ведь в тюрьму могли отправить внучка-то. В колонию вместо МГИМО… Я слышала – тетя Глафира из себя выходила, грозилась в прокуратуру заявление написать. Она обычно тихая была, забитая, все Великой в рот смотрела, пресмыкалась перед ней. А тогда орать начала, угрожать милицией за дочь, за ее честь девичью.

– Девичья честь, хорошо сказано, – похвалил Гектор. – Ваша старшая сестра Алла ничего нам об этом не рассказала, молчала как партизан.

– Она не в курсах. – Вера Резинова снова глянула на своего супруга. – Так, значит, отравили Регину? Повод всегда найдется. Даже если старые грехи мхом поросли, до беды они все равно доведут.

– Наследство тоже повод, – ответил Гектор. – Корысть… мощный такой мотив… И он, в отличие от преданий старины глубокой… как-то посвежее, а?

– Посвежее, однозначно. – Захар Резинов нарушил свой нейтралитет. – Мы тут с женой сейчас подумали и… свояченица Алла вам не только о семейном прошлом не рассказала, но и о своем собственном тоже.

– А что не так с ее прошлым?

– Почему не так? Как посмотреть. Между прочим, она пятнадцать лет вкалывала фармацевтом в аптечном холдинге. А потом туда проверка из облздрава нагрянула, нарушения выплыли с регистрацией и отпуском сильнодействующих препаратов. Начальство ее сразу уволило… У нас ведь чуть что, сразу крайнего найдут. Так и со мной было.

– Это вы-то крайний, Резинов? – Гектор скорчил мину. – Не смешите меня, приятель.

В «Гелендвагене», когда они мчались на полной скорости в Полосатово, Гектор взял в руку мобильный, набрал номер в одно касание.

– Четвергов? Узнали? Слушайте меня. Чтоб явились сегодня в Полосатово в отдел полиции к пяти часам вечера. Что?! Закрой рот! Чтобы в пять был у меня. Можешь адвоката с собой взять, если трусишь. У начальника местной полиции к тебе будет масса вопросов в моем присутствии. И при моем активном участии. А, не имеешь привычки трусить… Похвально. Ну, вот и поглядим… Если не явишься, слиняешь куда-то, хоть за границу – пеняй на себя. Ты меня видел тогда на приеме, знаешь, кто я такой. Не сомневайся – я буду очччень огорчччен. И начну уже не с тебя, а с твоей жены покойной и шурина. Если в пять не явишься в Полосатово, куда ты заглядывал к своей бывшей и сынку… В шесть я звоню в приемную твоего шурина-замминистра и веду беседу с ним. Врубился, Четвергов?

– Гек… – Катя уже боялась представить, куда его настрой вообще может их завести! Понимала – поведение Гектора спровоцировано не столько услышанным от Резиновых, сколько их ссорой. Вот оно в действии, его отчаянное «сдохну, а докажу». Уже не только на ринге в лесу, где он один против всех на ее глазах, но и в расследовании.

К тому же не все так просто. В том, что они сейчас услышали, есть одно важное противоречие, которое может свести на нет вообще все…

– Что? – Он смотрел на нее, снова закусив губу, как от боли.

– Если людей постоянно прессовать, они, возможно, сначала и пугаются. Но затем начинают сопротивляться давлению.

– Он насильник. Вы слышали, что Резинова нам о нем сказала? Сына прижил с жертвой… А нам лгал, студень заливал. От вопросов уходил, от конкретики. А Регину причина смерти его благоверной крайне интересовала.

– Но жена Четвергова умерла естественной смертью!

– А он изнасиловал Регину – свою подругу детства. Явится в Полосатово – я ему ложь его в печень забью.

– Он с адвокатом приедет. – Катя вздохнула. – А я порой поражаюсь вашим методам работы, Гек. В полиции они все же иные.

– Ах, неужели? – Он состроил наивную гримасу и голос изменил, передразнивая. – Да здравствуют героические будни нашей полиции, самой справедливой на свете! Которую вы, Катя, столь талантливо пиарите в медиа и соцсетях. Только что ж вы комменты под своими постами и на сайтах полицейских отключаете, а? Да потому, что народ наш такого в ответ понапишет! Настрочит вам эпитетов и метафор! А насчет моих методов – я вам отвечу, Катя. Я работаю всегда на результат. И добиваться его привык быстро. Видели, какие они все в этом деле? Как те вороны, что труп в саду терзали… С такими людьми с политесом ни хрена не добьешься. А мои методы работают – я вас уверяю… И потом вы с настоящей жесткостью не сталкивались. Как оно все бывает в боевых условиях.

– Могу представить, как с террористами… какими методами с ними…

– А какими методами со мной?

Катя сразу умолкла. Весь ее обличительный пафос испарился.

– Нет, – произнес Гектор, словно угадав ее мысли. – Никогда до этого не опускался. Слово мое даю вам.

– Я знаю, Гек… я в запальчивости… Простите меня.

– Ничего. Проехали.

– Помните, как в «Илиаде» о вас? – тихонько спросила Катя. – «Заповедовал мне тщиться других превзойти, непрестанно пылать отличиться, рода отцов не бесчестить…»

Он глянул на нее.

Резко крутанул руль, обгоняя сразу три фуры. Прибавил скорость.

А потом снова глянул на нее. Глубоко вздохнул.

Глава 23. Полосатово

В Полосатове у здания отдела полиции стоял черный фургон. Капитан Блистанов с любопытством школьника пытался заглянуть в его затемненное окно.

– Выкопали трупики мы на кладбище домашних животных утром с криминалистом, – оповестил он Катю и Гектора жизнерадостно. – Меня чуть не стошнило. А потом приехал от вас, Гектор Игоревич, этот черный жук – ну, сила! Такое оборудование, передвижная химическая лаборатория. Закрылся ваш спец с моим экспертом. Исследуют.

Гектор постучал в затемненное окно фургона, стекло опустилось. Он коротко переговорил с находившимися внутри экспертами.

– Работы у них еще много по эксгумированным образцам животных, – ответил он Блистанову. – Подождем, того стоит. Арсений, я сейчас отъеду – мне в одном месте надо арендовать кое-какое оборудование для работы, для наблюдений. В доме Гришиной я поставлю наружные камеры. Учти – снова все незаконно, но нам надо за домом смотреть. Что-то мне ситуация нравится все меньше и меньше. Поэтому необходимо дополнительное оборудование и новые локации. К пяти сюда явится Четвергов на разговор, я к тому времени вернусь.

Он глянул на Катю. Она пожала плечами – вольному воля, надо тебе – уезжай. А я останусь в Полосатове.

Гектор сел в «Гелендваген» – и только пыль дорожная столбом.

– Чего он такой? – спросил озадаченно Блистанов.

– Ничего. Какие еще у вас новости, Арсений? – Катя направилась в отдел полиции.

– Расстроенный… Поругались, да?

– Мы не ругались.

– Я же вижу, лица на нем нет. – Блистанов не отставал. – А чего вы его так? За что? Уж он как старается! Он же из-за вас здесь – нужен я ему со своим Полосатовом и с убийством… Он только из-за вас…

– Арсений, это убийство и его заинтересовало. Оно весьма необычное. И оно мне тоже нравится все меньше и меньше. Так что у нас с делами?

– А мне не нравится, что вы ссоритесь! Он к вам всей душой, сутками здесь с нами пашет забесплатно, помогает мне, как никто. А вы… Эх вы! – не унимался Полосатик.

Катя хлопнула дверью отдела. Пусто в полосатовской полиции – только дежурный за пультом. Да патрульные приехали заступать на смену.

В кабинете Полосатик-Блистанов слегка смягчился.

– Как раз перед вашим приездом курьер мне привез материал из архива Петровки по самоубийству сына Гришиной. Сделал коллега арбатский по-быстрому, не обманул, с курьером прислал, не по почте. – Он достал из ящика стола тонкую папку.

И они сели голова к голове читать архивные документы. Время текло незаметно.

– Не соврала нам Ольга Хохлова вчера, не было той ночью в особняке на Арбате Ирины Лифарь, парень находился один, – констатировал Блистанов. – Сначала он в ванной лезвием бритвы вскрыл себе вены.

Катя читала – следы крови на полу в ванной, на кафеле, на дверной ручке, на обоях, на мешках с сухой штукатуркой…

– Даниил уже в ванной потерял много крови и упал на мешки. – Она представила себе с содроганием картину. – Выбрался из ванны с водой, где разрезал себе вены на руках… Зачем?

Лезвие бритвы на полу ванной… Следы крови в коридоре, кровь на косяках дверей, на полу в зале, на дубовом столе и на…

– Здесь написано – на хрустальных декоративных элементах люстры, на петле, на веревке и на ее узле, завязанном вокруг потолочного крепления. Он сам себе надел петлю на шею, – сказала Катя. – Все кровью своей перепачкал, и при этом он был на тот момент в доме один. А его мать Регина…

– Здесь рапорт приехавших по вызову рабочих полицейских и показания самих работяг. – Капитан Блистанов перевернул несколько страниц. – Так… маман его утром нашли рабочие лежащей на полу в зале без чувств. «Скорая» определила ее состояние как острый инфаркт миокарда. На тот момент давность смерти ее повесившегося сына составляла уже не менее трех часов.

– Сделан вывод, что мать нашла сына уже мертвым и ей стало плохо. Да и она сама так объяснила оперативнику, когда он допрашивал ее в больнице. В дом она попала, открыв дверь своими ключами. Но причина, по которой она поехала к сыну среди ночи… – Катя пролистала документы. – Ни слова об этом. Ни в ее показаниях… и нигде больше. А как она добиралась из Полосатова ночью?

– Вот, написано – на своей машине «Мерседес». – Блистанов постучал пальцем по документу. – На участке гараж на две машины, и обе на месте, я видел, когда мы там все осматривали. Я у менеджера Гасановой сразу спросил о них. Она мне ответила: Регина Федоровна редко садилась за руль, боялась скорости, хотя права имела.

– Что ее заставило среди ночи броситься на Арбат к сыну? Самой вести машину ночью по скользкой дороге? – спросила Катя. – Возможно, он ей позвонил. И ее испугало его состояние… Или было что-то еще?

– А что еще могло быть? – удивленно спросил Блистанов.

– Какая одежда на них была в ту ночь? – Катя снова начала внимательно читать рапорты полицейских. – На сыне лишь домашние брюки, мокрые. Он в них в ванне сидел. Никакой другой одежды. На матери – пуховик, брюки, свитер, ботинки.

– Видите – на ней была верхняя одежда. Она даже не успела раздеться в доме – отперла сама дверь, вошла, увидела его в петле, и ее инфаркт шарахнул.

– Да, вроде бы картина ясная… Но у меня такое чувство странное, Арсений… Мне кажется, что все могло быть далеко не так, как оно выглядит со стороны.

Блистанов хмыкнул и закрыл папку.

– Гектор Игоревич приедет, разберется, – объявил он назидательно. – Он не то что мы с вами. Он суперпрофи. И вообще, знаете, какой он человек? А то, что у него четыре ордена Мужества, вам известно?

– Я знаю, Арсений.

– А известно вам, что таких людей у нас в России и десятка не наберется, а которые в живых остались герои – вообще по пальцам одной руки пересчитать? Полный орденский кавалер. За боевые операции ордена получил! А в Сирию он ездил в командировку! А на Кавказ сколько раз! Про Сирию-то вообще…

– Вы-то, Арсений, откуда все знаете? – не выдержала Катя.

– Да даркнет полон легенд! Во «фринете» сколько пишут френды и не френды… и те, с другой стороны, чернобороды террористские… Фильтруй контент. А я тот еще фильтровальщик. Гектор Игоревич – мой кумир. Ассасин Крид наших дней. Крестоносец-тамплиер на востоке. У него английский сносный, а по-арабски он вообще говорит как на родном. И на тибетском языке объясняется – он же в монастыре в Тибете воинским единоборствам долго учился и язык Лхасы постиг!

Катя поймала себя на том, что слушает с великим вниманием.

– В даркнете вывалена вся грустная правда о сирийской войне – «садыки» сирийские не особо воевать спешат, а игиловцев до смерти боятся. В атаку идут, только если впереди Хан с пистолетом – русский офицер прикомандированный, бронетранспортеры, танки и желательно бульдозер с катком против мин пехотных. А если нет всего этого, предпочитают отсиживаться на блокпостах. Не рисковать. А вот если приезжает такой «контрабас» – элитный контрактник – профи, как наш полковник Троянец, значит, явился он неспроста. Ликвидировать какого-нибудь игиловского урода высокопоставленного, фанатика, которого иначе никак не достанешь. А Гектор Игоревич достанет из-под земли. И вообще, он такой… такой классный! Отважный! Такой мужик настоящий! – Полосатик-Блистанов воодушевленно расхваливал Кате своего кумира. – Писали о нем в Сети. Явился в Сирию – сразу позывной себе: я, Первый. У «музыкантов» из сводного оркестра ЧВК челюсти отпали. Они там все «сто сорок пятый – сто тридесятому, прием, прием!». Шифруются в песках. А Гектор Игоревич сразу – я Гектор Троянский. Держитесь, суки игиловские. В крайнюю свою командировку в Сирию Гектор Игоревич ведь не только «узкопрофессиональные тактические операции» выполнял – в даркнете писали, он сирийца спас от пыток и страшной смерти!

– От пыток спас? – Катя вспомнила, как выговаривала Гектору в машине насчет его «методов работы», и жгучий стыд завладел ею. Идиотка… что ты понимаешь? Кого лезешь судить?

– Сами «музыканты» описали в Сети, наемники. Он после выполнения задания приехал на сирийский блокпост на позициях. А напротив – другой блокпост, его днем игиловцы захватили. И одного пленного солдата-сирийца они начали прямо на глазах у «садыков» пытать – ножами его кромсали, а он орал… Они так ужас в «садыков» вселяют. Эти, как их Гектор Игоревич зовет, «наши маленькие друзья», чтобы криков не слышать, музыку врубили громкую. Представляете себе картину? Военный сюр. Закрылись внутри блокпоста, вроде как телевизор смотрят… Никто не вызвался пойти и спасти несчастного. Так наш Троянец приехал – глянул, забрал автомат и гранаты и пошел на блокпост один. Он всех чернобородов там положил, а раненого солдата на себе приволок. Спас… Он и меня здесь фактически спасает от позора профессионального, что я такой неумеха в оперативном плане… Он и вас, Катя, если потребуется, спасет, жизнью рискнет. А вы его… Эх вы… Женщины!

Арсений Блистанов горько махнул рукой, осуждая.

– Арсений, но вы ведь Гека знаете не только по легендам даркнета, – заметила Катя.

– Мы познакомились пять лет назад, когда мать моя начальница в него втюрилась на склоне лет. – Полосатик-Блистанов философски глянул на Катю. – Не хотел вам говорить, но… скажу! Чтоб и это вы знали тоже. Мать его на каком-то сводном совещании встретила, он тогда еще в ФСБ служил в 66-м отделе. Потом, как в даркнете писали, он из того гадюшника ушел, громко хлопнув дверью. Замначальника отдела он из окна выкинул – повезло тому, что был второй этаж. Скандал замяли, всех выгнали, отдел вообще ликвидировали. Другой бы под трибунал за такие дела угодил, а Гектора Игоревича вон куда консультантом взяли, потому что таких, как он, с орденами и с боевым опытом, днем с огнем не найдешь. И правда в той разборке наверняка на его стороне была.

– Правда на его стороне, Арсений. Поверьте мне. – Катя кивнула и подумала: значит, Гек все же нашел мерзавца, который продал его медицинские документы бешеной староказарменской волчице прокурору Кларе Кабановой[10]. Нашел и рассчитался с ним.

– Мать моя начальница увидела его на совещании и сон и покой потеряла. По магазинам побежала на шопинг за нарядами, парикмахершу каждый день стала в кабинет вызывать – укладку делать. Она его на десять лет старше. У нее после отца моего фактически никого и не было – она работала, карьеру строила, со мной возилась, воспитывала. А тут такой русский Джерард Батлер, полковник… Она сначала находила предлоги для встречи по работе, потом меня к нему подослала с айтишными вопросами. Мы познакомились, и он мне так сразу понравился! – Блистанов вздохнул. – Я отца любил, несмотря на все его героиновые закидоны… А Гектор Игоревич совсем другой… герой. Я подумал: а вдруг сладится у них с матерью, будет у меня такой… ну, не отец, он по возрасту не подходит, но друг старший… Только ничего не вышло. Он мать раза три в театр пригласил чинно-благородно… А потом оказалось, у него еще шесть герлс – они ему мобилу разрывали, звонили с утра до ночи… Ветреный! Мать ревела по ночам, ревновала, злилась. А он других в то время по театрам водил. Девицы на него гроздьями вешались. А телефон матери он просто заблокировал, чтобы не надоедала ему больше.

Катя молчала. Полосатик-Блистанов, знавший о Геке так много, не ведал о нем самого главного. К счастью… Или к несчастью… Да и мать его генеральша ничего не поняла.

– Конечно, куда матери моей начальнице… У Гектора Игоревича вон какие идеалы в жизни. – Полосатик глянул на Катю, словно оценивал ее. – Вы красавица, и вы умны. Стиль у вас, интеллект… И потом я заметил – вы оба друг другу подходите невероятно. Хотя вы совсем разные. Вы на него влияете – он словно на крыльях летает!

– Арсений, не пора нам у экспертов поинтересоваться, как дела с эксгумацией?

– Не пора. Сами признаки жизни подадут, – отрезал Блистанов (он еще не закончил свой вдохновенный спич). – Короче, знайте – с матерью моей начальницей у него ничего не было. Со мной он иногда потом общался, воспитывал меня, помогал. Затем уехал снова в Тибет. Маг Цзал – воинская ветвь… Искусство боя со многими противниками сразу.

– Он мне говорил, и я видела в реальности, что это такое.

– В Сети про Маг Цзал пишут, что монахи иностранцев крайне редко берут в ученики. Это незнамо кем надо быть, чтобы они согласились иностранца учить единоборствам. А Гектора Игоревича они сразу в монастырь взяли.

И снова Катя подумала, что, к счастью, Блистанов, ходячая энциклопедия даркнета, не знает причины, по которой тибетские монахи приняли в свой горный монастырь, оплот аскезы и отказа от всех земных плотских удовольствий, именно Гека… В монастыре ведь скрыть ничего не возможно – монахи и ученики-воины спят все вместе в зале на циновках на каменном полу и совместно моются в бане…

Вошел знакомый Кате эксперт-криминалист в защитном костюме, а за ним невзрачный желчный мужчина в очках – тоже в защитном костюме, но другого фасона.

– Мы завершили исследования образцов, – объявил он пренеприятнейшим тоном. – Я потерял в вашей дачной дыре полдня. Зачем меня Борщов выдернул? Никаких следов ядов в останках животных я не нашел.

– Зато мы обнаружили нечто другое. И весьма странное, – возразил ему полосатовский эксперт-криминалист.

Глава 24. Чашка риса

– Мы с коллегой исследовали останки четырех существ – двух попугаев, ящерицы и кошки, остальные уже для исследований непригодны, – начал объяснять полосатовский эксперт-криминалист. – Ядов сельскохозяйственных, в том числе и бродифакума, и никаких прочих мы действительно не обнаружили в останках. Зато в образцах присутствуют следы других химических препаратов очень высокой концентрации. Валсартана, сакубитрила, ацетилсалициловой кислоты, а также магния, калия и снотворных барбитуратов. Все погибшие животные, судя по всему, получали препараты в больших дозах.

– Что за химия? – осведомился капитан Блистанов важным тоном.

– Все, кроме барбитуратов, входит в состав сильнодействующих сердечных лекарств, которые продаются в аптеке. Убитая Гришина была сердечницей. Я предлагаю прямо сейчас заново обыскать ее дом на предмет обнаружения лекарств, которые она принимала. Тогда мы уже сможем делать конкретные выводы по исследованию останков ее питомцев.

Вчетвером (желчный спец-химик, присланный Гектором, тоже отправился на повторный обыск) они на патрульной машине доехали до коттеджа в саду. Капитан Блистанов снял полицейскую ленту, открыл калитку и дом. Они с криминалистом сразу начали искать лекарства Регины Гришиной. Катя внимательно огляделась по сторонам. Без фотографий, которые изъяли, дом выглядел иначе – добротный, уютный, современный, стильный. Обычный. Солнце, проглянувшее из-за пепельных туч, ярко освещало террасу и холл. Кресло в центре холла так и стояло повернутым к стене, на которой прежде висел портрет, тоже изъятый.

Обнаженный юноша с черной птицей на вытянутой руке… Сын-самоубийца и мать в образе ворона… Эльга – Ольга Хохлова – в наркотическом бреду говорила о портретах Даниила Гришина странные и непонятные вещи.

Мать и те другие, кто был перед ней… Две вороны… И он тоже в образе ворона…

Загадочная аллегория несостоявшейся невесты Ирины Лифарь, отпилившей самой себе три пальца на руке.

Две другие, две вороны… Не те ли, чьи фотографии были расставлены здесь, в доме, повсюду? Мегалания Коралли и Аделаида Херманн. Женщины-факиры. Иллюзионистка, воспитавшая Регину в детстве, и… «фея из сказки» – учительница самой Мегалании Аделаида Херманн, про которую детям – Регине, Соне Мармеладке и Стасику Четвергову – рассказывала сама фокусница.

На втором портрете Ирина Лифарь изобразила аллегорически всю их воронью стаю. Значит, она что-то знала о них? Ей рассказывал жених – Данила… Что он ей говорил?

Вороны в фольклоре обычно спутники ведьм… Проще всего предположить, что аллегория фотографа была именно такой. Однако… не о ведьмах здесь речь. О факиршах, умевших показывать фокусы, создавать иллюзии у публики и… Нет, не колдовать, а гипнотизировать. Как делала Аделаида Херманн с цирковой публикой во время номера «Призрак невесты»…

В холл вошел эксперт-криминалист, начал осматривать каминную полку, вазы на ней, извлек из одной коробки с лекарствами.

– Вы останки ящерицы исследовали, а до этого выползок, найденный нами в гардеробе Гришиной. Он этой ящерице принадлежал? – спросила Катя.

– Возможно. По останкам сейчас трудно уже сказать наверняка. Вообще, выползок – это змеиная кожа, ящерицы иначе линяют. Хотя они тоже как бы перерождаются с каждой линькой, растут и меняются. Совершенствуют себя по указке природы.

Катя поднялась по лестнице наверх – Блистанов и спец-химик методично обыскивали внизу кухню. А спальню они уже осмотрели. Катя заглянула во все комнаты. Прав Гектор – все здесь принадлежит самой Регине, матери… А личного пространства сына здесь нет. И не было никогда. Не надо даже искать подтверждения у домработницы-филиппинки Карлы насчет общей спальни. Это просто в глаза бросается… А она в тот первый раз, встревоженная фотографиями, такой важной вещи не заметила. Значит, вот что еще, кроме родственных уз, связывало мать и сына, точнее… крепко приковывало сына к матери… Инцест… Регина сама была его инициатором? Конечно, если бы она не согласилась, то… разве бы мальчишка посмел? Она сама таким способом многие годы, когда он взрослел и мужал, держала его при себе, ограждала от чужого женского влияния. Фанатичная ли материнская любовь, испорченность, развращенность были тому причиной? Или что-то еще? Что-то, кроме секса? Какая-то иная цель, страсть, расчет?

Катя оглядела спальню. Здесь на комоде стояла фигурка одалиски с Востока из двадцатых годов. Купила ли ее сама Регина в своих путешествиях? Или фигурка досталась ей в наследство от Мегалании Коралли, как и фотоснимки, и особняк? А та, возможно, получила ее от своей учительницы Аделаиды в Берлине. Фигурка одалиски и старая афиша, где сама Аделаида Херманн изображена в подобном наряде…

«Она была истинным факиром…» – так о ней писали в статьях.

Убийца Регины зашел в дом и забрал фигурку. А потом разбил ее в лесу. Уничтожил.

Катя не могла отделаться от навязчивой мысли, что вокруг людей из разных временных эпох, с которыми они столкнулись в расследовании, не только кипели страсти и происходили внешние чисто бытовые события – дележ наследства, скандалы, ссоры, непонятные смерти, трагические несчастные случаи, самоубийства, инцест, членовредительство, но было и что-то другое. Скрытое пока еще от глаз. Спрятавшееся за фактами и происшествиями, в тени жизни нескольких поколений.

Нечто иное, но самое главное. Основной катализатор всего, что случилось.

Однако Катя пока даже представить себе не могла, что это такое. Но чувство опасности, пришедшее к ней, окутывало дом, даже лишенный странных зловещих фотографий, словно морок.

Голоса внизу. Гектор приехал! Эксперт-криминалист и Блистанов на кухне наперебой рассказывали ему, демонстрируя коробки с лекарствами Гришиной.

– Нашли кучу ее таблеток сердечных, – вещал эксперт-криминалист. – У нас с коллегой-химиком вердикт теперь однозначный по останкам животных: Регина Гришина сама давала им свои сердечные препараты – вероятно, в корм подмешивала, таблетки в порошок растирала. Уж не знаю, для чего ей все это понадобилось. Может, она врачам не верила? Что ей от сердца прописывают? Хотела опробовать лекарства на домашних питомцах? Но это абсурд какой-то.

– А ее домработница-филиппинка, про которую вы мне говорили, – вспомнил Блистанов, – вдруг это она творила? Может, ее кто-то из подозреваемых подкупил, чтобы она питомцев хозяйки травила тайком, пугала ее. У потерпевшей сердце было больное, ей любое сильное волнение, испуг мог спровоцировать повторный инфаркт. Может, ее таким способом на тот свет пытались отправить? А когда ничего не вышло, пустили в дело яд.

Гектор глядел на Катю, стоявшую на ступеньках лестницы.

– Я забрал оборудование, – сообщил он. – Сюда приехал негласно камеры поставить. А здесь вся наша веселая компания.

Криминалист начал фотографировать места, откуда были изъяты лекарства: ящики, шкаф с посудой на кухне, холодильник, комоды. Гектор занялся установкой беспроводных камер на фасаде дома и по периметру. Две камеры поставил внутри, проверил обзор. Полосатик-Блистанов ходил за ним по пятам. Гектор настроил программу слежения на своем ноутбуке.

– Я сделаю синхронный вывод на свой и на твой мобильный по сигналу с камер, – пояснил он Блистанову. – На пульт ваш в отделе не могу, потому что это незаконно. Если, например, ночью сигнал, сразу ноги в руки бери и сюда. И дежурных сменных предупреди, чтобы тотчас по твоей команде к дому направляли патрульные машины. Пока мы из Москвы доедем…

– А что может случиться? – тревожился Полосатик-Блистанов.

– Кто его знает. – Гектор проверял настройки на своем навороченном мобильном и затем на смартфоне капитана. – Вторую часть оборудования я сегодня ночью заброшу в Звенигород. Рвану туда попозже и все организую.

– Гек, вы хотите установить скрытое наблюдение и за Резиновыми? – спросила Катя.

– Не за домом их, за тачкой его – видели, «Форд» у них во дворе стоял? Дом купили хибару, а внедорожник у Захара Резинова новехонький, дорогой, явно в кредит брал. Куда он на нем катается, мне интересно стало.

Катя с досадой подумала: никакого «Форда» она во дворе дома не заметила! А слона-то я и… Так вот и расследуем самостоятельно спустя рукава – все самоанализом она занята, а он… Гек… он и в смятении чувств о деле не забывает. И подмечает все, что нужно. Всегда и везде.

Отработав дом, забрав лекарства, они вернулись в отдел. Спец-химик пошептался с Гектором и был таков. Криминалист отправился к себе в лабораторию.

– Я с голода умираю, – как всегда, пожаловался Полосатик-Блистанов. – Я с шести утра на ногах. Я раскапывал могилки на кладбище зверьков, я поганую ящерку сам своими руками из земли… Так она воняла, тварь… Но даже этим я не убил свой здоровый аппетит.

– У тебя здесь только кофе растворимый, – ответил Гектор. – Терпи, капитан, до вечера. Если Четвергов приедет, у нас с ним рандеву надолго затянется.

Катя поняла, что «смятение чувств» все же дало знать себя и у Гектора Троянского. Забыл, забыл он поклониться в ноги старухе горничной насчет домашней еды! Не до того!

Катя с кротким видом открыла свой туго набитый шопер и достала оттуда… большой ланч-бокс, пластиковые тарелки, вилки, ложки, пакет с грушами и персиками.

– Рис карри, – объявила она. – Утром сделала нам в мультиварке. Еще йогурты. – Она выкладывала баночки на стол из шопера. – Фрукты и…

Завершающий штрих – пакетики с жасминовым зеленым чаем.

Полосатик кинулся с электрическим чайником за водой в туалет. Он ликовал. Катя разложила рис-карри по та-релкам.

– У меня, в отличие от мальчишки, что-то аппетита нет, – объявил Гектор. – Не нагулял еще.

– Топливо, Гек. Что вы мне вчера говорили? Кто как, а мы скромненько – ваша присказка? Чашка риса и чай – как в Тибете. – Она протянула ему тарелку.

Он взял, их руки соприкоснулись на краткий миг, она ощутила, как он очень осторожно, украдкой, но так нежно погладил ее пальцы.

Катя улыбнулась ему. И мрачно-отчаянное лицо Гектора Троянского словно солнце осветило разом. Она подумала: такой сильный, бесстрашный, умный, а перед ней не просто до предела открыт, искренен в самом сокровенном, тайном, но и абсолютно беззащитен. И реагирует мгновенно на малейший знак ласки, внимания с ее стороны…

Втроем они ели рис, йогурт и запивали все зеленым чаем. Полосатик-Блистанов отыскал в ящиках своего начальственного стола еще и чипсы.

– Ну надо же, – объявил Гектор не загробно-глухим тоном, как раньше в печали, а голосом лицедея Фагота. – Кто-то со своими демонами бился – впору в русскую рулетку барабан крутануть… А кто-то, как заботливый ангел, тем временем преспокойненько варил рис в мультиварке, чтобы нас накормить.

– А я вспомнила, как кто-то в «Илиаде» вопрошал: «Гектор, будешь ли ты мне послушен?»[11] – в тон ему ответила Катя.

Он залпом хлопнул жасминовый зеленый чай, как стакан водки.

Возле Полосатовского отдела полиции затормозил черный «Лендкрузер». Стас Четвергов явился минута в минуту.

Глава 25. Допрос с пристрастием

Стас Четвергов явился без адвоката. Капитан Блистанов вышел встретить его возле дежурной части. Пока они с Гектором находились в кабинете одни, Катя сказала:

– Гек, прежде чем муж Кошелька попадет в ваши могучие жернова, подумайте об одном важном противоречии.

– Каком? – Гектор снял пиджак, засучил рукава белой рубашки, ослабил галстук и… забрал со стола Блистанова наручники (тот по гражданской своей привычке вечно все везде раскидывал и забывал), пристегнул их к поясу так, чтобы в глаза бросались.

– Даниилу Гришину было двадцать шесть лет. А события с изнасилованием, о которых нам поведала Вера Резинова, относятся к ее детству – к концу семидесятых. Мегалания Коралли умерла в восьмидесятом.

Он глянул на нее и вспыхнул… Кате стало ясно, что в смятении чувств, в меланхолии своей и обиде он даже не обратил внимания на это! Результатом стало то, что встретил он Четвергова не столь зубодробительно, как собирался, бряцая наручниками.

– Где же ваш адвокат, Четвергов?

– Успею с адвокатом. – Стас Четвергов оглядел их всех, опустился на стул. – Что вы еще придумали, а? Кто вам сказал, что Данила – мой сын?

– Свидетели. – Гектор сел на угол стола напротив него.

– Какие еще свидетели? Это Соня вам выдала? Мармеладка наша?

– Нет, не София Мармеладова.

– Но кто тогда? – Четвергов выглядел иначе, чем в прошлый раз. Если в Жаворонках их встретил насмешливый и вальяжный «просвещенный помещик», то здесь перед ними возник тот самый гангстер, почти Лаки Лучано. – А-а-а-а, зараза Верка… Ну, конечно, как же я о ней забыл… Верка-Шмыга – мы ее так звали все когда-то, шмыгала по углам этакая сикуха с косичками и за всеми шпионила, подглядывала, подслушивала. Двоюродная сестра Регины, да? Она вам наплела про меня лжи?

– Она не только объявила Данилу вашим сыном, – заметила Катя, решившаяся вмешаться, чтобы и второй важный вопрос, как и первый, не забуксовал в трясине мужского противостояния и вражды, что буквально с первых минут заполонила собой кабинет. – Она нам рассказала, что особняк достался Регине от Мегалании Коралли в качестве выкупа и платы за ее молчание после того, как вы ее изнасиловали в юности. Или заявите нам, что и это все вранье?

– Нет. – Стас Четвергов скользнул взглядом черных цыганских глаз по Кате. – Раскопали наше грязное семейное белье. Поздравляю.

– Ты ее изнасиловал? – Гектор наклонился, сгреб его за грудки и притянул к себе. – Да или нет?!

– Руки прочь от меня! – крикнул Четвергов, неловко ударяя ему по запястьям. – Не сметь так со мной обращаться! Я не пацан вам тут для битья. И я ни в чем не виноват! А то, что случилось у нас тогда в юности с Ригой… Не вам об этом судить. И не вам меня упрекать. Я ее страстно любил с тринадцати лет, ясно вам? Как только соки во мне забродили, я грезил одной ею как сумасшедший. Она была старше. Ей нравились взрослые парни. Великая таскала ее с собой в цирк – к ней и к Мармеладке липли разные акробаты, гимнасты, такие же качки-атлеты, как ты, полковник! А я был пацан, школьник. «Иди спать, малыш Стасик!» – бросала она мне. Она издевалась надо мной. Она меня распаляла. Мне исполнилось семнадцать, и я решил наконец… поступить как мужик, сделать ее своей женщиной. Да, я ее взял тогда силой, она сопротивлялась… сначала. А потом у нас с ней было все по доброму согласию.

– Только прежде ты ее напоил, – хмыкнул Гектор.

– Мы оба были пьяны. Это произошло на юбилее Великой. Ей стукнуло восемьдесят. Она сняла зал в ресторане «Арагви», а потом все гости, весь цирковой коллектив ее приехали на Арбат в особняк. Мы, молодежь, танцевали. «АББА», «Бони М»… Я танцевал с Ригой… Великая тряхнула стариной и славой – начала показывать гостям свои знаменитые фокусы. А я затащил Ригу в спальню. Она, к моему удивлению, оказалась девственницей и стала кричать, когда я… Нас накрыли с поличным прямо в постели моей бабки.

– И что было дальше?

– Что? Когда тебе семнадцать и ты переспал с девчонкой против ее воли? Все орали, кудахтали… Великая сначала выгнала меня из дома. Мать Риги, алкоголичка-бухгалтерша, вопила, что я изнасиловал ее дочь, что меня ждет тюрьма, что она напишет заявление на меня в милицию… Я три дня спал на Киевском вокзале, а потом вернулся, как побитый пес, на Арбат… У меня же не было другого дома в Москве. Великая сделала мне супервыволочку. – Он усмехнулся горько. – Бухгалтерше заткнули рот, положили на ее сберкнижку пять тысяч рублей… А у нас с Ригой начался сумасшедший роман. Я ведь стал ее первым. Она, любовь моя, вошла в азарт, возжелала вдруг, чтобы я трахал ее, простите за грубость, каждые пять минут. Парадоксы жизни и страсти… Итак, исповедавшись, я удовлетворил ваше нездоровое любопытство? – Четвергов, игнорируя Гектора, тяжело в упор посмотрел на Катю – гангстер из доков Манхэттена.

Гектор встал и отошел к окну, повернулся спиной. Катя увидела, что он побледнел.

– Так Даниил ваш сын или нет? – спросил он ледяным тоном.

– Нет, не мой. Все, о чем я рассказал, случилось очень давно. А потом настала взрослая жизнь. Великая умерла. Наш союз распался. Мы с Ригой пошли каждый своей дорогой. Через много лет уже взрослыми людьми мы встретились опять. Лично для меня все вернулось – мои чувства к ней оказались сильны. Мы делили постель. Но потом она мне заявила, что встречалась одновременно сразу с несколькими мужчинами, не только со мной. Она хотела забеременеть. Она была самодостаточной женщиной, зарабатывала большие деньги. Ей не хватало лишь ребенка. Когда родился Данила, я, поверьте, десятки раз спрашивал ее сам – это мой сын? Давай дадим ему все, чего не было у нас с тобой: нормальный дом, нормальное детство, нормальную семью. Давай поженимся. Но она твердила мне – он не твой сын, оставь нас в покое. Так продолжалось какое-то время. А затем я встретил свою будущую жену Ксению. И прошлое стало неважным.

– Почему Данила покончил с собой?

– Я вам уже говорил о своих догадках…

– Догадках? О парне, которого ты жаждал видеть своим сыном? – Гектор круто обернулся. – Даже половины правды ты не сказал. Я повторяю свой вопрос – почему?

– Наверное, потому, что он не мог так больше жить, – глухо ответил Четвергов.

– Как – так? Регина совратила его несовершеннолетним, он являлся для нее и сыном, и любовником долгие годы. Почти десять лет они спали в одной постели.

С грохотом отодвинув стул, Стас Четвергов поднялся. Вся кровь бросилась ему в лицо. Он побагровел.

– Сукин ты сын, да как твой язык повернулся такое сказать мне… о нем?! О ней?! – заорал он.

– Даже домработница Регины об этом знала, – ответил Гектор. – А ты… ее бывший – нет?

– Это все ложь… что выдумали… такую грязь! – Стаса Четвергова трясло, он выходил из себя.

Катя наблюдала за ним – он в шоке, и это не маска, не игра. Однако ощущение такое, что они своими вопросами лишь укрепили его в каком-то сильном подозрении, может, даже убеждении, которое он сам гнал от себя прочь.

– Парень бросил любовницу-мать ради невесты, – констатировал Гектор. – Годы он служил игрушкой страстей и причуд собственной развратной мамаши, а потом встретил обычную женщину, с которой захотел построить…

– Да он наркоманку встретил законченную! – крикнул Стас Четвергов. – Мне Рига, рыдая, жаловалась. И Даня сам мне признался, когда я с ним решил поговорить об этом. Невеста! Она наркоманка. Она его старше на десять лет. Она его охмурила, кокаином пичкала, подчинила наркозависимостью.

– Она себе пилой изувечила руку. Отпилила пальцы на глазах жениха и полицейского.

– Под кокаином еще и не такое творят.

– Мы узнали, что перед этим ей звонила Регина. Но сама Ирина Лифарь этого не помнит.

– Тогда откуда вы узнали, что Рига ей звонила? – бросил зло Четвергов.

– Узнали, и сведения верные. А вы что скажете?

– Что я могу сказать о поступках наркоманки?

– А что случилось с вашей Мармеладкой Соней в молодости? Ей ведь тоже причинили увечье? Как именно? Каким способом? Кто это сделал? Мы слышали, например, будто в том, что произошло, виновата была Регина. – Гектор закидывал Четвергова вопросами, заколачивая их, как гвозди.

Четвергов тяжело опустился на стул, сцепил кисти рук в замок, глубоко вздохнул.

– Рига ни при чем. Мармеладка сама нанесла себе рану. Изуродовала лицо, – ответил он глухо. – В гримерке сочинского цирка на глазах артистов.

– Чем? Тоже пилой? Атрибутом апостола Симона Зилота, основателя секты, и одновременно инструментом, столь любимым фокусниками в цирке, для распилки одалисок?

– Ножницами. – Четвергов глядел на них остро и пристально. Что-то в облике его снова изменилось. – Она воткнула их себе в щеку. А потом пыталась отрезать себе нос. Регина ее остановила, силой отняла ножницы.

– Почему она с собой такое сделала? Или, скажете, и она была наркоманка?

– Вы сами у нее спросите. Я знаю только, что говорили потом врачи Великой и матери Мармеладки, гримерше… Нанесение увечья в истерическом припадке. У нее и сейчас проблемы с психикой.

– На почве чего с ней приключился такой странный припадок?

– Отчаянный поступок. Великая тогда в Сочи хотела расстаться с ней. Убрать ее из своего номера. Снять с роли девушки-ящерицы, что вылупляется на глазах публики из вселенского яйца… Вазы в форме яйца, наполненной водой.

– Не объяснение, а маразм какой-то, – хмыкнул Гектор. – Вы бы послушали себя, Четвергов.

– Да, вы бы послушали себя сейчас, – подхватила и Катя. – У вас ведь там что-то происходило. И вы это от нас утаиваете. Рассказываете о внешних событиях, но не о причинах. А нас интересуют именно они. А то ведь… вы один из главных подозреваемых по делу об умышленном убийстве. По многим основаниям. Ваша первая любовь за вашей спиной обзванивала врачей, интересовалась причинами смерти вашей жены. А вы, что бы там ни говорили нам, желали видеть Даниила своим сыном. И один намек на то, что мать и сын практиковали инцест, стал бы для вас, судя по вашей бурной реакции, таким толчком к совершению преступления… Можно понять… Все это мы можем понять. Нам неясно другое.

– Что вам неясно?

– Что у вас творилось? Что происходило в дни вашего детства и юности вокруг Мегалании Коралли? Что через много лет случилось в семье Регины Гришиной? Почему люди внезапно хватались за ножницы, за пилу… Отчего вдруг в семидесятых покончил с собой – утопился молодой любовник Мегалании Коралли? Почему много лет спустя Данила вскрыл себе вены, а затем повесился? Почему Регина трепетно хранила в доме фотографии факирш? И что все-таки на самом деле произошло с укротительницей Бугримовой, враждовавшей с вашей странной бабкой?

– И за что вдруг на вашу бабку-факиршу в качестве щедрого дара свалился особняк, числившийся долгие годы на балансе НКВД – МГБ? – закончил Гектор.

– Ей его лично Всеволод Меркулов подарил с согласия Берии, – ответил Четвергов. – Она сама нам хвалилась. Меркулова ведь сразу расстреляли после ареста в 1954-м. Через несколько часов, прямо в камере. Словно хотели, чтобы он особо не болтал на допросах, когда ему пальцы начнут дробить, пытать… Полковник, давайте сыграем с вами в одну игру, а? Я вам расскажу, что знаю. Но при одном условии.

– Каком? – спросил Гектор.

– Я нормальный образованный человек с устоявшимися взглядами на жизнь. Я не убийца. Можете думать что угодно, но Регину я не убивал. Если я вам начну рассказывать некоторые вещи из нашего семейного прошлого… то вы моментально причислите меня к категории психов и начнете и дальше плести паутину ваших беспочвенных подозрений. Такой поворот меня не устраивает категорически. Поэтому я хочу, чтобы некоторым фактам, о которых, возможно, я вам и расскажу, вы сначала нашли подтверждение в других источниках. Которым вы, ну, если не доверитесь полностью, то, по крайней мере, воспримете их всерьез.

– Что за источники?

– На Великую в старом архиве КГБ в анналах есть досье, – объявил Стас Четвергов. – Я узнал о нем несколько лет назад в беседе с вашим бывшим коллегой, генералом – мы с женой и ее братом отдыхали в Италии в одной компании, ну и разговор зашел… Я через брата жены пытался добраться до этого досье. Меня мучило любопытство, что там они, кагэбэшники, насобирали на мою великую бабку. Но я не смог. Дело оказалось шкурным, и брат жены отказался помочь – он за свою должность трясется. Вы, полковник, человек другого склада, возможно, лишь вы сможете добраться до досье. Если повезет – прочтите его. И потом мы поговорим начистоту. С одним условием – вы меня ознакомите с досье. И лишь тогда я вам расскажу личные впечатления о жизни всех нас в те годы и потом, после… в тени Мегалании Великой.

Пауза. Катя замерла: такого поворота они явно не ожидали.

– Ладно. Принято, – объявил Гектор. – Капитан, решение за вами как начальником отдела полиции. – Он обернулся к молчавшему все это время Блистанову. – Отпускаем его пока что или закрываем в камеру? – Гектор отстегнул от пояса наручники.

– Подонок! Да за что меня в камеру? Я тебе как человеку, а ты… – Стас Четвергов снова взвился.

– Основания закрыть всегда найдутся. Вы Гектора Игоревича сукиным сыном обозвали один раз и сейчас повторно оскорбили, – нашелся Блистанов. – За неуважение при исполнении.

– Да при каком исполнении? Кто он вообще здесь такой?!

– Но вы же именно с ним беседовали. В игру предложили сыграть насчет досье, условия ему диктовали, – хладнокровно заметил Блистанов (Катя подумала, что Полосатик далеко пойдет, так быстро он учится разным полицейским «гадостям с подходцами», прямо на лету подколы схватывает). – Ладно, я сегодня добрый. Отпускаем мы вас пока, гражданин Четвергов. Скатертью дорога.

– Все следующие наши встречи в рамках уголовного дела только в присутствии моего адвоката, – предупредил их «гангстер». – Насчет досье – вопрос особый. Выгорит – обсудим в частном порядке.

Глава 26. Верка-шмыга

Когда Катя и Гектор уже собирались покинуть Полосатово, капитану Блистанову позвонила менеджер Гасанова, сообщив, что с ней только что связались родственники Гришиной – сначала Алла Тюльпанова, а затем и ее младшая сестра Вера – насчет подготовки к похоронам и вещей для покойницы, которые необходимо забрать из опечатанного полицией дома.

– Вызывай сестриц на завтра после обеда, – шепнул Гектор Блистанову. – Пусть приедут, ты им откроешь дом, и заодно мы глянем, как сестрички ладят друг с другом.

Уже из «Гелендвагена» он продолжил сыпать приказами: завтра утром встречаемся в Москве, навестим Невесту-Фантом – так он назвал Ирину Лифарь. Пора для беседы настала.

– Гек, как, по-вашему, досье на Мегаланию Коралли действительно существует? – спросила Катя, когда он вез ее домой.

– Наверняка. Я сам об этом думал, как только узнал, кто ей домишко подарил. Но я решил, что наградили ее за активное стукачество. Что завербовало ее НКВД еще в тридцатых, когда, по словам Четвергова, у них родню – попов расстреляли и самой Коралли аукнулась жизнь в Берлине. За такие вещи тогда арестовывали, ссылали, а ее не тронули, выходит, она чем-то откупалась – так я считал. Доносами, стучала на коллег по цирку. Досье завербованного агента. Подобный компромат на знаменитостей до сих пор под замком хранится в моей бывшей конторе, потому что открой ящик Пандоры – мало не покажется. Но в случае с Великой… что-то здесь не то. Ее досье иного сорта, как мне теперь кажется.

– И вы сможете достать его из архива?

– Приложу максимум усилий. – Он искоса глянул на Катю. – Не скрою – или это будет очень быстро, или никак. Очень быстро – если я отыщу канал к сотруднику архива, который нам согласится досье показать.

– Два звонка – три имейла? – улыбнулась Катя.

На лице Гектора появилось столь ей знакомое разбойничье, чуть виноватое озорное выражение. Наконец-то! Мрачная меланхолия отошла на второй план, и она была безмерно этому рада.

– Скажем, десять имейлов и семь звонков. Но как карты лягут. И все зависит от того, какой режим секретности распространяется на досье факирши. Какие грифы наляпаны. Я вечером начну искать концы перед вояжем в Звенигород.

– Вы собираетесь купить досье?

– Купить возможность с ним ознакомиться.

– Гек, я тогда финансово тоже буду участвовать – расходы пополам.

Он состроил гримасу – О-О-О! Потом – У-У-У и… расхохотался.

– Катя… ой, я не могу… вы чудо. Но подсудное ж дело – подкуп должностных лиц. Правда, как мы с вами по Староказарменску помним – полным-полно чушек, которые спят и видят быть подкупленными.

– Мне Полосатик рассказал, как вы в своем 66-м отделе свершили правый самосуд. – Катя смотрела на него. – Он в даркнете раскопал, как кто-то был травмирован падением из окна, но остался жив, чему я рада – не за свинью ту, а потому…

– Что? – Он смотрел на нее уже без улыбки, серьезно.

– Потому что подонков надо учить, Гек. Я бы, наверное, то окно пошире распахнула, когда вы его… летите, голуби, летите.

Он снова глянул на нее так, что она поняла – их размолвка осталась далеко позади.

– Чертов даркнет, кто только туда всю инфу сливает? – хмыкнул он. – Сплетники. Никакой частной жизни, а? Но спасибо за понимание и поддержку, Катя… А досье Мегалании Коралли – исключительно моя забота. В случае чего – отвечу один. Я тот еще незаконник.

– Если вы его достанете, мы его потом покажем Четвергову?

– Да. Он назвал свое условие, я его принял. Его показания нам необходимы, потому что он знает всю ситуацию изнутри.

– Подруга Гришиной Софья Мармеладова тоже знает, Гек.

– Вытащим мы ее из ее раковины, не волнуйтесь. Однако сначала досье.

У ее дома он вышел из машины и снова проводил ее до подъезда.

– Так завтра… как мы? – спросил, словно опять его обуяли сомнения.

– Утром, как всегда. И Блистанова потом по пути подхватим. А вы в Звенигород? Еще одна бессонная ночь…

– Ничего. Справлюсь. – Он робко взял ее за руку. – Спите спокойно, Катя.

Ночью Катя просыпалась несколько раз, проверяла мобильный. Гектор не звонил. И ночной чат молчал. Она вертелась в постели, взбивала подушку, откидывала легкое летнее одеяло, шастала на кухню, пила воду и опять тянулась к мобильному – ни весточки… Пусто… Не беспокойно, но и не радостно…

Гектор весь вечер, вернувшись домой в Серебряный Бор, звонил по многим номерам и списывался в мессенджере. Затем он помог сиделке вымыть в душе на ночь больного отца, сам надел на него ночные памперсы и уложил в кровать, поднялся к себе в лофт наверх. До двух ночи он, чтобы хоть как-то сбить возбуждение, бродившее в его теле и крови, как огненный хмель, весь этот долгий их общий с Катей день, до изнеможения выкладывался в своем спортзале – занимался растяжкой, что было еще трудно после операции, но он превозмогал себя. Делал стойку на руках, отрабатывал силовую гимнастику – на гибкость. Затем принял душ, переоделся в чистые спортивные брюки, натянул черную толстовку с капюшоном, надел кроссовки. Старухи сиделка и горничная, мирно спавшие в своих постелях, даже не услышали, как он опять уехал.

В половине четвертого, оставив «Гелендваген» на обочине, забрав сумку с оборудованием, он подошел к дому Резиновых на окраине Звенигорода, легко перемахнул через забор и закрепил под днищем внедорожника Захара Резинова датчик – маяк слежения. Отойдя в тень сарая, он начал настраивать программу на планшете и синхронизировать со своим мобильным. И внезапно услышал негромкий шум. Что-то возилось, царапалось в сарае. И вдруг… хрипло, тревожно, громко закаркал ворон.

От неожиданности Гектор замер. Экраном планшета осветил сарай – старая гнилая хибара, на двери замок.

На террасе дома Резиновых вспыхнул свет. Скрипнула дверь. Вера Резинова в короткой ночной рубашке, открывающей ее толстые голые ноги и полные широкие плечи, спустилась с крыльца и направилась к сараю. Гектор выключил планшет и бесшумно отступил в темноту. Вера Резинова… Верка-Шмыга – он вспомнил прозвище, данное ей Стасом Четверговым, – прошла мимо него на расстоянии вытянутой руки, не заметив. Она отперла замок сарая, распахнула дверь, дотянулась до выключателя – лампочка загорелась.

Гектор увидел клетки с кроликами. А еще в сарае был тощий шелудивый бродячий кот. Он царапал и тряс сетку клетки, пытаясь добраться до кроликов. Вера Резинова схватила стоявшие в углу сарая вилы и…

Она ткнула ими прямо в голодного бродячего кота, намереваясь пропороть ему брюхо. Однако кот оказался проворным – метнулся в угол, в лаз, прокопанный под стеной. Вилы вонзились в клетку. Сила удара была такой, что они застряли в металлической сетке и дереве рамы. Верка-Шмыга оказалась женщиной не слабой.

И снова громко, хрипло, тревожно закаркал ворон!

Гектор увидел черную птицу в отдельной клетке. Ослепленная среди ночи ярким электрическим светом, она хлопала крыльями и билась о сетку, рвалась прочь из клетки и каркала, каркала, буквально орала от страха.

Глава 27. Невеста-фантом

Утром Гектор заехал за Катей, а Блистанова они подхватили у метро «Октябрьская» по пути к фотосалону Ирины Лифарь. Катя перед выходом из дома поймала себя на том, что придирчиво выбирает, что надеть (остановилась на простой белой хлопковой рубашке оверсайз и широких черных хлопковых брюках, взяла «на непогоду» черную льняную куртку-болеро с рукавами, закрывавшую лишь плечи и грудь). На запястье надела тонкий браслет, на шею цепочку. Из всей коллекции ароматов выбрала горький, пряный «Черный афганец». И чуть ярче подкрасила тушью ресницы и губы прозрачным розовым блеском.

По виду Гектора никто бы не сказал, что он не спал две ночи подряд. Катя отметила, что и он в другом костюме – коричневом, который стильно сочетался с голубой оксфордской рубашкой в полоску. Пиджак он снял, галстук, как всегда, приспущен. Он глянул на Катю, поздоровавшись, и… в серых глазах его снова вспыхнули те самые искры.

По дороге он рассказывал о ночном визите к Резиновым, упомянул и про сарай, и про ворона в клетке.

Полосатик-Блистанов, которого до Октябрьской площади наверняка довезла утром мать его начальница, спешащая в министерство, угнездился в их машине с щедрыми дарами – тремя стаканами кофе «в гнездышке» из картона.

– Катя, берите смело, я салфеткой антизаразной протер! – Он совал в руки Кате стакан с капучино, а Гектору эспрессо. – А вы кто по гороскопу? Я новую программу тестирую сейчас по зодиаку, ну сила! Прямо к гадалке не ходи. Гектор Игоревич Скорпион по знаку, 13 ноября родился, я ему ночью «чатил». Бот в моей программе как по руке читает – железный непререкаемый гороскоп на совместимость и… вообще насчет всего остального… Так вы кто у нас по знаку?

– Телец, – ответила Катя и, чтобы сразу сменить тему, заданную Полосатиком, объявила: – Я, пока утром кофе варила, решила посмотреть, что значит «Мегалания». Какое странное сценическое имя выбрала себе факирша Марфа Кораллова, правда? «Мега»… это и есть «Великая» по-гречески. А Мегалания, оказывается, название ископаемой древней ящерицы, размерами превосходившей крокодила.

– Ящерицы? – переспросил Гектор.

– Грозного хищника из эпохи плейстоцена. Вторую часть ее имени lania трактуют по-разному. По-гречески означает «скиталец». А по латыни lania переводится как «мясник». Великий Мясник… Великий Скиталец. И я подумала, для советского цирка, который всегда так нуждался в слонах… как-то необычно, правда?

Гектор хмыкнул.

– Она с двадцать девятого года выступала. Тогда как только не выпендривались в угаре НЭПа, каких только имен себе не брали – Конструкция, Индустриализация, – ответил он. – Хотя Великий Мясник – это любопытно. И Великий Скиталец тоже. Советская цензура тех времен ее псевдоним утвердила, «жилтоварищи» – большевики, видно, по поводу ящеров доисторических не особо заморачивались. Сеня, а что… что там насчет гороскопа твой бот прорицает, а?

– Пишет – ваша планета Плутон, темная планета бурь, страстей… Типа Дюны. Скорпион в его орбите. А планета Тельца – Венера. Планета любви. Для Скорпиона-Плутона Венера – планета в изгнании. Тоже мне, бот… вот зараза, пророк нашелся. – Полосатик-Блистанов аж расстроился, уткнувшись в свой мобильный в переписке с мудрым ботом зодиака. – Ничего, еще не вечер, Гектор Игоревич. Я в программу изменения внесу. Первичный тест всегда блин комом.

Так и ехали – каждый размышлял о чем-то своем. У поворота с Ленинского к старому НИИ, где в пристройке обосновался фотосалон «ИраЭль», Катя спросила:

– Там ли они сейчас?

– От гостинцев, что я Ольге-Эльге оставил, у дам наверняка был затяжной вояж в страну грез. – После вердикта бота зодиака Гектор пытался вести себя как ни в чем не бывало. – А сегодня у них отходняк. Самое время встретиться с Невестой-Фантомом. Они на месте, Катя, в салоне. Я на обратном пути из Звенигорода в пять утра заехал – проверил, корыто их на стоянке. Да вон оно!

Он указал на белую машину – они припарковались поодаль от стеклянной пристройки, закрытой изнутри наглухо жалюзи. На звонок им открыла Ольга Хохлова в пижаме и с сигаретой. Глянув на Гектора, она молча пропустила их внутрь.

В фотосалоне, представлявшем собой просторный лофт, где перегородки разделяли мастерскую и жилое пространство – кухню, душевую и спальню с раскладывающимися диванами, – витал стойкий сладковато-тошнотный запах марихуаны.

Ирина Лифарь медленно поднялась им навстречу из кожаного кресла в углу мастерской. В майке, открывавшей ее худые плечи, в льняных штанах, коротко стриженная, она в свои тридцать семь неуловимо напоминала юношу эпохи Возрождения. Наверное, когда-то она была весьма привлекательна, соблазняя своей необычной красотой. Однако утрата жениха, горе, отчаяние, наркотики и увечье украли у нее и красоту, и румянец, и уверенность в себе. Тощая наркоманка со спутанными короткими темными волосами с прядями седины, которые она уже не трудилась закрашивать. Тонкие как спички руки с острыми локтями, кожа, испещренная следами бесчисленных инъекций. Беспалая уродливая кисть правой руки… Лихорадочный затравленный блеск в темных глазах.

Такой предстала Невеста-Фантом перед ними. У Кати сжалось сердце, когда она глянула на искалеченную, изможденную, рано состарившуюся женщину. Она подумала: «Если виной всему был не кокаин, то…» Кто-то должен был за все это ответить.

Возможно, не месть правила бал в том саду в Полосатове, а высшая справедливость…

Заслуженная смерть? Когда другой женщине, беспомощной, с сердечным приступом, разжали ножом зубы и влили в рот яд? А потом хладнокровно, терпеливо ждали, когда она умрет, истекая кровью, сочившейся из каждой поры?

– Что вам всем нужно от меня? – хрипло спросила Ирина Лифарь. – Я проклятую суку не убивала.

Катю поразило, что Невеста-Фантом сделала ударение в слове «проклятая» на первом слоге.

– Кто же проклял Регину Федоровну Гришину? – спросила она. – В чем ее проклятие заключалось?

Невеста Ирина Лифарь начала суетливо искать что-то на кожаном диване, шаря в складках пледа беспалой изуродованной рукой. Отыскала упаковку таблеток, закинула себе в рот две, проглотила.

– Почему вы покалечили себя, Ирина? – продолжала Катя тихо. – Что с вами произошло зимой?

– Не спрашивайте меня… я не помню ничего. Не спрашивайте, не спрашивайте, не спрашивайте меня! – Невеста-Фантом спрятала беспалую руку под плед.

– Вы боль в тот момент чувствовали? – Гектор наблюдал, как она копошится.

– Нет. Я ничего не чувствовала. И совсем ничего не помню. В памяти только больница. Я вся в крови. И еще – машина, меня куда-то везут, и кто-то кричит. Оказалось, что это я ору. И боль жуткая… И я как в яму черную… в небытие.

– Ты сознание в Склифе потеряла в приемном покое – мне потом он сказал, Даниэль. – На пороге мастерской возникла Эльга. Они ее не гнали – все равно в лофте все слышно.

– А что последнее вы помните? – Катя решила не отступать. Жаль Невесту до слез, но иначе они ничего не узнают, не двинутся вперед в ужасном деле.

– Как мы трахаемся с моим принцем. – Невеста-Фантом с вызовом глянула на Катю, на Гектора, задержала на нем темный взгляд. – И обсуждаем мои гениальные фотоработы.

На стене мастерской фотографии. Постер «Губы», постер «Соски».

– Что еще за фигня? Пещера Аладдина? – осведомился неискушенный капитан Блистанов тоном «строгого полицейского», указывая на третий постер.

– Вагина. – Невеста-Фантом… Ирина Лифарь глянула на него в упор. И он вспыхнул до корней волос. Мальчишка, ровесник Даниила Гришина.

– Вы вместе приняли кокс в тот вечер с женихом во время секса? – осведомился сухо Гектор.

– Не ваше дело. Не ваше собачье!

– А потом вам, Ирина, позвонила его мамаша. Что она вам сказала?

На лице Невесты промелькнула гримаса, словно ее ужалило злое насекомое или она случайно обожглась обо что-то.

– Я не помню ничего. Эльга позже обнаружила ночной звонок от нее в моем мобильном.

– Она тебе звонила. И вы разговаривали наедине, – подала голос Эльга. – Даниэль отлучился из дома за…

– К дилеру, что ли, метнулся парень? Добавить? – спросил Гектор прямо.

– За сигаретами. А если и добавить – так что? – Эльга взмахнула рукой. – Он в могиле, его черви жрут в земле. Какая теперь разница?

– Верно – сейчас уже никакой, – быстро согласилась Катя, чтобы хоть как-то заставить их отвечать. – Значит, разговора матери с Ириной он не слышал. А что он вам, Ольга, говорил потом?

– Сказал – когда вернулся, разделся и прошел сразу на кухню. Он порошок купил, хотел сделать раствор, ну, чтобы растянуть удовольствие. Даже не обратил внимания, что она… Ира закрылась в зале. Дом-то на Арбате огромный. Когда закончил с раствором, то… Начал стучать, Ира ему не отвечала, и он…

– Что? – Гектор тоже слушал внимательно.

– Он сказал мне, что страшно за нее испугался и попытался выбить дверь. Орал, стучал, просил ее открыть.

– А чего он сдрейфил так вдруг? Они же не ссорились. Он метнулся за коксом на Арбат, на уголок… Ирина ждала его дома.

– Он мне сказал – его как в сердце толкнуло. Он был в ужасе от того, что с ней может произойти что-то страшное.

– Мы любили друг друга очень сильно, – произнесла хрипло Ирина Лифарь. – Вам всем этого не понять. Нашей крепкой нерасторжимой внутренней связи.

– Я-то понимаю, – горько усмехнулась ее подруга Эльга.

– И ты не понимаешь. Мы были с ним созданы друг для друга. Мы это поняли, как только встретились, как взглянули в глаза.

– Ваш обожаемый Даниил с шестнадцати лет сожительствовал с собственной матерью, – жестко сообщил Гектор. – Она его развратила пацаном. Вы-то в курсе были его прежних отношений?

– Сначала нет… потом я догадалась. Спросила, и он честно признался. Я взбесилась, чуть его не убила, хотела прогнать с глаз долой. – Невеста-Фантом что-то вспоминала в тумане постнаркотического синдрома. – А он меня на коленях умолял… ползал, унижался даже… Объяснял, что дело не в испорченности его матери и его самого. Говорил – то был способ попытаться усилить их связь, соединиться им еще крепче.

– В постели? – хмыкнул Гектор.

– Во всем. Он же был несколько иной, чем мы.

– Как понять иной? – спросила Катя.

– Другой. Он так считал сначала. Его мать так воспитала. Внушала ему, что он особенный. Не как обычные люди. Он вырос на «Людях Икс», только их и смотрел… Мать его поощряла и компьютерные игры ему покупала в огромном количестве.

– Вселенная «Марвел»? Супергерои? Человек-паук? – снова хмыкнул Гектор.

– Нет, ему в «Людях Икс» нравился Магнето, он был на него и похож.

Катя подумала, что их беседа, по сути – допрос, скатывается в некую бредовую плоскость. Однако именно сейчас в странной чепухе они словно ощупью искали отправные точки и факты, пусть и фантастические на первый взгляд.

– Ирина, вы его любили, вы его знали, как никто, – он и правда был особенный? – осторожно спросила она.

– Мать ему это внушала всю его жизнь с детства. Она сама была… не такая, как другие, он так мне говорил. – Ирина Лифарь отвернулась к окну, закрытому наглухо жалюзи. – Она его переводила из одной элитной школы в другую, платила большие деньги. Потом вообще забрала на домашнее обучение. Она хотела развивать его способности, одновременно оградив от обычной жизни. Она ему не позволила учиться в институте, не разрешала работать, он существовал на ее деньги. Они же были богаты. Однако…

– Что? – Катя вся обратилась в слух.

– Время шло. Он вырос. Он был уже не внушаемый послушный мальчишка, а взрослый парень, мужик… Он понял, что ничего особенного в нем нет. Он мне сам признался. Не сразу. Сначала он вел себя так, что я его сама считала чокнутым. Но это была роль, которую он играл всю жизнь перед матерью дома… Чтобы создать у нее иллюзию, что он тоже… как и она…

– Кто? – отчего-то шепотом спросила Катя.

– Четвертый.

– Четвертый? Они оба принадлежали к секте апостола Симона Зилота? К Ревнителям?

Невеста-Фантом – Ирина Лифарь глянула на нее недоуменно.

– К каким еще ревнителям? А-а-а, про зелотов он что-то упоминал античное, но сказал, это не имеет к ним отношения… Никак не связано с религией. Он вообще был не религиозен. Он почитал как идола собственную мать. А потом… он полюбил меня всем сердцем. Он сначала напускал тумана, чтобы произвести на меня впечатление – он же юный, а я его старше на десять лет. Он добавлял себе загадочности, хотел выглядеть значимым и… необычным. Таким, каким с подачи матери считал себя в детстве. Исключительным. Но потом мы настолько сблизились, сроднились, что он признался – мол, ничего особенного в нем не было никогда. Он это понял уже давно. Он самый обычный парень, без всяких сверхспособностей. Возможно, и мать его это со временем осознала, только она не хотела с подобным мириться. Он мне говорил, что мать, по сути, украла у него детство, обычную жизнь. И что ему все надоело до чертей. Вся исключительность… притворство… Что он хочет, чтобы у нас все стало как у нормальных «человеков» – дом, семья, чтобы я ему родила детей и мы просто жили… А не корчили из себя людей Икс.

Они все молчали. А затем Ирина Лифарь продолжила:

– За это она… Регина, сука, меня и возненавидела люто. За то, что я стала причиной крушения ее иллюзий. Ее мечты о предназначении сына.

– Что Даниил говорил о Четвертых? – спросила Катя. – Может, что-то рассказывал конкретное? Не сектанты, не религиозные фанатики, не зелоты, но кто тогда? Люди Икс?

– Он не распространялся особо. Да меня сначала тоже подробности не особо волновали. Пока…

– Пока это не коснулось вас лично, – закончила Катя. – Пока вы не травмировали себя сами по причине, которая от вас скрыта.

– Да не я себя травмировала! – Ирина Лифарь, еще секунду назад говорившая весьма спокойно, даже отрешенно, вдруг вскочила на ноги, заорав Кате прямо в лицо, и ткнула в ее сторону беспалой рукой. – Что смотришь? Тебе интересно? На, на, гляди! Было пять пальцев, стало два. Да разве я бы сама с собой сделала такое?!

Она рухнула обратно на диван, схватила упаковку таблеток и закинула себе в рот еще несколько, затем крепко сжала изуродованную кисть здоровой рукой и начала качаться на диване взад и вперед. Они видели – таблетки, наркотики снова властно заявляют о себе и уже руководят ею. Следовало торопиться с вопросами.

– Факирши, цирковые фокусницы Аделаида Херманн и Мегалания Коралли, которых вы изобразили в своей фотоработе в образе ворон, сидящих на руках Даниила… Что он вам рассказывал о них и о своей матери? – спросила Катя, игнорируя выходку наркоманки.

– Говорил, что они одного поля ягоды. Правда, матери до них далеко. Но она твердила ему – Четвертые всегда идут дальше, они совершенствуются, меняются… они сбрасывают кожу, потому что вырастают из нее и перерождаются обновленные.

– А почему вы представили их в своей работе в образе ворон?

– Мне так виделось… Я их представляла в образе странных, тревожащих воображение черных птиц…

– Даниил не показывал вам фотографии из коллекции матери? Где они обе сняты с цирковыми воронами?

– Не помню… Ах да, я видела их в загородном доме.

– Когда? – Гектор шагнул к Ирине. – Когда ты… была в ее доме в Полосатове? В тот день, когда ты ее убила? – Он нагнулся и схватил Невесту за беспалую руку. – Когда прикончила ее в саду? Отомстила ей за свое увечье? – Он сжал ее запястье, рывком сдергивая с дивана. – Хватит заливать нам студень насчет Людей Икс и Магнето! Ты давай о главном, Ирка. Теперь о самом важном. Когда ты видела фотографии в доме? Как ты там очутилась? Одна? Или с подружкой Эльгой? Как ты убивала Регину Гришину? Где вы достали яд? У какого долбаного дилера купили концентрированный раствор бродифакума?!

«Вот так он и с террористами… – пронеслось в уме изумленной и испуганной Кати. – Ведь ничего же не предвещало, что он начнет жестко наезжать… Мы же спокойно разговаривали, я с ней установила хрупкий контакт… А он… Он ее буквально наизнанку выворачивает…»

– Отпусти меня!!

– Отпусти ее, мент! Ты же обещал мне! – крикнула истерически Эльга. – Вы не люди, вы просто гады!!

Изрыгая матерные ругательства, она обернулась, рванула на себя ящик офисного комода, стоявшего у стены. В ее руках оказался некий черный предмет. Вспыхнуло, заискрилось синим! Гектор от нее находился далеко, у дивана. Она остервенело метнулась прямо к Кате, намереваясь ткнуть ее своей черной короткой палкой в шею.

Гектор, отпустив Ирину Лифарь, ринулся к ним, его словно пружиной подбросило – в прыжке он распластался в воздухе, ударив по плечу Эльгу ребром ладони. Ее рука, сжимавшая предмет, дернулась, и она ткнула им сама себя в бедро. И сразу же с воплем шлепнулась на спину, корчась словно от боли и суча ногами.

Гектор на нее даже не глянул. Он бросился к Кате – лицо его было в тот момент таким, что… она тоже струсила. В голове пронеслось: «Он мог убить Эльгу-наркоманку прямо здесь, спасая меня. У него такой взгляд безумный…» Она быстро нагнулась и подняла с пола черный предмет. Лишь сейчас до нее дошло, что в ее руках электрошокер.

– Катя… Катя. – Гектор заглядывал ей в глаза, схватив за плечи.

– Гек, все хорошо… она меня даже не коснулась… Гек…

Он обнял ее, сильно прижал, притиснул к себе, к груди.

– Гек… просто электрошокер… успокойтесь, я в порядке…

– Гектор Игоревич, я Хохлову заберу в Полосатово, в камеру водворю за нападение при исполнении. – Капитан Блистанов, про которого они снова все забыли, но который и при сем присутствовал, наклонился над поверженной Эльгой. – Током сама себе шарахнула, дура обдолбанная? Так и надо. Не рой другому яму. Хватит ломать комедию! Давай вставай!

– Арсений, оставьте ее, – громко приказала Катя. – Подождите, не суйтесь. У нас у всех нервы сдали.

Эльга, всхлипывая, села.

– Так когда вы были в доме Регины Гришиной в Полосатове? – Катя повернулась к перепуганной Невесте – Ирине Лифарь.

– Не помню… давно… Данила меня привез, когда мать к врачу отлучилась. Он хотел забрать свои вещи, потому что мы уже вместе жили. Он сумки паковал, а я бродила по дому. Ну и фотографии… да, те, с воронами. Наверное, поэтому у меня и ассоциация возникла потом, когда я его снимала.

– Регина один из ваших фотопортретов сына забрала себе после его смерти. Тот, где он сидит голый с вороном на руке – с ней, матерью, в образе ворона. Почему, как вы думаете, она его взяла себе?

– Когда мы поселились в его доме на Арбате, начали ремонт… там же обстановка осталась словно из эпохи семидесятых – старая мебель, обои выцветшие… Регина ничего не меняла много лет. Она жила за городом, дом себе построила современный, арбатский особняк же был словно музей, сплошная рухлядь, старые вещи… Время там словно остановилось. Когда мы поселились в доме-музее с Данилой… – Ирина Лифарь смотрела, как подруга ее и защитница Эльга после разряда электрошокера встает с пола на нетвердые дрожащие ноги, как моча течет по ее ногам, пятная пижамные штаны, – она порой ночами приезжала на Арбат, торчала под нашими окнами, смотрела на них, и тогда он…

– Что он делал?

– Он всегда вставал с постели и тоже подходил к окну. Долго… очень долго они глядели друг на друга через окно. Словно безмолвный поединок. Он утверждал, что мать… мысленно пытается заставить его выйти из дома. Уехать с ней, вернуться к ней. Она пыталась на него воздействовать. Ну, чтобы заставить, подчинить снова себе. Но у нее ничего не получалось. И Данила мне признался – не потому, что он как-то ей сопротивлялся внутренне… Нет, у него напрочь отсутствовал дар. Просто и она сама… его мать была не такой, как те… две факирши. Может, тоже Четвертой, но не настолько сильной, как они. И это, по его словам, составляло трагедию всей ее жизни. Она жаждала быть как они, но не была. Она родилась более слабой, что ли… Так он мне говорил. При этом она не желала самой себе в подобном признаться. Регина из кожи вон лезла всю жизнь с детства, чтобы доказать, что она и есть истинная Четвертая.

Глава 28. Гардероб

– Я лишь теперь понял, что в планшет с ваших слов записал, Гектор Игоревич. О том, что чаепитие в саду могло быть инсценировкой, – заметил со вздохом капитан Блистанов в машине на обратном пути. Продолжая играть роль маленького злого полицейского, он явно сожалел, что Катя не позволила задержать Эльгу. – Обе могли прикончить мадам: невеста – отомстить, а подружка – за нее посчитаться, она ведь уверена, что это Регина внушила подруге, чтобы та руку себе отпилила. Каким образом внушила? Гипноз? Подругам через забор ничего не стоило перелезть, а отраву они могли купить в интернете или у дилера достать раствор большой концентрации. И психика у них наркоманская: одна травмированная истеричка, вторая мегера, тигрица. Правильно я рассуждаю?

– Арсений, вы на верном пути, – заверила его Катя – Но задерживать Ирину Лифарь и Хохлову пока рано, у нас против них никаких четких доказательств. С шокером, конечно, было неприятно. Но задержание за попытку нападения ничего нам не даст. Хорошо, что вы шокер забрали у них. Гек… спасибо большое, что защитили меня.

Гектор сверкнул глазами в ее сторону. Лицо бесстрастное, но вид… истинный Шлемоблещущий Гектор, всех и всего сокрушитель.

– Мало радости после разряда тока штаны обмочить, как Хохлова, – кротко закончила Катя.

Полосатик-Блистанов фыркнул, Гектор втянул по привычке воздух сквозь зубы (гримаса «скока я порезал, скока перерезал») и… рассмеялся.

– Насчет того, что мы узнали от Фантома-Невесты, – продолжила Катя уже серьезно. – Наркоманы – плохие свидетели по делу. Так что к ее словам надо относиться осторожно, делая скидку на кокаин, амфетамины, траву и увечье. Однако то, что она сказала о Четвертых, странным образом перекликается с прочитанным мной в статьях о факирше Аделаиде Херманн, коллекционировавшей книги о зелотах, о Четвертых, которые в нашем случае никакая не секта, а некое имя собственное… Прозвище.

– Да ник какой угодно себе можно взять, – заметил Гектор. – Четвертые, шестые. Хоть десятые.

– Но у нас одно логически цепляется за другое. Регина по жизни связана с факиршами, след Четвертых начинается от Аделаиды Херманн. Упомянутые Иосифом Флавием ревнители, считавшие, что все средства хороши в борьбе с тиранией Рима… Но у нас вырисовывается совсем иной портрет – не адепты религиозно-политической секты, а… две цирковые фокусницы, топ-менеджер – логист с математическими способностями и ее сын, который не имел никаких талантов, кроме как страстно влюбить в себя женщину старше его возрастом. Помешавшийся на фильмах о людях Икс… На первый взгляд чушь какая-то, да? Империя Марвел и сверхспособности из комиксов. Однако ужасная травма Ирины Лифарь – факт. А до этого почти сорок лет назад Софья Мармеладова нанесла себе похожее увечье ножницами. Регина при том присутствовала – якобы она инструмент и отняла. Правда ли это? Хотела ли она спасти Мармеладку? Но тогда там была и Великая – Мегалания Коралли… Великий Мясник, Великий Скиталец. Не знаю, у меня отчего-то мурашки по коже от ее циркового псевдонима. Темные случаи сопровождали Мегаланию на протяжении всей ее жизни. А через сорок лет в доме Мегалании на Арбате – суицид сына Регины… С одной стороны, фантазии, домыслы, с другой – страшные жестокие реальные факты. Истина, как всегда, где-то… посередине.

– Даниила Гришина подавляла мамаша, – брякнул Блистанов. – Я его, как никто, понимаю, и мне его жаль. Точно она у него жизнь украла, детство. Сломала его. Я уж не говорю, что они спали… вообще жесть… Меня мать моя начальница тоже подавляет, третирует – делай то, не смей делать это. Я с малолетства от нее такое слышу. Навязала мне службу в полиции, в Полосатово насильно засунула, диктует, чего я должен, а что мне запрещено. Я терплю пока. А он взбунтовался. Мамаша его до петли довела.

Катя вспомнила, как они с Полосатиком читали рапорты об обстановке в доме на Арбате в момент суицида.

«Мамаша его до петли довела»… Полосатик выразился образно, а если это не метафора, а…»

Однако ход ее мыслей прервали громкие сигналы мобильного Гектора. Тот, придерживая руль, одним касанием открыл файл.

– О! Система слежения за авто Резиновых работает. Маяк включился, маршрут их скачал с навигатора, – сообщил он. – Сестричка Вера с супругом в Полосатово чешут на всех парах. И мы туда же.

Встретились они через полтора часа у дома Регины Гришиной. Туда прибыла на своем белом «Мерседесе» менеджер Лейла Гасанова и пешком с автобусной остановки пришла Алла Тюльпанова, волочившая за собой хозяйственную сумку на колесиках.

Катя, пока капитан Блистанов беседовал с менеджером Гасановой, снимая полицейскую ленту с калитки, наблюдала за встречей родни Регины. Вера и Алла Алексеевны кивнули друг другу. Вера сказала что-то насчет погоды. Алла посетовала, мол, едва не опоздала, долго ждала автобуса от метро. Муж Веры Захар Резинов вышел из внедорожника, однако в разговор сестер не вмешивался.

Капитан Блистанов распахнул калитку, и они гуськом потянулись на участок.

– Алла Алексеевна, – окликнул Гектор старшую кузину. – На минутку можно вас, приватно? Ай-ай-ай, в прошлое наше рандеву в Рузе не поведали вы нам главного о себе – труженице эпохи развитого социализма.

– Чего такого я вам о себе не поведала? – спросила Алла. Тон вроде простецкий, отметила Катя, а глаза… словно два буравчика сверлят!

– Про заводскую юность вы нам впаривали, про котлеты по восемь копеек – символ Совщастия… Завод-то, как я потом выяснил, был на самом деле фабрикой фармацевтической, лекарства производившей. А вы позже, окончив техникум без отрыва от производства, трудились фармацевтом-провизором долгие годы в родной Рузе.

– Ну, работала. А что такого? А кто вам сказал?

Гектор состроил мину «Ну-у-у, кто?» и глазами указал на сестрицу Веру. Алла поджала тонкие губы.

– В лекарствах до сих пор хорошо разбираетесь, да? – не унимался Гектор – А с ядами дружите?

– Да что вы такое говорите! Бога-то побойтесь!

– То есть не вы отравили свою сестру-благодетельницу Регину Гришину, хозяйку этого прекрасного и очень, очень дорогого дома и еще более дорогого особняка на Арбате?

– Креста на вас нет! Кто вам про меня наплел? – зло прошипела Алла. – Они, что ли… родня моя? Захарка – плешивый ходок… Он, когда в Питере ОМОНом своим командовал, с любовницей амурничал – мне Верка жаловалась по телефону: мол, заявила ему – или бросишь шлюху свою, или отравлю тебя – водкой ужрешься, я тебе средство для унитаза в глотку залью!

Катя подумала – все же методы Гека дают результат. И быстро! Этого у него не отнимешь – умения «вскрывать» фигурантов словно «банки с кильками».

– Так вам известен способ, которым вашу кузину Регину отправили на небеса? – шепнул Гектор, наклоняясь к приземистой Алле с высоты своего роста.

– Ничего мне не известно! – Она отшатнулась. – Штой-то вы опять к моим словам цепляетесь?! Я вам правду-истину про сестру и мужа ее… А насчет небес – там ли Регина сейчас? Может, и в аду… За грехи, за гордыню свою?

– Она насчет лекарств с вами не говорила? – спросил Гектор уже без стеба.

– Советовалась по телефону, мол, что ей кардиолог прописал. Спрашивала – хорошие ли таблетки, больно дорогие? И от давления ее таблетки очень интересовали. Те, что для профилактики инсультов, и те, что после инсульта назначают, которые сильные шибко.

– Регина врачам не доверяла? Она не упоминала, что на домашних зверюшках лекарства проверяет?

– На зверюшках? – озадаченно спросила Алла. – А, которые попугайчики ее… Дохли они у нее постоянно, не приживались. Нет, не говорила, а кто ж такое делает? Зачем?

Капитан Блистанов открыл дом и позвал всех внутрь – ищите, берите из вещей то, что нужно для похорон. Катя подумала: все же Полосатик неопытен, а Гектор вообще не полицейский – возможно, они совершают сейчас крупную ошибку, пуская потенциальных подозреваемых в дом жертвы. Все равно ведь не уследишь за ними: если кто-то из сестер убийца, то ей представилась отличная возможность что-то забрать, спрятать – какую-то улику, которую они до сих пор не нашли во время обыска и осмотра. И повод оставить в доме свои следы ДНК – и после уже ни в одном суде не докажешь, когда именно подозреваемый наследил ДНК – до убийства или после. Однако промах уже совершен – раньше ей надо было возражать против допуска в дом сестер и Захара Резинова.

Он, кстати, молча бродил по первому этажу дома, внимательно, придирчиво разглядывая мебель, телевизор, кухонную технику, посуду, безделушки и вазы на каминной полке. Внизу остался и Гектор – он был поглощен перепиской в своем мобильном. Шепнул Кате:

– По поводу досье. Кажется, сладится дело. Канал мне нашли. Я сейчас подробно все узнаю насчет условий доступа.

Вера Резинова перед тем, как подняться наверх за вещами Регины Гришиной, хранившимися в ее гардеробной и спальне, тоже задержалась внизу.

– А где фотографии? – спросила она. – У Регины же было их несметное количество. И портрета нет.

– А когда вы видели фотографии в последний раз? – Гектор оторвался от мессенджера.

– Давно. Я же вам объяснила. Но я их с детства помню в особняке на Арбате. Великая хранила их прямо как свое сокровище. Я девчонкой заявила ей, что они противные… страшные – не все, но некоторые. Что я их боюсь. А старуха мне ответила – деточка, бояться надо не образов, а людей. На всю жизнь я запомнила. Великая мудрая была баба.

– Вам нравился портрет племянника с птицей? – спросила Катя, вспомнив слова Гектора о вороне в сарае с кроликами.

– Нет. Голый сфотографировался, бесстыдник, причиндал свой напоказ выставил. У них все было с вывертом. Не как у нормальных. – Вера Резинова пересекла холл и поднялась на второй этаж.

Катя последовала за ней. Она долго наблюдала, как сестры Алла и Вера притворялись, будто выбирают вещи для покойной. На самом деле они буквально шарили по углам в гардеробной и спальне, тихо, зло огрызаясь друг на друга. Они делали все убийственно медленно, потому что явно пытались все хорошенько рассмотреть, оценить: шубы Регины Гришиной, ее кашемировые пальто, ее брючные костюмы, вечерние платья, обувь, ее дорогое белье.

Алла вытащила из ящика шелковые трусы.

– Положи на место, – тоном тюремной надзирательницы приказала ей Вера.

– Щассс, положила! Они тебе, корове, все равно не налезут. Вон как тебя вширь разносит, квашню. – Тощая Алла обернулась к младшей сестре-кубышке.

– Мы для похорон вещи выбираем. А ты уже себе захапать собралась?

– Ты мной не командуй. Здесь тебе не тюрьма питерская, – холодно парировала Алла. – Что хочу, то и смотрю. Тебя не спросила. У нас по наследству, если нет завещания, равные доли.

– Я к тому, что наследство все равно только через полгода оформится. А насчет завещания Регина нас за нос водила. И потом все только через суд будет, мы же дальние родственники. – Вера, оглянувшись на Катю, стоящую на пороге гардеробной, сбавила тон.

– Через суд так через суд, стану с тобой судиться. А полиции недосуг полгода дом охранять. Беспризорным бросят, все воры сразу вынесут-растащат. – Алла щупала тонкий кашемир свитеров и пальто Регины Гришиной. – Транжира… сколько денег она вбухала… Все наряжалась, все молодилась перед сынком Данилкой.

По ее многозначительному ядовитому тону Катя поняла, что отношения матери и сына не ускользнули от пристального внимания ностальгирующей по прошлому сестры Аллы.

Она развернулась и мимо Кати тенью проскользнула в спальню Регины. Начала открывать ящики комода.

– Это… мне нужно… косынку я ищу. Без косынки, платка нельзя. Одну – челюсть покойнице подвязать, другую голову покрыть. Штоб по канону все, по-христиански. – Она оглянулась на Катю, последовавшую за ней. Достала из ящика шкатулку с люксовой бижутерией Регины Гришиной, проверила содержимое.

А затем подошла к узкому гардеробу в нише, где на полках хранились сумки.

– Насчет серой хвасталась мне, когда вещи старые отдавала. – Алла указала Кате на сумку «Эрме». – На кресле сумка тогда лежала. Сказала – полмашины стоит такая. Гордилась богатством передо мной, а за пять минут до этого рыдала, в платок сморкалась, сына оплакивала.

– Нам сказали, что гардероб в спальне Регина всегда держала запертым на ключ. – Катя подошла ближе. – А при вас она его отпирала?

– Да… то есть на ключ она потом закрыла от меня. Но он сначала отперт был, щелка…

– Там было что-то, кроме дорогих сумок?

– Сумки, как сейчас. А здесь, на полке средней… Я сначала решила, что парик. Потом пригляделась… мерзость какая-то…

– Как понять мерзость? – спросила Катя. – Как оно выглядело?

– Да не поняла я. Жуть… то ли кожа сморщенная… содранная… То ли вообще не знаю что. Прямо личина бесовская. Я не успела толком рассмотреть. Регина подскочила, захлопнула дверь, заперла на ключ и в карман брюк его себе положила.

Кузина Алла умолкла, словно вспоминая.

– Взгляд у нее такой стал… недобрый, глаза остекленели, кровью прямо налились, как у припадочной. Смотрела она вроде на меня, а словно сквозь. Я испугалась, что у нее с сердцем плохо. Усадить ее на кровать пыталась, таблетки нашла здесь на тумбочке у кровати. Она меня отпихнула. Потом вроде опомнилась. Сказала: «Я-то в норме. А вот ты как себя чувствуешь?»

– А как вы себя чувствовали в тот момент, когда она… на вас так странно глядела? – Катя, сама не зная почему, задала кузине Алле такой вопрос – он будто сам слетел с ее уст.

– Прекрасно я себя чувствовала. Я вообще на здоровье не жалуюсь.

Глава 29. Досье

Родня Регины Гришиной закончила притворную возню с «вещами для похорон», когда на Полосатово уже опустились сумерки. Резиновы уехали на машине домой, кузина Алла побрела на автобусную остановку.

– Через два часа скрины документов сбросят, – объявил Гектор самым нейтральным и скромным тоном, демонстрируя навороченный мобильный. – Досье на Мегаланию Коралли. Первая часть. Канал ждет подтверждения моей транзакции. У нас есть время для вкусного и плотного ужина.

Катя и капитан Блистанов воззрились на него с немым восхищением. «Ну, кто бы смог еще так? – читалось во взгляде Полосатика-Блистанова – И откуда достал! Из какого архива!»

– Продали на удивление легко, жадность, как всегда, правит бал в моей бывшей конторе, – усмехнулся Гектор. – Правда, нам крупно повезло – грифы «совсекретно» с досье сняты, оставлены «для служебного пользования». И само досье переведено в архивный раздел так называемых апокрифов спецхрана. Это означает, что покоится оно в сейфах вместе с папками о встречах экипажей самолетов и подводных лодок с НЛО и показаниями «похищенных инопланетянами». Однако в «апокрифах», кроме разной дури, собраны и весьма любопытные документы. Надеюсь, досье на нашу Мегаланию Коралли такого сорта. Интуиция мне подсказывает. Пока ждем, нам надо найти тихое уютное место на природе, где кормят хорошо прожаренным стейком, слышал я – на реке Липке есть такое.

Блистанов подтвердил – загородный ресторан-клуб «Рыбацкая сеть». Можно сесть в шатре на берегу с официантами, а можно забрать уже готовое замаринованное мясо, шампуры и двинуть на приватные «поляны» с мангалами у реки, самим приготовить. Выбрали второй вариант, доехали в сгущающихся сумерках до загородного клуба. Накупили стейков, початков кукурузы, овощей, минеральной воды, зеленого чая в бутылках. Не забыли уголь и жидкость для растопки. Катя настояла – раз Гектор вложил такие бешеные деньги в покупку досье, то «поляну» накрывают они с Блистановым в складчину. Гектор от себя к столу купил бутылку дорогого красного вина.

Все забрали, доехали до самого дальнего клубного пристанища на живописном берегу Липки и сели пировать в ожидании досье. Гектор рвался сам все приготовить и пожарить! Хлопотал у мангала, сбросив пиджак, сняв галстук, засучив рукава. Готовил (по крайней мере, мясо жарил на углях) он очень ловко и быстро. Полосатик-Блистанов помогал как умел и то и дело все пробовал, обжигался.

– И опять мы как бомжи бездомные! – восхищался он. – Костерок у реки, шашлычки, кукурузка на углях. Сидим на бревнышках, сейчас еще вина напьемся! Нет, все же в полицейской работе есть свои фишки. Ну, где еще так? А скажем потом – ну-у-у, мы досье такое доставали! Я с новой своей полицейской должностью хоть на свежем воздухе стал бывать, а то парился сутками за компом.

Катя, накрыв на бревне трапезу с одноразовой посудой, наблюдала, как Гектор орудует у мангала, откупоривает бутылку вина. «Другие парни покупают цветы, безделушки, а он приобрел и подарил мне возможность прикоснуться к архивной тайне, загадке… Кому сказать, не поверят… Все же мы с ним иные… мы с Геком…»

Она впервые поймала себя на мысли, что думает о Гекторе… и о себе как о едином целом.

Ели, пили, любовались луной над речкой Липкой. Катя спрашивала: «Гек, а в Тибете, в Гималаях, луна такая же, как здесь? Или красивее?» Гектор выпил красного вина, расстегнул ворот голубой в полоску рубашки. При Полосатике-Блистанове он не стал принимать таблетки и перебинтовываться. Он смотрел на Катю, не отрываясь, он откровенно любовался ею.

Файлы досье оповестили о себе сигналами в мобильном. Гектор сразу достал из армейского баула свой ноутбук, закачал файлы в него, и они сели читать у костра то, что хранили на женщину-факира «анналы НКВД – КГБ».

Справка. Секретно. Строго для служебного пользования. Снятие копий воспрещается. Зарегистрирована под входящим номером… Архивный код…

В справке указывались краткие сведения о том, что Марфа Мефодьевна Кораллова родилась в Выборге в семье священнослужителя, архиерея, и была четвертым ребенком в семье, училась в знаменитой женской гимназии Царского Села, куда семья ее переехала в 1907 году. В 1914-м она бросила гимназию, ушла из дома и поступила танцовщицей в кордебалет. Выступала в знаменитом кафешантане «Вилла Роде» в Петербурге. Там познакомилась с иллюзионистом Гансом Шраббе из Ревеля и блистала в его цирковом номере на «Вилле Роде» в образе черного Пьеро – танцовщицы и ассистентки для фокусов. Кораллова – черный Пьеро привлекла внимание юного великого князя Дмитрия Павловича и вступила с ним в интимную связь, чем спровоцировала дуэль между Гансом Шраббе, своим нареченным женихом, и адъютантом князя, которому самому в силу принадлежности к царской фамилии драться на дуэли запрещалось. Во время дуэли, на которой тайно присутствовала Мария Кораллова, произошел странный инцидент – адъютант, отменный стрелок, целившийся в фокусника, каким-то непостижимым образом убил своего собственного секунданта, стоявшего почти рядом с ним. Инцидент произошел на глазах всех присутствовавших на дуэли. И они в один голос твердили, что адъютант стрелял в противника, а пуля каким-то невообразимым образом вдруг не просто отклонилась в сторону, но поменяла направление полета. Уже это происшествие привлекло к Марии Коралловой пристальное внимание жандармского управления. Однако вскоре произошла революция, и следующий раз Кораллова попала в поле зрения уже ВЧК и ОГПУ в середине двадцатых годов, когда органы пытались вербовать ее мужа Ганса Шраббе, оказавшегося дальним родственником известного немецкого циркового антрепренера Пауля Буша. Для стажировки в немецком цирке и закупки реквизита для фокусов по направлению комиссара Луначарского Ганс Шраббе и Мария Кораллова выехали из Советской России в 1926-м и три года провели за границей – в Гамбурге, Париже и Берлине. Брак их распался, Шраббе остался в Германии, где и умер в фашистском концлагере в 1939-м. Мария Кораллова в Берлине в 1927-м была принята ассистенткой в номер известной женщины-факира англичанки Аделаиды Херманн, гастролировала с ней по Германии и совершенствовалась в мастерстве иллюзиониста. Вернулась в СССР она в 1929-м и до 1954-го выступала на арене цирка уже под псевдонимом Мегалания Коралли. С 1954-го она выступала редко, практически никогда в Москве и Ленинграде, а только на гастролях на юге России – в Сочи, Гагре и Крыму, где отдыхало высшее партийное руководство тогдашнего СССР.

Они читали справку очень внимательно – что-то о Мегалании им было уже известно, что-то они узнали о ней впервые. Следующий файл представлял собой шифровку 1951 года с визой Всеволода Меркулова – выдержку из оперативного донесения, где значилось: «Проведенной уполномоченным органом проверкой не выявлены следы какой-либо законспирированной или открытой деятельности политического или религиозного направления на территории СССР или за рубежом, относящей себя к так называемым Четвертым. Выявленные факты представляют собой глубоко индивидуалистические проявления взглядов, личного мировоззрения и природных способностей отдельно взятых лиц, без склонности к обобщению или объединению».

Кате потребовалось прочесть абракадабру спецслужб дважды, чтобы вникнуть в суть – Гектор объяснил: итак, и здесь некие «Четвертые», пока что неизвестно, кто и что, но МГБ в пятидесятых искало их следы, сначала подозревая, будто это некая тайная организация, но фактов, подтверждающих подобное, не нашли тогда даже с помощью внешней и внутренней агентуры.

Третий файл – агентурный рапорт негласного сотрудника, внедренного в цирковую среду под кличкой Лилипут. На нем стояла виза генерала Богдана Кобулова, первого заместителя Берии, гласившая: «Принято к сведению, приобщить к делу». Цирковой стукач докладывал, что женщиной-факиром Мегаланией Коралли на личные средства якобы для циркового номера приобретены части тел мертвых, списанных с баланса цирка животных – две львиные лапы с когтями, львиная челюсть и два обезьяньих скальпа, снятых с трупов цирковых павианов – с сохранением части морды. Все это Мегалания Коралли отослала таксидермисту, обслуживавшему как цирки, так и столичные музеи естественных наук и зоологии. Однако впоследствии ни один из этих странных предметов, прошедших обработку таксидермиста, в цирковых номерах на публике она не использовала.

Катя ощутила тот самый противный холодок внутри. А это еще что такое? Обезьяньи скальпы, львиные когти… И зачем об этом хотел знать всесильный первый зам Берии генерал Кобулов в то время?

Четвертый файл содержал рапорт, оформленный в виде «официальной служебной записки» с датой 20 февраля 1953 года. Рапорт составил некий майор госбезопаности Дербенев на имя полковника Рафаэля Саркисова. Гектор пояснил, что Саркисов служил начальником личной охраны Берии в тот момент. И рапорты с его подачи ложились на стол самого Лаврентия.

«…Всего было пять испытаний в течение января – февраля на территории спецтира и в лесном массиве. Присутствовали три офицера личной охраны, отличники в стрельбе, из офицерского отряда, обслуживавшего Ялтинскую конференцию. Приезжал Егор Сугробов (Гектор сразу пояснил, что это был начальник госдачи Берии, его доверенный человек). Три последних испытания в стрельбе прошли в присутствии Литератора…»

– Прозвище генерала Всеволода Меркулова в конторе, – сказал Гектор, он был серьезен и заинтригован, судя по его виду. – Самый необычный чекист того времени. Дворянин, блестяще образован, личный друг и правая рука Берии с двадцатых годов, у него мать была грузинской княжной из Тифлиса. Он приятельствовал с киношниками, дружил с Дунаевским, сам пьески сочинял. Отсюда и прозвище его в конторе. Графоманы-чекисты – моя пррре-е-лесссть, я к ним отношусь с трепетным любопытством. – Он состроил гримасу. – Меркулов долгое время непосредственно контору возглавлял, однако в начале пятидесятых его бросили на зарубежную недвижимость, что досталась после войны. Он как бы ушел в тень и не светился на Лубянке, в 1953-м занимал должность министра госконтроля. Но это рокировка такая. Он по-прежнему руководил секретными операциями. Как серый кардинал и доверенное лицо Берии. Чего нельзя официально – сделают тайком.

Катя слушала и снова изумлялась – какой же он… Гек… сколько всего знает…

«…Коралли на своей машине привозил всегда Егор Сугробов, – повествовал далее в своей официальной записке майор МГБ. – Они все за глаза называли ее Ящерица. Но при разговоре именовали Мария. Я сначала не узнал в ней знаменитую женщину-факира из цирка Мегаланию, которую видел мальчишкой еще до войны. В памяти осталась восточная фокусница в шальварах… типа одалиски. А когда я ее увидел в тире в лесу, ей было уже лет за пятьдесят. Жгучая брюнетка, южный тип, и губы она всегда красила яркой помадой, даже в наш спецлес. Она одевалась в дорогую каракулевую шубу и войлочные боты, в меха куталась, когда они все вместе ходили смотреть следы от пуль на стволах…»

И опять Катю пробрал холодок, словно ледышкой провели по спине. Ящерица… Мегалания – ископаемое чудовище доисторических времен. Великий Мясник… Она вспомнила, как они с Гектором нашли в гардеробе Регины фрагмент сброшенной шкурки «ящерицы обыкновенной». Что же еще хранила Регина в своем шкафу под замком? Что увидела там ее двоюродная сестра? Что напугало ее, вселив отвращение?

«Во время четырех испытаний в тире и в лесу – а все происходило на моих глазах – стрелявшие офицеры целились в мишени на разном удалении. Каждый делал по три выстрела. Иногда это была прицельная стрельба, иногда навскидку, как в боевых условиях. Ящерица стояла непосредственно у них за спиной, иногда просто сидела в машине. Причем мне (за рулем-то был я) Егор Сугробов, а иногда и сам Литератор приказывал то подъехать ближе, то удалиться на приличное расстояние, но так, чтобы мы видели стрелявших в лесу. Практически мало кто попал в цель за все четыре испытания, хотя стрелки очень старались. Много ушло вообще в «молоко» – следов пуль так и не нашли на стволах деревьев. В пятнадцати случаях за все эти дни следы от пуль обнаружили на стволах, причем траектория была очень странной при прямой прицельной стрельбе по мишени. Они все – Литератор, Егор Сугробов – обсуждали, спорили. Разговаривали с офицерами – те клялись, что стреляли как надо, как обычно в тире. Однако траектория выстрела свидетельствовала, что пули отклонились на значительное расстояние, иногда практически под прямым углом. Один след от выстрела вообще нашли на стволе дерева за спиной стрелявшего офицера, пуля как бы вернулась обратно по восходящей траектории. След от выстрела обнаружили на стволе довольно высоко. Они все разговаривали с Ящерицей. О чем, я не слышал. Лишь однажды до меня донеслось – Егор Сугробов воскликнул взволнованно: «Как вы это делаете?! Как вам это удается?»

Катя вспомнила слова Гектора о ловцах пуль, об Аделаиде Херманн – великом ловце. О том, что она сама о ней читала на английском. Как вам это удается? Неужели Мегалания Коралли превзошла свою наставницу? Учитывая события дуэли между ее женихом и адъютантом великого князя, получается, что – да… А в чем же еще она ее превзошла?

«На пятом испытании произошел тот самый инцидент. Мы приехали в лес. Все три офицера достали табельные пистолеты. Я сидел за рулем, Ящерица и Егор Сугробов на заднем сиденье. К машине подошел Литератор – он приехал один, даже без охраны и личного шофера, сам вел машину. Он наклонился и спросил Ящерицу через окно: «Дальность расстояния имеет значение?» Она глянула на него так… странно, словно с усмешкой. И отрицательно покачала головой. И Сугробов приказал мне трогаться с места. Мы заехали по зимнику в лес. Офицеров мы не видели, но слышали выстрелы. Было очень тихо в лесу. Только каркали вороны на елках. Егор Сугробов приказал мне смотреть вперед, не оборачиваться. А на зеркало заднего вида он повесил свою фуражку. Я не знаю, сколько мы сидели. Не очень долго. Затем он приказал мне ехать назад к месту стрельбы. Я на Ящерицу не глядел. Она на заднем сиденье хрипела, словно ей воздуха не хватало. Потом затихла. На поляне, где стреляли, все суетились, когда мы туда приехали. Один из офицеров лежал навзничь на снегу. У него из носа хлестала кровь. Мы подбежали – все, кроме Ящерицы, она так и осталась в машине. С офицером было что-то плохо, ему все щупали пульс. Затем подняли, погрузили в машину и увезли. Я потом слышал, что он лежал в госпитале. У него случился удар. А он ведь был молодой парень, капитан, лет ему тридцать всего».

«Они все топтались на поляне, восклицали, что-то взволнованно обсуждали. Ящерица из машины не выходила. Я курил в стороне на воздухе, мне самому что-то было не по себе. А они все так странно смотрели в сторону машины, где она пряталась. Я почувствовал – что-то резко изменилось. Они словно боялись ее… Литератор сам подошел, кивнул мне – давай за руль. Он сел на заднее сиденье рядом с ней. Я снял фуражку с зеркала и увидел их обоих. Литератор был взволнован до крайности, но не испуган. А она… Ящерица… Коралли откинулась на спинку сиденья, глаза закрыла, сама белая как полотно. У нее тоже шла кровь, она прокусила себе губу. Литератор приказал мне возвращаться в Москву. Сказал, что лично отвезет Коралли в цирк. Она вечером должна была еще выступать с номером перед публикой. На обратном пути они сначала молчали. Затем Литератор произнес:

– То, что вы делаете, есть некий природный и человеческий феномен. Признаюсь, я до конца уверился в ваших способностях только сейчас, после жестокого опыта, который был необходим ради нашего общего дела. Вы согласны нам помогать, Мария?

– Лично вам, Всеволод, да. Но при одном условии. Что и вы скажете мне правду.

– Я готов. – Литератор смотрел на нее.

– От кого вы обо мне узнали впервые? Только не говорите опять, что вы ходили в цирк на мое представление.

– Но я правда ходил. И до войны – после премьеры фильма «Цирк». И в сорок девятом. А узнал я о вас и об Аделаиде от Вальтера Штеннеса. Мы встречались за границей с ним. На Дальнем Востоке. Он ведь не Четвертый? Он умолял вашу подругу о помощи в одном важном деле. Она ему отказала. А могла бы спасти весь мир. Четвертые всегда идут дальше вопреки судьбе – так Штеннес говорил мне о вас, о ней. Но она не отважилась встретить судьбу, когда та звала ее. А вы? Вы пойдете навстречу своей судьбе, Мария?

Она окинула его взглядом, словно оценивала.

– Оставьте пафос литературе, Всеволод. Я слышала о вашей пьесе в Малом театре. Вас не посещала мысль, что вы загубили свою судьбу, связавшись с тем, что вас сейчас окружает? Были бы писателем, драматургом, выходили бы на поклоны публики. Наслаждались бы известностью, любили красивых актрис. Или участь всесильного тайного министра, вынужденного скрываться под псевдонимом, слаще?

– Но вы тоже скрываетесь под псевдонимом. А самую красивую актрису… редкую… феноменальную женщину я встретил в шестнадцатом, когда из университета записался добровольцем в пехотный полк. Перед отправкой на фронт я, юный прапорщик, провел ночь на «Вилле Роде», в кафешантане с офицерами полка. Вы танцевали на эстраде в костюме черного Пьеро – то ли девушка, то ли мальчик с накрашенным личиком… И фокусник показывал свои глупые трюки – доставал розу из цилиндра. Это был ваш жених».

«Оба этих немолодых пятидесятилетних человека, – писал далее майор МГБ в своей официальной записке, – дальше всю дорогу до цирка молчали. Но я понял, что их связывали некие отношения еще до испытаний в лесу. И что их встреча вообще была неслучайна, как говорится, вместе их свела сама судьба».

– Майор – секретный информатор полковника Рафаэля Саркисова – докладывал ему о происходящем. Начальник личной охраны Берии сам хотел быть в курсе, используя доверенного агента. А Вальтер Штеннес – герой Первой мировой, затем известный штурмовик, фашист, который впоследствии кардинально пересмотрел свои взгляды, – пояснил Гектор задумчиво. – Уже в двадцатых он выступал против Гитлера, а затем покинул Германию. Он хотел физического устранения фюрера. Искал способы, как с ним покончить. Ради этой цели он пошел на контакт с НКВД и делился секретной информацией. То, что Всеволод Меркулов – Литератор с ним встречался на Дальнем Востоке, показательно: Штеннес служил военным советником Чан Кай Ши, участвовал в китайско-японской войне и даже посещал Тибет. Но здесь есть еще кое-что.

Он открыл последний файл первой части досье. Скрин ксерокопии текста, написанного от руки с исправлениями и помарками. Без даты, без «шапки», без подписи. Почерк энергичный, рваный.

«То, что я лично наблюдал вместе с нашей группой, свидетельствует о неоспоримых фактах воздействия уникального человеческого феномена на физические процессы. Я сам учился на физико-математическом факультете Петербургского университета, поэтому обладаю достаточной суммой знаний, чтобы феномен оценить. Дело уже не в гипнотических способностях, хотя и они налицо в мощном своем проявлении. Как это демонстрируют ее цирковые номера. Дело в способности как-то воздействовать на сам физический процесс – в случаях с изменением траектории полета пуль. Когда воздействию подвергается не психика, разум, а сама материя – в нашем случае сопротивляемость среды, давление, скорость, направление полета пули. Если все это делается в отношении стрельбы, то это возможно и с другими физическими, а также с биологическими процессами, происходящими во внешней среде. И в человеческом организме. Воздействие на давление крови в сосудах, на сам кровоток, на частоту сердечного ритма и сокращений сердечной мышцы и тому подобное. Произведенный в лесу во время стрельб опыт блестящее тому доказательство. А там ведь она имела дело с молодым здоровым организмом. Возможно, в следующий раз, когда она будет иметь дело с организмом немолодым, подорванным болезнями, нездоровым ночным образом жизни, употреблением алкоголя, курением и старческой невралгией, результат окажется именно таким, как мы и желаем».

Они все молчали, прочтя отрывок-скрин.

– Фрагмент уже неофициальной записки, личного письма, – прокомментировал Гектор. – Я думаю, писал сам Литератор – Всеволод Меркулов своему патрону Берии. Он его убеждал в некоем важном для них обоих вопросе.

На его мобильный пришло сообщение.

– Есть и вторая часть досье. – Он читал имейл. – Цена в два раза выше. Продавец требует время на проверку моей транзакции до полуночи, если я соглашаюсь. А я… уже подтверждаю.

– Гек, грабеж, – предупредила Катя. Отношение ее ко всему, что они узнали, было сложным, двойственным.

– Но мы же должны иметь представление, чем все тогда, в 53-м, закончилось. Чтобы нам двигаться дальше в нашем расследовании убийства, мы не может прочесть лишь половину досье. Катя, вы же хотите, жаждете узнать все!

– Да. Но… продажный контакт нагло выкачивает из вас деньги.

– Не обеднею. Еще по Староказарменску помните, кто я – нормальный алчный корпоративный денежный вышибала на службе конторы, 66-го отдела.

– Это все в прошлом.

– Да, – Гектор кивнул. – А в настоящем – мы покупаем вторую часть досье. Иначе как я вслепую и дальше вам, Катя, смогу результативно помогать?

– «Мы принимаем бой!» – кричали они», – процитировал Полосатик-Блистанов, захлебывающийся от любопытства и восторга. – Гектор Игоревич, только до полуночи еще много времени. Мы что, теперь так и разъедемся по домам?! Да как это возможно нам сейчас расстаться после всего, что мы узнали и узнаем еще?

– Не поедем мы домой. – Катя решительно взяла бразды правления в свои руки. – До полуночи больше двух часов. Вы ляжете спать в машине, вы оба по две ночи не спали. А я вас постерегу и дождусь ответа.

Полосатик-Блистанов закивал – да, да! И стремглав кинулся к «Гелендвагену», плюхнулся назад, надел прямо на полицейскую форму толстовку, захваченную из отдела, натянул капюшон чуть ли не до подбородка и сразу угнездился, прикорнул.

– Отсылаете меня спать? По-вашему, я усну? Сейчас? – спросил Гектор.

– А вы постарайтесь очень, Гек. – Катя открыла заднюю дверь «Гелендвагена» с другой от Полосатика стороны. – Вы человек бывалый, военный. Они, как я слышала, даже стоя на посту засыпают под ружьем.

Гектор фыркнул, как тигр, которому вспорхнула на нос тропическая бабочка. И сел в «Гелендваген». Откинулся на подголовник, закрыл глаза, руки скрестил на выпуклой накачанной груди. Катя устроилась впереди, заблокировала двери. Гектор дотянулся – включил тихую музыку, джаз оркестра Брайана Ферри. Уже через пять минут они вроде как спали. Полосатик посапывал и пару раз всхлипнул, ему явно снилась грозная мать его начальница. Кате одной впереди было холодно и неуютно. Над лобовым стеклом висела луна, вода в речке Липке блестела в ее свете, как черный лак. Вокруг клубился подмосковный лес и сущий мрак. Катя посидела еще минут десять, поскучала, а затем…

Разблокировала двери, вышла и сама полезла назад – к ним, к Геку…

Не открывая глаз, вроде как «во сне», он подвинулся, забрал с водительского сиденья свой пиджак и… с закрытыми глазами опять как бы «во сне» набросил его на Катю, укрывая ей ноги, заблокировал двери. А после положил руку на спинку сиденья. Катя сидела прямо, словно аршин проглотив. Слушала джазовый оркестрик, заставляя себя думать о том, что они узнали из досье. Однако глаза ее слипались. Луна дробила свой коварный свет о лобовое стекло…

Катя очень осторожно повернулась и пристроилась поудобнее, привалившись к могучему плечу Гектора Троянского. Он не обнимал ее, но его рука словно ограждала, защищала. Засыпая, Катя уронила голову ему на грудь. Встрепенулась, хотела было выпрямиться, но… так хотелось дремать, закрыть глаза…

Сцена как в глупом женском романе… Но жизнь…

Гектор повернул голову к ней. В свете луны его взгляд сквозь ресницы… Нежность… пламя… Их дыхание смешивалось… Он был так близко – как тогда, во время видео-звонка, теперь в реальности.

Катя закрыла глаза, приникая к его плечу, пряча лицо у него на груди.

Счастья коснусь…

Сгорю в глубине…

На нее снизошло ощущение покоя и радости. Но внезапно из тьмы возникла перед глазами снеговая вершина – гора Тебулосмта в Чечне, про которую она читала после того, как они с Вилли Ригелем узнали, что в действительности произошло с Гектором в плену у боевиков. Во сне она видела его четкий силуэт на фоне снегов горы Тебулосмты, которую ненавидела, и слезы…

Нет, не слезы, не жалость – ярость поднялась в ней жгучей волной. Они, те, что жаждали смерти Гектора еще под стенами Трои, стояли теперь на горном перевале толпой – вонючие, грязные, заросшие бородами, похожие больше на зверей, чем на людей, в своих дедовских папахах, в камуфляже, с автоматами… А Катя, не взрослая, как сейчас, а та – маленькая, из ее детских снов, опять волочила за собой неподъемный щит из бычьих шкур, спотыкаясь об острые камни. Надвинув тяжелый бронзовый шлем с конским султаном на глаза, она преградила им дорогу, с усилием вздымая слабой своей рукой копье и… Она целилась им в того из них, кто был с факелом. А главаря, что держал в руках старинный кинжал – свою гордость, унаследованную от предков, – готовясь пустить его в дело, жаждала задушить голыми руками.

И задушила бы…

Ее бы от его горла не оторвали, даже мертвая она бы не разжала пальцев.

– Катенька…

Она проснулась. В машине горел свет. В руках Гектора, разбудившего ее, – мобильный, сообщение пришло. Сколько они спали? Сон растревожил Катю. Она впервые подумала – наше дело… нельзя к нему относиться легкомысленно… Мало того, что оно запутанное и очень непростое, но и очень опасное…

– Ну чего, Гектор Игоревич? – в Полосатике-Блистанове, заспанном, зевающем, уже фонтаном било любопытство.

– Вторая часть досье. – Гектор положил на колени ноутбук, закачал файл. Достал из баула армейский фонарь, укрепил его в подголовнике так, чтобы он добавлял света на экран. И они стали читать документ.

Вторая часть досье представляла собой рукописные показания того самого майора Дербенева, уже арестованного, данные им на следствии. Текст пестрел исправлениями, зачеркнутыми фразами, ошибками, помарками. Даже на скрине были видны засохшие на листах бумаги бурые пятна… кровь…

Описываемые события относились к 1 марта 1953 года. В показаниях мелькали уже известные по первой части досье фамилии и прозвища. Однако прибавилась еще одна – Хрусталев.

– Это не тот Хрусталев, водитель, который из фильма «Хрусталев, машину!», – пояснил Гектор. – Здесь упомянут другой человек – Прикрепленный. Полковник Иван Хрусталев, входивший в группу офицеров личной охраны Сталина во время Ялтинской конференции. Его любимец. Денщик.

Глава 30. Мартовская ночь

1 марта 1953 года

00:45

В лесу на берегу реки Сетунь, включив фары, стояли черные машины. Вдали в ночи мерцали огни деревни Волынское.

– Трассников[12] на этом направлении нет, но по обычному маршруту мимо дачи пойдет машина охраны в 00:05 и следующая через тридцать минут, – доложил полковник Рафаэль Саркисов. – Лучше погасить свет, как все будет готово.

Водитель одной из машин – майор Дербенев, он сел за руль по приказу своего начальника Саркисова, который сам лично привез Мегаланию Коралли в Кунцевский лес. Недалеко от дороги располагался оборудованный спецпункт охраны трассы, и туда проложили связь. Приехавшие наблюдали, как начальник дачи Берии Егор Сугробов, хорошо разбиравшийся в технике, лично подключил полевой телефон. В машине Дербенева сидела Ящерица, закутанная в свою дорогую каракулевую шубу. В руках она держала бархатную сумку для циркового реквизита. Майор Дербенев созерцал в автомобильном зеркале ее сильно накрашенное, набеленное лицо. Черные волосы рассыпались по ее плечам.

Подъехала еще одна машина. Из нее вышел Лаврентий Берия в сером пальто с каракулевым воротником. Фары всех машин разом погасли. К Берии подошел Всеволод Меркулов – Литератор.

– Она здесь, Лаврентий.

– И мы здесь. А он там остался один. – Берия снял пенсне. – Говорили о пленуме, потом ужинали. Застолье. Он на ночь наелся жареной свинины, кеци, потрохов. И пил. Полное брюхо… Сейчас или никогда. Сева – пора.

– Она сделает… я буду с ней. Я проконтролирую. – Литератор кивнул.

Он пошел к машине, где скрывалась Ящерица – Мегалания Коралли, сел рядом с ней на заднее сиденье. Майор Дербенев смотрел на них в зеркало заднего вида. Как в тот раз, когда вез их в цирк… Но этой мартовской ветреной ночью было все иначе. Страшнее.

– Мария, начинайте, пора, – произнес Литератор.

– Я не знаю… что-то мне плохо… я не могу, Всеволод, мне страшно. – Она низко опустила голову, черные как смоль космы упали на ее напудренное лицо.

– Мария!

– Я боюсь, – ее низкий мелодичный голос дрожал. Она и сама вся дрожала под теплой каракулевой шубой.

– Мария, вспомните, о чем мы говорили. – Литератор взял ее за руку, сжал крепко. – Подумайте о том, кто он… В кого он превратился. Он губит нас всех. Он тянет нас всех за собой в омут. На дно! Если раньше хоть что-то было человеческое, хоть какие-то проблески, то теперь нет ничего. Ничего! Одна старческая гордыня, злоба на весь мир, ненависть, исступленное помешательство на собственном величии, обожание собственного «я». Он уже сам всерьез верит в свой культ! В свое предназначение, в свою непогрешимость! Он ничего не делает больше двух лет. Он не правит страной. Он никуда не ездит. Он сидит на Ближней даче, запершись от всех. Но он угрожает не только нам всем, но и стране. Всему миру. Этот человек стал причиной убийства, расстрела ваших родственников. Вспомните, скольких ваших друзей, знакомых он погубил. Из-за его кровавой политики ваш муж, иностранец, которого вы любили и спасли на той дуэли, вынужден был бежать из страны. Вас саму едва не отправили в лагерь! Да, я служил ему много лет. Я был его человеком. Мы все, здесь собравшиеся, были его слугами, холопами. Он – наш Хозяин… Но даже у слуг есть предел человеческому терпению. Невозможно больше так пресмыкаться и унижаться, как сейчас. Сам он власть никогда не оставит. А дальнейшее его нахождение у руля государства сулит гибель всему, что нам дорого. Гибель нам всем. Мария, если вы можете… если есть хоть малейшая надежда… проблеск… Пусть иллюзорный, фантастический, пусть даже нереальный… Хотя мы убедились в ваших способностях… Мария, я прошу вас – сделайте что должно. Сама судьба призывает вас действовать.

– Хорошо. Я попытаюсь.

Майора Дербенева прошиб холодный пот. Хотя он был не дурак и давно понял, к чему все идет, но мысль, что все случится именно сейчас, поразила его как молния.

– Пусть ваш офицер не смотрит на меня, – хрипло приказала Ящерица. – И вы отвернитесь.

Она открыла бархатную сумку для реквизита. Майор послушно опустил голову, уставился на пряжку ремня гимнастерки под расстегнутой шинелью.

– Вам нужна для ментального контакта какая-то его вещь? – тихо спросил Литератор. – Здесь его денщик собрал и передал – расческа для усов и…

– Нет.

– Вот его портрет в «Правде».

– Положите сюда. А сами отвернитесь.

– Меня беспокоит дальность расстояния. Но ближе к даче, к забору подъехать опасно.

– Не нужно ближе…

Шуршание газеты…

Вздох…

И – тишина обрушилась…

Майор Дербенев стиснул пудовые кулаки, ладони его вспотели.

Ее хриплое прерывистое дыхание…

А потом вдруг… словно она… Ящерица захлебнулась… Как будто тонула в воде…

Забыв о приказе, майор резко обернулся и…

Он увидел в ночном мраке нечто невообразимое.

Не человек, не женщина была перед ним, а… С ужасом он глядел на сморщенное жуткое создание, распялившее пасть с огромными пожелтевшими клыками…

– Я сказал – не оборачиваться! Все испортишь!! – крикнул тонким хриплым голосом Литератор и ударил его кулаком в лицо.

Удар отбросил майора к лобовому стеклу, из носа хлынула кровь, он завалился на бок на пассажирское сиденье. И так лежал.

А Ящерица… она все хрипела… задыхалась…

А потом снова стало очень тихо.

1:30

Мертвую тишину мартовской ночи вспороли два коротких гудка полевого телефона. Трубку взял полковник Рафаэль Саркисов.

– Прикрепленный Хрусталев на проводе, – доложил он. – Звонит прямо оттуда. Зашел. Он сидит на стуле с неестественно откинутой рукой. Голова запрокинута. Под стулом лужа мочи. Он на Хрусталева не реагирует. Его парализовало. Удар.

Лаврентий Берия с усилием наклонился, загреб руками мартовский снег и умыл им взмокшее лицо.

– Прикрепленный Хрусталев спрашивает: какие дальнейшие указания? Что делать?

– У него иголки приготовлены. Пусть проверит прямо сейчас рефлексы. – Берия тер снегом лоб и щеки. – Не кладет трубку.

Пауза.

Из машины выскочил Литератор и бегом направился к ним.

– Что? Как?

– Удар. Инсульт, – ответил ошарашенный известием полковник Саркисов, сжимавший трубку полевого телефона в дрожащей руке.

Литератор сунул руку за пазуху и стал массировать свое больное сердце. По его лицу было видно, что он тоже потрясен.

– Как она это сделала? – спросил Берия, и голос его дрогнул.

– Я не знаю, Лаврентий.

– Но ты же сидел с ней рядом!

– Да. Но я не знаю.

– Как? Как она смогла?! – В великом душевном волнении Берия схватил своего старого друга и соратника за грудки.

– Отпусти меня. Пойди сам на нее взгляни.

Берия медленно направился к машине. Заглянул. Ящерица… Мегалания Коралли лежала на боку на заднем сиденье машины, уткнувшись лицом в кожаную подушку. Сумка для реквизита валялась на полу. Из нее что-то торчало, разглядеть было невозможно. Майор Дербенев с разбитым лицом сидел на снегу, прислонившись к переднему колесу, прикладывал к распухшему носу снег.

– Прикрепленный Хрусталев докладывает – рефлексов нет, реакции нет. Паралич. Что ему делать дальше? Он сказал – зажег свет, охрана, которая у себя, решит, что это Хозяин… Хрусталев ждет ваших указаний. – Полковник Саркисов взмахнул телефонной трубкой.

– Сева, командуй. Я должен сейчас уехать, – объявил Берия. – Скоро начнется перезвон. Меня звонки должны застать на моей даче. Так будет вернее и безопаснее.

Литератор – генерал Всеволод Меркулов кивнул.

– Пусть Хрусталев перенесет его на кровать, – объявил он Саркисову. – Пусть позвонит кремлевскому начлечу – только ему одному, вызовет его с медицинской сумкой на Ближнюю дачу. Затем звонит генералу Игнатьеву – по инструкции он так обязан поступить. Однако пусть не торопится.

Машина Берии развернулась и уехала. Литератор оглядел оставшихся заговорщиков.

– Мы снимаемся отсюда, здесь дольше находиться нельзя, – объявил он. – Как и договаривались, едем на запасной объект. Ждем там. Надо увериться, что процесс необратим.

Он подошел к сидевшему на снегу окровавленному майору, наклонился и протянул ему руку.

– Вставай, солдат. За руль. Отвезешь нас с ней на Арбат в Плотников переулок. И помни – сболтнешь кому о том, что видел, я тебя сам пристрелю.

16:20. Особняк в Плотниковом переулке, спецобъект МГБ

Они ждали много часов в доме с наглухо зашторенными окнами. Майор Дербенев смыл кровь с лица в раковине в уборной. Ящерица лежала в дальней комнате на диване, укрытая шубой. От машины в дом под руки ее вел Литератор, она еле брела нетвердой походкой, голова ее тряслась, как у старухи. Егор Сугробов по привычке, чтобы успокоиться, играл за круглым столом сам с собой в карманные шахматы. Полковник Саркисов дежурил у телефона.

Приехал Лаврентий Берия.

– Мне звонил Игнатьев. Доложил. То, что ему сказал Хрусталев. Начлеч нашел, что состояние крайне тяжелое. Он без сознания, никого не узнает, ни на кого не реагирует. Ходил под себя. Начлеч привез лекарства и банку с пиявками – пустить кровь, как при ударе. Но сам же от этой идеи отказался.

– Почему? – спросил Литератор.

– Бесполезно, – стекла в пенсне Берии блеснули. – Процесс необратим. Конечно, все займет несколько дней, однако… какая теперь разница – когда? Правда? – Он вздохнул. – Весь курятник уже в курсе. Вечером мы поедем на дачу – Хрущев, Маленков… Это уже для истории. Ну а пока «товарищ Сталин спит».

Он глянул на своего старого друга – сына грузинской княжны и русского офицера и…

Гапринди Шаво Мерцхало… Улетай, черная ласточка…[13]

Они тихонько запели на два голоса и… оборвали песню, печальную, нежную, прекрасную – вроде неуместную сейчас, но подобную гимну освобождения.

– А как быть теперь с ней? – спросил Литератор.

Берия глянул на начальника своей личной охраны полковника Саркисова. Тот встал, достал из кобуры наградной пистолет.

– Стены толстые здесь, выстрела не услышат. Труп я сам вывезу и закопаю.

Улетай, лети, черная ласточка… Может, зря я все делаю…

– Лаврентий… подожди, послушай… она… Мария – феномен. – Литератор загородил собой дверь в коридор – туда, где в глубине дома лежала Мегалания… Ящерица… Великий Скиталец… Великий Мясник…

– Как она сама? – спросил Берия.

– Ей очень плохо. Она приняла свои порошки. Но в больницу ее сейчас нельзя везти. Надеюсь, отлежится… Лаврентий, я тебя прошу… ради бога… Оставь, отпусти ее… Она нас всех спасла!

– В Византии за то, что она сотворила, варили живьем в кипятке. Цареубийство.

– Мы не в Византии. И мы все участвовали. Мы этого хотели. Подумай о перспективах – она уникальна. Может, есть еще такие, как она, как Аделаида Херманн. Может, нет. Сейчас нет. Но вдруг они появятся? Родятся? Пусть она живет хотя бы ради этого – пусть ищет таких, как она. Они как-то умеют находить, чувствовать друг друга, выбирать. Подумай, какие перспективы это сулит – пусть не сейчас, а через двадцать, тридцать лет. Какой мы сделаем подарок тем, кто придет после нас.

– А что те, кто придет после нас, сделают с нами, Сева? – Берия покосился на своего полковника-головореза, и Саркисов убрал пистолет в кобуру.

Берия оглядел комнату с плотно зашторенными окнами.

– Пусть ищет подобных себе, – распорядился он после долгой паузы. – Звание народной мы ей дать не сможем. Подари ей этот дом. Оформи приказом. Пусть живет здесь, пусть молчит, пусть показывает и дальше фокусы в цирке, развлекает наш великий добрый советский народ. Как знать, может, она… Ящерица переживет и меня, и тебя.

Литератор – генерал Меркулов по скрипучему рассохшемуся паркету прошел в комнату, где лежала, приходя в себя после зова судьбы, она… Долго смотрел на нее. А потом наклонился и открыл ее сумку для реквизита.

Глянул на содержимое. Закрыл сумку и положил на диван в ноги Мегалании Коралли. Великого Скитальца.

Глава 31. Маяк

– Так это, значит, она, Мегалания, старую гниду… того? – спросил притихший капитан Блистанов. – Ну и дела. История…

– Документы в архиве хранятся в разделе «Апокрифы», сие означает, что информация спорного характера, – задумчиво пояснил Гектор, закрывая ноутбук. – Есть реальные факты: у Сталина в ту ночь произошел инсульт. По официальной версии. Однако сейчас гуляет множество альтернативных версий причин его кончины. Касательно инсульта – что его спровоцировало? Мартовская погода, скачок давления, вызванный поздним застольем, или же какое-то внешнее вмешательство, некая загадочная сила? Если верить прочитанному, то в случае с Мегаланией Коралли заговорщики получили в свое распоряжение возможность, о которой мечтают все спецслужбы – без контакта, без яда, без пули или удавки отправить жертву на тот свет. В принципе история из области фантастики в стиле вселенной Марвел, да? Но если вспомнить то, что пишут, например, о пульса де-нура? Каббалистическом проклятии «удар огня». Троцкому якобы раввины провели такой обряд и премьер-министрам Израиля Рабину и Шарону. Шарон впал в кому, заработал инсульт… Остальные тоже погибли – были убиты. Феномен «удара огня» широко освещался в медиа, в интернете сколько пишут. И спецслужбы изучают природу этого мистического религиозного проклятия. Весьма серьезный профессиональный подход. У нас не Каббала, у нас Четвертые, не зелоты, не та древняя секта, а вполне реальные люди, не имеющие к религии никакого отношения, однако якобы обладающие некими сверхспособностями… И еще у нас второй неоспоримый факт – Мегалании за что-то ведь был подарен именно Всеволодом Меркуловым, Литератором, особняк на Арбате?

– Конкретно о событиях той зимы и марта 1953 года нам повествует единственный свидетель – майор Дербенев, причем первый раз он рассказывает добровольно – стучит начальнику, а второй дает показания уже на следствии под давлением, – заметила Катя. – Многие из тех, кого он упоминает, были расстреляны, да и сам он наверняка тоже.

– Есть факт третий – как я слышал, в конторе никого так страшно не пытали, как Прикрепленного полковника Ивана Хрусталева, офицера группы охраны Ялтинской конференции и сталинского денщика, – мрачно изрек Гектор. – Но нас интересуют не загадки пятьдесят третьего, мы заняты распутыванием убийства, произошедшего несколько дней назад.

– Да, и мы приоткрыли дверь в настоящий мир нашей цирковой фокусницы, мы теперь знаем, какой силой она владела – пусть Мегалания и хранила события той ночи в секрете. – Катя вспомнила слова Стаса Четвергова. – Молчала ли она об этом? А может, рассказывала своим домашним? Если тогда, в марте, ее оставили в живых, чтобы она искала себе подобных – других Четвертых, то кого она нашла за всю свою жизнь? Около нее росли дети сотрудников ее циркового коллектива – Регина, Мармеладка, ее троюродный внук Стас и маленькая девочка Вера по прозвищу Шмыга. Какими способностями они обладали, если Мегалания сконцентрировалась лишь на них? О Регине мы кое-что знаем. А об остальных?

– Мармеладку мы завтра навестим, – пообещал Гектор. – А потом я сообщу Четвергову, что досье у меня, и дам ему ознакомиться. Что, интересно, он нам скажет после?

Они довезли Блистанова до отдела полиции – тот объявил, что домой в Перхушково не поедет, третий час ночи уже, заляжет спать в комнате отдыха при дежурной части.

– Конечно, история досье-«апокрифа» поразительная, – заметила Катя, когда они возвращались в Москву. – Я до сих пор под впечатлением. Правда – не правда, однако…

– Ну а я был несколько рассеян, честно признаюсь, утратил концентрацию. – Гектор смотрел на нее с улыбкой. – Такая жар-птица мне вдруг сама под крыло залетела… там, когда мы…

– Да, вор-воробей. – Катя не хотела, чтобы он продолжал в таком духе.

Они о серьезных вещах! О поразительных, неслыханных событиях!

Она открыла отсек у сиденья и достала его коробки с лекарствами.

– Гек, вот. Нельзя пропускать. Не как нянька напоминаю. Просто вы столько всего важного свершили сегодня, что… могло из головы вылететь.

– Жест товарища. – Он взял коробки, беспечно бросив руль, сам отсчитал себе пять штук, закинул в рот.

Катя забрала с заднего сиденья бутылку минералки и протянула ему – запить.

– Катенька…

Она взглянула на него.

– Я хочу вам сказать. Я никому в жизни так не доверял, как вам. Я вообще не думал, что можно говорить об этом с кем-то… и не сгореть со стыда. – Он вспыхнул, как мальчишка.

– Гек…

– Что?

– А мы будем говорить об этом. Чтобы тиски… которые внутри вас… они разжались. И стыда никакого нет. Нельзя стыдиться боевых ран. Они знак доблести, жертвенности… Вам еще Вилли Ригель говорил. Он вами восхищался. Пусть другие замалчивают. А мы с вами будем об этом говорить. Нам с вами, Гек, нет дела до прочих.

– Нам? – Он снова взял ее за руку – уже не как прежде, не робко, а порывисто, властно. – Вам и мне?

– Вам и мне. Нам – соратникам по защите… Трои. – Катя улыбнулась ему и…

Что-то было уже готово сорваться с его губ, какая-то фраза…

Но внезапно его мобильный издал резкий сигнал. Он отпустил руку Кати, открыл виджет и…

– Ничего себе… маяк включился, снова скачал маршрут с навигатора Захара Резинова. Среди ночи он из Звенигорода мчит на всех парах…

– Куда? – Катя напряглась.

– В Полосатово. – Гектор прямо на шоссе круто развернул внедорожник. – Зачем? А супружница его с ним? Верка-Шмыга?

– Хорошо, что мы на полпути. – Катя достала свой мобильный. – Я звоню Полосатику. Не удастся ему сегодня выспаться.

Глава 32. Всегда идут дальше или… деградируют

Берлин, 1927 г.

Аделаида Херманн, запахнув атласный халат, села на диван рядом с Марией Коралловой, которая вот уже вторую неделю жила в ее апартаментах в гранд-отеле «Эспланада». Их окружала роскошь, Мария тонула в шелковой пижаме Аделаиды, курила ее душистые египетские сигареты в мундштуке и почти уже оправилась от ночного потрясения в темной ванной, которое обрушилось на нее столь внезапно и жутко.

Аделаида позже… после всего, что произошло между ними в ту незабываемую ночь, объяснила ей смысл – инициация, посвящение, высвобождение скрытой дремлющей психической энергии через пережитый страх. Ужас – мощный катализатор и… убийственный афродизиак.

Она была большая оригиналка, эта Аделаида Херманн…

Однако впоследствии, уже сама достигнув зрелого возраста, Мария – Мегалания Коралли думала, что, если бы она не испугалась до истерики, до потери контроля над собой в той темной ванной, возможно, их связь с Аделаидой не была бы столь крепкой, неразрывной. С той ночи и до скончания времен… И даже смерть Аделаиды не положила конец их духовному союзу.

– Я рада, что вы в полном порядке, Мари, – сказала Аделаида, обнимая ее за плечи. – Я сама через это прошла на Востоке. В Каире много лет назад, когда истинные факиры нашли меня. Я ведь сначала не поверила – в гостиницу заявились двое: брат в феске и сестра в парандже. Какие-то туземцы. Она даже не говорила по-английски. Но они видели меня на представлениях в цирке. А он обо мне читал в газетах. Он был учитель математики в частной школе для богатых учеников. Но он не принадлежал к Четвертым. Всю жизнь он оберегал ее – истинного факира, свою сестру. Они бы никогда не явились ко мне, даже определив во мне то, что и я Четвертая, – ведь я иноверка, иностранка… Но с ней случилась беда. Она пошла на поводу у людей, одержимых жаждой мести и убийства. Она согласилась им помочь. Но все не так просто, Мари, понимаете? Даже для нас, Четвертых, такие вещи не проходят бесследно. Наш организм, наша плоть… она же не бессмертна, выход такого мощного потока энергии разрушает тело. Старую египтянку после того, что она сделала, саму парализовало. У нее отнялась рука и нарушилась речь. Они с братом торопились заполучить меня, потому что ей становилось все хуже… Я не стану вам рассказывать, как у нас с ней было… Я их прогнала сначала, но они с упорством возвращались, караулили меня у гостиницы, приходили снова и снова. И я уже не гнала их прочь… Потом она кое-что показала мне… свои возможности… Я прошла инициацию. Я стала истинным факиром. И узнала о Четвертых. То, что мне сказали, я и так смутно осознавала сама. Внутри себя я всегда была уверена: что-то не так со мной… я иная, чем другие. А уж к добру это или к злу… Египтянка и ее брат просто облекли мои подспудные знания в слова, оформили догадки в ритуал.

– Повторите мне еще раз, что вы говорили в ту ночь, – прошептала Мария, целуя ее руку.

– Мы – Четвертые. Есть мужчина – есть женщина. Мужской пол и женский. Есть третий пол. Ну а мы – Четвертые. Мы особенные. Внешне принадлежа к женщинам или мужчинам, мы суть одно целое, а не половина. У Четвертых всегда дух торжествует над плотью. Многие религии смутно или четко обозначали нас в своей иерархии, называя демиургами или гениями… иногда ангелами или даже демонами. Но это всего лишь слова, фантазия. Так узкий приземленный человеческий разум, лишенный полета, пытается объяснить некое природное чудо, которое суть мы и есть. Мы вне религии и вне мистики. То, что используется при инициации, лишь форма, помогающая освободить нас, раскрепостить от условностей и психических оков, в которые нас заковывают с детства общество, мораль, уклад жизни, привычки, привязанности. Ближе всего, наверное, к осмыслению этого акта подошел буддизм, описывая эффект просветления. Но мы не буддисты. И мы не колдуны. Потому что мы не верим в ведовство и потусторонние силы. Может, какие-то проблески озарения имелись у апостола Симона Зилота насчет нас… Может, он сам был Четвертым, обладал некими способностями? Но он не оставил об этом ни свидетельств, ни воспоминаний. И существовал ли он вообще? А мы – есть.

– Мы есть. – Мария снова пылко поцеловала ее сухую натруженную руку циркачки. – Аделаида, я не могу выразить словами, что я чувствую к вам. Порой мне кажется, что мое сердце разорвется.

– У истинных факиров на Востоке имеется тотем – ящерица. – Аделаида погладила ее черные как смоль волосы. – Юркая, умеющая лавировать, приспосабливаться, скрываться от врагов, таиться, греться под солнцем жизни ящерица-демиург. Ящерицы не погибают, даже утратив часть себя – они отращивают заново хвост и лапки, они вырастают из собственной кожи и сбрасывают ее, обновляясь, взрослея, приобретая новый опыт. Так и мы, Четвертые. Мы совершенствуемся. Истинным факирам на Востоке дают, отпуская их в большой мир, ритуальное имя. Я называла вам свое. Я выбрала имя и для вас. Такое, чтобы оно стало вашим сценическим псевдонимом. Думаю, пролетарии в Советской России, куда вы со временем хотите вернуться, не слишком образованны, чтобы вникать в истинный смысл того, как я нареку вас…

– Я приму это имя как ваш дар, Аделаида. Я забуду, как меня звали раньше!

– Нет, не забудете. Моя прекрасная пылкая храбрая девочка… моя Мари, которую я нашла… нет, память пребудет с вами всегда, как и сила. Возможно, некоторые вещи вам самой захочется забыть, потому что они будут ранить, ужасать… Как случай с нашим укротителем львов в цирке… Но я должна была вам продемонстрировать всю мощь… которой и вы тоже обладаете, как и я. А без этого ужаса вы бы мне не поверили, считали бы меня старой сумасшедшей. Пусть то, что я сделала для вас, противоречит человеческой морали. Но у нас, Четвертых, собственная мораль, как и своя особая жизнь.

– Да, да, я поняла – чтобы увериться, надо испугаться, надо пережить самой. – Мария спрятала свое пылающее лицо у нее на груди, вдыхая аромат ее восточных духов.

– Вам самой, возможно, предстоит сделать нечто подобное. В будущем, когда вам покажется, что вы, как и я, на склоне лет отыскали нового Четвертого, который придет вам на смену. Потому что у истинных факиров есть поверье, что лучше для нашего грешного мятежного духа, который уйдет куда-то туда… уж не знаю, в космос ли темный или в совсем неизведанную материю… лучше подарить кому-то частицу себя, своей любви. Так нам будет легче умирать. Потому что Четвертые умирают тяжелее других. И они практически никогда не имеют детей. Если у Четвертого рождается ребенок, то… он почти бог. А, сами понимаете, боги – это такая головная боль…

Аделаида усмехнулась, встала с дивана и подошла к комоду, где были расставлены ее фотографии, которые она всегда возила с собой. Среди рамок пряталась маленькая глиняная фигурка одалиски.

– Когда я почувствую, что конец мой близок, я пришлю вам тот мой главный фетиш, талисман, который так сильно напугал вас в ту ночь, – объявила она. – А пока возьмите куколку и сохраните у себя.

Она передала Марии глиняную одалиску.

– Египтянка подарила мне ее. Истинный факир. А я дарю вам. Когда дух мой после смерти освободится от тела, я воспарю и… может, захочу время от времени отдыхать в некоем сосуде, как восточный джинн в своей лампе. – Она засмеялась хрипло. – А вы будете смотреть на куколку-одалиску и вспоминать меня. Это просто фигурка. Она не волшебная. Куколок продают за пару грошей на каирском базаре.

Мария Кораллова взяла одалиску. Они с Аделаидой смотрели друг на друга.

– И еще я хочу предупредить тебя, моя драгоценная девочка, – тихо и уже без улыбки объявила Аделаида. – Четвертые иные, они редкие, исключительные создания, но они страдают и любят, испытывают боль и страх, как обычные люди. Порой нас может окутать тьма – злоба, ненависть, и тогда наши способности обращаются как обоюдоострое лезвие и против других, и против нас самих. Для нас, Четвертых, это не проходит бесследно. Но мы не можем останавливаться, мы всегда должны идти дальше. Выбора у Четвертых нет – они либо идут дальше, либо… деградируют. Накликая на свою голову то, чего я в глубине души сама страшусь.

– А что это, Аделаида?

– Безумие. Личностный распад.

Взгляд Аделаиды внезапно остекленел. Ее зрачки стали темными, огромными. Мария ощутила, словно некая сила затуманила ей сознание, гипнотизируя, подчиняя, но… Она сама напряглась, сконцентрировалась, и… ощущение беспомощности сразу ослабело, начало таять… таять…

Мария порывисто обняла свою грозную госпожу – учительницу. Крепко прижала к себе, как дочь прижимает мать – источник великой любви и одновременно больших страданий.

– Нет, нет, нет, только не вы! – воскликнула она страстно. – Только не мы с вами! Может, другие… те, которые будут потом… после… А нас с вами это минует. Я вас сберегу, я буду вас защищать.

– Я не о себе тревожусь, – Аделаида Херманн сама обняла ее крепко. – Я о тебе, Мари. Кто защитит тебя, когда не станет меня? От людей? И от себя самой?

Они долго сидели, обнявшись, смотрели на вечерние огни Потсдамской площади за окнами гранд-отеля. А потом зазвонил гостиничный телефон. Аделаида взяла трубку и светски поприветствовала кого-то совсем иным, бодрым, радостным, тоном.

– Грета Гарбо, – сообщила она шепотом Марии. – Скучает, бедняжка, у себя в номере. После съемок приняла ванну и нализалась, как всегда. Просится ко мне. Примем ее на вечер в нашу компанию? Она краем уха слышала сплетни, что я якобы принадлежу к какой-то тайной секте… поклонников апостола Симона Зилота. Она сгорает от любопытства. Она в меня тайно влюблена и скрывает это. Между прочим, у нее есть свой маленький дар.

– Какой? – спросила Мария, вспоминая Грету Гарбо на экране в немом фильме в роли одалиски.

– Она угадывает карты. Но при этом плутует в вист, путает записи, – засмеялась Аделаида и бросила небрежно в трубку кинозвезде. – Да, милочка, мы вас ждем. И прихватите с собой шампанское. Устроим сногсшибательную вечеринку.

Глава 33. Наследство

Кто мог предугадать, что в три часа ночи они попадут в дорожную пробку? Однако случилось именно так – на обратном пути в Полосатово Гектор и Катя встали на шоссе. Впереди – красные габаритные огни, дальше полицейские машины с мигалками. ГИБДД перекрыла трассу.

– Авария, – объявил Гектор. – Как некстати.

Он внимательно следил за картинкой с «маяка» на мобильном.

– Из Звенигорода зеленая волна, и Резинов мчится на большой скорости. А мы застряли. – Он открыл карту местности, изучая окрестности.

– А что мы можем сделать, если авария? – Катя смотрела на сполохи полицейских мигалок. Чувство тревоги и опасности в душе ее становилось все сильнее.

Она снова набрала номер капитана Блистанова – в первый раз он не ответил. Не ответил и сейчас.

– Спит мальчишка. Из пушки не разбудишь. Катя, он мог звук телефона выключить. Напишите ему в чат – пусть берет машину и патрульных и немедленно выдвигается к дому Гришиной.

Катя так и сделала. Нет ответа. Сон сморил усталого Полосатика!

Они ждали четверть часа. А затем Гектор резко крутанул руль и… съехал на обочину шоссе.

– Ударим автопробегом по бездорожью и… Катя, вы пристегнуты. Все под контролем. Кривая вывезет! Я у-у-у-встретил у-у-у-вас-с, и у-у-у-все было-о-о-е! – запел он громко голосом Папанова.

Буксуя и ревя мотором, «Гелендваген» сначала едва не увяз в раскисшей от дождя земле, но затем вырвался из колдобин и рытвин, и они помчались прямо через заросшие сорняками и кустарником подмосковные поля и пустыри. В кромешной тьме, светя лишь фарами, въехали на полной скорости в рощу, и Гектор лавировал среди стволов, объезжая то упавшее дерево, то яму, то овраг. Катя пару раз крепко зажмуривала глаза. Но Гектор бодрым тоном возвещал: «Спокойствие, только спокойствие!» И, вырулив на свободный участок бездорожья, лишь прибавлял скорость. Наконец они достигли объездной проселочной дороги, оказавшейся по навигатору в два раза длиннее.

– Резинов уже подъезжает к коттеджу, – констатировал Гектор. – Из своего далека он нас сумел обогнать.

Он дал газ, и на скорости под двести они мчались во тьме проселка, сопровождаемые резкими заполошными сигналами редких встречных грузовиков и фур, спешащих в Одинцово. На дачной проселочной дороге Гектор резко сбавил скорость. Они ехали мимо глухих заборов и особняков к лесу. Впереди – еще далеко – мелькнул свет фар. У дома Регины Гришиной стоял внедорожник Резиновых.

И в неровных пятнах света на удалении их взору предстала дикая, невообразимая картина.

Возле распахнутой настежь калитки боролись два человека – Захар Резинов, схватив за горло сестру своей жены Аллу, одетую по-походному, пытался самым настоящим образом ее задушить, а она, издавая глухие вопли, остервенело била его кулаками по плечам, по спине. Ее младшая сестра Вера кружила возле них и придушенно испуганно вскрикивала:

– Да ты что, да ты что… Захар… да ты что!!!

– Убью гадину! Воровку! – Захар Резинов ударил кулаком сестру жены по голове, а затем отшвырнул ее от себя на землю и…

Ринулся за руль внедорожника.

Гектор выскочил из машины. Катя за ним. Она видела – если Гектор не успеет, сейчас произойдет что-то страшное. Резиновы, занятые дракой с родственницей, еще не заметили их приближения.

Алла ползала по земле, пытаясь встать на ноги, но после сильного удара никак не могла оправиться. Захар Резинов нажал на газ, направляя внедорожник в сторону поверженной женщины.

– Захар! Опомнись! Она ж мне сестра! – истерически крикнула Вера Резинова, вцепляясь в ручку двери. – Ты что задумал?!

– Отпусти, дура! Я ее на шоссе потом брошу! Шваль такая, воровка! Ограбить меня вздумала?! Задавлю суку! – Резинов в исступлении бешенства резко оттолкнул жену через открытое окно.

В этот миг они оба увидели мчащегося Гектора и спешащую за ним, но отстающую Катю.

– Из машины! Руки за голову! – крикнул Гектор.

Но… приказ его на бывшего замкомандира питерского спецподразделения подействовал в обратном смысле. Потное лицо Захара Резинова перекосила гримаса ненависти, и он дал газ. Его внедорожник ринулся вперед. Вера с визгом отскочила в сторону – он жену свою едва не сшиб!

Алла приподнялась, узрела надвигающийся на нее внедорожник и… с воплем рухнула на спину, парализованная ужасом.

Гектор прыгнул к машине, он ударил ногой по двери со стороны Резинова, вложил в удар, наверное, всю силу, которой наградил его Маг Цзал. Мощный удар смял дверь внедорожника так, что она вогнулась внутрь, зажимая Резинова сбоку. С грохотом осыпалось выбитое боковое стекло. И… как при столкновении, от силы удара сработали подушки безопасности – надувшись, они пригвоздили Захара Резинова к спинке кресла. Однако силой инерции тяжелый «Форд Эксплорер» продолжил свое движение вперед, наезжая на Аллу. Гектор уперся руками и плечом в капот, останавливая и…

Катя бросилась прямо под колеса машины, нырнула, нагнулась и за ноги потащила визжащую от страха Аллу прочь. Рванула так, что сама не удержалась на ногах. Но выдернула тетку из-под колес!

Гектор выпрямился и нанес Захару Резинову через разбитое боковое стекло удар в скулу – у того клацнула челюсть. Он стукнулся о подголовник, заорав от боли. И… внедорожник его сразу остановился.

– Алла Алексеевна, как вы? Вы в порядке? Не ранены? – Катя осматривала, ощупывала руки и ноги женщины, которую они спасли от неминуемой гибели.

– Алка, Алка! – Вера Резинова подбежала к ним. – Он тебя не задавил?!

Голос сестры подействовал на Аллу словно удар хлыста. Еще секунду назад она лишь бессмысленно таращилась на Катю, в глазах ее плескался ужас, но тут вдруг она резко вздернула голову, впившись в сестру взглядом. В свете фар глаза ее полыхнули злобным огнем. Она перевернулась, встала на карачки и… быстро ползком, как ящерица, устремилась к младшей сестре, вцепилась мертвой хваткой в ее ноги – та не ожидала нападения – и дернула на себя, опрокидывая на землю. Навалилась сверху, царапая лицо сестры, добираясь пальцами до ее горла, шипя:

– На тот свет меня хотели отправить… Паскуда… Верка – тварь… и меня убить, как Регинку?! Чтобы все вам? Вам одним досталось?!

Она царапала глаза, лицо сестры, а Вера Резинова истерически кричала, отбиваясь от ее цепких хищных рук, как от паучьих лап.

– Прекратите! – Катя пыталась разнять их, но они уже катались по земле, царапая и чуть ли не кусая друг друга, словно дикие звери.

Гектор подошел и за ворот ветровки буквально оторвал Аллу – жертву, которая сейчас словно поменялась ролями со своими убийцами, – от визжащей и плачущей сестры. И без церемоний отшвырнул ее к забору – подальше.

Со стороны темной дороги послышался вой полицейской сирены – две машины полосатовского отдела. Из первой выпрыгнул капитан Блистанов в толстовке и спортивных брюках – встрепанный, обалделый – как спал в комнате отдыха на раскладушке, так и в бой ринулся.

– Я сообщение прочел! – оповестил он. – Простите, что не сразу… я уснул. А что это вы тут все делаете? А? Ох… мать моя начальница…

– Займись ими лично. Всех забирай, – приказал Гектор. – В машине лысый хмырь… извлеките его, он там заблокирован.

Он осмотрел калитку – ее не взломали, аккуратно открыли. Направился к дому Гришиной – Катя за ним. Она никак еще не могла опомниться от происшедшего. В голове ее плавал туман и…

– Катя, вы просто молодец, – похвалил ее Гектор. – У вас реакция что надо.

Дверь дома была тоже открыта. У двери валялись два пустых рюкзака и сумка. А в замке торчала связка ключей. Гектор заглянул в дом – темно, туда ночные визитеры так и не успели добраться. Он запер дверь, забрал ключи.

– А вот это уже совсем интересно. Золотые ключики от наследства. Дубликат. – Он смотрел в сторону полицейской машины, куда патрульные сажали сестрицу Аллу.

В отделе полиции Вера Резинова истерически кричала:

– Меня-то за что в наручники заковали? Я же мужа останавливала! Это на меня Алка напала, чуть глаза мне не выцарапала! Вы лучше ее спросите, откуда у нее ключи от дома Регины?! Это она ее убила! И ключи тайком забрала, чтобы наше кровное добро воровать у нас из-под носа!

– Так откуда у вас ключи от дома убитой Гришиной? – жестко спросил Гектор Аллу Тюльпанову, когда они с Катей и капитаном Блистановым зашли в кабинет, где та сидела, охая и стоная, под охраной патрульного полицейского.

– Я вам Крестом Святым Животворящим клянусь, комсомолом – Лениным – Марксом молодости моей клянусь… я Регину не убивала! – забормотала Алла. Глаза ее бегали по сторонам, видимо, она лихорадочно прикидывала в уме, что говорить, а что нет.

– Откуда ключи тогда у тебя, старая разбойница?! – рявкнул вдруг громогласно капитан Блистанов. Это было столь неожиданно, что Катя быстро отвернулась – не время потешаться над Полосатиком в роли злого полицейского, когда такие серьезные дела!

– Она, она сама мне отдала ключи запасные! Регина всучила в тот самый раз, как зазвала меня к себе за вещами. Я и брать не хотела – зачем мне ключи от чужого богатства? Так она настояла: мол, я больная вся насквозь, сердце прихватить может в любой момент. «Скорая» на дачи долго едет. А ты родня мне, сестра моя, ты звони мне часто… а если я не отвечаю по телефону, бери ключи и мигом ко мне, дверь открывай. Вдруг я на полу валяюсь беспомощная!

Логики в ответе было мало, хотя опровергнуть утверждение о том, что сердечница Регина Гришина сама отдала ключи своей родственнице – на всякий пожарный, они не могли. И Катя прикидывала в уме – правда ли кроется в заявлении Аллы или тонкий искусный расчет на «недоказуемость»?

– А ночью что вы в доме покойной забыли? Зачем заявились? Как добрались из Рузы так поздно? – задавал вопросы Гектор.

– Бес, бес лукавый, сатана-искуситель меня попутал! – запричитала Алла. – Жадность, грех мой… Как глянула я на Верку, когда она в доме-то хозяйничать сразу стала, когда мы шмотье для похорон выбирали, так червь мне сердце источил – вещей в доме сколько ценных, вывезут они все, сквалыги, к дележу наследства меня голой оставят. Села я в последний автобус в Рузе, а от остановки пешком шла с рюкзаками.

– Вы хотели ограбить дом? – спросила Катя.

– Почему ограбить? Там же все и так уже наше с Веркой. Мы наследницы! Разве у самой себя можно украсть? Я просто прибрать от греха решила… забрать… там ложки серебряные на кухне и сумка, что полмашины стоит. – Алла всхлипнула вдруг и залилась слезами. – Чтоб такую сумку да Верке-корове отдать?! Да ни за что!

– А я подозреваю, что именно вы отравили Гришину, раз столько лет работали в фармацевтическом холдинге, в лекарствах и ядах разбираетесь, – сурово заявил капитан Блистанов. – Я прямо по глазам вашим лживым вижу – вы и есть убийца. Отравительница.

– Да ты сам глаза свои протри, молокосос! – завизжала Алла. Еще мгновение назад она всхлипывала жалостно, но вот взор ее снова вспыхнул злобой. – Зрит он! Ты еще не зародился даже, шкуренок! А я уж ударницей пахала, работала… И за все про все мне на старости лет награда – копейки считать, одну кашу пшенную жрать, когда они, сволочи… жировали, богатели! И сейчас мое наследство захапать себе хотят, сквалыги! Таких раньше-то в советской нашей стране великой, в Союзе, расстреливали без суда!

– Я вас задержу за хулиганские действия, за драку в публичном месте… ночью, – нашелся Блистанов. – И за попытку незаконного проникновения в опечатанный полицией дом.

– Дом наполовину мой! А меня сестра с мужем убить пытались – машиной давили. Вот они свидетели. – Алла ткнула в сторону Кати и Гектора. – Я сама жертва алчности и умысла преступного! А мне в больницу надо срочно… ой, ой, ой, боль какая… у меня ребра все, кажется, сломаны…

Она схватилась за бок и согнулась, охая, ноя и причитая.

– Арсений, сейчас же отвезите ее в больницу, – тихо велела Катя Блистанову, когда они вышли в коридор. – Резинов ее бил, могут быть травмы. Он ее едва не задавил. Для будущего обвинения Резинова надо зафиксировать все ее побои. А Гек сейчас сам с этим типом побеседует. По-своему.

– Никак невозможно. – Блистанов глянул на Гектора. – У Захара Резинова челюсть сломана. Мы еще в машине заметили. Он не только показаний давать не может, он от боли мычит. Сейчас повезем и его в Одинцово в приемный покой. Гектор Игоревич, ну и удар у вас! Тачку-то его с дверью всмятку, теперь в утиль только.

– Вот черт… не рассчитал я. – Гектор с досадой смотрел, как стонущего от боли Захара Резинова под руки полицейские тащат снова к машине – везти в больницу. – Нам его показания необходимы. Самое главное – как он догадался, что ночью его свояченица-прохиндейка отправится в Полосатово дом грабить??

– Спросим Веру-Шмыгу, – предложила Катя. – Я сама с ней сейчас поговорю, ладно? Только сначала я бы хотела кое-что прояснить.

Она вернулась к кабинету, откуда патрульный осторожно выводил хромающую Аллу Тюльпанову, чтобы ее тоже везти в больницу.

– Алла Алексеевна, я хочу вас спросить – не про наследство, а про вашу молодость, – обратилась к ней Катя. – Ваша младшая сестра в детстве часто гостила у Мегалании Коралли, а почему вы никогда не приезжали вместе с ней?

Алла остановилась.

– Я работала, в техникуме училась, я матери помогала материально. Я Верку вон на сколько старше, – ответила она. – В детстве-то все ей было, паскуде мелкой, а я пахала на нее. И чтобы в кружки она ходила, и на море ездила в Сочи, где цирк их дьявольский выступал. Я сначала завидовала, ну а потом, как в ум вошла, сама от всего этого дистанцию держала. Калачом меня к Великой не заманили бы.

– Почему? – спросила Катя.

– Скверна у них водилась в доме. – Алла мрачно, ненавистно созерцала, как стонущего Захара Резинова полицейские тащат во двор к машинам. – Не пойми что. В такие дела соваться я, комсомолка, активистка, не желала. И потом… она… старуха… Великая, она ведь Верку, а не меня избрала.

– То есть как? – Катя слушала очень внимательно. – Ваша младшая сестра обладала какими-то необычными способностями?

– Ничем она не обладала, мелкая зараза. Подлой она была, такой и осталась – сами видите, меня, сестру, убить хотела. И Регину они с мужем прикончили – это я вам говорю! А Великая… может, она присматривалась к ней или вылепить из нее что-то желала на свой лад… воспитать. Меня-то уж было не осилить ей, у меня к тому времени взгляд на жизнь марксистский сформировался. А Верка – чистый лист была, пиши что хочешь. Великая ведь ее на полное содержание к себе брала – поила, кормила. Верка у нее икру ела за завтраком, когда мы с матерью котлеты паршивые за восемь копеек из кулинарии жрали!

Алла заковыляла дальше в сопровождении патрульного. Катя оглянулась на Гектора и Блистанова – они молча слушали.

– Ну а теперь младшая сестра. – Катя кивнула на кабинет, где под охраной патрульного ожидала вызванного дежурного следователя Вера Резинова.

– Как вы с мужем узнали, что ночью ваша сестра отправится в Полосатово? – с порога спросила ее Катя.

– Пожалуйста… я вас очень прошу… – Вера, с которой сняли наручники, встала чуть ли не по стойке «смирно» по служебной «тюремной» привычке бывшей надзирательницы. – Вы же сами все видели, вы мой свидетель – я ничего такого не делала сестре. Наоборот, я его… мужа всеми силами остановить пыталась. Это все он один… психопат… я с ним разведусь! На черта он мне сдался бешеный – на людей кидается, как волк. И из органов его вышибли. И правильно сделали! Я думала, мы просто приедем туда – пресечем… ну, пристыдим Алку, чтобы воровством не занималась, как последняя шкура. Но чтобы убивать! Нет! Я Захара брошу, ничего с ним больше общего иметь не хочу.

– Конечно, ему теперь тюрьма светит, а вам наследство крупное, – хмыкнул Гектор. – Жена найдет себе другого – как в старой песне, да, Вера Алексеевна?

– Как вы узнали о намерении сестры? – повторила свой вопрос Катя громче.

– Так Захар мне сказал. Я уж спать легла, а он растолкал меня в постели вдруг. Как шило у него в одном месте – поехали, поехали, собирайся, дура! Он камеру наблюдения поставил у нас в Рузе, в старом материном доме, который Алке в наследство достался. Она там живет много лет. Я на дом никогда не претендовала – нужна мне развалюха! А Захар – он ведь знает такие вещи оперативные – камеры слежения… Мы про дубликат ключей не знали, но сомнения у нас имелись на Алкин счет большие. А как я глаза ее завидущие увидела, когда мы вещи собирали на похороны, так меня словно в сердце толкнуло: подложит мне сеструха свинью, облапошит меня!

Гектор за спиной Кати снова хмыкнул – камеры слежения… А Катя подумала – выходит, не только тебе, Шлемоблещущий Гектор, приходят на ум спецприемы.

– Вы долгое время работали в правоохранительных органах, в системе ФСИН, – объявила Катя. – Вы профи и не можете не понимать, что сейчас при таком положении вещей вы с мужем одни из главных подозреваемых в убийстве Регины Гришиной.

– Но я ее не убивала! Да и Захар… нет, он тоже… я бы знала. Я бы не стала скрывать – на черта мне его выгораживать сейчас, когда ему все равно суд, тюрьма?! Но нет – он Ригу не трогал.

– Вы призываете нас в свидетели в ночном происшествии. Чтобы мы свидетельствовали в вашу пользу, вам надо очень постараться, Вера Алексеевна, и проявить максимум стремления честно и добровольно сотрудничать… со мной по вопросам, которые меня интересуют. – Катя села, указала Вере стул напротив. – Вам понятна ситуация?

– Да, да, спрашивайте! Что знаю, расскажу. Только заступитесь за меня на следствии!

– Ворон в вашем сарае. Зачем он вам?

На толстом расцарапанном лице Веры Резиновой мелькнула растерянность и… еще что-то мимолетное, странное, почти близкое к панике.

– А как… как вы узнали?

– Так и узнали. Для чего вам птица?

– Регина хотела себе ворону. Говорила мне – ищу в интернете, никак не найду ворона черного. А у Захара знакомые охотники. Он договорился – поймали на приманку для нас. Я собиралась подарить ей… ну, сюрприз… чтобы как-то в нашу пользу расположить насчет наследства. Насчет завещания.

– А почему не отдали ей ворона?

– Я хотела при встрече. Но она меня к себе не звала.

– А ей зачем птица, как по-вашему? – осторожно спросила Катя.

– Чудила она после смерти Данилы. Может, не в себе… а может… Чтобы на фото опять сняться уже с вороном – в шальварах, в лифчике, как голопузые, которые на Востоке пляшут, фокусы показывают.

– В костюме одалиски? С вороном?

– Да! Ну, чтобы окончательно уже походить на них. На Великую и на Аделаиду. Вы же сами видели их на снимках в таком виде.

– А зачем она хотела быть как они? Внешне?

– Не только внешне. – Вера Резинова отвела глаза. – Она всегда об этом мечтала – быть как они. Полностью. Целиком. Слиться с ними. Соединиться.

– Вы сейчас мне говорите о Четвертых?

Вера Резинова молчала.

– Что вы о них знаете?

– А что я могу знать? Я была тогда ребенком. Что знает девчонка? Сказки, которые ей взрослые рассказывают. Но я была умной. Подростком в год смерти Великой я уже…

– Что?

– Я понимала, что это не совсем сказки.

– У вас самой есть какие-то особые способности? За что Великая приблизила вас к себе? Почему разрешала подолгу гостить в доме на Арбате и брала вас, ребенка, с собой на гастроли?

– У меня никаких способностей нет и не было. – Вера Резинова покачала головой. – Может, она так думала, раз я родня… сестра Риги, то и у меня тоже… Но я ее разочаровала своей заурядностью. Это мне однажды Рига заявила с усмешкой.

– А у Регины имелись способности?

Вера опустила голову. Потом кивнула нехотя.

– Какие?

– Вы у Соньки… у Мармеладки об этом спросите. Она вам расскажет.

– То, что Мармеладова нанесла себе увечье ножницами – вина Регины? – спросила Катя.

Вера Резинова согласно затрясла головой – да, да!

– Они все дико соперничали между собой тогда – я же вам рассказывала, – прошептала она быстрой скороговоркой. – Они, старшие. Я только слушала, смотрела… А они поубивать готовы были друг друга, чтобы… Великая выбрала из них сама. Столько лет минуло, но у меня до сих пор мороз по коже, как вспомню. Рига ведь это с Мармеладкой сотворила ради Великой, понимаете?

– Нет, объясните, – попросила Катя, сама вновь ощущая тот самый холодок… колючую льдинку…

– Чтобы доказать ей, что она может. Ну, способна ее заставить… Чтобы продемонстрировать Великой свою силу.

– А у остальных какие были способности? У Мармеладки? У Стаса Четвергова – внука?

– Внука Стасика сами расспрашивайте. Он тот еще фрукт. – Вера усмехнулась мрачно. – Я ж вам сказала, он Ригу изнасиловал. А Мармеладка… она медиумом прикидывалась.

– Медиумом?

– Комедию перед Великой разыгрывала – мол, она может с мертвяками общаться. Мол, Аделаида с того света к ней приходит, разговаривает с ней.

Катя подумала: их беседа опять скатывается в некую бредовую плоскость. И если бы перед ней сидел другой фигурант, а не бывшая сотрудница ФСИН, повидавшая многое на своем веку, она этот разговор тотчас бы прекратила. Однако…

– Так, ладно. Вернемся к событиям недавним. – Катя помолчала. – В четверг утром вы звонили Регине. Зачем?

– Я вам правду сказала – по-родственному проведать, как она себя чувствует после жары. Регина меня сама часто просила: «Вера, позванивай мне». Она из-за сердца очень тревожилась.

– Но Регина не стала с вами говорить по какой-то причине.

– И опять я вам говорила: она сидела в уборной. Это правда. Она мне сама потом перезвонила. Понос ее со страха пробил!

– Со страха?

– Она мне со слезами чуть ли не в панике рассказывать стала – мол, ночью ей звонил сын Данила из арбатского дома. Покойник ей звонил! Я ее пыталась успокоить – что ты выдумала? А она – звонок с нашего арбатского номера! А я ей – да ты подумай, кто в дом мог ночью забраться? У кого могут вторые ключи остаться? Ты замок поменяла? Она мне – нет, мне в голову не пришло. А я ей – так твоя невестка несостоявшаяся, возможно, ключи от дома до сих пор хранит. Вот и куражится над тобой. Пугает тебя!

«Да, в догадливости Верке-Шмыге не откажешь… Возможно, поэтому Великая… Мегалания Коралли и приблизила ее когда-то к себе. Разглядела это даже в девчонке…» – решила про себя Катя.

– Я ее пыталась унять, но она не успокоилась. Она Ирку… невесту Данилы панически боялась. Я по ее тону чувствовала, по голосу.

– А почему она ее боялась, Вера Алексеевна?

– Может, вину свою чувствовала перед ней? – Вера Резинова косо глянула на Катю. – Не спрашивайте, что там у них точно вышло. Этого мне Рига не сказала. И ничего я толком не знаю. Но… интуиция-то у меня всегда была развита очень остро.

Глава 34. Ящерка-медиум

Уже было начало девятого утра, когда Катя и Гектор покинули Полосатово, где кипел уголовно-процессуальный аврал в связи с задержанием передравшейся между собой родни убитой Регины Гришиной. Капитан Блистанов вызвал дежурного следователя, поднял по тревоге всех своих сотрудников. Они с Гектором вдвоем внимательно изучали изъятые мобильные обеих сестер и Захара Резинова. Искали в переписке, в мессенджерах хоть малейшие намеки на контакты с Региной Гришиной. Выяснилось, что Алла Тюльпанова никакими мессенджерами и чатами не пользовалась. Более того, на ее старом мобильном интернет давно отключили за неуплату, Вера и Захар Резиновы имели WhatsApp, однако переговоров в чате тоже не вели. Не нащупав привычной виртуальной среды, Полосатик-Блистанов сразу приуныл. Катя посоветовала ему заняться неотложным – послать эксперта-криминалиста с помощником в Рузу для обыска дома Аллы Тюльпановой и только в зависимости от его результатов принимать решение: задерживать ее либо отпускать. А самому разобраться с текущими делами и ехать в Звенигород, позвонить матери и попросить у нее содействия в подключении к обыску жилища Резиновых опытного криминалиста-токсиколога из ЭКУ.

– Вы все станете искать следы яда, бродифакума, в домах сестер, – инструктировала Блистанова Катя. – Скорее всего, вы ничего не найдете, однако обыски надо провести очень тщательно. Отработать все.

– Слушай, что тебе говорят умные люди, – велел Гектор Блистанову. – Исполняй по пунктам. Мы сейчас поедем к Соне Мармеладовой, разбудим ее и допросим. Затем я позвоню Четвергову насчет досье и назначим встречу с ним.

– Я к Четвергову с вами поеду! Не бросайте меня здесь одного! – воскликнул Полосатик-Блистанов. – Я знать хочу, как там она… Великая со Сталиным и… вообще! Гектор Игоревич, дело ведь просто невероятное у меня в Полосатове, историческое!

– Вот и рули сам достойно подобным экстраординарным делом. Ты начальник. Ты босс. Раскроешь – в анналы полицейские войдешь как знаменитый сыщик Арсений Блистанов.

– Мальчишка восторженный, – посетовал Гектор, когда они с Катей уже по километровым утренним пробкам на Минском шоссе направлялись в центр, на улицу Дмитрия Донского. – Словно в игру компьютерную играет.

– А дело и правда чем-то на компьютерную игру смахивает, – ответила Катя. – Заметили, по нему очень трудно выдвигать привычные криминальные версии – за исключением корыстного мотива убийства и мести. Месть как мотив у Ирины Лифарь при этом имеет некую фантастическую подоплеку. Все прочие версии, все концы вообще призрачны… Я вот думаю о Мармеладке, к которой мы едем. Только с ней мы не общались. У всех есть причины убить, пусть и фантастические у кого-то. У нее вроде тоже, если Регина была повинна в ее травмах… Трудно в такое поверить, но мы попытаемся с вами и… что же? Увечье Мармеладки произошло в конце семидесятых годов. Подруги как-то сосуществовали целую жизнь. Что вдруг должно было случиться, чтобы Мармеладка через столько лет решила посчитаться? Какова причина? Я думаю – и не только насчет Мармеладовой… причина убийства Регины должна быть либо очень мощная… Некий эмоциональный взрыв, потрясение… Либо…

– Что? – Гектор внимательно серьезно слушал.

– Либо тайная. Скрытая пока от нас. Мы чего-то до сих пор не знаем. Самого главного.

– Есть еще третий вариант, – заметил Гектор. – Больной разум.

– А если Мармеладова опять нам дверь не откроет? – забеспокоилась Катя – они уже сворачивали на улицу Дмитрия Донского к нужной им «хрущобе».

– Тогда я к ней с крыши на балкон спущусь. – Гектор ответил вроде как на полном серьезе. – У меня трос буксировочный в багажнике длинный. Рот ей сначала заткну, чтобы не орала, соседей не всполошила. Потом вам дверь открою.

– Гек!

– Что, Гек? Думаете, слабо? Я альпинизмом с пятнадцати лет с братом и отцом занимался. У нее всего-то третий этаж. Меня никто не заметит – ниндзя засечь нельзя-я-я-я. – Он, лицедей, спародировал своим изменчивым голосом Смоктуновского в «Гамлете». – Да вон она, никуда и спускаться не надо, – Внезапно Гектор резко остановил «Гелендваген». – Надо же… утренняя пробежка, кроссовочки… а нам ее пациенткой дурдома имени Кащенко представляли.

Катя увидела во дворе пятиэтажки худую спортивную женщину в шортах-бермудах, открывавших мускулистые ноги, в старых беговых кроссовках и ветровке, завязанной вокруг талии. Седая короткая стрижка и…

Гектор обладал все же орлиным зрением, раз с такого расстояния разглядел шрамы на лице пожилой бегуньи.

– Мы не спешим, пусть она зайдет в подъезд. – Гектор достал что-то из своего армейского баула и положил в карман запачканного грязью и пылью пиджака. – По холодку бегала… Все, она внутри. Теперь и мы.

Они выскочили из машины и побежали к подъезду, Гектор открыл его при помощи своего «универсального ключа» и ринулся на третий этаж. Катя чуть отстала. Гектор налетел на Мармеладову сзади, когда она отпирала дверь своей квартиры – «Полиция! Гражданка Мармеладова, вы?» – резко втолкнул ее внутрь, впустил Катю и захлопнул дверь. Прислонился к ней спиной. Все произошло в какие-то доли секунды!

София Мармеладова стояла перед ними в крохотной прихожей.

– Полиция?! Что за дела? – голос ее дрожал. – Как вы посмели ворваться ко мне как бандит?

– В прошлый раз вы нам дверь не открыли. С балкона наблюдали за нами. Так что узнали нас, – парировал Гектор. – И причина визита полиции вам отлично известна – смерть вашей подруги детства Регины Гришиной. Убийство ее. Не потому ли вы скрылись от нас прошлый раз, что сами замешаны в преступлении?

– Я Регину не убивала.

Катя внимательно изучала ту, кого в юности в кругу Мегалании Коралли звали «Мармеладкой». Она казалась старше Регины, ее им представляли сумасшедшей… Однако перед ними предстала прекрасно сохранившаяся, подтянутая, спортивная пожилая женщина, с великолепной фигурой бывшей цирковой акробатки. На лицо ее, правда, было трудно смотреть – щеку пересекал длинный рваный шрам. Часть ноздри отсутствовала. Видно, исправить увечье не помогла и пластическая операция. Возможности хирургов в семидесятые годы были ограничены. А потом, наверное, она и не пыталась исправить себе лицо… или средств не хватало, или же ничего не получилось.

Квартира, в которую они попали, поражала чистотой, бедностью и одновременно артистической захламленностью – рассохшийся книжный шкаф, набитый книгами, томики даже на подоконнике и… огромное количество фотографий на стенах, на комоде в самодельных раскрашенных картонных рамках. И на всех фотографиях цирк, цирк, цирк… Мегалания Коралли – старая и располневшая, в закрытом костюме одалиски, рядом с вазой, из которой выбирается ассистентка – юная Мармеладка. Девушка-ящерица в трико с блестками и гребнем на голове – гибкая, запечатленная в акробатических позах на цирковой тумбе. Девушка-ящерица извивается на опилках циркового манежа у ног Мегалании Коралли, словно пресмыкается перед ней. Фотографии из домашнего архива – и на них снова Мегалания Коралли в вечерних черных платьях, в бархатном халате с вороном на руке… Фотографии детей, а затем подростков: Регина, Стас, Вера и она – старшая из всех Соня Мармеладка. Девушка-ящерица.

– Нам надо с вами поговорить, – обратилась Катя к Мармеладовой. – Многое о вас нам уже рассказали те, кто вас знает с детства. И рассказы их не в вашу пользу. Только от вас зависит, опровергнете вы или укрепите наши подозрения в вашей виновности в убийстве Регины Гришиной.

– А давайте сейчас ее спросим – я ли ее убила? – на изуродованном лице Мармеладовой внезапно возникла странная блаженная улыбка. – Ей самой вы поверите?

– То есть как? – Катю перемена в облике Мармеладовой поразила. Всего секунду назад она выглядела нормальной и вот… безумие проступило, словно бледная луна из-за туч…

– Легко и просто. Я с ней при вас побеседую. Вызову ее сейчас для вас. – Мармеладова повернулась и пошла в комнату – к фотографиям, к столу, заваленному книгами, игральными картами, тарелками с остатками еды, кружками с недопитым кофе. – Я же медиум. Разве они… все… те, кто на меня клевещет, этого обо мне вам не сказали?

– Хватит юродствовать! – жестко оборвал ее Гектор. – Дурочкой прикидываетесь? Я же вас видел сейчас на улице. Какая вы настоящая. Когда думаете, что за вами никто не наблюдает.

– А я разная, молодой человек, я мимикрирую. Ящерица я. – Мармеладова уселась за круглый стол и взяла в руки колоду засаленных карт. – Я, например, вижу, что вы… тоже разный. Переменчивый, как погода в апреле. И что у вас был брат. Кажется, близнец. Да? А теперь его нет в живых. Желаете, спросим у Регины, как он там чувствует себя? Или хотите, вызовем его самого?

Гектор сильно побледнел. А Катя… она… странное какое чувство! Вот что это? Догадка безумной Мармеладки, ее блеф или же… какой-то скрытый дар ее, который она пока не весь пускает в ход? А если использует весь, то… Что с ними случится?

– Нет у него никакого брата и не было, – резко бросила Катя. – Что вы перед нами комедию ломаете?

«Пусть ложь… Но она как барьер сейчас, словно защита…»

– Я просто предположила… Нет, да? Ну, ошиблась, простите. – Мармеладова сразу вся сама смешалась, сникла, опустила глаза. – Не смотрите на меня. Да, я безобразна. Я почти тираннозавр. Но это же неприлично так на меня пялиться.

– Простите. – Катя тоже смутилась. – Можем мы поговорить нормально?

Мармеладова вздохнула и кивнула. Изуродованное шрамами лицо ее приняло отрешенное выражение. Почти апатия…

– Незадолго до своей гибели Регина вам звонила? Что она хотела? – спросила Катя.

– Она умоляла меня приехать к ней. Устроить сеанс. Позвать Даниила. – Мармеладова изрекала все это самым спокойным, обыденным тоном.

– С того света? – хмыкнул Гек. Но Катя подняла руку, останавливая его.

– А чего она хотела от покойного сына? – спросила она как можно «обыденнее».

– Жаждала через меня сказать ему, что она не повинна в его смерти.

– Что это не она каким-то образом, не присутствуя в доме на Арбате, заставила его сначала вскрыть себе вены в ванне, затем выбраться из воды, прийти в зал, сделать петлю из веревки, залезть с перерезанными венами на стол и повеситься? – голос Кати, как она ни пыталась держаться, дрогнул.

– Сразу после его самоубийства у меня самой были большие сомнения. И на его похоронах я не сдержалась, разнервничалась… Потом, когда Рига вышла из больницы, я спросила – это ты? Она сказала – нет. Он сам. Она хотела, чтобы он понял, чтобы оставил ее в покое.

– А покойный сын Даниил ее в покое не оставлял?

– Он звонил ей ночью из дома на Арбате. Она сказала мне, что слышала его голос в ночи… Она потом сама стала звонить туда много раз в панике. Но он не брал трубку.

Катя выдержала паузу после ответа Мармеладки. Безумие, безумие витало в артистически захламленной комнате, полной книг и фотографий, пропитанной ароматом крепкого бразильского кофе. И неважно, что несостоявшаяся невеста Ирина Лифарь и ее подруга Эльга признались, что это они звонили Регине Гришиной из арбатского особняка в ту ночь. И неважно, что об этом догадалась даже Верка-Шмыга. Здесь, в логове Мармеладки, бывшей девушки-ящерицы из цирка, ящерки-медиума, на такие частности не обращали внимания…

– А почему вы в четверг не приехали к ней? Или вы все же… побывали у нее? – осторожно спросила Катя.

– Мы договорились с ней на пятницу. Это лучший день для сеанса. А в четверг Рига умерла.

– На сеанс-то вы ее с тех пор не вызывали? Нет? – осведомился Гектор. – Неужели не любопытно медиуму, кто ее подругу детства на тот свет отправил? Или… и так вам все уже ясно?

– Мне не ясно. Если вы опять вините меня в смерти Риги, то вы ошибаетесь. Это не я. А не вызывала я ее потому, что она пребывала все эти скорбные дни в пути… еще не достигла места… Хотите, мы вызовем ее прямо сейчас? И спросим. Она уже может отвечать и приходить оттуда. Она позовет с собой и вашего брата-близнеца… Его раны зарубцевались… Там все проходит – и телесная, и душевная боль…

Гектор отвернулся к окну. Стоял спиной.

– А в трагедии с ножницами, что случилась с вами в молодости, кто виноват? – спросила Катя. – Регина и ее способности?

– Нет. – Мармеладова покачала головой. – Она мне тогда поклялась здоровьем матери, что она ни при чем. Я ей поверила. Мать ее, тетя Глаша, правда, потом быстро умерла от рака… Но я ей поверила тогда. Как же иначе – не верить, когда она рыдала у меня в больнице…

– Следовательно, получается, что вы сами себе изувечили лицо? – не отступала Катя. – Почему?

– Я ничего из того, что произошло, не помню. Я словно проснулась – в гримерке стою в крови, и ножницы… ножницы у меня в руках… и Рига кричит так громко… Это не я сделала и не Регина. Это она… меня наказала.

– Мегалания Коралли?

Изуродованное лицо Мармеладки перекосила гримаса, сделавшая ее похожей на средневековую горгулью, а может, и правда на женщину-ящерицу из бредовых кошмаров.

– Карррл у Кларрры украл Коралллиии! – выкрикнула она внезапно, и… голос ее, как померещилось Кате в тот миг, изменился – стал хриплым и более низким, почти контральто.

– Великая была в своем праве, – объявила Мармеладова уже прежним голосом. – Мелкие ящерки должны знать свое место, когда…

– Когда с ними Великий Мясник? – спросила Катя. – Или Великий Скиталец?

– А это как кому понравится. Смотря какую маску на себя надеть.

– Мегалания Коралли такое сотворила с вами, а вы храните ее фотографии. – Катя кивнула на снимки. – Почему? Где логика? У вас нет ненависти к ней?

– Я ничего не помню – какая может быть ненависть? – ответила Мармеладова вполне разумно. – Чтобы ненавидеть и мстить, надо знать наверняка. А я ничего не помню.

«Я ничего не помню» – так говорила и Ирина Лифарь…» – пронеслось в голове у Кати.

– Мегалания Коралли рассказывала вам о Четвертых? – задала она новый вопрос – в беседе с безумным медиумом она двигалась словно на ощупь.

– Конечно. Много всего. Но я вам не скажу. Вы можете меня даже пытать. Ничего не узнаете – это тайна. Я поклялась ей.

– А вы сама Четвертая?

– Нет, к сожалению.

– А кто-то из вас – Регина, Стас Четвергов, девочка Вера, двоюродная сестра Регины – является истинным Четвертым?

– Никто из нас.

– Ну а кто ближе всех по своим способностям?

Мармеладова молчала.

– Вы? – спросила Катя. – Та, что умеет разговаривать с мертвецами?

– Нет. Не я. Она… Регина.

– Та, что была способна позвонить человеку по телефону и как-то внушить ему взять пилу и отпилить себе пальцы на руке?

Мармеладова снова не ответила.

– Что же это за дар такой страшный?

– Гипноз. – Мармеладова уставилась на Катю своими тусклыми глазами. – Регина обладала мощной гипнотической силой, как и Великая, как и Аделаида. Но другого… самого… главного она делать не могла.

– Вызвать каким-то образом смерть человека? Физически? – быстро спросил Гектор, не оборачиваясь.

– Такое могут только они… Истинные Четвертые. Рига же… она просто обманывала саму себя. Да и меня пыталась.

– Расскажите, как она вас пыталась обмануть, – попросила Катя.

– Ее встревожила смерть жены Стаса. Она все хотела понять… что там у них по-настоящему произошло.

– Не он ли отправил на тот свет жену? – спроси Гектор. – Врачи уверены, что это естественная смерть. У нее оторвался тромб.

– Так всегда бывает, – голос Мармеладовой звучал спокойно, совершенно нормально. – Вся прелесть в том, что никогда ничего нельзя доказать. И обвинить. Все выглядит очень просто и естественно.

– Но вы же сказали, что Четвергов не Четвертый. Что у него нет таких способностей, – заметила Катя.

– Нет. Я и ей… Риге твердила. А она мне: «Вспомни, что он сделал со мной когда-то».

– Он ее изнасиловал подростком, мы знаем об этом. – Катя кивнула. – Он был в нее страстно влюблен.

– Да он с ума по ней сходил и тогда, и после… Он ее любил всегда. Но одновременно он пытался ее себе полностью подчинить. – Мармеладова за всю беседу впервые печально улыбнулась. – Он хотел доказать таким образом Великой, что… он сумел добиться Ригу, когда она его отвергала. Великая сначала ему поверила. Он же был ее любимец… ее родня, внук. Она всегда хотела, чтобы… это оказался именно он, понимаете? Ее кровь… Четвертый… Но дар не передается ни по генам, ни по родству, ни по крови. А Стас изнасиловал Ригу, чтобы уверить Великую в своих способностях – что он влюбил ее в себя и она ему сама отдалась. Юный безумец… мальчишка… конечно, это все сразу открылось. И Великая впала в ярость. Она была справедливой. И не нуждалась в обмане в таких важных делах. Поэтому… возвращаясь к вашему вопросу о жене Стаса, я Риге говорила – выбрось все это из головы. Не он сделал подобное с женой. Просто несчастный случай… Но она мне не верила.

– Не верила вам? Но все же очевидно! – пылко подхватила Катя, подстраиваясь под тон безумной беседы. – Железная логика.

– Регина и сама себя обманывала с тех пор. Она вбила себе в голову, что это она, а не Стас может подобное делать – сеять смерть. Она позвала меня к себе за город однажды, поставила клетку с попугаем и сказала – гляди, раз не веришь… Мы сидели, сидели… Потом попугай затрепыхался вдруг и свалился на пол клетки мертвый.

Гектор при этих словах резко обернулся. Катя замерла.

– Меня увиденное сначала потрясло, – просто призналась Мармеладова. – Регина сказала – это птица. А будет человек. Никому не советую теперь со мной связываться. И я… я ее испугалась. Но я собралась с духом и сказала – нет, я все равно не верю тебе. Давай я сама выберу из твоих птиц… испытаем еще раз, на что ты способна. И я выбрала другого попугая – кореллу. Он был крупнее волнистого. Рига согласилась, но попросила подождать. Накрыла чай в саду для меня. Это было в июне… Она ушла в дом. А я тайком подкралась к окну, заглянула на кухню. Регина там спешно толкла в ступке какие-то таблетки… Обваляла в них ломтики персика и…

Катя вспомнила результаты биохимической экспертизы останков домашних питомцев. Так вот почему в них были все те сильнодействующие препараты против стенокардии и инсульта! Регина таким образом добивалась смертельной дозы.

– Я ворвалась на кухню и крикнула ей, что она мошенница. Что она скармливает попугаям свои таблетки и они от этого дохнут. А она выдает обман за свой гибельный великий дар. Я кричала ей, что она никогда, никогда не сравнится с Великой и Аделаидой, с истинными Четвертыми… пусть хоть лопнет, хоть сто раз фотографируется в костюмах, которые они носили, с воронами, которые являлись их талисманами. И даже их тайные фетиши ей не помогут, потому что она мошенница и обманщица.

– И что она вам ответила? – спросила Катя.

– Велела убираться, иначе она убьет меня прямо на месте. Но как видите, я до сих пор жива… А в момент отчаяния и ужаса Регина снова обратилась ко мне, к медиуму… Мы все же вместе росли и столько пережили, столько видели всего вместе. Как было ей не помочь? Но я опоздала.

– Так кто же, по-вашему, убил Регину? – спросила Катя.

– Я не знаю. Я вам предложила путь – узнать у нее самой. Вы боитесь пойти по нему. Вы еще не созрели.

– Мы созреем, – пообещал Гектор, окинул взглядом комнату. – Я вот слышал от Четвергова, что он и Регина о вас заботились. Денег вам подбрасывали на жизнь… У вас на кухне на столе упаковки очень дорогого кофе… не по карману такое скромной пенсионерке.

– Да, всю пандемию они оба мне курьеров присылали с продуктами. – Мармеладова закивала как ни в чем не бывало, словно не она только что повествовала им обо всем, называя подругу мошенницей. – А сейчас Стас уже без Риги продолжает. Курьеры от него с сумками из супермаркетов приезжают, иногда путают – он и себе, и мне заказывает сразу много. Возвращаются, сумки меняют – одно забирают, другое оставляют. Всегда все вкусное и свежее. Он добрый парень…

«Насильник… муж Кошелька… но не убийца и не Четвертый», – пронеслось в голове Кати.

– Он пытался доказать свой отсутствующий дар в юности актом насилия, – заметила она. – Регина являлась сильным гипнотизером. Вы – медиумом… вы так пытались привлечь к себе внимание Великой, да? А кого из вас она сама выделяла? Кто был интересен ей самой?

– Конечно, Рига… Она же ей все оставила… Вообще все, не только дом и вещи, Рига прошла у нее инициацию, Великая ее посвятила… Но это форма, ритуал. Внешние атрибуты. И потом все случилось уже перед смертью Великой, когда она сама почувствовала, что жить ей недолго осталось. У нее отсутствовал выбор… А сначала-то ее очень интересовал совсем другой человек.

– Кто? – тихо спросила Катя. Внезапно она сама ощутила – может, именно сейчас мы подошли к самому главному. К причине всего!

– Двоюродная сестра Регины Вера… Самая младшая из нас, – произнесла Мармеладова со вздохом. – Я сама слышала, как Великая ей говорила: «Ты, девочка, возможно, мой самый дорогой неограненный алмаз». Но у нее ничего с Верой не вышло.

– Почему?

– Потому что девочка активно сопротивлялась ей. Очень сильно. Сначала неосознанно. А когда подросла, сопротивление приняло форму открытого подросткового протеста. Она ведь в глаза именовала Великую «свихнувшейся старухой», «старой дурой». Никто, никто никогда не смел говорить ей такого из цирковых! А Верка… оторва, оскорбляла ее. А потом она выкрасила назло всем волосы в зеленый цвет, как панк, убила ручную ящерицу Великой – швырнула ее об стену прямо у той на глазах и хлопнула дверью. Вообще прекратила к нам на Арбат приезжать.

Катя и Гектор покинули квартиру на улице Дмитрия Донского совсем не с теми чувствами, с которыми туда явились… Катя, например, ощущала смятение и… хаос, сумбур в мыслях.

А Гектор, когда они покидали логово ящерки-медиума, внезапно споткнулся о беговые кроссовки Мармеладовой, брошенные в прихожей, нагнулся и убрал их с дороги. Закрыв за собой дверь квартиры, он быстро укрепил некий маленький предмет на дверную притолоку. И сразу настроил свой мобильный на включение скрытой камеры слежения.

Глава 35. Карл у клары украл… «Коралли»

– Выяснили мы тайну кладбища домашних животных. Самообман и попытка представить себя не тем, кем Регина была на самом деле, – заметил Гектор, когда они покинули улицу Дмитрия Донского и направились в сторону Фрунзенской набережной. – Интересный феномен для ненастоящей Четвертой… Насчет остального, что мы услышали сейчас от бабы-медиума, я вообще пока помолчу. Надо сначала послушать, что нам поведает Четвергов после прочтения досье.

Он набрал номер в одно касание:

– Добрый день! Узнали? Досье у нас. Готовы вам его показать. Да, сегодня. Вторая половина дня устраивает?

– Приезжайте ко мне в Жаворонки, я дома, занимаюсь классификацией палеонтологических образцов. Я вам расскажу, что знаю, после прочтения досье. Я долгие годы мечтал до него добраться! – Голос Стаса Четвергова дрожал от возбуждения.

– Хочет найти в досье подтверждение каких-то своих догадок, – заметил Гектор, отключаясь. – Нам надо дождаться Полосатика, когда он закруглится с обысками. Его необходимо взять к Четвергову – я ему обещал, и для дела полезно, чтобы он знал. Так что время есть отдохнуть, в порядок себя привести.

Они остановились у дома на Фрунзенской набережной.

– Как только Полосатик закончит в Звенигороде, я за вами опять заеду, Катя, и мы…

– Нет, Гек. Вам в Серебряный Бор еще по пробкам добираться и потом снова обратно, а вы третьи сутки не спали. Я-то уснула в машине, а вы нет. – Катя глядела на него. – Мы уже у моего дома. Позавтракаем или… пообедаем у меня. Отдохнем, отмоемся. Идемте.

– Спасибо за приглашение… Я грязный весь. – Гектор указал на свою голубую рубашку в полоску всю в пыли.

– Конечно, внедорожник Резинова остановили, сумели. Он бы ее задавил, если бы не вы, не ваша сила, отвага.

– Я только пытался задержать… тачка здоровая… «Форд» по инерции потом уже шел. Это вы Тюльпанову из-под колес вытащили. А то бы «Форд» ей точно ноги переехал, я бы не смог ей помочь. – Гектор, выходя из машины, достал из армейского баула упаковки с бинтами и пластырем, неловко завернул все в футболку цвета хаки, забрал пиджак.

Катя видела, что он взволнован до крайности. В лифте она делала вид, что ищет в своем шопере ключи, чувствовала на себе его взгляд. Распахнула дверь квартиры.

– Заходите, Гек. Будьте как дома.

Он пропустил ее вперед, зашел следом за ней.

– Сейчас балкон открою… Или кондиционеры включить? Душно?

– Нет… Не надо кондиционер. Здесь замечательно… у вас… Катенька…

– Вон там ванная, душ… Так, полотенце вам надо… Вот, пожалуйста. – Катя из комода в прихожей выхватила большое серое банное полотенце. – Я руки на кухне вымою. И едой займусь. А в душ потом… после…

Неловко прижимая к груди сверток из бинтов и футболки, он зашел в ванную. Катя метнулась на кухню и…

Она обнаружила, что стоит перед открытым холодильником. Сердце в груди ее колотилось. В ванной шумел душ. Катя сунула руки под струю холодной воды в кухонной раковине и приложила тыльную сторону ладони ко лбу. Прохлада… Жар… Жар… Холодно… Горячо…

Гектор разделся в ванной, снял бинты, хирургический пластырь, включил воду. Глянул на себя в зеркало. Взял с полки Катину махровую резинку для волос, вдохнул аромат, закрыл глаза… Он коснулся резинки губами… Включил горячий душ. Ванная наполнилась паром. Ее ванная… Ее шампунь… Он пах ветивером и полынью… Ее розовая массажная губка… Он взял губку и тоже поцеловал… аромат ее кожи. Голова его кружилась от восторга, от боли… физической острой сладкой боли… От жажды… от пламени… Пульс зашкаливало, словно он бежал километры в бронежилете, с полной амуницией спецназа по сирийской пустыне… Взгляд его замер на шрамах, что покрывали его тело, – следы увечий, ожога факелом, бесконечных хирургических операций, старые и совсем свежие, еще не зажившие… результат операции, которую он сделал, рискнув и здоровьем, и жизнью, и теперь ждал… Он вернул губку на полку и врубил холодный душ.

Стоял под обжигающими ледяными струями, сколько хватило сил, чтобы унять жар внутри…

Он в ее доме… И она с ним… Они наедине… За одно это он был готов умереть.

Катя из кухни увидела, как Гектор вышел из ванной – обнаженный, на бедрах намотано серое полотенце. Его накачанное тело – копия античной статуи. Рельефная мускулатура, широкие плечи, могучий торс воина, мужчины. Катя видела его полуголым и в лесу перед спаррингом, и еще раньше, когда они с Вилли Ригелем устраивали состязания в Серебряном Бору, у Гектора дома, но сейчас его облик, его мужская стать и красота восхитили и поразили ее несказанно и лишь усилили смятение…

– Катя, можно попросить щетку – брюки отчистить от грязи?

– Да, конечно, сейчас! – Она пошла в прихожую, достала щетку и вручила ему.

Он снова скрылся в ванной. Она вернулась на кухню. Сливки из холодильника… омлет смешать в миске… хлеб… масло… клубничный джем… сердце бьется, как сумасшедшее…

В ванной Гектор отчистил щеткой брюки. Налепил свежий пластырь и туго забинтовался. После операции он пока не мог пользоваться нижним бельем и надел брюки, как носил в командировках, на манер спецназа. Натянул футболку. Грязные бинты и пластырь он завернул в свою рубашку, забрал скомканный сверток. Глубоко вздохнул всей грудью… Выходи. Держи себя в руках… Не смей пугать ее…

– Гек, переверните омлет, пока я в душе. – Катя встретила его улыбкой. – Вот лопаточка, командуйте на кухне. Кофе сейчас сварится… Вы босой…

Он послушно взял лопаточку для омлета. Из свертка с рубашкой на пол посыпались грязные бинты и пластырь. Он залился краской, хотел поднять… Но Катя опередила его, нагнулась, сама собрала его бинты.

– Не надо в рубашку… зачем… они вам ее испачкают… Я сейчас все сама выброшу. Гек… Вам воды дать? Попить?

– Нагноение небольшое. Инфекция попала… Поэтому так долго на перевязке я. Катя… милая… спасибо…

– Все будет хорошо, Гек, все заживет.

В ванной зеркало запотело от пара – может, и к лучшему. Катя сейчас не хотела видеть выражение своего взволнованного лица. Пахло ветивером и полынью – он мылся ее шампунем…

Когда она, переодевшись в чистую белую рубашку и льняные брюки, наконец выползла из душа, с кухни дохнуло чадом.

– Омлет у меня сгорел, – признался Гектор потерянно. – Не кулинарится что-то… сконцентрироваться опять не могу.

– Ничего, сейчас смешаю новый омлет. – Катя улыбалась, смотрела на него так, словно видела впервые.

«Он у меня дома… и он такой… родной… близкий мне человек, словно мы с ним всегда существовали вдвоем… вместе…»

– Я подумал – счастье какое, мы двадцать четыре часа вместе с вами, не разлучаемся. Все вместе делаем. Все сообща, – говорил он ей взволнованно то же самое, почти слово в слово. – Сейчас завтракать сядем, то есть обедать… Я это убийство благословляю в душе, честное слово.

– Кофе готов, Гек… Вам черный без сахара? Я хлеб обжарила – тосты с клубничным джемом любите?

– Люблю… Катя… я люблю… тосты.

Она поспешила смешать новый омлет, вылила его на сковородку. Когда она хотела перевернуть его лопаткой, Гектор подошел сзади, забрал тихонько, очень бережно ее руку, сжимавшую ручку сковородки, в свой кулак и… подбросил омлет на сковородке, словно фокусник.

– Когда мы вместе, все лучше выходит, вкуснее, – шепнул он и сразу отпустил ее руку.

Они ели то, что приготовили, пили кофе, разговаривали, смеялись, забыв обо всем, об усталости, тревогах и сомнениях. Катя подумала, что ей, как и ему, хочется, чтобы этот завтрак-обед, этот день вообще не кончался…

– У вас дома так красиво, просторно, столько воздуха, света, книг… так спокойно, – произнес Гектор. – А можно спросить вас?

– Конечно, о чем?

– Кто это такой? – Он нагнулся и с пола под столом достал античный бюст – тот, что стоял на подоконнике в комнате, – принес на кухню, не поленился ведь, пока Катя была в душе!

– Один троянец, – в тон ему ответила Катя. – Шлемоблещущий… шапочку с конским султаном на нем видите? Первый в Трое – защитник, воин и мой любимый герой в «Илиаде». Скажите, как его зовут?

Их взгляды встретились. Гектор встал. На лице его возникло столь страстное и решительное выражение, что Катя невольно оробела.

Но тут зазвонил его мобильный.

– Гектор Игоревич! – жизнерадостно возвестил из своего далека Полосатик-Блистанов. – Во сколько к Четвергову мы, а? Я здесь, в Звенигороде, через час примерно освобожусь. Ничего мы не нашли, никакой отравы. Ворону я, как вы и приказали, выпустил на волю из клетки. А у меня новость для вас обоих просто обалденная!

– Какая еще у тебя новость? – медленно спросил Гектор.

– Та дрянь, шкурка ящерицы, что вы в шкафу мадам Регины нашли! Мой эксперт решил перепроверить, специалистов-биологов привлек. Оказалось, он ошибся, не водятся такие пресмыкающиеся в наших краях. И это не той ящерицы шкурка, что я из могилки выкопал, а другой совсем. Такие лишь в пустынях обитают – в Египте, в Ливии, в Африке. Она намеренно была мумифицирована при помощи дубильных препаратов. И возраст ее древний – не менее ста лет. А может, и больше.

По дороге в Жаворонки к Стасу Четвергову Катя и Гектор были очень сдержанные, тихие, хранили молчание. Их обоих до краев переполняли переживания, эмоции… А вроде бы ничего не случилось такого. Ну, приехали домой вместе, отмылись каждый в душе, потом приготовили омлет, завтракали, пили кофе, разговаривали…

Но оба чувствовали, что они поднялись на еще более высокий уровень близости и доверия в отношении друг к другу. Катя размышляла об этом, снова ощущая в душе тихую ясную радость. А Гектор, давно уже для себя все решивший, лишь крепко сжимал руль и стискивал зубы, сходя с ума от острой сладкой сердечной боли… Давал сам себе сто тысяч клятв… Глядел на ее профиль на фоне автомобильного окна, за которым проносились поля и веси Подмосковья…

К «дворянскому гнезду» Четвергова в Жаворонках они подъехали в лучах августовского заката почти одновременно с капитаном Блистановым, того высадила патрульная машина Полосатовского отдела и укатила прочь. Четвергов впустил их на территорию своего поместья сразу, как только они позвонили в домофон.

Досье он изучал очень долго – Блистанов вручил ему флешку, куда скачал файлы сканов. И Четвергов читал их на своем ноутбуке. Катя и Гектор рассматривали его коллекцию окаменелостей древних растений. Из домашнего музея открывался вид на мастерскую с токарным станком, там стояли баллоны для сварки. Вдоль стен громоздились ящики и коробки с кусками породы, угля и камней. Четвергов коротко объяснил, что это приобретенная им партия породы из шахт и отвалов, где он станет искать образцы ископаемых растений. Капитан Блистанов в зале разглядывал портрет жены Четвергова и его собственный фотопортрет в андрогинном костюме эпохи берлинских кабаре двадцатых.

– Спасибо, что ознакомили меня с интересными документами, – поблагодарил Четвергов, закрывая ноутбук. – Не сказал бы, что я очень удивился прочитанному, однако кое-что для меня вещи новые. Ну а вы теперь знаете нашу невероятную семейную историю и с официальной стороны, из архивов Большого дома.

– Мегалания Коралли рассказывала вам о событиях той мартовской ночи? – спросил Гектор.

– Она нам говорила: «Это я его убила. Я спасла нас всех от него».

– И вы, юнцы, ей верили?

– Я услышал от нее про смерть Сталина в четырнадцать. И поверил сразу. Мы все верили ей. И не только мы, молодежь, но и взрослые – мать Риги, мать Мармеладки, ее цирковая труппа… «Все средства хороши в борьбе с тираном» – так ведь, кажется, утверждали в секте зелотов, к которой Великая и мы не принадлежали.

– А что она сама вам говорила о Четвертых? Как она их описывала вам, детям, своим избранникам? – спросила Катя.

– Великая говорила, повторяя слова Аделаиды, – есть мужчины, есть женщины, есть третий пол… ну а мы Четвертые. Внешне принадлежа к женскому или мужскому, мы есть единое целое… Называли Четвертых по-разному: кто ангелами, кто демонами, кто гениями, кто даже уродами… Но это лишь пустые слова. Форма. Истинные факиры – возможно, это имя ближе всего описывает природный феномен Четвертых. Хотя мне ближе определение «гений» в том смысле, как предполагали древние – некий тайный могучий талант, дар… А он реальность. Ну, например, Бетховен обладал даром писать музыку при абсолютной глухоте. Вы только вдумайтесь – он никогда наяву не слышал «Лунную сонату», когда исполнял ее, он ее слышал лишь внутри себя. Или дар поэтический, как у Пушкина, Байрона, Данте, Гомера… Или дар Эйнштейна. То есть в природе все это есть. Значит, существуют и Четвертые. Даже документы с Лубянки, это досье тому подтверждение.

– С досье на вашу бабку сняты грифы «секретно». Его в конторе не воспринимают всерьез, – заметил Гектор. – А вы, значит, относитесь ко всему этому без сомнений?

– Мы жили вместе с Великой в одном доме, – ответил Четвергов. – Знаете, что такое жизнь с истинным экстрасенсом? Назову ее так, если такой термин вам ближе. Не с теми, которые выдают себя за них, мошенниками и проходимцами, а с настоящим, подлинным экстрасенсом? Мы варились в алхимической реторте – с одной стороны, обычная жизнь советского школьника, пропагандистская лабуда, а в ее доме на Арбате все иначе. Совсем другая аура, когда тебе с малых лет внушают, что ты, возможно, особенный. Исключительный, почти сверхчеловек… Вполне вероятно, это ты, но не исключено, что и кто-то из девочек, твоих друзей – пока еще не ясно, надо ждать, развивать свои способности, надо стараться, чтобы в конце концов из всех выбрали именно тебя и посвятили в тайные вещи, которые дадут и власть, и могущество. Знаете, что это такое для мальчика, для подростка? Да и для всех нас, юных, было в то время?

– Не очень здоровая атмосфера, прямо скажем, – снова заметил Гектор. – А почему Великая выбрала именно вас для своих опытов? Я навел справки – у вас еще две сестры, обе сейчас живут за границей, одна в Америке, другая в Париже. Их Великая не взяла на воспитание, вы ей в возрасте пяти лет потребовались. Почему? У вас самого есть какой-то дар?

– У меня никакого экстрасенсорного дара никогда не было. Осознание пришло ко мне еще в юности и стало мучительным, страшным ударом. Я чуть с собой не покончил, – мрачно ответил Четвергов. – А выбрала она меня, потому что ей тогда рассказали родственники – у нас ведь с ней родство дальнее по материнской линии, – что я оживил мертвого снегиря.

– Оживили мертвую птицу? – Катя вся обратилась в слух.

– Птичка просто замерзла, я ее нашел в снегу, грел в ладошках, сунул в варежку. И она очнулась. Это не чудо. Снегирь не был мертвым. Однако Великая посчитала, что я обладаю неординарным талантом. Все же я ее внук, ее кровь. Как мы все жили на Арбате с ней – это вас интересует? Много денег, шесть комнат… В зале, правда, иногда репетировали фокусы, но чаще там Великая принимала гостей. К ней приезжали знаменитые актрисы и жены членов Политбюро – тайком… Иногда заглядывали иностранные корреспонденты, сам Макс Леон, который пас Высоцкого и Влади, часто наведывался, привозил подарки заграничные. Но она не распускала язык. Она поместила меня в детской рядом со своей спальней. Потом туда ко мне подселилась маленькая шпионка – Верка… Она вам не говорила, что мы жили с ней в одной детской, нет? А старшие девочки, Рига и Мармеладка, обитали в «светелке» окнами на Арбат. Мать Мармеладки – бессменная костюмерша и гримерша Великой – считалась кем-то вроде прислуги. Она спала в переделанной кладовке, там же ночевала и мать Риги, бухгалтер, когда ей было поздно возвращаться в Новогиреево, – у них с Ригой имелась лишь комната в коммуналке… А у нас особняк – хрустальные люстры, как в Большом театре. Полный холодильник деликатесов из «Березки».

– Так, значит, ваша бабушка-экстрасенс утверждала, что прикончила Сталина, – подал голос Полосатик-Блистанов. – Я бы ей за одно это памятник поставил на Арбате как Герою Труда. А других она не пыталась отправить на тот свет, а?

– Таким способом, что описан в досье, кажется, нет. – Четвергов покачал головой. – Она в ту мартовскую ночь сама едва не умерла. Нам мать Мармеладки тихонько рассказывала, она в то время за ней ухаживала долго. Видимо, такие вещи не проходят бесследно для организма, Четвертый сам может погибнуть. Но другие случаи… я лично видел… Меня они и пугали, и вызывали восторг. Я был глупый жестокий мальчишка. Я не понимал, что все это не игра.

– Мармеладова нам сказала, что из всех вас только Регина располагала сильным гипнотическим даром и могла причинить им вред, – заметила Катя. – Факты, с которыми мы столкнулись – случай с ее невестой и сыном, – подтверждают это или же…

– Только не Даниил, нет! – воскликнул Четвергов. – Рига никогда бы… нет, нет! Мальчика своего она обожала, она бы и волосу не позволила упасть с его головы. А что вам еще наплела наша бедная Соня Мармеладка?

– Что вы изнасиловали Регину не в страсти, – ответила Катя, – а чтобы впечатлить Великую, что у вас есть дар подчинять, внушать чувства, даже когда вас отвергают.

– А, понятно… Сонечка в своем праве… Она, между прочим, старалась впечатлить Великую тем, что регулярно общается с Аделаидой как медиум. Прикидывалась проводником мертвецов. Знаете, она ведь долгие годы потом зарабатывала себе на жизнь именно таким способом. К ней приходили разные психопаты и просили вызвать с того света мужей, любовников, детей. Даже покойных компаньонов – спросить, где, в каких банках и офшорах те спрятали деньги. Полицейские тоже к ней обращались – кого-то там разыскать… Сейчас народ другой стал, ее бизнес накрылся медным тазом.

– А вы сами пытались впечатлить свою бабку, наряжаясь в костюм кабаре ее берлинской молодости? Андрогин-Четвертый – единство противоположностей? – Гектор кивнул на портрет Четвергова на стене.

– Мы старались каждый как мог. В моем случае налицо эпатаж. Возможно, на ваш взгляд, мы жили необычно… плохо, но мы были счастливы, хотя и страдали, соперничали… А потом счастье разрушилось. Когда ты взрослеешь и понимаешь, что ты никакой не Четвертый, а просто обычный среднестатистический парень… девчонка… Что ты как все… А то грандиозное, невероятное, но возможное, о чем ты мечтал с детства, к чему стремился, – только иллюзия… Это не ментальная ущербность, нет… Но, увы, такое разочарование… Почти крах. Я сумел выкарабкаться из-под тех обломков. Я нашел себе замечательное ученое хобби – палеоботанику. Девочки нет. Регина продолжала себя уверять, что она и есть истинный факир, и с этим жила. Мармеладка на подобном просто свихнулась.

– А маленькая Вера-Шмыга? – спросила Катя.

– Она нас всех ненавидела. А Великую еще и боготворила, и боялась. Только она не хотела самой себе в этом признаться. И протестовала. Она бунтарка по натуре. А пошла работать в тюрьму – сначала простой надзирательницей. Это ли не парадокс? Не потому ли, что там… в тюрьме ей проще было издеваться… нет, проявлять свои скрытые садистские наклонности в отношении заключенных?

– Если не вы убили Регину, кого вы подозреваете в ее смерти? – спросил Гектор. – Только не отвечайте, как в прошлый раз, враньем. Вы обещали нам всю правду после досье.

– Из нас четверых в юности пострадала лишь Соня Мармеладова, – ответил Четвергов после паузы. – Ее внешность… ее самооценка… ее разум.

– Нам сказали, что таким жутким способом, используя гипноз, Регина пыталась доказать Великой, что обладает исключительными способностями, – заметила Катя.

– Версия в воздухе витала, мы же были не слепые и не глухие, мы понимали, – на лицо Четвергова легла мрачная тень, делая его опять похожим на «гангстера» из старого фильма. – Но Регина клялась и Мармеладке, и ее матери, что она ни при чем. А принять версию, что это Великая так наказала свою маленькую ящерку, мы тоже были не в силах. И Мармеладка отказывалась верить. Как жить с таким? Сошлись, скрепя сердце, на том, что она сама себя изуродовала в истерическом припадке, так врачи решили в больнице… Долгие годы жизни Мармеладка уверяла в этом сама себя. Но вдруг произошли события в семье Риги – любовница Данилы отрезала себе пальцы. А потом и мальчик покончил с собой. И все случившееся напомнило Мармеладке о ее собственных увечьях, о ее судьбе, подняв такую бурю в ее безумном сердце… И жажду крови.

– Вы обвиняете Мармеладову в убийстве подруги?

– Я бы никогда вам такого не сказал. – Четвергов тяжко вздохнул. – Но я консультировался с юристами – ни одна психиатрическая экспертиза не признает Соню полностью вменяемой. В любом случае ей грозит не срок в тюрьме, а психиатрическая клиника. А она туда и так непременно попадет через несколько лет из-за ухудшения своего здоровья.

Глава 36. То, что скрыто

В Полосатовском отделе полиции, куда они приехали из Жаворонков уже поздним вечером, надо было спешно разбираться с текущими делами. Поэтому обсуждение услышанного отложили.

По нулевым результатам обыска Аллу Тюльпанову, вернувшуюся из больницы, следовало отпустить. И капитан Блистанов так и поступил. Ее сестру Веру Резинову предстояло тоже отпустить, основания для задержания имелись лишь в отношении ее мужа, которого оставили в тюремной больнице. Пока капитан Блистанов оформлял все документы, Катя спросила Веру Резинову:

– Это правда, что вы, когда гостили в доме на Арбате, делили одну детскую со Стасом Четверговым?

– Кто вам сказал? – Толстая кубышка, бывшая тюремная надзирательница Вера внезапно вспыхнула как маков цвет.

– Сам Четвергов, – ответила Катя.

– Помнит, значит, пацан… Да, правда. Великая привела меня в детскую в первый раз – мы только из Сочи вернулись, и объявила – будете здесь обитать вместе, он в роли старшего брата станет заботиться о тебе.

– И Стас о вас заботился?

– Нет. Он меня в упор не замечал. Он в Ригу влюбился. А я… а он мне так нравился… Считайте, я в него сама втюрилась пацанкой. Я, может, осталась бы у Великой, не ушла, если бы он, Стас, обратил на меня внимание. Но я ему была на фиг не нужна.

Катю поразило выражение лица Веры Резиновой, но расшифровать его точно она не могла.

– Ну а теперь зато я получу пусть и половину того, что от него уплыло тогда, – усмехнулась кубышка Вера. – Особняк его наследственный… наш арбатский дом. Мы же тоже дети Арбата. Может, он выкупит его у нас с сеструхой? Он же теперь сам богач.

– Насчет наследства еще как сказать, – заметила Катя. – Следствие в отношении вас с сестрой не закончено.

– Но вы же обещали мне свидетельствовать в мою пользу, что я мужа останавливала! – воскликнула Вера, и выражение ее толстого расцарапанного сестрой в драке лица вновь изменилось. – Дайте, дайте мне слово, что вы заступитесь за меня и коллегу своего тоже заставите! А я тогда… я вам открою одну вещь.

– Какую вещь?

– Тайную. Секретную.

Катя пожала плечами.

– Так обещаете мне? – Вера смотрела на нее в упор.

– Мы с Гектором Игоревичем расскажем, что мы видели. А вы действительно пытались своего мужа остановить. Так что за секрет?

– Та штука… талисман.

– Какой еще талисман? – Катя напряглась.

Капитан Блистанов оторвался от бумаг. Гектор возник на пороге кабинета.

– Я, когда мы вещи собирали для похорон, слышала, как Алка вам говорила про шкаф. Что она там видела что-то… Какую-то мерзость несусветную. Вы же эту вещь так и не нашли?

– Нет, мы ничего не нашли.

– Но она же была. Регина ее хранила как зеницу ока. Ей талисман, фетиш Великая завещала – ну, как главный сосуд, особую свою драгоценность… Вроде как хранилище…

– Хранилище чего?

– Я не знаю, я за все время, что с ними жила, так и не смогла дознаться, хотя пыталась, – ответила Вера Резинова и внезапно стала похожа на ту самую Верку-Шмыгу из своего странного детства. – Одно знаю точно – эта штука была у Великой. Она ею пользовалась, когда… ну, когда делала что-то… такое. Такое, понимаете? Я девчонкой разговоры слышала – Риги и Мармеладки, они шептались… Великая эту вещь получила от Аделаиды, а потом Регине передала – так все истинные Четвертые поступают.

Катя отметила, что Вера Резинова впервые сама произнесла имя Четвертых.

– Алка, проныра, в доме Риги фетиш в шкафу углядела. И это было совсем недавно. А теперь ничего в шкафу нет. Так я вам скажу – его кто-то забрал. Кто-то сейчас талисманом Четвертых владеет. Найдете, у кого он, – так вот вам и убийца.

– Но что именно нам искать? – спросила Катя.

– Я не знаю. Я фетиша никогда не видела. Алка в шкаф глянула мельком, да не рассмотрела, дура глупая… Я вам еще одно скажу важное: когда Сонька Мармеладка в сочинской гримерке в щеку себя ножницами пырнула и едва нос себе не отрезала, мы все на Ригу подумали. И я вам сказала – ее вина, я в этом уверена. Но Рига тогда все напрочь отрицала. Поэтому и другие слухи поползли, что это Великая так страшно наказала Мармеладку. А знаете за что? Якобы за то, что она пыталась сама воспользоваться фетишем. Забрать его, украсть у Великой.

– А сейчас фетиш, часом, не у вас? – с порога спросил Гектор.

– Вы же обыскали нашу… как вы тогда презрительно выразились, халупу, – ответила Верка-Шмыга и ухмыльнулась так странно, что Кате показалось – безумие и здесь очень давно пустило свои корни. Только они до поры до времени скрыты.

Глава 37. Алгоритм полосатика

– Ужин подан! – возвестил капитан Блистанов, едва лишь Вера Резинова, отпущенная из полиции, скрылась во мраке ночи.

И вывалил на стол из рюкзака с принтами «Матрицы» кучу бургеров, роллов, коробочек с наггетсами и пакетиков с жареной картошкой.

– Екатерина, все сейчас обработаем, не волнуйтесь! – Он кивнул на микроволновку, что специально приволок из комнаты отдыха при дежурной части.

Вскипятили чайник и уселись пировать на ночь глядя, обсуждая услышанное и увиденное, делясь впечатлениями. Катя подумала – как давно она не ела вредного картофеля фри со всеми своими «рисами-карри» и фруктовыми салатами! Полосатик-Блистанов лопал так, что за ушами трещало. А вот Гектор снова, как и во время их домашнего завтрака, ел мало, выглядел все более потерянным, задумчивым и одновременно решительным (как только микс сей возможен? А вот поди ж ты!). И взгляды бросал на Катю столь пламенные и красноречивые, что если бы не холодная кока-кола, которую она пила, то так бы и спалилась в угольки… Им ведь еще предстояло возвращаться вдвоем в Москву, к Катиному дому… в поздний час…

Чтобы как-то отвлечься и переключить Гектора с его грез, Катя начала весьма заумно и не очень логично рассуждать.

– Наше дело столь необычное, что не знаешь, чего от него ждать, а оно все преподносит новые сюрпризы, – объявила она. – Последний – заявление Резиновой про тайный фетиш, секретное сокровище Четвертых. Вот как к этому относиться? Тоже как к вранью или бреду? Но Регина хранила нечто в запертом шкафу. Карла нам сказала, ее домработница. И сестрица Алла углядела через щель в гардеробе какую-то «мерзость».

– А мы нашли лишь выползок, которому более ста лет, выделанный дубильными веществами для длительного хранения, – заметил Гектор.

– Да, как вы выразились «пардон, лапки». – Катя улыбнулась ему. – Ящерица, видимо, священна для тех, кто причисляет себя к Четвертым. Что-то вроде тотема. Традиция берет начало, возможно, из древности, если Четвертые… истинные факиры, настоящие экстрасенсы, и правда существовали. Имя Мегалания прямо указывает на наличие тотема-ящерицы, и прозвище Мармеладки и воспитанников. Ящерки… Генерал Меркулов – Литератор, видимо, тоже имел это в виду, когда дал Коралли агентурный псевдоним Ящерица.

– Это я понял, – ответил Полосатик-Блистанов, откусывая половину от чизбургера. – Но что же за фетиш такой? Талисман Четвертых?

– Ты когда обыски проводил дома у сестер, – задумчиво спросил Гектор, – ничего странного не видел? Да, искал ты бродифакум – брикеты, раствор, химию всю домашнюю их осматривал. Лекарства. Но, может, и что-то необычное тебе на глаза попалось, не относящееся к ядам?

– Нет. Я бы такое не пропустил. – Арсений Блистанов покачал головой. – Я бы заметил.

– То, что Регину убили из-за фетиша, лишь одна из версий, – заметила Катя. – Причем она самая свежая, неожиданная. Могли быть и совсем другие причины. Да, никогда еще мы не сталкивались со столь противоречивым и странным делом. Его аура, подозреваемые, сам предмет обсуждения… все спорно, нереально, вызывает сомнения… Трудно поверить как-то. Однако убийство совершено. Надо отталкиваться от того, что все наши фигуранты до сих пор не оправились от своих детских психологических травм, когда им внушали, что они особенные, почти сверхлюди, заставляя соперничать и завидовать друг другу. След, оставленный детством, глубок в их душах до сих пор – а ведь они уже немолодые люди, им за пятьдесят и за шестьдесят! Вы заметили, когда все они упоминают о Мегалании Коралли и жизни в ее орбите, они словно меняются?

– Я не верю, что Мегалания Коралли силой внушения, гипнозом изуродовала Мармеладку, заставив ее схватиться за ножницы, наказала ее так жестоко, – категорично заявил Арсений Блистанов. – Не могла она, раз она Усатого прикончила. Раз на такой поступок решилась. Она страну спасла тогда, народ наш. Я дословно помню, что майор-эмгэбэшник про нее писал, как она с генералом разговаривала… Есть вещи, которые несовместимы. Если, например, я буду алгоритм ее действий составлять, то мне система, компьютер выдаст: ввод ошибочных исходных данных. Либо одно надо исключить – мартовскую ночь 1953-го, либо другое – трагедию в сочинской гримерке.

– У нас в подозреваемых не Мегалания и не Аделаида Херманн, – ответила Катя. – А другое поколение, маленькие ящерки… Я помню тоже из досье, когда Литератор говорил Мегалании о словах немца, штурмовика, противника Гитлера, что Четвертые идут дальше вопреки судьбе. Но что случается с ними, когда судьба отворачивается от них? Если исходить из факта, что Аделаида и Мегалания действительно были истинными факирами – умели отклонять пули на лету, гипнотизировать весь цирк, заставлять публику не видеть подпорку под фатой Невесты-Фантома, какой-то своей скрытой могущественной силой вызывать у человека инсульт или инфаркт, то те, кто пришел вслед за ними… что делали они? Четвергов мальчишкой изнасиловал девушку, которую любил, чтобы доказать, что он может ее подчинить с помощью дара, которым он не обладал. Мармеладка притворялась проводником мертвецов, медиумом…

Гектор глянул на Катю. Она поняла, что он вспомнил поразительные слова Мармеладки о своем погибшем брате.

– Маленькая Вера-Шмыга, на которую Мегалания возлагала какие-то особые надежды, бунтовала, грубила, рвалась на волю, – тем не менее упорно продолжила Катя. – А закончила работой в тюрьме, где воля и бунт жестоко подавляются. Регина, единственная, кто якобы обладал пугающим даром – силой внушения, гипноза, сама с собой мошенничала – кормила домашних питомцев таблетками, чтобы вызвать их гибель, а выдать это за свой дар перед Мармеладкой. Может, и перед другими – Стасом, Верой? Обман, насилие, психоз… Не есть ли все это некая душевная, личностная деградация?

– Я до сих пор не могу понять – зачем ей обман с таблетками понадобился? – заметил Гектор. – Кого она собиралась напугать? Мармеладку?

– Может, невесту сына Ирину Лифарь, – перебил Полосатик-Блистанов. – Если она с помощью гипноза такое сотворила, то…

– Но Лифарь нам ничего не говорила о таких вещах. Мне кажется, она про них даже не знает, хотя… наркоманка, кто ее поймет. – Гектор пожал плечами.

– На обмане с таблетками, скормленными попугаям, Гришину поймала Мармеладка, – заметила Катя. – Именно ее в убийстве Регины подозревает Четвергов, апеллируя к ее психозу, вызванному увечьем. Но Регина говорила Вере Резиновой, что хочет купить ворона. И та ей через мужа его достала. Может, Регина не только планировала снова фотографироваться с вороном в костюме одалиски, подражая Мегалании и Аделаиде? Может, она хотела и ворону скормить таблетки и выдать перед Верой его гибель за силу своего дара? Обмануть и ее?

– Но зачем? – снова спросил Гектор.

– А чтобы они ее боялись. Дрожали перед ней, – за Катю ответил Блистанов. – Псих психу крикнул: трепещи! Нет, как хотите, но мне все же тайный фетиш Четвертых покоя не дает! Помните в досье? Там ведь тоже что-то было непонятное, что увидел майор, когда обернулся в машине. Когда он так испугался вида Ящерицы, а Литератор его в лицо ударил и закричал: «Не смотри!» У Мегалании в ту мартовскую ночь и до этого, когда на стрельбах стало плохо с офицером, что-то действительно было в ее цирковой сумке. Может, и правда найдем страшную штуку у кого-то и… вот и убийца?

Закончили они свой ужин-совещание и покинули Полосатово уже во втором часу ночи. Катя чувствовала – у нее слипаются глаза. В машине Гектора она буквально через несколько минут оказалась в мороке дремы и сна, что могуче овладевают нами, околдовывая, точно гипноз. Катя проспала до самой Москвы – они уже пересекли МКАД и мчались по Кутузовскому проспекту навстречу огням.

Как вдруг у Гектора зазвонил мобильный!

– Гектор Игоревич, вы в пути или уже приехали? – Голос Арсения Блистанова звенел, в нем не было ни капли сна, а лишь тревожное беспокойство и лихорадочное возбуждение.

– Мы на Кутузовском. Ты чего не спишь, капитан?

Катя, еще в дреме, смутно слышала их переговоры.

– Помните, я вам про алгоритм сказал? – спросил Блистанов.

– Насчет противоречивости поступков Мегалании Коралли?

– Нет. Другой. Я его написал и в Сеть запустил недавно. А пока ехал в Звенигород на обыск, его доработал. Так вот… Гектор Игоревич, я сейчас глянул результаты поисковика алгоритма. И он мне выдает поразительную вещь!

Катя окончательно проснулась. Время на часах приборной панели показывало 2:45.

Глава 38. Истинные факиры, или Цирк, цирк, цирк…

Если у Четвертых, истинных факиров, своя мораль и жизнь, то и собственное восприятие времени, реальности. И даже тот, кто сам не является истинным, однако, будучи по сути ложным, несостоявшимся Четвертым, все равно, вращаясь в их странной орбите, воспринимает мир как волшебный факирский цирковой фонарь, где время и память, образы и сны существуют совместно, стирая грань между явью и выдумкой, былью и небылью…

Звуки фанфар выходного марша – того самого, из старого фильма «про цирк».

Сегодня и ежедневно! Весь вечер на арене!

Если закрыть глаза, что увидишь?

Огни, огни, огни… Цирковой шатер-шапито набит публикой до отказа, яблоку негде упасть. В первом ряду – они все, дети: маленькая Вера-Шмыга, Стас, светловолосая надменная Рига – Регина. Разрывы петард, хлопушек, дождь конфетти, и… весь вечер на манеже единственная в СССР женщина-факир Мегалания Коралли и ее замечательные помощники! Ассистенты наполняют бездонную вазу в форме огромного яйца водой. Мегалания Коралли, затянувшая свое тучное раздобревшее тело в закрытый костюм одалиски – лиф и шальвары поверх трико, царским магическим жестом «поджигает» воду, бросая в вазу невидимую для публики спичку и… Всполохи огня! В языках пламени из вазы выбирается абсолютно сухая, не обожженная, не изуродованная Сонечка Мармеладка – маленькая ящерка вылупляется на белый свет, чтобы служить, верить, ползать в пыли, пресмыкаться, жаждать, ревновать, желать…

И в это же самое время на цирковой арене другая одалиска, Аделаида Херманн, отряхнув прах тлена и забвения, зажимает в накрашенных алой помадой губах стальной стакан, куда летят пойманные пули, выпущенные из ковбойского кольта… Взмах ее рук, и… над ареной взмывает стая черных ворон. Ящер-варан бежит с письмом-вестью к обнаженной одалиске, закрывшей веером свое лицо, как на той самой фотографии, что изъята полицией в спальне…

Светловолосый парень, похожий на принца из «Дюны», разбрызгивая по полу кровь из взрезанных вен, неловко карабкается на стол, завязывая узел веревки, накидывая себе на шею петлю. Черноволосая Невеста-Фантом, погасив софиты в фотосалоне, хватает в темноте острую пилу и выбирает, с какого пальца на какой руке начать…

За окном шумит Старый Арбат, и синий троллейбус катит под песню Окуджавы. В доме за зашторенными окнами заговорщики ждут звонка…

На египетском песке в тени пирамид под флейту истинного факира танцует кобра, а затем издыхает под его пристальным страшным взглядом, агонизируя в пыли, и… Великий Мясник вместе с Великим Скитальцем начинают свой восточный пир…

Фанфары старого марша Дунаевского все гремят, хрипят… словно патефон завели и…

В комнате правительственной дачи, окруженной забором и лесом, на кожаном диване лежит тело того, кто начинал одно, а закончил другим, кто хотел как лучше, а вышло как всегда, если не во сто крат хуже, кто, как дом на песке, воздвиг свой культ и сам его фанатически возлюбил, уверившись всерьез, что он тоже почти сверхчеловек, особенный, великий, незаменимый… Владыка мира, гроза врагов, отец народа… Ну почти что Четвертый? Или пятый? Или шестнадцатый? А любимый ординарец-денщик грубо трясет его за парализованное плечо и втыкает в руку Вождя и Царя булавки, проверяя рефлексы и рапортуя по телефону…

Товарищ Сталин спит!

Весь вечер на манеже – товарищ Сталин спит!

Ящерицы-вараны терзают гниющее смрадное тело, вороны взлетают стаей и кружат над лесом… И никто, никто, никто не придет к тебе на помощь в смертный час, потому что…

Все средства хороши в борьбе с тираном…

Даже те, в которые трудно поверить…

Маленькие кавказские друзья распилят нового апостола Симона Зилота пилой у подножия своих гор, а потом построят на месте казни монастырь…

И… Гапринди шаво мерцхало… Улетай, черная ласточка… Может, зря я все делаю…

Но дети, дети, дети… все ради детей, ради них… Светловолосая Регина, Стас и маленькая Вера-Шмыга, непокорная бунтарка – они в первом ряду зрителей, они аплодируют, хохочут, и детский счастливый смех подобен серебряным колокольчикам. А старшая из всех, юная красавица Соня Мармеладка, кланяется публике на манеже и превращается в ящерицу по щелчку пальцев великой Мегалании Коралли.

В кабинете следователя на Лубянке ползает по полу в луже крови истерзанный пытками полковник Хрусталев – не тот, который «Хрусталев, машину!», а Прикрепленный… В соседнем кабинете, кашляя кровью, майор Дербенев пишет свой последний рапорт для досье, что будет пылится в архиве даже без грифа «секретно»…

В камере внутренней лубянской тюрьмы генерал и министр по прозвищу Литератор, превозмогая боль в раздробленных прикладами обеих руках, тяжело поднимается навстречу тем, кто пришел за ним. За его спиной, точно ангел – демон – демиург – экстрасенс Четвертый, парит в виде призрака невесты Аделаида Херманн. Или Мегалания Коралли?

Но она, великий ловец пуль, сейчас не может ни поймать, ни отклонить, ни помочь, ни избавить…

Вошедшие вскидывают автоматы… и Литератор падает на каменный тюремный пол, прошитый очередью.

Публика аплодирует в цирке: «Браво! Браво!» Весь вечер на манеже!

Публика давится в очереди на пышных правительственных похоронах за обитым кумачом гробом… Браво! Браво! Фокусы! Фокусы!

Истинные факиры, выполнив свое предназначение, покидают наш мир, не оглядываясь, не оборачиваясь, не оставляя ни преемников, ни следов на песке…

А те, кто пытался с ними сравниться, выдавая за правду то, чего нет, заканчивают болью…

Задыхаясь от слез…

Глава 39. Под покровом ночи

– Я составил алгоритм покупок в интернете ядов сельскохозяйственного назначения в Московском регионе и ближних областях за весну – лето, – сбивчиво объяснял Блистанов по телефону. – Выделил бродифакум в особый список. Мне выплыла куча данных, однако ничего интересного для нас. А по дороге в Звенигород на обыск я алгоритм дописал – включил в поисковик запрос «доставка». И знаете, что я сейчас обнаружил, просматривая результат поисковика?

– Что? – спросил Гектор. Катя, стряхнув с себя сон, вся обратилась в слух.

– Не так уж много адресов, но среди них один нам известный. Улица Дмитрия Донского, дом… квартира…

– Мармеладова? – Гектор напрягся.

– Она самая! Доставка для нее со склада химикатов бытового и сельскохозяйственного назначения «Агропуть». Я фирму проверил сейчас по интернету – локация ее в Калуге. Доставка была сделана 23 июля! Гектор Игоревич, это она Регину Гришину отравила! Сумасшедшая, а что надо соображает, где яд прикупить, как использовать! – Блистанов из себя выходил. – Да и вам с Екатериной она безумной не показалась при встрече. Туман напускала. Гектор Игоревич, какие наши безотлагательные действия будут сейчас?

Гектор хотел ответить. Однако во время звонка у него внезапно пришел резкий сигнал на мобильный – какое-то новое сообщение.

– Сеня, подожди, не отключайся, – попросил он. – Катя, пожалуйста, достаньте мой ноутбук из сумки. Я здесь, на Кутузовском, не могу остановиться, запрещена стоянка, а нам сейчас разборки с гаишниками совсем не нужны.

Катя достала его ноутбук, включила, держала так, чтобы он видел. Гектор коснулся экрана, открывая какой-то файл.

– Что там еще? – тревожно спросила Катя.

– Маяк сигналит и камера.

– Маяк?

– Я тогда, помните, на дверь квартиры Мармеладовой камеру поставил беспроводную. А в ее кроссовку под шнурки засунул микродатчик. Маяк.

– Гек, вы вроде споткнулись в прихожей… значит, это микродатчик… А что там? Что они показывают?

– Камера… Черт, угол я не рассчитал обзора – она включается, когда открывается дверь. Вот здесь картинка… Только не видно – или кто-то вышел, или поздний гость явился к Мармеладовой.

– Гость? В три часа ночи? – Катя покачала головой. – Скорее всего, она куда-то отправилась тайком…

– Я слышу, слышу все! – откликнулся Полосатик-Блистанов. – Если она Регину Гришину прикончила из-за того фетиша Четвертых, талисмана, то, может, она его где-то спрятала? А сейчас ночью хочет забрать?

– Она движется, – объявил Гектор, глядя на экран ноутбука. – Сеня, мы сейчас махнем на улицу Дмитрия Донского, может, мы ее там перехватим где-то… Локация маяка пока прежняя. Ты будь наготове, жди от нас звонка.

И они рванули на улицу Дмитрия Донского! Но та в самый глухой ночной час встретила их лишь огнями фонарей да пустотой и тьмой дворов. И маяк вдруг внезапно отключился… сигнал пропал…

Гектор остановился у знакомой «хрущевки», указал Кате на окна квартиры Мармеладовой и застекленный балкон – они были темны. Открыл при помощи универсального ключа дверь подъезда. Они быстро поднялись на третий этаж. Дверь квартиры заперта, а на резиновом коврике…

Гектор нагнулся и поднял мелкие осколки пластика.

– Камеру она сорвала и растоптала… Ну, Соня-Мармеладка! – Он втянул воздух сквозь стиснутые зубы. – Дурак я дурак… купился на ее ложь. Я ж как ее на пробежке у дома тогда увидел, сразу подумал – черта с два она сумасшедшая! Психи так себя не ведут.

– Гек… Гек. – Катя тормошила его. – Но вы же сказали, что непонятно, что с картинкой камеры, к ней мог кто-то прийти и… Мало ли, что дверь заперта? А вдруг она там лежит убитая? Мы Резинову Веру отпустили… А она ведь не только в свой Звенигород могла вернуться. Она нам зачем-то в самом конце проговорилась про фетиш… Не означает ли, что она сама в нем заинтересована? Хочет до него добраться? Гек, не лучше ли нам сейчас вызвать сюда местных полицейских? Пусть они вскроют квартиру, и мы убедимся…

– Ваша полиция еще нас повяжет – чего это мы тут делаем среди ночи. – Гектор опустил руку в карман пиджака, достал свою верную разогнутую скрепку и сунул в хлипкий замок двери Мармеладовой. Крак!

– Я сам себе слесарь. – Он легко открыл дверь.

Тьма. Катя нашарила на стене выключатель. Квартира Мармеладовой была пуста. В прихожей разбросаны вещи. Однако не похоже было, что кто-то что-то искал. Скорее, впопыхах собирался.

И вдруг… Резкий сигнал мобильного Гектора.

– Маяк опять включился! – Он вперился в телефон. – Локация… Съезд с МКАД на Минское шоссе. Пока мы у нее в квартире, Мармеладка куда-то мчится на всех парах… Тачку, что ли, угнала или такси поймала?

– Минское шоссе? Но это же…

– Да, Катя, да. Судя по всему, она едет в Полосатово. Может, и прав наш Блистанов – после убийства она спрятала там какую-то вещь, которой они, эти Четвертые, дорожат… В доме ли, на участке или где-то в лесу… Не там ли, где мы с вами разбитую одалиску нашли?

Гектор набрал номер Блистанова.

– Слушай, Сеня, ее дома нет. Судя по сигналу маяка, она направляется к тебе в Полосатово. Поднимай всех – надо прикрыть путь в поселок на подступах, у вас ведь одна дорога… Дом – туда сам отправляйся сейчас же. С лесным массивом труднее, конечно, но постарайся. Мы возвращаемся к тебе, но Мармеладова нас здорово опередила. Поэтому, если что, действуй по обстановке, задержи ее сам.

– Понял, Гектор Игоревич! А… я ж ее не видел… Как она хоть выглядит?! А то задержим, да не ту!

– Блин… да, ты ее не видел. Но чем ты слушаешь?! Узнаешь ее сразу – у нее же лицо изуродовано, шрамы.

В машине Гектор настроил мобильный на прием сигнала с маяка, синхронизировав его с ноутбуком.

– Катя, пристегнулись? Поедем очень быстро. Штрафов за превышение не миновать, но… это ерунда. Главное, вы не бойтесь гонок ночных.

– Гек, я не боюсь, – ответила Катя, пристегиваясь. – С вами мне не страшно.

И они рванули по Москве так, что…

Какие там штрафы…

Оглушительные сигналы машин, которые Гектор обгонял, устроив бешеные «шашки» на дороге. Вой полицейской сирены… Гектор лишь прибавил скорость – и разозленные наглостью лихача гаишники остались где-то далеко позади. Огни, огни, огни… Они так и мелькали мимо, мимо…

Катя раз пять покрывалась холодным потом. Все же… «какой русский любит такую езду»? О, мама моя…

Но он, Гектор Троянский… Шлемоблещущий словно создан для всего этого – скорости, риска, экстрима…

Они уже сворачивали с Минского шоссе к железнодорожной станции Юдино, откуда начиналось Полосатовское дачное шоссе, как вдруг… Сигнал маяка снова пропал.

Гектор съехал на обочину. Остановился. Катя перевела дух.

– Полосатик ее взял, что ли? Не пойму. – Гектор позвонил Блистанову. – Ну, что там у тебя, капитан?

– Ничего. Я у дома Гришиной. Здесь никого. Все темно. Калитку я сам открыл – на участке тоже никого, дом не вскрыт, окна целы, проникновений нет, – доложил Блистанов. – Мои патрульные на дороге у поселка останавливали все машины подряд. Их за это время всего пять прошло. Грузовик с продуктами для магазина, три частника и одно такси. Ни в одном женщины со шрамами на лице не обнаружено. Если она вышла из такси раньше поворота на нашу дорогу, значит, она все еще в пути, лесом идет. Но куда? А что сигнал показывает?

– Ничего. Вырубился сигнал, – мрачно ответил Гектор. – Ждем, Сеня.

– А что собой представляет ваш маяк? – спросила Катя.

– Пластинка типа фольги. Израильская разработка датчиков движения с локацией. Но там радиус лишь примерный, до полукилометра от фактического местонахождения объекта. – Гектор постукивал по рулю кулаком.

В кромешной темноте на дачной дороге они сидели и ждали. Прошло полчаса. Затем еще десять минут. Снова раздался звонок мобильного.

– Гектор Игоревич, – спросил убитым тоном Полосатик-Блистанов, – ну как, чего? Мне-то чего делать? Отбой всей операции? Не возьмем мы поганку с поличным? Вы-то сами где сейчас находитесь?

– Мы на полпути между Юдином и Полосатовом, у железной дороги, – ответил Гектор. – Давай так поступим: ждем еще четверть часа и затем возвращаемся в Москву на улицу Донского. Куда бы эта баба Мармеладова ни путешествовала ночью, что бы ни забрала, если что-то и спрятала, деваться ей, кроме ее норы, некуда, тогда… ты ее задержишь дома. И мы…

– Гек, Гек, смотрите, у вас там красная точка-маркер появилась, пульсирует. – Катя, оглянувшись, указала на экран ноутбука, который они оставили на заднем сиденье включенным. – Только звукового сигнала нет, но…

Гектор резко обернулся, следя взглядом за медленно ползущим красным маркером на экране. И по его лицу Катя поняла – что-то еще случилось. И такого сам Гектор Троянский не ожидал.

Глава 40. Великий мясник

– Маяк показывает: Мармеладова не в Полосатове, – объявил Гектор.

– А где она? – Катя следила взглядом за алой точкой-маркером, что медленно двигалась по экрану ноутбука на крупномасштабной карте и… внезапно остановилась.

– В Жаворонках.

– У Четвергова? Она в такой час явилась к нему?!

– Может, у Четвертых даже ненастоящих ночь – это день? – Гектор резко сдал назад «Гелендваген» и начал разворачиваться на пустой дачной дороге.

И тут сигнал на экране исчез.

Через двадцать минут они миновали Литовский поселок и въехали в старую часть Жаворонков. Остановились недалеко от поместья Стаса Четвергова. Прошли по бетонной дороге в полной темноте – Гектор даже не включал взятый с собой фонарь. Стояла мертвая тишина – высоченный забор подпирал небо подобно крепостной стене, ворота были закрыты. Камеры наблюдения… Гектор шепнул Кате, чтобы она держалась вплотную к забору, чтобы не попасть в их обзор, хотя он не знал, как именно отрегулирована программа наблюдения.

Ночь дышала духотой, где-то далеко снова собиралась гроза.

– Он ее сам впустил, когда она явилась. Они же друзья. Они сейчас в доме. – Гектор оглядывал высокий забор.

Он быстро повел Катю вдоль него к лесу, в который вклинивался огромный участок «дворянского гнезда» Четвергова. Они огибали территорию, Гектор искал место, где можно перебраться через стену.

– Здесь. Дальше не пойдем. Там снова камеры. – Он смерил расстояние от земли до верха стены.

– Гек, я не перелезу. – Катя поняла, что сама она никогда не сумеет перебраться через подобный забор.

– Спокойствие… Все под контролем. Снимите только свои шлепанцы для начала.

– Пантолеты. – Катя быстро разулась, встала босыми ногами на траву.

Гектор снял ботинки. Свои так и оставил у забора, а Катины пантолеты поднял, перебросил через забор.

– Там обуетесь. – Он скинул и пиджак, отошел от забора на приличное расстояние – разбег и… он прыгнул, ногами отталкиваясь от стены, быстро словно взбегая по ней, как это делают спецназовцы при преодолении препятствий и штурма зданий, в броске дотянулся рукой до верха забора, ухватился, подтянулся, изгибаясь, поднимаясь.

Зацепился ногами за верх забора, зажимая его край под коленями и… свесился вниз головой, точно акробат в цирке на трапеции – руки опущены.

– Катя, подойдите, повернитесь спиной, ничего не бойтесь. Я вас удержу и подстрахую, мы вместе переберемся.

Катя шагнула вплотную к нему, свисающему с забора вниз головой, повернулась, и он крепко обнял ее, приподнял легко. Начал медленно поворачивать, просовывая руку ей под колени и одновременно сам приподнимая верхнюю половину тела.

И вот он уже держит Катю на руках у груди и, сгибая торс, поднимается вместе с ней… тянется вверх, напрягая мускулы…

Катя вцепилась в него.

– Гек!

– Тихо, тихо, тихо… сейчас… не уроню…

Он подбросил себя рывком вверх, и вот уже он сидит на верху стены, держа Катю в железных объятиях.

– Мы уже лазили вместе по заборам, помните?

– Гек, это только вы так можете. – Катя боялась взглянуть вниз – все же очень высоко.

– Здесь, как в кресле, удобно. И обзор классный. Только не видно ни зги… Теперь я вас очень аккуратно опущу на ту сторону, – шепнул он. – Только, чур, не щекотать меня, а то закричу.

Наклонился и начал опускать Катю, снова ее бережно поворачивая, как это проделывают с партнершами гимнасты под куполом цирка. Крепко ухватил ее за правое запястье и…

– Сейчас отпущу и подстрахую. Не бойтесь.

Катю резко бросило вниз силой собственной тяжести, когда он отпустил ее из объятий, но он моментально поймал ее левое запястье и, наклонившись, начал опускать.

– Все, до земли чуть больше метра. Я вас сейчас отпущу, прыгайте.

Катя сверзилась на траву, словно со стула спрыгнула. А следом за ней с высоченного забора соскочил и Гектор, подобно тигру паркура.

– Все нормально? Дыхание под контролем. – Он крепко взял Катю за руку, проверяя пульс.

– Все нормально. – Катя от волнения и стресса дышала тяжело.

Гектор посветил фонарем – нашел ее пантолеты, Катя обулась. Сердце ее готово было выскочить из груди!

Он погасил свой армейский фонарь. Их снова окутала полная тьма. Они попали на участок поместья Четвергова со стороны хозяйственных построек. От дома с колоннами их отделял огромный сад. Они быстро шли сквозь него, за деревьями возникли контуры дома – свет горел в крыле, где располагалась мастерская, все другие окна тонули во мраке.

– Гараж его вроде закрыт. – Гектор кивнул на ворота гаража.

Кате показалось вдруг, что на фоне освещенных окон там, внутри, промелькнула какая-то быстрая тень.

– Гек, она больная… безумная, помните об этом… Пусть и жестокая, и расчетливая, и скрытная… Но таковы многие сумасшедшие. Разум и душа ее все равно больны. Что бы ни случилось, мы должны это учитывать…

– Учту, – пообещал он. – Только вы держитесь строго за мной. Смотрите, дверь у них настежь… вот черт… что там происходит?

Дверь – та самая, на пороге которой Стас Четвергов встречал их в первый раз, была действительно распахнута. Они приблизились. Гектор остановился на пороге – анфилада освещенных комнат. Самый яркий свет горел в мастерской, заставленной баллонами и ящиками с образцами породы и камней. Дальше в комнате-музее освещались лишь витрины с образцами ископаемой флоры. Папоротники юрского периода… хвощи мезозоя… В воздухе витал какой-то еле уловимый сладковатый запах, словно мертвая флора медленно оживала.

А еще дальше в перспективе анфилады – посреди ярко освещенного зала валялись разбитые китайские вазы.

На паркете среди осколков пестрели кровавые пятна.

У Кати потемнело в глазах. И она, забыв о предупреждении Гектора, ринулась в зал – что, что, что здесь стряслось? Безумная Мармеладка убила и «гангстера» – друга детства?!

– Четвергов! – крикнула Катя громко.

Эхо в анфиладе комнат…

Гектор, последовавший за ней, вдруг остановился на пороге зала, сделал резкий жест руками – крест: тихо! Молчи!

Он указывал в сторону комнаты-музея, которую они только что миновали.

Рядом с домашним музеем находился винный погреб. И свет в нем не горел, поэтому они в горячке пропустили его, ринувшись сразу в освещенный зал, где на полу была кровь.

Однако сейчас…

В тусклой подсветке музейных витрин, что не в силах была полностью побороть мрак винного погреба, лишенного окон, виднелся лишь небольшой фрагмент бетонного пола, стеллажи с бутылками и… человеческие ступни в носках, торчавшие из-за стеллажей.

– Он там! – воскликнула Катя и снова, забыв о предупреждении, метнулась в сторону погреба, Гектор попытался удержать ее, но она уже увлекла его за собой через порог.

Большой дубовый стеллаж с бутылками закрывал от них лежащего на полу Четвергова. Катя позвала его – он не откликнулся. Они углубились в винный погреб и…

Дверь с лязгом и грохотом стремительно поехала в бок, захлопываясь у них за спиной. Сработал механизм-автомат.

Они оказались в кромешной тьме.

Их поймали в ловушку.

Катя ощутила прилив дикого, почти первобытного страха. Да, в процессе расследования она слушала легенды и разговоры о Четвертых, об их способностях – чему-то верила, чему-то нет, рассуждала, строила догадки и версии, допускала мысли, что такое в принципе возможно, потому что факты свидетельствовали. Однако в глубине ее души жило недоверие – самые обычные, бытовые сомнения нашего нормального вроде как мира, лишенного сказок и веры в чудеса. Но, оказавшись взаперти во тьме, она вдруг остро ощутила всю свою беспомощность и уязвимость перед чем-то грозным, непознанным и тайным. В памяти всплыла Невеста-Фантом Ирина Лифарь с ее беспалой покалеченной рукой, пила… И апостола Симона Зилота Четвертого пилой распилили, и в цирке бедных одалисок… может, настала их с Геком очередь испытать на себе нечто такое, чему нет точного названия, во что так трудно поверить. И это вселяет в сердце леденящий ужас… И пусть истинные факиры давно мертвы, как угадаешь, что они оставили после себя, какое наследство? Но я же обещала его защитить… В детстве моего Гектора, лишенного помощи богов в Трое, и здесь его, Гека… я обещала его уберечь от бед, от боли, от страданий… Я должна… Я не позволю свихнувшейся Ящерице причинить ему зло… Я не думаю сейчас о себе… Я защищаю его… Я буду сражаться до конца…

Пока буря бушевала в Катиной смятенной душе, Гектор просто включил свой армейский фонарь. Свет упал на его лицо и… Катя увидела, что он – пусть внешне – ничуть не обеспокоен обрушившейся на них катастрофой.

Светя фонарем, он повел Катю за стеллаж. Желтое пятно ползло по бетонному полу и…

Ступни в носках, ноги в спортивных брюках, задравшаяся линялая футболка, брошенная скомканная ветровка…

Катя обо что-то споткнулась во тьме. Это были старые кроссовки для бега – те самые…

Луч света выхватил из тьмы лицо Софьи Мармеладовой, распростертой на полу.

Они бросились к ней. От нее несло чем-то сладким, дурманящим и столь крепким, что в горле першило.

– Камфара, – шепнул Гектор. – Надышалась она.

Ни на руках, ни на лице Мармеладовой, ни на ее одежде не было следов крови. Они начали ее трясти, приводя в чувство, Гектор приподнял ее и усадил. Голова Мармеладовой упала на грудь, словно она все еще спала. Но вот ее ресницы дрогнули и… она медленно открыла глаза – мутные и тусклые.

– Что с вами случилось? – шептала Катя. – Как вы сюда попали? Где Четвергов?

Мармеладова, с трудом ворочая шеей, огляделась по сторонам… она их словно не узнавала… Камфарой от нее пахло так сильно, что и у Кати в груди спирало дыхание.

Гектор нашел в складках ветровки марлевую тряпку, пропитанную камфарой, и швырнул ее далеко в угол винного погреба. Морок сразу рассеялся. Мармеладова задышала нормально, замутненное ее сознание прояснялось.

– Как вы попали в погреб? Кто еще был с вами здесь в доме? Четвергов? Где он? Или… Верка-Шмыга? – Катя, вне себя от волнения, тормошила ее. – Ответьте! Мы здесь заперты!

– Катя, не паникуйте. Коробка дверная из алюминия, и дверь не стальная, металлопластик, – шепнул ей на ухо Гектор очень тихо.

Она, правда, в тот миг не поняла смысла фразы – какая разница, из чего сделана дверная коробка, если они заперты и некого звать на помощь в глухом мешке?

И в этот миг яркий ослепительный свет вспыхнул в винном погребе – включилось верхнее освещение. А сбоку на стене загорелся монитор встроенной в стену домашней камеры наблюдения.

Переход от мрака к свету оказался столь резким и неожиданным, что на мгновение они все почти ослепли. А затем…

На экране появилась темная фигура – она медленно приближалась к камере. Ослепленная Катя сначала не могла ее разглядеть, но потом…

С монитора на них глядело нечто невообразимое.

Потрясенной Кате показалось, что это не человек перед ними, а некое создание темных кровавых легенд… чудовище, порожденное адом или больным воображением…

Сморщенная чешуйчатая кожа ящера…

Вытянутая морда жуткого существа, ощерившегося клыками приоткрытой пасти…

Конусообразная голова, украшенная гребнем пресмыкающегося в струпьях и рубцах…

Черные провалы глаз смотрели прямо на них с экрана… сквозь них… сквозь пелену времен…

Истинные факиры…

Четвертые…

Великий Скиталец…

Мегалания…

Ящер…

Великий Мясник…

Мармеладова издала хриплый вопль, ткнув пальцем в сторону монитора, и закрыла руками лицо.

А жуткое существо на экране тоже подняло руки вверх, потянуло за гребень, сдирая, снимая адскую личину…

Маску…

Маску?!

С монитора на Катю и Гектора глядел Стас Четвергов. Лицо его было в ссадинах и темных пятнах – на черно-белом экране камеры так выглядела кровь.

Он поднял вверх снятую личину, что напоминала теперь… и правда маску из кожи, украшенную звериными клыками, похожую на те, что используют африканские колдуны или шаманы в ритуалах.

Показал ее им.

Соня Мармеладова отняла ладони от лица.

– Ужас свой пошлю перед ними… Не Симон Зилот говорил так, но тоже кто-то из библейских… Великая любила острить, – произнес он. – Представляю, какие лица были у гэбистов в марте 53-го, когда она напялила маску на себя. Пугать дураков Великая всегда умела… Кое-кто, например, ты, Соня, даже искренне верила, что сила Мегалании заключена в этой штуке. Ты ведь так хотела взглянуть на нее хоть одним глазком и заполучить. Но у тебя – маленькой воровки – ничего не вышло тогда. А это просто маска. – Четвергов потряс фетишем перед камерой. – Память о незабвенной Аделаиде. Она прислала ее моей бабке незадолго до смерти, маску сшили на Востоке из кожи варана, и она почти истлела от времени. Великая потом починила ее и усовершенствовала для пущего страха, заказав таксидермисту использовать скальп сдохшего циркового павиана, челюсть и клыки мертвого циркового льва. Обезьянья морда и львиная челюсть здесь выступают как резонатор, он меняет голос того, кто маску надевает. Великая все учла, все мелочи. Но это просто сшитая ритуальная маска, и все… Дар Четвертых, как говорила мне Великая, не может заключаться в вещах или предметах, он внутри. Она поведала мне об этом, когда я случайно увидел ее пацаном в маске и грохнулся в обморок со страха. Она в тот момент звонила своему любовнику, который ее бросил… Да, она наказала его, потому что не могла простить измены. Ее когда-то бросил муж, который был для нее всем на свете, и она так и не смогла забыть его предательства… Но это было единичное наказание. Тебя, Сонечка, изувечила не Великая, она простила тебе твой поступок, твое воровство. И укротительницу Бугримову она не наказывала, с ней на самом деле произошел несчастный случай, подхваченный досужей злобной молвой. Истинные факиры, Четвертые, в отличие от нас, обычных людей, наказывают только чудовищ, тиранов или предателей… А тех, кто оступился или ошибся, они оставляют с их совестью наедине.

– А вот ты не оставил Регину, мать твоего сына, с ее совестью наедине! Ты ее убил! – выкрикнула Мармеладова страстно.

– Вот, слышали? – Стас Четвергов повернул свое окровавленное лицо в профиль к камере, ища взглядом Гектора и Катю. – Этого я и боялся. Этого пытался избежать. Ее обвинений. Она с вами ими не поделилась, нет? Но это было только делом времени. Она сумасшедшая… И контролировать ее – что она начнет вдруг вам болтать – я не мог.

– Я не сумасшедшая! Я зрю в корень! – выкрикнула Мармеладова. – Ты убил Ригу, отомстил ей за смерть Данилы, своего сына! Хотя я сто раз тебе твердила, что это не она заставила его… не ее сила… Он сам покончил с собой!

– Так Даниил все-таки твой сын? А ты солгал нам. Ты убил ее? – спросил Гектор Четвергова.

– Я. – Четвергов смотрел прямо на них. – Знаешь, полковник, что такое сын? Что такое ребенок, твоя плоть и кровь? Это понимаешь лишь с возрастом. Когда Регина забеременела, я был на седьмом небе от счастья. Я любил ее с тринадцати лет – жизнь свела нас, потом развела, затем снова бросила в объятия друг другу, и я надеялся, что мы с ней наконец достигли того, о чем я мечтал с юных лет – полного единения, любви, счастья. Я преклонялся перед ней, перед ее одаренностью, исключительностью… Я почти благоговел… Но она надменно рассмеялась мне в лицо – нет, это не твой ребенок, заявила мне она. Ты ни при чем, Стасик… Пока мальчик рос, я искал в нем сходство с собой, а она надо мной издевалась – нет, нет, он не твой… Его отец был настоящий мужик, а ты так, погулять вышел – и не Четвертый, и не экстрасенс, ты никто, ничтожество, типичная посредственность. У тебя и в браке нет детей. А у меня есть сын, и вот он уж станет истинным Четвертым, таким, каких еще не бывало. Я сделаю все для этого. Я его научу. И я смирился на какое-то время, оставил их, занялся собственной жизнью… Но потом скоропостижно скончалась моя жена Ксения. Я остался совсем один… Не знаю, что на меня нашло однажды. Наверное, ум мой помрачился. Я позвонил Регине и сказал: «Ну, что моя любовь… Видишь, что я могу сделать? А ты можешь так? Кто из нас истинный наследник Великой? Ты или я?»

– Регина приняла твое вранье за чистую монету? – спросил Гектор. – Поверила, что ты способен убить человека… жену, вот так… без контакта?

– Она мне поверила.

– Нет. Она кинулась расспрашивать врачей, подозревая, что ты скормил жене то ли яд, то ли таблетки, вызвавшие тромб.

Четвергов смотрел на них в камеру, а потом усмехнулся.

– Не было между вами никакой любви никогда! – выкрикнула и Мармеладова. – Одно злое маниакальное соперничество с детства и до седых волос. Это вы оба были психи! Вы! Ты ей наврал, а она… она лгала даже самой себе, что имеет дар убивать, а сама травила своих птиц втихаря! Это ли не безумие?!

Катя слушала их, и ее все больше охватывал ужас. Они все словно погружались на самое дно… в яму… в иллюзию…

– Когда Данила покинул наш мир, – произнес Четвергов, – Регина сначала вообще отказывалась со мной разговаривать о нем. Я настаивал. Я спрашивал – что случилось на самом деле? И в июле… только тогда она сказала мне…

– Что? – спросила Катя, подходя близко к экрану, вглядываясь в лицо человека, который заманил их в ловушку, запер и намеревался тоже убить…

– Она наконец призналась – да, Даниил твой сын. Но он предал меня – мать, меня, истинную Четвертую. Он отказался от нашего с ним общего пути. Он меня бросил. И я наказала его за это. Если ты избавился от своей жены силой своего дара, чтобы доказать мне, что ты все же чего-то стоишь, то вот тебе мое главное доказательство в нашем многолетнем споре. Наш сын. Его смерть.

Они все молчали. Катя была потрясена чудовищностью услышанного. И – правдой.

– Она тебе опять солгала, а ты поверил, – тусклым голосом объявила Мармеладова. – Я тебе твердила – не было у Риги такого дара… Такой силы… После больницы в слезах она клялась мне, что нет ее прямой вины в том, что случилось. Мальчик убил себя сам. Он не смог выбрать между ею, матерью, и той, которую полюбил всем сердцем. Пусть эта женщина, его избранница, и порочна, но любовь слепа! Регина не могла смириться, она угрожала ему, что если он не бросит невесту, то в следующий раз пилой уже дело не обойдется – она Ирину убьет. А он решил устранить саму причину их ненависти и вражды – самого себя. Он покончил с собой. Он позвонил ей ночью, когда вскрыл себе вены в ванной. И сказал, что уходит навсегда. Она бросилась в Москву к нему. А он это знал… Кровь вытекала медленно из ран, он боялся, что она приедет и остановит его. Поэтому он пошел и повесился. Она увидела его уже мертвым в петле. Ее прямо там, в зале нашего арбатского дома, сразил инфаркт. Вот она – голая правда, Стас…

– А вот тебе – моя правда, Мармеладка, – ответил Четвергов. – Твои шрамы, твоя изуродованная харя… те ножницы – они на совести Риги, а не Великой. Это Рига силой внушения заставила, загипнотизировала тебя тогда. Доказала Великой, да и мне, сопляку, что дар у нее – какой-никакой – все же есть. Она призналась мне в этом поступке потом в постели. И она не лгала. Она торжествовала, считая себя особенной, сильной. Четвертой.

– Гипнотизировать, внушать, калечить она была способна, но не убивать, – произнес Гектор. – Что вы натворили с ней оба?! Ты дал ей яд во время чаепития в саду?

– Смерть моего сына я бы ей не простил никогда, – ответил Четвергов. – Я поверил в ее виновность в смерти Данилы, потому что до этого была Мармеладка и трагедия с пилой. И всему этому кошмару, ее маниакальности, ее злобе, ее паранойе, ненависти и одержимости собственной исключительностью надо было положить конец. Да, это я отравил ее. Я приехал к ней домой. Сказал, что нам пора объясниться. Она меня приняла. Она меня слишком презирала, чтобы опасаться.

– А яд бродифакум был тобой заказан загодя по интернету на имя подруги детства, Сони, чтобы запутать следы? – спросил Гектор. – До чего вы дошли в своем террариуме… ящерицы долбаные, уроды…

Катя внезапно вспомнила – они в комнате Мармеладовой среди множества старых цирковых фотографий… И Гектор вскользь упоминает о дорогом кофе, аромат которого витает в квартире и который явно не по карману пенсионерке… А Мармеладова говорит о курьерах с продуктами, которых присылает Четвергов. Приезжают, привозят сумки… что-то путают, потому что он заказывает много и себе тоже, и ей… Курьеры возвращаются, меняют сумки, что-то забирают – то, что якобы было перепутано… Оставляют продукты, покупки, перевозя, забирая сумки, пакеты, коробки…

Вот так все это было сделано, организовано… По лицу Гектора она поняла – он думает о том же. Он тоже догадался.

– А до чего дошел ты, полковник? Зачем ты сунулся в наше, так сказать, семейное дело? Зачем вы оба сунулись? – зло парировал Четвергов. – Ты таким образом завоевываешь любовь и внимание женщины, которая тебе нравится, на которую ты запал, да? Я когда-то тоже запал на Регину, я добивался ее всеми способами, я хотел ей доказать… Не тебе нас с ней судить! Что мы творили, как жили, как сходили с ума… Может, то был акт не мести, а высшей страсти? То, что я не простил ей смерть нашего сына, которого она принесла в жертву своему безумию, своей одержимости Четвертыми? А я не смог его спасти, уберечь. А как бы ты поступил на моем месте, полковник? Простил бы? Не надо, не отвечай… Я по глазам твоим ответ читаю. Я, как только тебя увидел, когда вы заявились ко мне в дом в первый раз, понял, что у меня с тобой будут большие проблемы. Потому что ты… может, именно ты в силу каких-то обстоятельств в своей жизни подошел ближе всех нас к тому, что моя бабка Великая Мегалания Коралли искала в людях так тщетно… Я говорю не о даре… не о способностях экстрасенсов, а о силе духа… Зачем вы сунулись? Что мне теперь делать с вами обоими?

– А что ты хотел сделать с подругой детства? Зачем ты украл ее среди ночи из квартиры, как вор?

– А что мне оставалось? Наша безумная Соня продолжала бы болтать и болтать… В следующий ваш визит к ней она бы обвинила меня в убийстве Регины. Обычные нормальные менты не стали бы слушать ее бреда, но только не ты, полковник, и не твоя подруга. Ты в нашем деле дошел ведь до того, что добыл тайное досье КГБ на мою бабку… А что бы ты раскопал на меня, следуя в русле обвинений Мармеладки? Увы, есть что раскапывать… Я наследил в Полосатове в тот роковой день. По дороге к Регине я заехал на заправку у торгового центра в Юдине. До меня только потом дошло – черт, что же это я творю… Но я ведь не профессиональный киллер – элитный спецагент, подобный тебе, полковник, который просчитывает все… Я обычный среднестатистический человек… Не Четвертый… Я безутешный отец, одержимый местью за отнятого у меня сына, которого я так жаждал иметь, обрел на старости лет и потерял… В Полосатове в тот день я оставил свой «крузак» в лесу на опушке, чтобы не светиться возле ее дома… А когда я уезжал, тачка моя вдруг по закону подлости не завелась. Мне пришлось выйти на дорогу, поймать грузовик – машину с продуктами из здешнего супермаркета. Шофер вытащил меня на тросе из леса, он меня запомнил… Если бы вы вплотную взялись за меня, опираясь на обвинения Сонечки, вы бы водителя непременно нашли, расширив круг поисков… Я решил оборвать все разом: и все нити, и все связи, и все возможные обвинения, и ваше чертово расследование. Через пару дней полиция бы обнаружила труп нашей болтливой Мармеладки в лесу висящим в петле на сосне. Самоубийство… А в кармане ее записка с признанием в убийстве Регины из мести за давнюю травму лица… Она выкрикивала разный бред о Регине и своем увечье еще на похоронах Данилы… Есть тому свидетели. И наша Верка-Шмыга полиции бы это подтвердила, и я…

– А записка с признанием? Как бы ты заставил ее написать? Силой мысли, что ли? – хмыкнул презрительно Гектор.

– У меня ее записка есть. – Четвергов вдруг широко, светло и совершенно безумно улыбнулся, вселяя в сердце Кати новую порцию ужаса. – Сонечка собственноручно написала мне из больницы – еще тогда, в нашей юности… после ножниц… Нас к ней врачи не пускали, она передавала мне письма через нянечек. Я все записки сохранил как память. В одной она рассказывает мне свой сон, как она убила Регину, отомстив ей за ножницы… Именно за этой чертовой запиской и веревкой я и заехал домой. Забрал Мармеладку из машины, чтобы быть уверенным, что, пока меня нет, она не очнется и не сбежит. Записка, ее почерк… безумные строки… Суицид больной… Полиция бы закрыла дело. Ну и вы бы волей-неволей отступились. А я бы уехал… далеко. Покинул страну. Понимаете, я не могу позволить себе стать объектом внимания со стороны полиции. У меня много обязательств после смерти моей супруги перед ее братом и очень, очень могущественными людьми.

– Чьи капиталы ты все еще хранишь, как цепной пес, исполняя обязанности Кошелька.

– Я бы их давно сбросил с себя. Эти обязанности – оковы, полковник. Когда умерла жена, я вздохнул с облегчением, честное слово. Но не все так быстро получается в финансовой бюрократии… Сбросил бы, да не могу… И стать фигурантом в уголовном деле об убийстве тоже из-за этого не могу. Я после ареста в камере и дня не проживу, сам понимаешь. И не зови меня Кошельком, полковник. Ты сам недавно деньги вышибал в интересах вашей конторы, сам служил режиму, как цепной пес. Что, стал бессребреником вдруг? – Четвергов усмехнулся зло и холодно. – Ладно. Сам с собой я разберусь. Вопрос в том, что мне делать с вами теперь… Залетевшими на мой огонек ядовитыми осами? Что делает с насекомыми ящерица плейстоцена? Великий Скиталец? Великий Мясник?

Он отвернулся, шагнул вбок и… пропал из поля зрения камеры.

Мармеладова с трудом поднялась на ноги. Ее шатало от камфары, которой она надышалась во время похищения из дома. Гектор подошел к двери, внимательно осмотрел ее, потрогал дверную коробку. Он хотел что-то шепнуть Кате, но в этот миг…

Стас Четвергов снова появился на экране. Он тащил с собой баллон со шлангом.

– Как вы дознались, что я забрал Сонечку из квартиры? – спросил он, дыша тяжело от усилий, потому что баллон с неизвестным содержимым был явно не легкий. – Камеру воткнул, полковник, да? На камере меня увидел, нет? Но я вроде сразу смекнул и от нее избавился… А вас я тоже узрел сейчас на мониторе – вашу тачку, у меня обзор дальний на подъезде к воротам и забору. Пришлось устроить небольшой перформанс с мышеловкой и приманкой. Только Мармеладка вдруг проявила себя с неожиданной стороны – очнулась, начала сопротивляться, ударила вазой меня, лицо мне поранила… Ладно, заживет… Я не в обиде ни на нее, ни на вас. Селяви… Знаете, что я с вами сделаю? Это конгениально! Баллон-окуриватель… У меня осы на участке гнездо свили, я купил дымовой окуриватель с газовой горелкой. Это гуманнее, чем травить их пестицидами. Осы просто улетят. А вы – нет. В моем погребе хорошая вентиляция. Я закачаю через нее дым к вам. И вы задохнетесь минут через двадцать… У вас всех троих в крови потом патологоанатомы обнаружат углекислый газ, что мне и надо… Я положу вас в «Гелендваген». Отгоню машину подальше. Подожгу – и бах! – якобы бензин взорвался. Ни одна экспертиза точно не установит, что, как… Произошел несчастный случай – вы двое то ли забрали, то ли задержали Мармеладку. И ваш автомобиль взорвался… Все, финита.

Они молчали, наблюдая, как по ту сторону двери Четвергов подсоединяет шланг окуривателя к вентиляционному отверстию погреба. Как пробует зажечь газовую горелку.

– По взглядам вашим лихорадочным, мечущимся вижу, что вы думаете, как выбраться и… о том, что еще кое-кто в курсе всего происшедшего. Тот паренек… полицейский из Полосатова, да? Дурачок инфантильный! – Четвергов презрительно расхохотался. – Совсем как я наивный в свои шестнадцать… К вашему сведению, я навел справки. Его мамаша – генеральша, если что, на нее надавят сверху такие влиятельные люди, что мало ей не покажется. И она сама заткнет своему сынку рот. Так что не надейтесь, что после вашей смерти мальчишка-полицейский посчитается со мной за вас. Уж он точно не герой-мститель.

Горелка вспыхнула. Баллон зашипел – Четвергов до отказа открыл вентиль. В винном погребе запахло паленым, а затем из вентиляционного отверстия поплыли сначала бледно-серые, а потом и черные едкие клубы дыма.

И свет внезапно погас.

Горел только неумолимый монитор, откуда он следил за ними.

Первой начала кашлять от дыма Мармеладова, ее легкие, травмированные камфарой, уже не справлялись с удушьем.

Гектор содрал с себя футболку, разорвал пополам, схватил со стеллажа бутылку вина, отбил горлышко о ящик и вылил вино на тряпки.

– Нате обе держите, прижмите крепко к лицу, дышите через мокрую ткань. И спокойно, без паники, – скомандовал он. – Четвергов, я сейчас выйду отсюда! Ты завещание написал? Кошелек, кому достанутся капиталы твоего долбаного шурина замминистра?

Их палач, их убийца не ответил на издевку. Лишь дым валил из вентиляционного отверстия все гуще, гуще…

Гектор ринулся в самый дальний конец погреба к стене. Короткий разбег – взметнувшись вверх с разворота, он ударил босой ногой по дверной коробке. Еще раз развернулся в прыжке на месте и ударил снова – пяткой с такой сокрушительной силой, что монитор слетел со стены, а дверная рама, прогнувшись, треснула в области замка. Он ударил ногой уже в металлическую дверь, и ее перекосило в дверной раме – появился зазор. Удар кулака и… зазор расширился, впуская в герметичный погреб свежий воздух.

Катя, задыхаясь от дыма, прижимая к лицу мокрую от вина ткань, начала поднимать снова рухнувшую на колени, полузадохнувшуюся Мармеладову. Тянула ее вверх, стараясь удержать на ногах, не дать снова свалиться на пол, где сгустился дым.

Гектор еще раз в прыжке с разворота ударил ногой – по раме, а затем, не останавливаясь, ногой и кулаком в дверь. Трещины змеились по металлу рамы, дверь с грохотом накренилась, проседая назад и вбок. Гектор ударил ногой опять и…

С лязгом и скрежетом металлическая дверь-купе вылетела из пазов, открывая выход!

Он подхватил одной рукой кашлявшую от дыма Катю, другой Мармеладову и вырвался с ними из винного погреба!

Послышался грохот, топот ног – по полу катился металлический баллон, который Четвергов швырнул в сторону двери. Сам он, схватив горелку, устремился в мастерскую. Гектор отпустил Катю – она хоть и шаталась от дыма, но крепко стояла на ногах. А Мармеладова сразу упала на четвереньки и, подобно ящерице, поползла прочь – в глубь дома, в котором она ориентировалась гораздо лучше Гектора и Кати, устремляясь в сторону открытой веранды, где ночной ветер полоскал кисейные шторы. Чтобы дышать, дышать…

Гектор бросился за Четверговым. Он почти настиг его в комнате-музее, но тот вывернулся, швырнул в сторону преследователя горящую горелку, попав в плечо. Горелка, отбитая обожженной рукой Гектора, расколола витрину, посыпались осколки стекла, однако огонь сразу погас. Издав хриплый вопль ярости, Четвергов повернулся и кинулся в мастерскую. Гектор за ним.

Катя, собрав все свои силы, побежала… нет, сначала пошла… ноги были как ватные, грудь болела от каждого вдоха, в горле все еще першило от дыма. Но она шла все быстрее…

Грохот… вопль в мастерской…

С порога от двери она увидела, что Четвергов, лавируя среди ящиков с породой и камнями, спрятался от Гектора за токарным станком, швыряя в него инструментами – ножницами по металлу, молотком, дрелью. Гектор ударом ноги просто опрокинул станок на пол, расчищая путь.

Четвергов вдруг наклонился к ящику, выдернул из него что-то… Катя в первую минуту даже не поняла, что он держит в руках – какой-то брикет с прикрепленным шнуром…

Четвергов выхватил из кармана зажигалку, которой запаливал горелку для дымоокуривателя, и поджег шнур.

Гектор в это мгновение находился почти рядом с ним, занося кулак для удара… Брикет с подожженным шнуром просвистел в воздухе, словно камень, пущенный из пращи, шлепнулся на пол в углу недалеко от Кати – среди ящиков с породой и…

Гектор моментально развернулся – он прыгнул назад к Кате.

– На пол! – крикнул он. – Тротиловая шашка! На пол! Быстро!

Он сшиб Катю, они упали на пол, он накрыл ее собой, своим телом сверху.

– Руки! Руки под меня спрячь! – прошептал он, прижимая ее к полу, закрывая собой как щитом.

Но Катя не послушалась – обнимая его крепко, она руками закрыла ему голову и…

Грохнул взрыв!

Доски от ящиков, камни, осколки породы, гвозди, скобы взрывом взметнуло к потолку. В мастерской и в зале вылетели стекла в окнах.

Лежащих на полу Гектора и Катю засыпало осколками породы и всей этой страшной мешаниной взрыва.

Катю оглушило, но… даже в мгновенном беспамятстве она ощутила острую боль…

И почти сразу очнулась.

Гектор лежал на ней, закрывая ее собой, а она закрывала его голову, прижимая к себе, и горячая кровь из их ран текла… струилась ручьем…

Доски, щепки, известка, камни… папоротники юры… хвощи мезозоя… чешуя динозавров… кожа ящериц… пыль, пыль… дым… дым…

От боли в руках Катя застонала, и он… Гектор, тоже оглушенный взрывом, посеченный осколками, окровавленный, он… сразу очнулся, пошевелился… перевернулся на бок… Потом с трудом поднялся…

Самого Четвергова взрывом отбросило за порог мастерской. Но он практически не пострадал – его не задело. Гектор, приблизившись, рывком сдернул его с пола и ударил кулаком в лицо, посылая в долгий нокаут.

В ночи во всем поселке Жаворонки слышались трели сигнализаций – домашних и автомобильных, сработавших от взрыва. Винный погреб заливали струи воды, льющейся с потолка – запоздало среагировала на дым противопожарная система, видимо, застопоренная самим хозяином-убийцей.

Гектор без всякой жалости ударил ногой по голени поверженного Четвергова, ломая ему кость, обездвиживая его, лишая возможности не то что убежать – уползти.

А затем он бросился к Кате, лежавшей на полу – у нее сил хватило лишь на то, чтобы на бок повернуться. Из раны на ее плече хлестала кровь. Кисти обеих рук тоже в крови.

– Катенька… сейчас… я сейчас… ничего… все под контролем. – Гектор оторвал от низа ее хлопковых брюк широкую полосу ткани, скрутил жгут и быстро могучим движением затянул его над раной так плотно, что Катя вскрикнула.

– Тихо… тихонько… Катеныш, потерпи… надо кровотечение остановить сразу. – Он рванул на себе из-под пояса свои эластичные бинты, оторвал и замотал ими Катино плечо. И обе кисти.

Поднял ее на руки и бегом, хотя его самого шатало, бросился из дома через участок к воротам, вышиб электронный замок ворот ударом ноги. Крикнул на бегу Мармеладовой, перегнувшейся через перила веранды:

– Давай за нами к машине! Давай сама, шевелись! Отвезу в больницу!

Но Мармеладова не последовала за ними, ее рвало.

На дачной дороге слышалась полицейская сирена – все ближе, ближе… Местная одинцовская полиция мчалась на звук взрыва в поселке, а следом за ней, воя сиреной, – пожарные и «Скорая помощь», вызванные соседями Четвергова.

Гектор с Катей на руках добежал до своей машины – сто раз пожалел, что оставил ее так далеко. Он устроил теряющую сознание от кровопотери Катю на сиденье, сел за руль, дал газ.

– Катенька… Катеныш мой. Сейчас приедем в больницу… здесь рядом хорошая есть… госпиталь частный… Все будет хорошо, обещаю… клянусь!

Катя с усилием открыла глаза – она словно уплывала куда-то… Но видела его – Гека, Гектора ясно… так же, как и в своем детстве, в снах – у стен Трои. Только они сейчас словно поменялись местами… Кто кого защитил? Спас? Уберег?

На Гектора самого было страшно смотреть – окровавленный, обнаженный, покрытый ссадинами, ранами, закопченный от сажи и весь в пыли…

– Гек…

– Что? – Он и на дорогу не смотрел, хотя они мчались на бешеной скорости, он ловил ее взгляд.

– Вы сами… вы в крови весь… ранило вас…

– Ничего… посекло просто. Сейчас мы приедем… Кровь мы нашу смешали друг с другом… Катенька… Нет связи крепче, чем эта…

У частной клиники недалеко от Юдина Гектор, отчаянно сигналя, не стал даже дожидаться, когда сонная охрана откроет шлагбаум – «Гелендваген» снес ворота.

К ним бежали охранники, дежурные медсестры, врач.

Но ничего этого потерявшая сознание Катя уже не видела и не слышала.

Она видела образ из своего детского сна.

Они с Гектором Троянским на колеснице, запряженной вороными конями. Колесница несется вдоль древних крепостных стен, выдержавших и осаду, и штурм, вдоль берега синего моря, вдоль кромки прибоя, а затем отрывается от земли. И мчится… летит… парит среди облаков…

Глава 41. Портрет без воронов

«Дева спала, на бессмертных похожая ростом и видом,

Милая…

Подобных тебе никого не видал я средь жен…»[14]

Перебирая в памяти события тех дней, Катя думала о единстве гармонии и хаоса, существующих словно в одном измерении, совместно – чередуясь, меняясь местами, борясь, переплетаясь, сплавляясь воедино…

Его сообщение в их тайный чат пришло только следующей ночью, когда Гектора перевели из операционной в палату после срочной хирургии под общим наркозом. Очнувшись, он сразу написал ей: «Милая… Подобных тебе никогда не видал я…»

Катя рыдала в своей постели дома над текстом – да, да, события и факты имеют странную обыкновенность меняться местами в одночасье, и то, что казалось почти смертельным, становится рядовым, а то, на что вроде мы не обращали внимания сначала в горячке, выходит на первый план, требуя безотлагательной помощи.

Но Гектор… он поражал ее… От него захватывало дух… Когда теперь она думала о нем, о том, что он сделал ради нее и чего это ему стоило на самом-то деле – а она и не поняла там, в машине, когда он вез ее, когда нес на руках, – в сердце ее бушевала буря чувств и слезы…

«Кровь заструилась… боя герой не прервал шлемоблещущий пламенный Гектор…»[15]

Но даже строки «Илиады», которые она шептала ему в ответ в голосовом сообщении чата в ночи (не могла писать из-за забинтованных распухших кистей), были не способны передать то, что она чувствовала к нему сейчас… Ее душа была полна им, как и его душа ею.

– Пришли в себя? Чудесно. А я вас уже зашил под местной анестезией – сто лет проживете, – сообщил ей бодро хирург-травматолог, когда она сама очнулась в больнице, куда привез ее Гектор. – Вы ничего и не почувствовали, обморок – порой это очень даже хорошо.

– А что со мной? – Катя скосила глаза, отмечая, что она в одном бюстгальтере и трусиках лежит на кушетке, уже даже не в операционной. И плечо ее, и кисти рук забинтованы.

– Осколочная травма мягких тканей плеча, даже кость не сломана – так, чиркнул осколочек по кости, отсюда и шок ваш болевой. Ну и крови потеряли вы. – Врач писал что-то в своем электронном планшете.

– А руки? – Катя подняла к лицу забинтованные кисти.

– Сплошные раны и ссадины. Вам крупно повезло, могли вообще пальцев лишиться. Я вам все обработал и забинтовал. А с плечом еще приедете к нам на осмотр. Сейчас же можете отправляться домой. Вам машина наша от клиники заказана – отвезет вас.

– А где мой спутник? – Катя с усилием поднялась и села на кушетке. Голова ее кружилась. Слабость сильная. Однако никакой боли в плече она не ощущала из-за анестезии. Руки, правда, в бинтах болели, горели.

– Он уже в травматологии, в хирургии.

– В хирургии? – У Кати потемнело в глазах. – А что с ним?!

– Он до себя нам дотронуться не давал все время, пока мы вам оказывали помощь. Мы ему говорили – необходим срочный осмотр с таким кровотечением – осколочные ранения ведь не шутка! Он ждал, пока мы с вами разберемся. И лишь когда я сказал ему, что с вами все в порядке, что никакой опасности для здоровья нет и вы можете ехать домой с такой травмой, он дал себя нам обследовать. У него кроме множественных неопасных для жизни ранений спины пятисантиметровый осколок металлический застрял между двумя ребрами. Он с раной, как я понимаю, вас сюда вез, машиной управлял с такой адской болью. Осколок движется внутри от любых мышечных усилий. Вовремя спохватились мы – а то бы осколок до легкого добрался, а это чревато очень серьезными последствиями. Ваш спутник сейчас на операции. Ему дали общий наркоз, учитывая его прежние травмы.

Катя сидела на кушетке, оглушенная известием… Гек…

Всплыло в памяти последнее, что она помнила перед обмороком – как он нес ее к машине, как вез, как смотрел на нее…

Домой в Москву из Юдина ее на рассвете доставила «Скорая» клиники – ее оплатил Гектор, как и все прочие медицинские услуги.

Дома – лихорадочное ожидание… слабость… страх за него… надежда… полузабытье в ночи – не сон, не бодрствование…

И – его сообщение. Долгожданная весть.

– Гек, как вы?!

– Замечательно. Все путем у меня. Как вы, Катенька? Больно?

– Нет! Ерунда. У меня же ничего серьезного. Ну, шрам на плече останется… Гек, это вы… это у вас… Осколок они удалили?!

– Вырезали. Заживет все. Я через пять дней выпишусь. Завтра сиделка сюда отца привезет – помните, я говорил, ему операция катаракты нужна? Ну, пока я здесь валяюсь на койке больничной, ему и сделают заодно – я за ним пригляжу, ухаживать буду, его в мою палату положат.

– Гек, вы всегда о других заботитесь, не о себе!

– Я хотел о вас заботиться здесь, Катя. Но какое счастье, что вы дома. Что все обошлось.

Они слали друг другу голосовые сообщения. Их голоса выражали бурю эмоций. А затем он написал ей снова словами из «Одиссеи»:

«Он, пробудившись, увидел… то есть услышал прекрасную деву…

Сидел он книзу глаза опустив, дожидаясь, услышит ли слово…»

И Катя вновь ответила голосовым сообщением – их «Одиссей», продолжением их «Илиады»:

«Он сел весь красотою светясь…

В изумлении дева глядела…

На него…»

Гек!

– Что? «Восхитился Гектор услышанной речью». – Он тоже ответил голосовым сообщением и строкой из «Илиады». Голос его – хриплый после операции, анестезии, но отнюдь не слабый, исполненный такой силы. – Катенька, а сейчас видеозвонок можно мне?

Катя забинтованной рукой сама попыталась позвонить в чате, но пальцы не гнулись из-за бинтов, и, конечно, он опередил ее. Он возник на экране мобильного. Они глядели друг на друга.

«Пора наконец нам обоим радостью сердце наполнить –

Мы бед претерпели так много…»

Он шепнул ей, словно они были рядом – да они и были рядом, несмотря на разделявшее их расстояние и ночь…

Той ночью ей снова приснился сон про Трою. Но уже не из детства. А новый. И не привиделось битв у крепостных стен, боя у кораблей, шлемов, копий, щитов, колесниц. Все пока еще было немного смутно и почти сказочно в новом сне. Но какое же сладкое трепетное чувство, когда пальцы запутываются в его темных волосах, лаская… А губы скользят по его коже, целуют, врачуя каждую его рану, каждый ожог и шрам…

Однако реальный мир скоро ворвался в ее сны извне, приняв облик Полосатика-Блистанова, заявившегося к Кате, все еще находившейся на больничном, прямо домой – как снег на голову и с новостями.

– Так, здесь сумки с продуктами. Гектор Игоревич мне велел, пока он сам в клинике, вам все домой доставить. Ягоды и фрукты, а здесь вкусного всего много. И домашняя еда. И торт он вам прислал. А какой торт? Чизкейк? Шоколадный? А чаем меня с тортом угостите? А то я есть хочу – с работы прямо к вам! Из Полосатова!

– Конечно, Сеня, давайте чай пить. Только вы сами хозяйничайте. У меня еще не зажило. – Катя продемонстрировала ему свои иссеченные ссадинами руки – уже без повязок. Удивительно, но именно ссадины заживали медленно, а вот осколочная рана на плече почти не доставляла ей беспокойства, она даже обезболивающее, прописанное ей в клинике, не пила.

Полосатик-Блистанов включил чайник, кофемашину, полез в Катин холодильник, открыл коробку с тортом. И вот они уже чаевничали. И он взахлеб рассказывал ей о деле.

– Четвергов сейчас в тюремной больнице. Я его допросил, и следователь тоже. Но его показания не особо нужны сейчас. У нас полная запись есть всего, что с вами происходило в его доме – что он вытворял и что говорил. Когда он камеру включил в винном погребе, она автоматически все записала, и ваши переговоры тоже. И его признания. Он, видимо, позже хотел стереть, когда с вами покончит. Да не смог уже. Я все файлы записи вытащил и скопировал, и теперь это фигурирует как доказательство его вины в деле. Кроме того, я нашел водителя грузовика, который его в тот четверг из нашего полосатовского леса на буксире вытащил. Он мне все рассказал и Четвергова опознал по фото. И на заправке нашей я побывал и опросил сотрудников. Они тоже Четвергова и его «Лендкрузер» опознали. На таких железных доказательствах он надолго сядет – убийство Гришиной и покушение на убийство вас и Мармеладовой, совершенное особо опасным способом, плюс незаконный оборот взрывчатки. Он тротиловую шашку купил тайно – на горных разработках их ведь применяют. А он же там себе свою ископаемую флору приобретал, артефакты, уголь. Ну и взрывчаткой разжился. Мы у него во время обыска в доме еще и аммиачную селитру нашли. Гектор Игоревич мне сказал, что во время взрыва вас ящики с породой, углем и камнями от взрывной волны защитили в мастерской.

– Арсений, меня Гек защитил. Он меня спас. Закрыл собой, – ответила Катя.

– А он мне теми же словами по телефону о вас – она меня спасла, голову мне закрыла руками своими. А то бы камнем по башке шарахнуло меня, и привет. – Полосатик-Блистанов положил на тарелку надкушенный кусок чизкейка. – Вот вы как, значит, оба с ним друг за друга стояли. Я вам потом одну супервещь открою… Но сначала про Четвергова закончу. Он, конечно, убийца и негодяй, только…

– Что с ним? – тихо спросила Катя. Вспомнила ужасный лик – маску ящера Великого Мясника и как Четвергов снял ее перед ними. И его лицо, искаженное отчаянием, в тот момент…

– Не знаю, от контузии это с ним или от того, что Гектор Игоревич ему двинул… Я, когда примчался в Жаворонки – нам одинцовские сразу позвонили в дежурную часть, – я его нашел на полу со сломанной ногой. Так как был взрыв в доме, одинцовские опера не сразу ему помощь стали оказывать – они саперов ждали, боялись, что у него взрывчатка еще есть на себе. Он лежал и стонал от боли, а они подойти не могли, саперов ждали. Я его сам забрал… ну, я же чокнутый полицейский, новичок… все инструкции нарушаю порой… и повез в больницу. И он ко мне проникся, что ли. – Арсений Блистанов помолчал. – Он потом на допросе мне все рассказал. Не запирался. Про тот четверг, когда он явился к Регине Гришиной, он повествовал долго и подробно мне, словно исповедовался. Как дал яд – сначала порошок, растолченный из брикета в бокале красного вина, что с собой привез. Он в ядах сельскохозяйственных разбирается, он же палеоботаник, знает и растения, и вредителей. Как смотрел на ее мучения, когда ей стало плохо и она свалилась со стула, как влил ей в рот еще раствор яда, добиваясь ее смерти. Как потом уходил через забор, заперев калитку изнутри и забрав посуду. Точно как нам с вами Гектор Игоревич все описал на месте преступления. Вот что значит он профи высокого класса, представить себе может воочию, как все происходило! И прямо в точку. А Четвергов, когда рассказывал… он рыдал. Он был весь в слезах. Шептал, что нет ему покоя, что Регина и его сын Данила приходят к нему во сне каждую ночь и зовут его к себе. И он умолял меня дать ему очную ставку с Мармеладовой…

– Их очная ставка в деле действительно необходима, Арсений, – заметила Катя. – Надо подтвердить факт похищения Мармеладовой ночью из квартиры, когда он привез ее к себе в Жаворонки, одурманив камфарой.

– Она его сама в квартиру впустила. Они же были друзья. А он ей лицо залепил платком с этой дрянью, она сознание потеряла. Он в слезах просил меня дать им очную ставку – он хочет вымолить у своей подруги прощение за то, что сделал и… Вы не поверите, Катя! Он мне сказал – он хочет просить ее, чтобы она как медиум связала его с Региной, и он и у нее бы вымолил прощение за убийство… Он, плача, объявил мне, что никого в жизни так не любил, как ее. А жена его покойная это знала и его третировала, унижала – говорила, что он ничтожество, ноль никчемный, что ничего в жизни сам не добился и существует на ее деньги. То есть на деньги ее брата, которые они вместе и сторожили, как два Кошелька. И не думайте, что он прикидывается, косит под шизика, чтобы от суда отвертеться, нет, он искренен в своих словах. Я сердцем чувствую… пусть я и молодой, и совсем неопытный в уголовных делах и расследовании, но… Я просто все это вижу как обычный человек. Со стороны. А у сына Данилы через медиума Мармеладку он хочет тоже просить прощения за то, что они с матерью – с Региной загубили его жизнь, довели до самоубийства… Он мне все рассказал, и я ему ответил: ладно, я верю вам, что сейчас вы искренне раскаиваетесь в содеянном. Но для чего в тот день вы, убив мать своего сына, женщину, которую вы любили, пошли в ее дом и забрали статуэтку одалиски и маску-фетиш, хотя знали, что это просто вещи, предметы, не обладающие ни силой, ни магией? Он ответил мне, что не хотел, чтобы эти сакральные предметы попали в руки не посвященного человека. Затем я спросил, зачем он разбил фигурку одалиски в лесу.

– И что он вам ответил, Арсений? – спросила Катя.

– Ничего. Он на меня так посмотрел… Странно… Словно сквозь пелену какую-то, что его взор заволокла. А потом начал истерически рыдать. Буквально задохнулся от слез… И я в связи с этим хотел с вами посоветоваться, Катя, предоставлять ли ему свидание – очную ставку с Мармеладовой при таких… не слишком нормальных с точки зрения обычного уголовного дела обстоятельствах?

– А мы с вами и Геком еще раньше пришли к выводу, что дело наше не вписывается в привычные процессуальные рамки расследования, – ответила Катя со вздохом. – Я сама на перепутье – я, как криминальный журналист, как сотрудник пресс-службы, должна наше дело описать для медиа, для страницы Главка в соцсети, для газет подготовить публикации и очерки, шеф от меня уже настоятельно требует, как только руки заживут и печатать смогу на ноутбуке. Но я до сих пор пытаюсь разграничить, о чем я буду упоминать в статьях, о чем умолчу. И в суде, поверьте моему опыту, дело об убийстве Регины Гришиной станут рассматривать через призму бытового конфликта матери и отца из-за гибели сына, выдвинув на первый план мотив мести Четвергова. Что, впрочем, соответствует истине до определенной степени. А Четвертые и все, что мы о них узнали, вряд ли будут фигурировать в уголовном деле и на суде. Только, возможно, в материалах судебно-психиатрической экспертизы Четвергова. Да и Мармеладову защита Четвергова попросит подвергнуть осмотру у психолога и психиатра.

– То есть решат, что они все не совсем адекватные люди? Со сдвигом по фазе?

– Арсений, следствие и суд оперируют голыми фактами и доказательствами. Все остальное, с чем мы столкнулись в нашем необычном деле, будет проходить как общий план событий, поступков фигурантов и мотива убийства. Что-то типа нового следственно-судебного «апокрифа», возможно, даже легенды… Мы же с вами столь глубоко погрузились в события и прошлого, и настоящего, что наше восприятие дела Четвертых иное, личное, субъективное… Меня, например, поражает больше всего, насколько давние психологические травмы детства и юности живучи в душах наших немолодых фигурантов. Насколько сильны их воспоминания о жизни в орбите Мегалании Коралли, которая была, по их словам, да и по фактам, собранным нами, человеком экстраординарным… Истинной Четвертой? Как она и Аделаида Херманн себя называли? Или истинным экстрасенсом, как именовал ее Четвергов, чтобы нам было понятнее? Трагические события настоящего – плоды роковых ошибок, которые эта женщина… прозванная и Великой, и Великим Скитальцем, сама допустила в отношении детей, своих воспитанников. Я не охотник кого-то судить, но вы же сами убедились – в их жизни имелось все, кроме милосердия и сострадания друг к другу… Дети арбатского особняка в силу своего возраста этого не понимали. Но куда смотрела Мегалания Коралли? Она ведь, насколько я ее себе представляю, хотела вырастить Истинных Четвертых – хотя бы одного… А не монстров. Но опять же повторюсь: для следователя и судьи все подобные рассуждения – чуждая обычному процессуальному ритуалу эмпирика. Если не фантастика.

– Вот за что я и не люблю полицию и вообще юриспруденцию, – признался Полосатик-Блистанов. – За узость взглядов. За банальность. За неспособность заглянуть на обратную темную сторону Луны. Если бы я, например, писал алгоритм компьютерной игры «ЧЕТВЕРТЫЕ», создавал игру-квест о расследовании нашего дела, разве я бы смог столь яркие и фантастические факты и события пропустить?

– Ваш алгоритм – поиск в сети фактов продажи бродифакума с доставкой сыграл в нашем деле одну из ключевых ролей. – Катя отсалютовала ему чашкой чая. – Умница вы, Арсений. Если бы не ваш алгоритм и звонок, мы бы к Мармеладовой могли и не успеть той ночью.

– Гектор Игоревич сам спецтехникой с Мармеладовой подстраховался, успели бы. С ним профессиональных проколов не бывает. Он такой человек… редкий! – Арсений Блистанов широко улыбнулся, став похожим на рыжего озорного мальчишку из киножурнала «Ералаш» своего детства. – Насчет вещи, которую я вам сказать хочу… Я ведь усовершенствовал, переписал тот алгоритм!

– Поисковик? Но его надо оставить в прежнем виде, ваша программа послужит доказательством в суде…

– Нет, – пылко перебил ее Полосатик-Блистанов. – Я доработал свой алгоритм-гороскоп! Ну, помните? Скорпион-мужчина. Женщина-Телец. Гектор Игоревич и вы… Так вот, знайте! Уже не просто программа, а полный Дельфийский оракул, как Гектор Игоревич выразился, когда я ему вчера по телефону зачитал. – Он выхватил из кармана мобильный и продекламировал Кате вдохновенно, словно стихи. – Союз Скорпиона и Тельца – фундаментальные отношения. А? Что выдает мой робот-пророк? И дальше – «несмотря на многие противоречия, между ними чувствуется природный магнетизм, они понимают друг друга с полуслова, с полувзгляда. Нелегко с таким мужчиной уживаться, зато нескучно. У Скорпионов очень сильный внутренний стержень, и женщина-Телец это чувствует умом и сердцем. А мужчина-Скорпион… – вот слушайте правду, – когда он влюбляется, он горит сам. И испепеляет свою любимую до последней искры». А? Как вам такое предсказание?

– Ваш сетевой бот, кажется, сам в кого-то влюблен. Он кто в программе по знаку зодиака?

– Не смейтесь. За искусственным интеллектом – будущее. Но есть еще кое-что в его предсказаниях, о чем я вас должен предупредить.

– И что же это?

– Мужчина-Скорпион очень ревнив. Его буквально бесит даже то, что другие мужчины могут смотреть на его избранницу. Не говоря уже о прочих вещах.

– Я учту, Арсений. Спасибо вам за гороскоп и за бота-оракула.

– Через два дня Гектор Игоревич из больницы выходит, – сообщил Полосатик-Блистанов. – Прямо рвется оттуда. К вам.

– Я поеду за ним в клинику сама.

– Ну, тогда я пас. Вы уж там вдвоем. А мы потом позже встретимся, да? Я же ваш должник за все, что вы для меня сделали. Поляну надо опять накрыть, обмыть. Такое дело свернули! Мать моя начальница на меня прямо с изумлением глядит – не ожидала от тебя, мол, сын… Не полный ты лузер, оказывается… Уж простите, я ей о вас с Гектором Игоревичем так и не сказал, а то… Расстроится она сильно. Ну, получается, что я сам все раскрыл и убийцу вычислил и повязал – так она считает, мать моя начальница… Наивная!

Катя отрезала большой кусок торта и положила ему на тарелку. Приз. Мы ведь все когда-нибудь заслуживаем приз за наши добрые дела.

В клинику за Гектором она приехала на такси в назначенный час. День выдался снова теплый и жаркий, августовский, и она выбрала не привычные брюки и топ, а белое льняное короткое платье и кожаные «греческие» сандалии. Никакой косметики… Капелька горьких духов. На входе охранники монтировали новые ворота, снесенные «Гелендвагеном», Гектору замена влетела в копейку. Катю, предъявившую код вакцинации, как того требовали правила частной клиники, на ресепшен сначала саму категорично отправили к хирургу – осмотреть состояние ее осколочной раны. Она заживала, однако повязку пришлось пока оставить.

Закончив, она как на крыльях полетела по коридору в отделение хирургии, и… Гектор уже спешил ей навстречу. Он катил инвалидное кресло отца, которому сделали за эти дни операцию по удалению катаракты. Генерал-полковник Борщов сидел, сгорбившись в кресле, укрытый легким одеялом. На глазу у него марлевая повязка. Все в сборе и… все в бинтах…

Завидев Катю, Гектор остановился. Старая верная сиделка, когда привезла отца в клинику, захватила из дома и чистую одежду для сына – брюки-карго, льняную рубашку и кроссовки, в них Гектор сейчас и был одет. Катя подошла к нему и… Она обняла его сама.

Он порывисто обнял ее, прижал к себе. Они смотрели друг на друга. Но за ними с любопытством наблюдали медсестры и дежурный врач. Поэтому они отпустили друг друга почти сразу.

– Гек, я никогда не забуду, что вы сделали… Вы меня спасли.

– И вы меня защитили. Что с руками?

Катя показала ему кисти без бинтов в ссадинах и указала на плечо, где под платьем пряталась тугая повязка. Он забрал обе ее все еще распухших багровых руки в свои и приник к ним губами, целуя… Им не хватало сейчас обычных слов. Однако они справились с волнением и пошли рядом, катя уже вместе инвалидное кресло старика-отца.

– Видите, у меня все в порядке. А ваша рана, Гек? Когда я узнала… страшно представить, что могло случиться… Вы тогда в машине и вида не подали… меня везли в больницу, а сами… Гек!

– Что? Да все прекрасно… Катенька, Катеныш… ну… а слезы-то зачем сейчас… Ну, не плачьте… да что со мной могло стрястись? Вытащили из ребер железку, чего, в первый раз, что ли? Да все уже зажило почти. И бинтов нет, я взбунтовался, прям как мумия – принц Египта, везде замотанный… Пластыри эскулапы мне налепили. Потом сам все ликвидирую. Я отоспался за эти дни. Сутками дрых, они меня снотворным пичкали. Сны видел такие хорошие… Может, сбудутся? Загадывать только боюсь… – Он смотрел на Катю так, что она не могла сама наглядеться на него – столько нежности, силы, любви он излучал…

Она быстро вытерла со щек непрошеные слезы (что-то часто она стала плакать) и у машины начала помогать Гектору усаживать отца на заднее сиденье. Гектор пристегнул его ремнем безопасности. Катя с трудом начала складывать инвалидное кресло, руки болели. Гектор помог ей, поместил его в багажник. Кожаные сиденья «Гелендвагена» пестрели пятнами и потеками их крови, смешавшейся в ту ночь…

Нет вещи сильнее, чем кровь свою смешать друг с другом…

Гектор набросил на заднее сиденье еще одно одеяло – армейское. И опустил стекла проветрить салон.

– Гек, я назад сяду с вашим отцом. Он Игорь…

– Игорь Петрович, – сообщил Гектор имя отца.

– Игорь Петрович, сейчас вы поедете домой. – Катя устроилась рядом с безумным, безучастным к происходящему генерал-полковником Борщовым и положила руку на его худую старческую кисть. – Операцию вам сделали удачно. Скоро и повязку снимут, и вы все снова станете хорошо видеть.

Они ехали в Серебряный Бор. Гектор вел машину в прежней своей лихой манере, даже вида не показывая, что ему это, в общем-то, сейчас непросто дается. Он неотрывно смотрел на Катю в зеркало.

– Вы отцу понравились, – молвил он. – Замечаете, какой тихий? Послушный. Так бы капризничал, охал, стонал. А тут совсем притих. Это потому, что вы ему сильно нравитесь. Хочет быть с вами рядом.

Генерал-полковник Борщов глядел прямо перед собой. Не реагировал ни на Катю, ни на слова сына. Но руки своей старческой от Катиной не отнимал.

– Гек, пожалуйста, не вините его в том, что произошло с вашим братом Игорем и вами тогда на Кавказе, – тихо попросила Катя и сразу испугалась – а вдруг она лезет сейчас в то, что ее не касается?

– Я его сразу простил много лет назад… то есть и не винил даже ни в чем. Долг-то был наш с братом. И его долг отцовский, воинский… А от ошибок никто ведь не застрахован. Я вот тоже грубый просчет допустил в отношении Четвергова. Недооценил я его – что он может выкинуть под занавес. Вашу жизнь опасности подверг своей самонадеянностью.

– Да вы меня от смерти спасли! Собой закрыли от взрыва! Сами едва не погибли! – воскликнула Катя.

В Серебряном Бору их уже ждали. «А сиделка с поварихой…» – пожилые домохранительницы вышли их встречать на пороге. Катя отметила, что со времени их прошлого посещения генеральского «поместья» с Вилли Ригелем мало что изменилось – лишь еще гуще зарос кустами, лесом, травой огромный участок за высоким забором на Третьей линии Серебряного Бора у Бездонного озера. Буйно сплелись, образуя почти лесную чащу, кусты бузины, смородины, жасмина, сирени, черноплодки… Трава на лужайке стояла высокая, как на покосе, старые деревья скрывали и дом Борщовых, похожий на двухэтажную кирпичную казарму со стеклянным лофтом на втором этаже, и сгнившие развалины бывшей дачи маршала Тухачевского, что была на этом участке раньше. И не поверишь даже, что за забором, за Бором-лесом огромный город, Москва… А тут тишина… Птицы поют, пчелы жужжат… И даже шума знаменитого москворецкого пляжа здесь не слышно.

Сиделка с горничной воззрились на Катю, вышедшую из машины. Затем сиделка заулыбалась – узнала ее. Наклонилась к уху старой подруги, что-то объясняя, и они сразу захлопотали хлебосольно, радушно, сообщая, что и обед давно у них готов, и чай, и пироги румяные испечены, и все, все, все вообще – скатерть-самобранка! Милости просим…

Они все вместе обедали в огромной кухне-столовой за большим круглым столом. Кате постоянно накладывали полные тарелки, но она не отказывалась, хвалила кулинарные шедевры домохранительниц, которые в Гекторе – сразу было видно – души не чаяли (и здесь он преуспел со своим обаянием и мужской харизмой!). Генерал-полковника Борщова, отрешенно присутствовавшего за столом в своем инвалидном кресле, сиделка кормила с ложки понемногу и очень аккуратно.

Гектор вообще ничего не ел. Они с Катей то и дело встречались взглядами. И серые глаза его то сверкали, как аквамарины, то туманились… Он был сам не свой, но счастье… да, счастье сквозило в каждом его взгляде, в каждой улыбке.

Катя и сама испытывала счастье. То давно забытое чувство, что не посещало ее в последние годы… Но если у него, у Гектора, все так и рвалось наружу, то у Кати… ах, женщины, женщины…

В общем-то, после всего, что с ними случилось и что они пережили, ему уже не надо было что-то ей доказывать, однако… Он же говорил о себе сам – я завоеватель по натуре. И поэтому, и только поэтому, Катя не спешила. Она предоставляла ему возможность продлить «завоевание», чтобы он окончательно уверился в себе, своей судьбе и их будущем.

За обедом она рассказывала ему во всех подробностях, что узнала от Полосатика-Блистанова. И они вновь обсуждали все детали, факты и парадоксы невероятного дела. И Четвертые – Мегалания Коралли и Аделаида Херманн – незримо присутствовали, все еще не уходили, не отпускали… Не расточались как дым…

Долгий семейный обед перешел в чай с пирогами – и уже смеркалось, когда Катя засобиралась домой. Она объявила, что доедет сама, вызовет такси, потому что Гектор… Гек только что из больницы и… ему нужен отдых, покой и…

– Нет. Такси исключено. Сам лично доставлю, – ответил Гектор.

И она поняла – спорить с ним бесполезно.

Перед тем как отвезти ее, Гектор сам отвез отца в его комнату, больше похожую на больничную палату, чтобы приготовить к ванне перед сном. Пока он занимался отцом, сиделка попросила Катю «на минутку» подняться с ней наверх – в лофт.

– Вы должны сами увидеть, – шепнула она таинственным тоном. – Это же вы! Я вас сразу узнала – вы с товарищем Гектора Игоревича тогда приезжали – с блондином высоким, который погиб потом, светлая ему память. Я сразу подумала, что Гектор Игоревич… ну, что он и вы… по тому, как он на вас тогда смотрел… Короче, вы должны на это взглянуть!

В лофте, в апартаментах Гектора все осталось так же, как и в первый ее приезд: стеклянный лофт – практически целиком спортзал, где лишь прибавилось тяжелых силовых тренажеров. С потолка свисали длинные боксерские груши для отработки ударов ногами, в дальнем конце за татами громоздились автомобильные покрышки от грузовиков, тоже используемые для тренировок. Узкая железная солдатская койка так и стояла у стены. Душевая кабина – парная, зона с кожаным диваном, стопками книг на полу и креслами, где они тогда сидели все втроем, рассматривали старые фотографии Гектора и его брата-близнеца, ужинали, пили и…

Катя замерла.

На кирпичной стене она увидела свой собственный большой фотопортрет, где она была запечатлена вполоборота, с развевающимися волосами. Словно она оглядывалась… искала кого-то взглядом… кого-то ждала.

– Вот, – торжественным шепотом объявила ей сиделка. – В тот раз, как расстались вы тогда… Ну что уж, конечно, жизнь есть жизнь… только он-то как переживал! Места себе не находил! А потом привез ваш портрет. Все глядит на него. Полюбил он вас сильно. Вы уж простите, я не в свои дела, наверное, вмешиваюсь, но мы же видим здесь… Не слепые… Сколько лет был один… ну, вы знаете, почему. А теперь живет он только вами… Он же…

Сиделка оглянулась. Гектор стоял на пороге лофта.

В машине по пути домой они сначала хранили молчание. А потом Катя произнесла мягко с улыбкой:

– Мне всегда надо помнить, что вы в прошлом элитный спецагент. Привычки…

– Насчет портрета… сейчас чистую правду. – Гектор шумно выдохнул, подбирая слова. – Когда мы тогда расстались вечером после Староказарменска и вы ушли, я… не знал, что мне делать. Гонял всю ночь по городу. А утром я вернулся к вашему дому. Дождался вас – вы на работу торопились. Меня вы не видели. А я вас сфотографировал, Катя. Я не мог вас так просто оставить – хотя бы часть вашу с собой хотел забрать. Ну, чокнутый собственник… болван, да? Ну, казните меня.

Катя лишь покачала головой – да, да, да, ах, ах… Вспомнила античный бюст воина, нареченный Шлемоблещущим, который сама же купила после того, как они тогда расстались с ним.

– Завтра мы… как? – спросил он, когда достигли Фрунзенской набережной и дома Кати.

– Гек, я вас прошу… хотя бы несколько дней вы должны отдохнуть после клиники… ради меня! Гектор, будешь ли ты мне послушен?!

– Приказ понял. А новое расследование наше когда? – Он снова очень бережно забрал Катины покрытые ссадинами руки в свои. Не отпускал.

– Да так часто не случаются убийства у нас. И потом мне надо это все осмыслить, подготовить материалы для медиа, написать, а я еще и печатаю кое-как…

– Я за вас напечатаю. – Он уже улыбался на свой разбойничий манер и чуть виноватой улыбкой – прежний Гек. – Вы мне диктуете, я пишу. Соавторы. Да мы сообща горы своротим! Так как завтра – работаем вместе над статьей? Заберу вас из дома с вашим ноутбуком, и махнем в парк, на реку, хотите, катер арендую в яхт-клубе в Серебряном Бору…

– Нет, с катером вам еще будет трудно… А парк хорошо… Но послезавтра! – Катя совсем растерялась перед его напором.

А ночью…

Конечно, она ждала их ночного чата – что лукавить? Что притворяться? Она ждала.

«В грудь он ударил себя и промолвил: «Сердце, терпи! И подчинилось приказу оно…»[16]

Но…

Я ночью должен быть уверен, что с вами днем увижусь я…

Катя в ночи прочла его сообщение и напечатала сама быстро, уже не обращая внимания на жгучую боль в руках:

«О необузданный! Снова труды боевые и битвы в мыслях твоих. Велика твоя сила. Право, как будто ты весь из железа».

Он ответил моментально:

«Не железное, верь мне, бьется в груди у меня, а горячее нежное сердце».

А потом он написал ей еще:

«Каким согревающим счастьем из-за тебя сердце должно исполняться…

Тот, однако, средь всех несравненно блаженней, кто Тебя в дом свой введет…»

Что-то ждало их впереди. Новое расследование? Новый поворот судьбы? Катя пока этого не знала.

Но она чувствовала – от его сердца к ее тянется крепкая, нежная, сияющая нить. И ее им уже не разорвать.

Примечания

1

Prisca – древняя, архаичная (лат.). Loricata – в зоологии обозначает класс рептилий (лат.). Можно перевести с латыни как «древний ящер».

2

История знакомства Кати и Гектора рассказана в романе Т. Степановой «Последняя истина, последняя страсть».

3

Призрак невесты (англ.).

4

Здесь и далее: Гомер «Илиада». Пер. Н. Гнедича.

5

Идущие на смерть приветствуют (лат.).

6

Здесь и далее: Гомер, «Одиссея». Перевод В. Вересаева.

7

Гомер, «Илиада». Перевод Н. Гнедича.

8

Помоги мне опять, мамочка! (англ.)

9

М. Цветаева, «Даниил».

10

Подробно об этом читайте в романе Т. Степановой «Последняя истина, последняя страсть».

11

Гомер, «Илиада». Перевод Н. Гнедича.

12

Трассники – сотрудники охраны, обслуживающие трассу.

13

Любимая грузинская народная песня Сталина.

14

Здесь и далее: Гомер, «Одиссея». Перевод В. Вересаева.

15

Гомер, «Илиада». Перевод Н. Гнедича.

16

Здесь и далее: Гомер, «Одиссея». Перевод В. Вересаева.

Content

Татьяна Степанова
Великая иллюзия

Глава 1. Четвертые

Глава 2. Вороны

Глава 3. Сияющий огнями

Глава 4. Неизвестно что

Глава 5. Кладбище

Глава 6. Наблюдая исподтишка

Глава 7. Чаепитие в саду

Глава 8. Фотографии

Глава 9. Одалиска

Глава 10. Ночной чат

Глава 11. Шакалы, фотограф и та, кто ловит пули

Глава 12. Ностальгирующие

Глава 13. Сон Мармеладовой о вазе, о шторме и ножницах

Глава 14. Шлемоблещущий гектор

Глава 15. Ночной звонок, выползок и прочие тайны

Глава 16. Гектор – мужей сокрушитель

Глава 17. Супруг кошелька

Глава 18. Вскрытие

Глава 19. «Я видел это собственными глазами»

Глава 20. Пила

Глава 21. На грани

Глава 22. Родня

Глава 23. Полосатово

Глава 24. Чашка риса

Глава 25. Допрос с пристрастием

Глава 26. Верка-шмыга

Глава 27. Невеста-фантом

Глава 28. Гардероб

Глава 29. Досье

Глава 30. Мартовская ночь

Глава 31. Маяк

Глава 32. Всегда идут дальше или… деградируют

Глава 33. Наследство

Глава 34. Ящерка-медиум

Глава 35. Карл у клары украл… «Коралли»

Глава 36. То, что скрыто

Глава 37. Алгоритм полосатика

Глава 38. Истинные факиры, или Цирк, цирк, цирк…

Глава 39. Под покровом ночи

Глава 40. Великий мясник

Глава 41. Портрет без воронов

Примечания