Пелам Гренвилл Вудхаус

Перелетные свиньи. Рад служить. Беззаконие в Бландинге. Полная луна. Как стать хорошим дельцом

Перелетные свиньи

Глава I

1

Дворецкий Бидж вошел в библиотеку Бландингского замка, немного пыхтя после лестницы, поскольку он уже не был стройным лакеем, как тридцать лет назад. В руках он держал поднос, на подносе лежали письма.

— Дневная почта, милорд, — объявил он, и лорд Эмсворт, оторвавшись от книги (Уиффл «Уход за свиньей»), сказал: «Почта, а? Э… то есть почта? Угу, угу». Сестра его, леди Констанс Кибл, нередко сетовала на его отрешенность («О господи, Кларенс, чего ты вылупился!»), но и он мог при случае проявить быстроту ума.

— Да, да, почта, — продолжал он. — Это хорошо. Спасибо, Бидж. Положите ее на стол.

— Слушаюсь, милорд. Простите, милорд, можете вы побеседовать с сэром Грегори Парслоу?

— Нет, — сказал лорд Эмсворт, оглядев комнату. — Он же не здесь.

— Сэр Грегори только что звонил и просил, чтобы вы его приняли. Он идет в замок.

Лорд Эмсворт заморгал.

— Идет? Пешком?

— Видимо, да, милорд.

— А почему не едет?

— Он не объяснил, милорд.

— Целых три мили, — сказал лорд Эмсворт, — и жара какая! Он глупый человек.

На такие замечания, как бы он им ни сочувствовал, дворецкий не отвечает: «Золотые слова!» — или «В точку!». Бидж чуть-чуть скривил губы, показывая тем самым, что не лишен чувств, а лорд Эмсворт стал думать. Думал он о сэре Грегори Парслоу из Матчингем-холла.

Многие из нас склонны завидовать графу, который живет в замке, среди вассалов и слуг. «Везет же людям», — говорим мы, отъезжая в шарабане от его покоев; и большей частью мы правы.

Но как мы неправы, если речь идет о девятом графе Эмсворте! В его раю был змий, на ложе из цветов — острый шип. Да, он получил от судьбы богатство, здоровье, замок, прекраснейший парк, но все эти дары обращались в прах, ибо чистый воздух отравлял такой человек, как сэр Грегори Парслоу, лелеявший темные замыслы против свиньи по имени Императрица.

Лорд Эмсворт не чаял в ней души. Дважды получив первое место по классу жирных свиней, она собиралась получить его в третий раз, если бы не Парслоу, все тот же Парслоу, владевший ее соперницей, Красой Матчингема.

Два года назад зловещий баронет подкупил и увел от нее одареннейшего Джорджа Сирила, и младший брат девятого графа утверждал, что это — только начало. В конце концов, чего и ждать от человека, который, еще не унаследовав титула, жил в Лондоне без гроша, только и бегая от закона? Хочет он протащить свою свинью — ни перед чем не остановится. Так говорил высокородный Галахад.

— Парслоу! — сказал он. — Я его знаю лет с двадцати. Опасный тип. Когда его ждали в гости, сильные мужчины трепетали и прятали все ценное. Таким он был и навряд ли изменился. Смотри за ней, Кларенс, а то этот враг рода человеческого подложит бомбу ей в корыто.

Слова эти проникли глубоко и внушили лорду Эмсворту примерно те же самые чувства, какие испытывал Шерлок Холмс к профессору Мориарти. Вот он и думал о сэре Грегори, и не очнулся бы от дум, если бы Бидж не кашлянул.

— Э? — сказал лорд Эмсворт, выходя из транса.

— Вы что-нибудь прикажете, милорд?

— Прикажу? А, понятно! Прикажу. Нет, Бидж, мне ничего не надо.

— Спасибо, милорд.

Бидж величаво удалился, напоминая при этом слона, проходящего сквозь джунгли; его хозяин снова стал читать. Дворецкий прервал его посередине той замечательной главы, в которой рассказывается, что свинья должна съедать в день не меньше 57 800 калорий, а содержатся они в картофеле и обезжиренном молоке.

Однако ему не везло. Не успел он прочитать и фразы, как дверь открылась и впустила на сей раз прекрасную надменную даму, в которой, немного поморгав, он узнал свою сестру.

2

Горький опыт научил графа, что визиты леди Констанс — не к добру, а потому он, как обычно, решил отрицать все, в чем бы она его ни обвинила. Отрицал он мастерски и в способ этот верил.

На сей раз, однако, она вела себя мирно, даже приветливо.

— О, Кларенс! — сказала она. — Ты не видел Пенелопу?

— Э?

— Пенелопу Доналдсон.

— Кто такая, — осведомился лорд Эмсворт, — Пенелопа Доналдсон?

Леди Констанс вздохнула. Не будь она дочерью восьми графов, она бы гавкнула. Отерев лоб рукой, на которой сверкали кольца, она подняла глаза к потолку.

— Пенелопа Доналдсон, — отвечала она с той мягкостью, с какой говорит терпеливая женщина, когда перед ней один из самых отсталых представителей выродившейся семьи, — это младшая дочь мистера Доналдсона из Соединенных Штатов Америки, чья старшая дочь вышла замуж за твоего сына. Напомню, что сына у тебя два — твой наследник, Бошем, и младший сын, Фредерик. Фредерик женился на старшей мисс Доналдсон. Младшая мисс Доналдсон — ее зовут Пенелопа — гостит в Бландингском замке, это здесь. Тебя я спрашиваю, не видел ли ты ее. Кроме того, я прошу, чтобы ты не разевал рот. Ты похож на золотую рыбку.

Мы уже говорили, что иногда лорд Эмсворт понимал все с ходу.

— А! — воскликнул он. — Ты хочешь сказать, Пенелопу Доналдсон. Видел, видел. Они там с Галахадом. Я выглянул из окна, а они идут. Гуляют, — пояснил лорд Эмсворт.

Леди Констанс издала такой звук, словно ткнула мокрым пальцем в раскаленную плиту.

— Галахад ее не отпускает, — сказала она. — Где его ум? Ему прекрасно известно, что она здесь из-за Орло Воспера.

— Кто?..

— О, Кларенс!

— В чем дело?

— Если ты спросишь: «Кто такой Орло Воспер?», я тебя чем-нибудь ударю. Ты это нарочно, назло! Сам знаешь, кто он такой.

Лорд Эмсворт вдумчиво кивнул.

— Знаю, — сказал он. — Вроде актера. Он живет у нас.

— Я догадываюсь. А Пенелопа его избегает.

— Какая умная девушка! Он очень скучный.

— Ничего подобного. Очень занятный.

— Кого он занимает, меня?

— Наверное, нет. Ведь он не говорит день и ночь о свиньях.

— Куда там! Когда я повел его к Императрице, он зевнул.

— Ему очень нравится Пенелопа.

— Закрылся рукой, но я увидел. Стоит и зевает.

— Для нее это прекрасная партия.

— Что?

— Это.

— Партия?

— О, Кларенс!

— Как же я тебя пойму, если ты крутишь и… да… вертишь? Говори просто. Говори прямо. Какая такая партия?

Леди Констанс снова ткнула пальцем в печку.

— Я говорю тебе, — устало ответила она, — что Орло Восперу нравится Пенелопа, а мистер Доналдсон будет очень доволен таким браком. Одно из самых старых семейств, и денег куча. Но что может выйти, если она все время с Галахадом? Одна надежда, завтра мы с ней едем в Лондон, везет нас Орло. Слушай ты, господи!

— Я и слушаю. Пенелопа едет в Лондон с мистером Доналдсоном.

— О, Кларенс!

— Или с твоим Воспером. Зачем куда-то ехать в такую жару? Очень глупо.

— У нее примерка. Платье для здешнего бала. А Орло должен повидать своего поверенного, насчет налогов.

— Налогов! — вскричал лорд Эмсворт, уподобляясь коню при звуке боевой трубы. Свиньи и налоги действительно трогали его. — Вот, я тебе скажу…

— Мне пора, — оборвала его леди Констанс, выбегая из комнаты. Беседы с главой семьи всегда этим кончались, разве что они проходили на воздухе, тогда она просто убегала.

Оставшись один, лорд Эмсворт некоторое время наслаждался тем покоем, который приходит к неприхотливым людям, когда женские члены их семьи уйдут куда-нибудь. Тут взгляд его упал на письма, он стал их просматривать. Просмотрев и отложив с полдюжины самых скучных писем, какие только бывают, он наткнулся на что-то иное и вскрикнул: «Ой, боже мой!»

То была открытка, одна из тех пестрых открыток, которых мы, интеллигенты, не выносим, хотя прочим людям они даруют чистую радость. Изображала она обнаженную красотку, по-видимому — Венеру, которая выходит из пенистых волн, произнося при этом (если верить пузырю, вылетающему изо рта): «Ах, как прекрасна жизнь!» Внизу, в волнах, можно было прочитать: «Ку-ку! Ну как, дорогой? Поздравляю и целую! Твоя Моди».

Открытка озадачила лорда Эмсворта, как озадачила бы любого мыслителя. Он не знал никаких Моди, тем более — столь нежных. В отличие от своего брата, который в свое время просто утопал в барменшах и балеринах, девятый граф всячески избегал Моди мира сего.

Поправив слетевшее было пенсне, он сунул открытку в карман и взял книгу, но поздно! Все эти Биджи и Конни, Пенелопы и Моди совсем расстроили его, он ничего не понимал.

Оставалось одно. Утвердив пенсне, он пошел к своей Императрице.

3

Императрица жила в игрушечном домике, недалеко от огорода. Когда лорд Эмсворт приблизился к ее будуару, она, как почти всегда, набивала утробу теми 57 800 калориями, о которых печется Уиффл. Моника Симмонс снабдила ее картофелем, ячменной болтанкой и маисовой и сепарированным молоком, а она их ела с приятной жадностью, которой восхитился бы любой ее друг и почитатель.

Когда лорд Эмсворт приблизился, у перилец стояла эта самая Моника, массивная девица в брюках, очень похожая на дочь многодетного викария, играющую, как и сестры, в летний хоккей (собственно говоря, ею она и была). Девятый граф не очень ее любил, подозревая в том, что она фамильярна с Императрицей; и получил особенно мерзкое подтверждение этого порока.

— Привет, лорд Эмсворт, — сказала она. — Жара какая! Пришли к нашей свинке-спинке? Ну, я пойду попью. Жутко пить хочется. Пока.

И удалилась, попирая большими ногами траву и сено, а лорд Эмсворт, дрожа как осиновый лист, ухватился за перильца, печально вспоминая прежних хранителей свиньи — Джорджа Сирила, перешедшего к врагу; Перси Пербрайта, вести о котором доносились из Канады; Эдвина Потта, который ушел в частную жизнь, выиграв в лотерею. Ни один из них не назвал бы ее «свинкой-спинкой». Эдвин Потт, говоря строго, и не мог бы, поскольку у него не было нёба.

«Хуже некуда», — думал лорд Эмсворт, и его беспокойство не могла утишить даже сладчайшая из песен — хрюканье Императрицы, когда рядом с ним у перилец оказался невысокий, изящный джентльмен лет пятидесяти восьми, которому он и сказал: «А, Галахад!»

— Пип-пип! — радушно откликнулся новоприбывший.

Галахад Трипвуд был единственным членом семьи, к которому мы применили бы слово «выдающийся». Мир, как известно, не знает самых великих, но тесный мирок клубов, ресторанов, баров, бегов знал Галахада хотя бы понаслышке. Позор и беда своих сестер (Констанс, Джулия, Дора и т. п.), он пользовался уважением в менее суровых сферах, ибо сердце у него было золотое, душа — просто изливала млеко незлобивости.

Сейчас, когда он глядел на свинью Императрицу, его отвлекло то ли рыдание, то ли стон и, обернувшись к брату, он увидел, что любимые черты искажены горем, словно глава семьи съел что-то кислое.

— Здравствуй, Кларенс! — продолжал Галахад. — Что-то ты грустишь! В чем дело? Думаешь об этом прискорбном инциденте в «Гербе Эмсвортов»?

— Э? — удивился граф. — Об инциденте? А что такое случилось?

— Неужели не слышал? Мне говорил Бидж, ему — судомойка, а уже ей — шофер. Насколько я понял, дворецкий сэра Грегори, Бинстед, ставил вчера на его свинью один к пяти.

Лорд Эмсворт был поражен.

— На Красу Матчингема? Он спятил? Что она перед Императрицей?

— Вот и я удивляюсь. Скорее всего, Бинстед напился и порол бог весть что. Хорошо, ты не слышал. Почему же ты так похож на глисту в отчаянии?

Девятый граф охотно поведал брату свою печаль.

— Это Моника меня расстроила, — сказал он. — Не поверишь, она назвала ее «свинка-спинка».

— Так и назвала?

— Честное слово! «Привет, — говорит, — лорд Эмсворт. Пришли к нашей свинке-спинке?»

Галахад помрачнел.

— Прискорбно, — сказал он. — Очень плохой тон. Остается предположить, что несчастное дитя не понимает всей своей ответственности. Так думает и Бидж. Он поставил на Императрицу солидную сумму и, естественно, беспокоится. «Готова ли La Simmons к своей роли?» — думает он. И я его понимаю. Заметь, Кларенс: сегодня — «спинка-свинка», а завтра? Такая девушка, страшно сказать, забудет покормить ее! Почему ты поручил столь ответственное дело лупоглазой дочери сельского викария?

Лорд Эмсворт, говоря строго, не ломал руки, но был к этому близок.

— Это не я, — возразил он. — Это Конни. Она им покровительствует. Ее и вини, Галахад.

— Конни! — воскликнул Галахад. — Я все больше думаю, что Бландинг не станет раем, пока в нем есть наши сестры. Зачем они, Кларенс? Их надо ставить на место.

— Именно, — сказал лорд Эмсворт. — Да, вот именно.

Воцарилась тишина, если она может царить, когда обедает Императрица. Нарушил ее лорд Эмсворт.

— Где Элис? — спросил он.

— Кто?

— Ну, Пенелопа! Пенелопа Доналдсон. Вы вроде гуляли.

— А, Пенни? Да, гуляли, болтали. Какая милая девушка!

— Очаровательная!..

— Красивая, умная, мало того — добрая. Я случайно заметил, что выпил бы виски с содовой, и что же? Побежала, сказала Биджу, чтобы мне не пришлось заходить в дом.

— Ты будешь сейчас пить виски с содовой?

— Да. Оно вернет мне румянец, а главное — я подниму бокал за Биджа. Сегодня у него день рождения.

— У Биджа?

— Да.

— Ой, господи!

Лорд Эмсворт полез в карман.

— Понимаешь, Галахад, с дневной почтой я получил очень странную открытку. Совершенно непонятную. Всякие слова, а подписано «Моди». Может быть, это не мне, а Биджу?.. Наверное, написали ему, а принесли мне. Посмотри.

Галахад рассмотрел открытку в монокль и на оборотной стороне увидел надпись:

«М-ру Себастьяну Биджу,

Бландингский замок.

Шропшир».

Лицо его стало серьезным.

— Разберемся, — сказал он. — Сколько лет он в замке? Восемнадцать? Или девятнадцать? Точность тут не важна, важно то, что я привык к нему, как к сыну, а если сын получает голых Венер от каких-то Моди, мы должны объясниться. Иначе секс поднимет здесь, у нас, свою мерзкую голову[1]. Эй, Бидж!

Себастьян Бидж приближался еще величавей, чем всегда, ибо нес высокий бокал, наполненный янтарной влагой. Рядом поспешала тоненькая белокурая девушка, наводившая на мысль, что дворецкий прихватил по пути местную русалку. На самом же деле она была младшей дочерью американского миллионера, производящего корм для собак.

— Вот и мы, Галли, — сказала она. — Идем на выручку.

Галахад взял животворящий напиток и возгласил:

— С днем рождения, Бидж!

— Спасибо, мистер Галахад, — отвечал дворецкий.

— Хлебнете, Пенни?

— Спасибо, нет.

— Кларенс?

— Э? А? Нет, спасибо.

— Прекрасно, — резюмировал Галли, допивая бокал, — а теперь перейдем к неприятному. Бидж!

— Да, сэр?

— Посмотрите на эту открытку.

Бидж взял открытку, и лицо его странно задвигалось, словно он улыбнулся бы, если бы не жесткий кодекс дворецких.

— Итак, Бидж? Мы ждем. Кто такая Моди?

— Моя племянница, мистер Галахад.

— Да?

— Дочка брата. Можно сказать, непокорная овца. Убежала в юности из дома, стала служить в баре.

Галахад насторожился — что-что, а бары он знал. Упомяните при месье Жиллетте безопасные бритвы!

— В баре? В каком?

— В «Крайтириен», мистер Галахад.

— Я должен ее знать. Что-то не помню никакой Моди Бидж…

— Она взяла псевдоним, Монтроз.

Галли запрыгал от радости.

— Моди Монтроз! Конечно, знал. Дивная девица, с синими глазами. Волосы — как золотое гнездо. Сколько рома я принял из ее рук! Что с ней стало?

— Она вышла замуж, мистер Галахад.

— Надеюсь, муж ценит ее несравненные достоинства?

— Его уже нет, сэр. Он подхватил двухстороннее воспаление легких. Стоял под дождем на улице.

— Зачем?

— По службе, сэр. Он был сыщик. Такое бюро, «Детективы Дигби». Теперь его ведет племянница, говорят — неплохо.

Пенни с интересом взвизгнула.

— Она сыщица? С лупой и отпечатками пальцев?

— В определенном смысле, мисс. Грубую работу выполняют подчиненные.

— Ну, все равно сыщица. Чего только не бывает!

— По всей вероятности, мисс, — согласился дворецкий и обернулся к лорду Эмсворту, который почесывал Императрицу прутиком. — Я еще не сообщил вам, милорд, что пришел сэр Грегори.

— Ах ты господи! Где он?

— В утренней зале, милорд.

— Зачем он пришел? Он знает, что я отношусь к нему с глубочайшей подозрительностью. Но вообще-то, надо к нему выйти, а то Конни накричит. Она всегда говорит, чтобы я был гостеприимным.

— Спасибо, что я тут не хозяин, — заметил Галли. — Поставлю его на место в одну минуту. Знаешь, Кларенс, Бидж дал нам ценнейшие сведения.

— Э?

— Про Моди.

— Кто такая Моди?

— Ладно, замнем. Иди к этому гаду.

Лорд Эмсворт ушел. За ним на должном расстоянии следовал верный Бидж, а Галли глядел им вслед задумчивым взором.

— Смотрите-ка! — сказал он. — Сколько я знаю Биджа? Восемнадцать лет, а то и все девятнадцать. В общем, лет с сорока, чуть ли не с детства. И только сегодня мне открылось, что имя ему — Себастьян. Это было и с Рожей Биффеном. Наверное, вы его не встречали? Еще недавно он жил тут, рядом, но уехал до вашего приезда. В старое доброе время он подписывался Джордж Дж. Биффен, и только через много лет, когда мы ужинали у Романо, он утратил сдержанность под влиянием crème de menthe[2] и старого бренди (он смешивал их опыта ради). Тогда он и открыл, что второе «Дж» означает…

— Галли, — сказала Пенни, довольно давно выводившая по дерну вензеля носком туфельки, — вы не одолжите мне две тысячи фунтов?

4

Никому еще не удавалось ошеломить достопочтенного Галахада. Няни, бонны, гувернантки, учителя (домашние и школьные), профессора, шулеры, букмекеры, продавцы заливных угрей и столичные полисмены стремились к этому лет пятьдесят — и терпели поражение. Клуб «Пеликан» знал и повторял, что превратности судьбы не отнимут у Галли Трипвуда спокойной беспечности, которой обладает, к примеру, свинья на льду. Однако сейчас он так дернулся, что монокль упал, как падало обычно пенсне у брата его, Кларенса.

— Две тысячи? — переспросил он, не веря своим ушам.

— Они мне очень нужны.

Галли вздохнул и погладил ее маленькую ручку.

— Дитя мое, я — нищий, я — младший сын. Здесь, в Англии, все получает старший, а прочие подбирают крошки с его стола. Дать вам две тысячи не легче, чем балансировать этой свиньей.

— Ну хорошо. Я думала, у вас есть. Забудем об этом.

Галли глядел на нее, размышляя о том, может ли она думать, что человек, прославленный своим любопытством, так это и оставит. Он, Галахад Трипвуд, хотел бы получать по фунту, нет — по шиллингу за всякий раз, когда ему скажут: «Не твое дело!»

— Неужели, — спросил он наконец, — вы так и не объясните?

— Не знаю. Смотря по тому, умеете ли вы хранить тайну.

— Конечно, умею! Да если б я открыл все, что мне рассказали, мир пошатнулся бы, вся цивилизация! Не бойтесь, рассказывайте.

— Да, так будет легче. Правда, тяжело молчать?

— Мерзко и гнусно. Ну, ну! Что за две тысячи фунтов? На что вам они?

— Не совсем мне… Ах, Галли, я влюбилась!

— Вот оно что!

— Чему тут удивляться? Все влюбляются.

— Бывает, бывает.

— Ну, и я влюбилась в Джерри.

— В какого именно?

— В Джерри Вейла.

— В жизни своей не слышал!

— Что ж, и он не слышал о вас.

Галли пришел в негодование.

— То есть как не слышал? Слышал. Англия звенит моей славой уже лет тридцать. Если бы вы не были янки, вы бы знали меня как миленькая и относились ко мне с должным почтением. Хорошо, вернемся к Джерри. Судя по вашей просьбе, он не очень богат. Как говорится, плохая партия, бедный воздыхатель?

— Не такой он бедный. Зарабатывает.

— Чем?

— Пишет книги.

— О господи! Конечно, и писателя создал Бог…

— Он пишет про всякие ужасы. Но вы же помните поговорку: «Преступление не окупается»?

— А ваш отец-миллионер?

— Если я ему напишу, он меня тут же отвезет в Америку, а там — пошлет к тете, в Огайо.

— Суровый отец? Я думал, это отменили в прошлом веке.

— Да, но ему не сказали. Да и вообще, Джерри гордый, он не станет жить на чужие деньги.

— Ничего, переучите!

— Нет, я его за это люблю. Видели бы вы, сколько мерзавцев охотится за моим приданым! Как хорошо встретить джентльмена. Он — истинный рыцарь, Галли, таких просто нет. Ему бы две тысячи фунтов…

— Зачем? Он любит фунты или есть другая причина?

— Один его друг, врач, хочет основать курорт. Вы слышали о Малдуне?[3]

— Конечно. Я бывал у вас в Америке.

— Вот примерно такой, только…

— Пошикарней?

— Ну, скажем, поизящней, это же в Англии. Для усталых лордов и обессиленных миллионеров. Плата — огромная. Такой курорт уже есть в Уэльсе, они просто гребут деньги. А этот — еще и удобней, он в Сассексе или в Сарри, ближе к Лондону. Джерри находит две тысячи фунтов и становится младшим партнером. Друг щупает пульс, прописывает диету, а Джерри играет с ними в гольф, ездит верхом, вообще — развлекает их. Ему это нравится, и выйдет у него прекрасно. Мало того — он сможет писать свою Книгу.

— Он пишет Книгу?

— Пока что нет, ему некогда. Но у него все в голове. Ему бы несколько часов в день посидеть спокойно, и он такое напишет… Почему вы похожи на лягушачье чучело?

— Вы хотите сказать, на роденовского «Мыслителя»? Потому что я гадаю, как вы с ним познакомились. Конни встретила вас в порту и повезла сюда.

— Подумайте, Галли. Ну, ну!

— Нет, не понимаю!

— Да на пароходе. Джерри очень умный. Он решил изучить американский рынок и побывал в Америке.

— А как изучают рынок?

— Наверное… ну, изучают.

— А, вон что! Изучают.

— Именно. Он изучил и поплыл домой.

— И, естественно, встретил вас?

— Да. На второй день. Мы больше не разлучались. Какая луна!

— Там есть луна?

— А то как же!

Галли почесал подбородок, снял монокль и тщательно его протер.

— Прямо не знаю, что и сказать. Да. Удивили вы седого друга… Значит, вы влюблены?

— Рассказать еще раз?

— Но вы же недавно знакомы!

— Ну и что?

— Так, размышляю… Не мне говорить о благоразумии. Сам я хотел жениться на певичке в розовом трико. Однако…

— Да?

— Я бы на вашем месте был осторожен. Разные бывают люди. Одно дело — пароход, луна, другое — жизнь. На суше, среди всяких блондинок, человек меняется.

— Галли, мне противно вас слушать.

— Простите. А все ж надо намекнуть — суровая реальность, то да се.

— Если бы я узнала, что Джерри — плохой, я бы бросила его, Доналдсоны горды.

— Еще бы!

— Но он хороший. Он просто тюпочка. Это же очень хорошо!

— Куда уж лучше!

— Ну вот!

Императрица жалобно захрюкала — картошка, источник калорий, откатилась за изгородь. Галли учтиво ее вернул, и благородная свинья хрюкнула благодарно.

— Если он тюпочка, дело плохо. Нелегко расстаться с таким сокровищем! Вы — здесь, он — в Лондоне. Томитесь, а?

— Томилась, до сегодняшнего дня.

— Почему это?

— Сквозь тучи пробился свет. Леди Констанс едет завтра на примерку. Нас повезет лорд Воспер.

— Как он вам?

— Ничего, нравится.

— Вы ему тоже нравитесь.

— Да, я заметила.

— Красивый такой.

— Ничего, красивый. Да, так вот, мы едем в Лондон, и я обедаю с Джерри.

Галли приятно поразил этот детский оптимизм.

— Под надзором Конни? Ничего не выйдет!

— Выйдет, выйдет. Понимаете, у папы есть в Лондоне старый друг. Папа мне не простит, если я к нему не зайду. К ней, это дама. Вот мы и пойдем обедать.

— И с Джерри?

— Между нами говоря, ее нет. Я — как поэт у Шекспира, дала небытию и дом, и имя[4]. Вы видели «Как важно быть серьезным»?

— Не отвлекайтесь.

— Я и не отвлекаюсь. Помните Бенбери? Герой его выдумал. Вот, а у нас — его мама, миссис Бенбери. Немного такта — и все устроится. Ну, я пошла. Надо написать Джерри.

— Вы же его завтра увидите!

— Нет, правда, Галли, вы плохо знаете жизнь! Письмо я прочитаю за столиком, а он прочитает мне свое, он его сейчас и пишет. Утром я послала телеграмму, что остановлюсь у леди Гарленд. Если вы помните, это — ваша сестра Дора. Встретимся мы с ним в «Савое», ровно в восемь.

И Пенни убежала легкой поступью любви, а Галли, чья молодость прошла среди менее предприимчивых девиц (если не считать танцовщиц или барменш), погрузился в размышления о современных нравах. Бесспорно, думал он, нынешняя девица умеет решать свои проблемы, тем более если она духовно сформировалась в Северной Америке.

Придя к выводу, что благоразумные советы седых друзей не годятся там, где действует младшая дочь Доналдсона, Галахад стал смотреть на свинью, когда сзади раздалось блеяние. Он обернулся. Лорд Эмсворт напоминал умирающую утку; и брат его понял, что с ним что-то случилось.

5

Он не ошибся. Глядя на него, Галахад вспомнил Рожу Биффена, который приклеил ассирийскую бороду, чтобы спастись от букмекеров, а она упала. Такой самый вид.

— Ну, Кларенс, — воскликнул он, — ты прямо из русского романа! Что случилось? Что ты сделал с Парслоу? Гадаешь, куда деть тело?

Лорд Эмсворт обрел дар речи.

— Галахад, — начал он, — не знаю, как тебе и сказать. Во-первых, — лорд Эмсворт повис на перильцах, как мокрый носок, — этот Парслоу истинный мерзавец.

— Ничего нового. И что же?

— Не перебивай!..

— Ты говори, в чем дело. Значит, так: ты пошел к безнравственному баронету. Входишь в замок, он сидит босой. Холодно на него взглянув, ты сухо спросил: «Чему обязан честью?», а он, шевеля пальцами ног, ответил… Чему ты обязан? Что он ответил?

Лорд Эмсворт немного успокоился, словно черпал силы из созерцания весомой красоты.

— Галахад, — спросил он, — у тебя бывают предчувствия?

— Не юли, Кларенс.

— Я не юлю. Я рассказываю. Когда я вошел, мне что-то подсказало: он принес дурную весть. Он был какой-то зловещий. Знаешь, я не ошибся. Он говорит: «Добрый день, Эмсворт», а сам вынимает из кармана фотографию.

— Чью?

Бросив для подкрепления сил еще один взгляд на Императрицу, подступившую к 54000-й калории, лорд Эмсворт проговорил, понизив голос:

— Огромной свиньи, Галахад! И еще говорит: «Прошу! Победительница будущей выставки». Прямо так и сказал.

Галли его не понял. Ему показалось, что старший брат говорит загадками.

— Это была фотография Красы Матчингема? — уточнил он.

— Нет, нет, нет. Что ты, что ты. Она в два раза больше. Новая. Только что привез из Кента. Зовут Королева. Галахад, — голос девятого графа задрожал от страданий, — Императрице будет очень трудно победить.

— Неужели та свинья толще? — удивился Галли, бросая искоса взгляд на свинью свиней.

Лорд Эмсворт был неприятно поражен.

— Я бы не сказал. Нет, нет, не сказал бы. Но разница — в каких-то унциях. Соревноваться теперь труднее.

Галли присвистнул. Кроме любви к брату, в дело входили и финансовые соображения — как и Бидж, он поставил на Императрицу.

— Вот почему Бинстед ходил такой гордый! А можно прикупать свиней? Я думал, надо растить своих собственных, какие есть.

— Неписаный закон был всегда, а правила нет. Никому и в голову не приходила такая низость! Прямо поразительно!..

— Чудовищно, — согласился Галли.

— А ужасней всего, что ее готовит к борьбе эта Моника.

Галли стал суровым. Увидев его, продавец заливных угрей бежал бы со всеми угрями, словно от грозы.

— Долой Монику! — сказал он.

Лорд Эмсворт заморгал.

— Конни…

— Долой Конни! Нам не до ее прихотей. С ней управлюсь я. Кроме того, я предупрежу Парслоу, что мы таких штук не потерпим. Не забывай, Кларенс, он на этом не остановится. Если его не предупредить, он не оставит камня на камне, только бы унизить Императрицу.

— Господи!

— Да. Но ты не волнуйся. Я владею ситуацией. Главное — вдохнуть страх Божий в Конни. Где она? Отравляет нервы чаем? Ничего, я с ней поговорю, как строгий дядюшка!

— Галахад, — сказал лорд Эмсворт, глубоко вздохнув, — ты мне очень помогаешь!

— Стараюсь, Кларенс, стараюсь, — откликнулся Галли, установил покрепче монокль и, дыша решительностью, направился к замку. Лорд Эмсворт восторженно глядел ему вслед, не понимая, как может так держаться человек, который сейчас увидит Конни.

Что ж, Галахад — это Галахад.

Глава II

1

А в замке, кое-как обувшись, сэр Грегори стоял у окна и глядел в парк.

Если вам нравятся тонкие, извилистые баронеты, вы не оцените сэра Грегори. То был высокий и толстый человек за сорок, похожий на тех вельмож, которые так расцвели во времена принца-регента (1811–1820). Как и Бидж, он утратил стройность, но вы могли бы сделать из него не двух вполне солидных дворецких, а двух солидных аристократов; утратил же он ее потому, что получил наследство и замок, которых у него не было в те дни, когда он слонялся по Лондону без гроша в кармане.

Если вы неравнодушны к яствам и винам, то, получив после тощих лет[5] много денег и обширный погреб, вы станете лицом к лицу с тяжкими соблазнами. В земле, текущей молоком и медом[6], естественно сесть поудобней и есть, пока не лопнешь. Так и случилось с сэром Грегори. Лишь железная воля спасла бы его от излишнего веса, а железной воли у него не было. День ото дня, долю кляня, он становился все то-о-ол-ще.

Терраса за окном сверкала в солнечном свете, но у балюстрады была тень от раскидистого дерева, а в этой тени — стол, накрытый к чаю. За ним сидела леди Констанс Кибл, читая письмо. Сэру Грегори захотелось выйти к ней. После такого пути чашка чаю не помешала бы.

Когда он вышел на террасу, слегка ковыляя, ибо натер ногу, всякий подумал бы, что он размышляет о чае; но это было не так. Недели две назад он обручился и размышлял о своей невесте Глории Солт. Если кто-нибудь умилится, мы заметим, что мысли его были горьки. Он едва ли не жалел, что, сраженный ее сверкающей красотой, произнес: «Вот что, как вы насчет, а?» Мы бы не сказали, что за эти дни он прозрел, но кое-какие стороны ее характера заметно охладили его чувства.

Завидев его, леди Констанс опустила одно из писем, которые пришли к ней с дневной почтой, и приветливо улыбнулась. В отличие от своих братьев, Кларенса и Галахада, она любила сэра Грегори.

— Как я рада вас видеть! — сказала она. — Что-то я не слышала машины.

Сэр Грегори объяснил, что пришел пешком, и леди Констанс удивилась.

— Боже мой! Вы очень устали?

— Отдохнул бы, ничего не скажу. Натер ногу, там пузырь.

— Ах, господи! Приедете домой, проткните.

— Хорошо.

— Раскаленной иглой.

— Спасибо.

— Только не булавкой! А пока — выпейте чаю. Пончик?

Сэр Грегори посмотрел на пончик странным, печальным взглядом и положил его на блюдо. Леди Констанс снова взяла письмо.

— От Глории, — сообщила она.

— А! — сдержанно отозвался сэр Грегори.

— Послезавтра она сюда заедет. С секретарем все улажено.

— Э?

— Для Кларенса. Помните, вы собирались позвонить ей, чтобы она подыскала ему секретаря?

— О! Значит, подыскала? Прекрасно.

Если бы с ними был лорд Эмсворт, он бы этого не сказал. Конни вечно приманивала в замок жутких людей в очках, истинное мучение, но сейчас их давно не было, и он надеялся, что опасность миновала.

— Она его знает. Самый подходящий человек.

И это бы сразило несчастного графа, который именно и не хотел, чтобы им управляли подходящие люди.

— Кларенс такой беспомощный, за ним надо присматривать. Как мило, что Глория это вспомнила. Прелестная девушка!

— А? — снова сказал сэр Грегори с прежней сдержанностью.

— Такая спортивная, такая цельная. Я просто восхищаюсь. Как эти теннисные соревнования?

Сэр Грегори молчал. Он смотрел на пончик, тяжело вздыхая. Проследив за его взглядом, леди Констанс обратилась в удивленную хозяйку.

— Вы ничего не едите! Вам не нравятся пончики?

Звук, который вырвался из самых глубин баронета, нельзя назвать вздохом. То был стон, примерно такой, какой издает на костре индеец.

— Нравятся, — глубоким, дрожащим голосом сказал он. — Глория не разрешает.

— Глория? Не понимаю!..

Как спартанский мальчик с лисой, сэр Грегори скрывал свою боль от мира, опасаясь насмешек. Изнурять себя в угоду женской прихоти и впрямь смешно. Но сейчас он больше не мог — он просто бы лопнул, если бы не доверился доброму другу.

— Глория, — сказал он, — считает, что я толстый. Если я не похудею, она расторгнет помолвку. Она говорит, что не будет стоять у алтаря с таким… ну, в общем, с полным человеком. Вы же знаете этих спортивных девушек! Им подавай тренированных. Очень глупо. Я ей говорю: «Да что вы, я же не спортсмен!» — и все впустую. Пока я похож на воздушный шар — это ее слова, — она за меня не выйдет. Посмеяться она любит, но всему есть предел. Так и сказала.

— О господи!

Изливать душу приятно. Сэру Грегори стало легче. Хозяйка в ужасе смотрела на него, как бы приговаривая: «Ах!» или «О!», и на него снизошла та легкость речи, которая так помогла Отелло в похожей ситуации.

— Ни масла, — продолжал он, — ни сахара, ни хлеба, ни супа, ни соуса, ни спиртного, что там — картошку есть нельзя. Это не все. Она составила список ужасных упражнений. Утром — быстро встать. Глубоко вдохнуть. Коснуться ножных пальцев. Легкий завтрак. Прогулка. Легкий полдник. Опять прогулка — сейчас я ее и совершаю, ногу натер… Зачем вас утомлять? — спохватился сэр Грегори, собрав все свое мужество. — Да, я в аду, что поделаешь… Нет, нет, вторую чашку нельзя!

Тяжело поднявшись, он заковылял по террасе, вспоминая о новой свинье. Какая ирония судьбы! — думал он; ему надо худеть, ей — толстеть. Почему у свиней — один закон, у людей — другой?

Так шел он и размышлял, радуясь тому, что теперь идти не в гору, а под гору, когда услышал властный, звонкий оклик и, обернувшись, увидел Галли Трипвуда.

2

Галли был серьезен и суров.

— Минутку, Парслоу! — сказал он.

Сэр Грегори выпрямился во все свои шесть футов с лишним. Даже в буйные дни прошлого он не любил Галли Трипвуда, а более поздний опыт никак не способствовал прекрасной дружбе.

— Мне не о чем с вами говорить, — ответил он. Из монокля вырвалось пламя.

— Ах, не о чем? А мне есть о чем. Именно такие, как вы, довели до ручки и Содом с Гоморрой, и Римскую империю. Что это за штуки с новой свиньей?

— В чем дело?

— Кларенс говорит, вы ее привезли из Кента.

— Ну и что?

— Это нечестно.

— Это законно. Покажите мне, где это запретили.

— Есть кое-что повыше закона, юный Парслоу. Есть нравственность.

— Что?

— Так я и думал, не слышали. Хорошо, замнем. Значит, вы хотите послать вашу Королеву на выставку?

— Уже записал.

— Понятно, понятно… А теперь ваш утлый разум измышляет козни. Готовы на подлость, как в былые дни.

— О чем вы говорите?

— Вот как, о чем? — Галли горько и коротко засмеялся. — Не могли бы вы, Парслоу, припомнить один вечер на Госситер-стрит? Мы были молоды, и, по глупости, я согласился, чтобы мой пес Кнут вступил в бой с вашим Банджо. Когда все было готово, пошли за Кнутом — и что же? Он спал в углу, набитый едой, как олдермен. Я звал его и свистал — «Кнут! Кнутик!» — но нет. Никакого ответа. А почему? Потому что вы отозвали его в сторонку и накормили бифштексами выше уровня моря.

— Ничего подобного!

— Доказать я не могу, но знаю точно. Я его понюхал. Одно слово — небольшой ресторан в летнюю ночь. Приговор истории ясен. Кому же еще, как не вам? Вы шли на все ради своих низких целей, шли — и сейчас идете. Вот мы стоим, а вы думаете: «Как мне устранить Императрицу?» Да, да, так и думаете! Помню, я сказал Кларенсу: «Кларенс, я знаю этого Парслоу лет тридцать и торжественно заявляю, что, если бы его бабушка собиралась участвовать в соревнованиях по классу жирных свиней, но не под его флагом, он бы не колеблясь подмешал ей в корм что угодно». Что ж, разрешите напомнить: в игре участвуют двое. Вы травите нашу свинью — мы травим вашу. На одну отравленную картофелину для Императрицы мы ответим шестью для Королевы. Доброго пути, юный Парслоу. — И Галли пошел к замку.

Сэр Грегори, хватавший ртом воздух, обрел дар речи.

— Эй!

— Да?

— Вернитесь!

— Кто, я? Абсолютно незачем, дорогой мой, — отвечал Галли, продвигаясь к террасе.

Увидев его, леди Констанс подняла от чашки свой аристократический нос.

— А, это ты? — сказала она, ничуть не скрывая, что по-прежнему видит в этом брате пятно на их гербе. — Я думала, это сэр Грегори. Ты его видел?

— Парслоу? Да. Отковылял к себе.

— Что значит «отковылял»?

— Ну, отковылял.

— Вероятно, ты хочешь сказать, что сэр Грегори хромает? Он натер ногу. Мне надо с ним поговорить. Что ж, позвоню. Хочешь чаю?

— Не пью, спасибо.

— Чего же ты тогда хочешь?

— Поговорить с тобой, Констанс. Серьезно поговорить об этой твоей Монике. Нечего сказать, навязала Кларенсу какую-то хоккеистку! Мы с ним потолковали и пришли к выводу, что ее придется уволить. Самое время взять за сиденье штанов и выбросить во тьму внешнюю. Да просто быть не может, чтобы ты решилась предстать перед судом истории как женщина, ради всяких Моник помешавшая Императрице достичь небывалого триумфа. Подумай сама, третий раз — премия на этой выставке! Тут нужен свинарь из свинарей, высочайшее искусство. Не спорь. Я сказал.

3

Неприятно, когда тебя пугают. У Джерри Вейла есть сцена, где к герою посреди улицы подходит некий субъект и шипит ему в ухо: «Эй, вы! Сматывайтесь, а то хуже будет», а герой выводит из этого, что Луи Черный Ус со своей шайкой прознал про его разыскания, связанные с убийством человека в зеленой шляпе, и, при всем своем мужестве, пугается, точнее — «по его спинному хребту пробежал холодок страха».

Именно это случилось со спинным хребтом сэра Грегори. Встреча с Галли его потрясла. Да, тот говорил лишь об ответных мерах, первым он не начнет, но несчастный баронет был не так прост. «Ответные меры, ха-ха-ха!» — думал он, прекрасно зная, что Галли Трипвуд не станет дожидаться противника.

Вернувшись домой, сэр Грегори сел в кресло и разулся, а потом позвонил и попросил дворецкого вызвать к нему Джорджа Сирила Бурбона. Через некоторое время в комнату вплыл нелегкий запах, а за ним и свинарь.

Джордж Сирил был тощ, высок, рыж, а главное — косоглаз; и мы поймем сэра Грегори, который не смотрел на него.

Но что такое красота? Правильно, суета сует. Ко всему прочему, Джорджу Сирилу перебили нос во время политической дискуссии; но когда нанимаешь свинаря, не это важно. То, чего Бурбон не знал о свиньях, уместилось бы на открытке от Моди Монтроз.

Напряженно и нервно сэр Грегори пересказал беседу с Галли, немного выделив отравленную картошку, а свинарь выслушал его с благородной важностью.

— Вот, — закончил сэр Грегори. — Что будем делать?

Джордж Сирил любил иногда прибегнуть к правильной речи.

— Собственно говоря, сэр, — сказал он, — этот… обдурит нас в два счета.

Вероятно, тут бы надо заметить: «Осторожней в выражениях!», но существительное показалось баронету исключительно точным. В мыслях он заходил и дальше — да…, но еще и ***, и даже!!!

— Я и сам так думаю, — согласился он. — Остается одно, Бурбон, — крайняя осторожность.

— Ясно, сэр.

— Ни минуты отдыха!

— То-то и оно, сэр. Гунны у ворот.

— Кто?

— Гунны, сэр. У ворот, — отвечал Джордж Сирил, ходивший когда-то в воскресную школу. — Или мидяне. Те рыщут.

Сэр Грегори это обдумал.

— Так. Понятно. Мидяне, вы говорите?

— Да, сэр. Мидяне. Орды мидян, сэр. Круши их, гони из святой земли!

— Ага, ага. Я как раз хотел предложить. Есть у вас ружье?

— Нету, сэр.

— Я вам дам. Не расставайтесь с ним, а в случае чего… Нет, убивать никого не надо. Увидите ночью… я не называю имен… — что вам мешает выстрелить ему в зад?

— Ничего не мешает, сэр, — добродушно согласился Джордж Сирил.

— Сам напросился, в конце концов.

— То-то и оно, сэр. Из двух стволов сразу.

Беседа шла так успешно, сеньор и вассал были так едины, что внезапная мысль посетила его, и он ее выразил, как может выразить человек, которого невеста посадила на диету. Страдать легче вдвоем.

— Да, — сказал он, — и еще одно. С этой минуты — никаких напитков.

— Сэр!

— Вы не расслышали? Никаких кабаков, никаких пьянок. Держите себя в руках.

Джордж Сирил Бурбон дернулся, как устрица, проглотившая дверную ручку.

— Напитки — это не пиво?

— Почему же?

— Значит, пива не пить?

— Да.

— Пива?

— Ни капли.

Джордж Сирил Бурбон открыл рот, словно сейчас изрыгнет пламя обличений; но закрыл его.

— Хорошо, сэр, — кротко ответил он.

Сэр Грегори остро на него посмотрел.

— Да, — сказал он, — я знаю, о чем вы думаете. Вы думаете о том, что сумеете от меня ускользнуть. Нет, не сумеете. Я строго-настрого прикажу владельцам местных кабачков не обслуживать вас. Одного я не понимаю, — продолжал он, — почему вас всех тянет выпить. Вот я — в рот не беру. Хорошо, идите.

Печально и с укором поглядев на хозяина, обездоленный Бурбон вышел, а за ним — и свиной запах (не весь). Через несколько минут позвонила леди Констанс.

— Матчингем, восемь тридцать?

— Да.

— Сэр Грегори?

— Да.

— Вы дома?

— Да.

— Нога болит?

— Да.

— Я вам сказала, чтобы прокололи?

— Да.

— Иголкой. Не булавкой. Видимо, они медные, хотя вообще и не скажешь. Но я звоню не поэтому. Понимаете, Глория… Понимаете, этот режим… Понимаете, упражнения…

Сэр Грегори ответил, что понимает.

— Это вредно в ваши годы.

Сэр Грегори собирался спросить, на что она намекает, но не успел. Как многих женщин, говорящих по телефону, леди Констанс не мог перебить никто.

— Думать больно, как вы все это терпите. В ваши годы нужно много есть, а то заболеете. Один наш родственник, из хемпширских Уилберфорсов, делал утром гимнастику, трогал эти пальцы, и — пожалуйста, приступ. Не знаю, как я забыла, — во вчерашней газете есть реклама нового средства. Вы не слышали? Врачи рекомендуют, такие пилюльки, сбавляют вес. Называются «Грация». Да, Руперт Уилберфорс, троюродный брат или четвероюродный, жена из девонширских Фэрбенксов. Немолодой человек, ваших лет примерно. Начал толстеть, понимаете, а какой-то друг уговорил его трогать эти пальцы. Пятьдесят раз. На третье утро — завтрак, а его нет и нет. Пошли к нему, он лежит на ковре и страшно стонет. Сердце зацепилось за печень. Значит, «Грация». Есть в маленьких склянках, есть — в больших. Попробуйте, очень вас прошу. Я видела эти склянки у Булстрода, в Маркет-Бландинге. Такое совпадение, тоже вчера. Как это часто бывает! Вы не заметили? То есть что-нибудь увидишь — и сразу опять увидишь. О, Кларенс! Это я Кларенсу, сэр Грегори. Он как раз вошел, что-то блеет. Что тебе нужно, Кларенс? Что-что? Телефон, сэр Грегори, я прощаюсь. До свиданья. Значит, «Грация». Не забудете? Лучше купите большую. Это экономней.

Оторвав трубку от измученного уха, сэр Грегори повесил ее. Когда тишина, словно компресс, подлечила увечья, он стал думать о том, как ужасны женщины, особенно — у телефона. По-видимому, он действует на них как наркотик. Возьмем, к примеру, Конни Кибл. Приятная, разумная женщина, вполне прилично разговаривает, но пусти ее к телефону — гыр-гыр-гыр, гыр-гыр-гыр, и все зря.

Однако он тут же подумал: так ли бессмысленна была ее речь? Почти все мужчины в таких ситуациях разрешают себе отвлечься, но подсознание что-то впитало. Из его глубин всплыло слово «Грация», а там — и занимательные вести об этом снадобье.

Сэр Грегори не додумался до того, чтобы обойти диету; но сейчас такой выход все больше нравился ему. Подумать только: сидишь, принимаешь эту «Грацию» и ешь, что хочешь!

Однако, прежде чем ее принять, ее надо иметь, а чувствительному сэру Грегори не хотелось идти в аптеку. Он боялся удивленного взгляда и подавленного (а то и не подавленного) смешка.

Что же делать?

— Ха! — воскликнул сэр Грегори во внезапном озарении; и вызвал Бинстеда.

О дворецком мы уже слышали — именно он воспламенил посетителей «Герба», предложив пять против одного, когда речь зашла о свиньях. Мы слышали о нем, и тем интересней будет его увидеть.

Однако, взглянув на него, мы разочаруемся. Бинстед был из тех незрелых, но дерзких людей, которые, в сущности, и не дворецкие, а увенчанные славой лакеи. Размеренную величавость Биджа он заменял прытью и наглостью. Если мы скажем, что он нередко перекидывался в карты с Джорджем Сирилом, мало того — позволял таким отбросам называть себя «Бинс», вам станет ясно все.

— Сэр? — сказал этот дерзкий выскочка.

Хозяин его покашлял. Даже сейчас ему было нелегко.

— Э, Бинстед… — начал он. — Вы слышали про «Грацию»?

— Нет, сэр.

— Такое лекарство. Врачи рекомендуют. Моя троюродная сестра… из хемпширских Уилберфорсов… просила ей купить. Позвоните Булстроду, закажите полдюжины банок.

— Слушаюсь, сэр.

— Больших, — прибавил сэр Грегори.

4

Достопочтенный Галахад Трипвуд был озабочен, вставая из-за чайного стола, и не повеселел, когда шел по коридору к комнате Биджа. Борьба воль кончилась вничью. Если говорить с сестрой, как строгий дядюшка, всегда может случиться, что она заговорит, как строгая тетушка. Так и случилось, а потому Галли решил потолковать с самым умным из дворецких Шропшира.

Однако он нашел только Пенни. Написав письмо, она пошла к своему лучшему другу. Младшая дочь Доналдсона Собачья Радость сразу по приезде нашла родственную душу в Себастьяне Бидже.

Поджидая его, она пыталась подружиться со снегирем, который жил в клетке, на столе. Пока что это ей не удалось.

— А, Галли! — сказала она. — Что говорят снегирям?

— «Здравствуй, снегирь», должно быть.

— Нет, чтобы он засвиристел.

— Чего не знаю, того не знаю. Но мне не до снегирей, хоть бы они и свиристели. Где Бидж?

— Уехал на станцию. Шофер его подвез.

— А, тьфу! Что ему там нужно?

— Почему вы сердитесь? Имеет он право развлечься!

— Нет, он на посту.

— А что такое?

— Свинья.

— При чем тут свинья?

— Да, вы же не слышали. Ушли писать это ваше письмо… Дейлу? Хейлу? Гейлу?

— Вейлу!

— Вот именно.

— Из ломширских[7] Вейлов. Для вас он Джерри. Так что же?

— Явился Кларенс, разбитый, как шхуна «Геспер»[8]. Он только что беседовал с этим извергом.

— Каким еще извергом?

— С сэром Грегори.

— А, который ходит босой! Кто он, кстати?

— Неужели вы не знаете?

— Я иностранка.

— Лучше я начну с начала.

— Пожалуйста.

Рассказывал Галли хорошо и подробно. Когда он дошел до Королевы и начал повесть о том, как, словно партизаны, будут они защищать не только упования лорда Эмсворта, но и денежные интересы Биджа, Пенни возмутилась:

— Ничего себе фрукт, этот Парслоу.

— Фрукт и овощ. Всегда таким был. Напомните, чтобы я вам рассказал про мою собаку Кнута. Но это еще не самое худшее. Вы знаете Монику?

— Простите?

— Гуляя по садам и угодьям, не встречали ли вы девицу в штанах, похожую на боксера? Моника Симмонс. Кларенс доверил ей высокую честь, уход за Императрицей. До недавней поры этим занимался гномовидный, но умелый тип по фамилии Потт. Однако он выиграл в спортивную лотерею и ушел в отставку, а моя сестра Конни заставила Кларенса взять эту Монику. Когда появилась свинья Королева, мы решили, что нельзя вручать судьбу Императрицы какой-то дилетантке. Кларенс боится говорить с Конни, пошел я.

— И что же?

— Ничего. Уперлась, замкнула слух — одно слово, глухой аспид[9].

— Почему?

— А потому, что Конни держит эту Монику, чтобы кое-кому угодить.

— Не Парслоу?

— Именно Парслоу. Моника — его кузина.

— Ой!

— Иначе не скажешь, «ой!». Казалось бы, хватит того, что Парслоу плетет интриги. Но уж его кузина в нашей цитадели… Резидент врага кормит Императрицу! Дальше некуда, понимаете?

— Еще как!

— Кошмар какой-то.

— Страшный сон. Что же вы собираетесь делать?

— За этим я и пришел к Биджу. Посовещаемся. А вот и он!

Услышав тяжкую поступь любимых ног, снегирь засвиристел.

5

Однако Бидж, войдя, не стал вторить ему басом. Его округлое лицо скривилось от душевной боли. Поистине, именно такой же всадник, слабый[10], павший духом, смертельно бледный и т. п., во тьме ночной отдернул полог ложа царя Приама. Пенни очень испугалась. Жила она замкнуто и еще не видела дворецких во взвинченном состоянии.

— Бидж! — воскликнула она, искренне огорчаясь. — Что с вами? Ну, ну, расскажите!

— Бидж! — воскликнул и Галли. — Значит, вы слышали?

— Сэр?

— Что Моника — родственница Парслоу.

Лицо у Биджа дернулось вне программы.

— Сэра Грегори, мистер Галахад?

— А вы не знали?

— Даже не подозревал.

— Почему же вы пляшете свой скорбный танец?

Словно премьер-министр, объявляющий закрытое заседание, Бидж дрожащей рукой надел на клетку чехол из зеленой бязи.

— Мистер Галахад, просто боюсь сказать.

— Что именно?

— Не могу, боюсь.

— Валяйте, Бидж, — вмешалась Пенни. — Отложите свой припадок.

Бидж неверными шагами направился к шкафу.

— Простите, мистер Галахад, мне лучше немного выпить.

— И мне, — заметил Галли.

— Равно как и мне, — сказала Пенни. — Наливайте полнее, Бидж.

Бидж налил до самых краев все три бокала и до того пал духом, что выпил свой сразу, хотя обычно смаковал драгоценную влагу, сколько мог.

Портвейн сделал свое дело — дворецкий заговорил:

— Сэр… и вы, мисс…

— Еще один, — предложила Пенни.

— Спасибо, мисс. Выпейте и вы, мистер Галахад, а то вы очень испугаетесь.

— Один человек, Джерри Вейл, — снова вмешалась Пенни, — начинает так романы. До двадцатой страницы не поймешь, в чем дело. Называется «нагнать напряжения».

— Пейте, Бидж, и говорите. Ясно? Мне бы не хотелось дать вам в глаз.

— Хорошо, мистер Галахад.

Собрав все свои силы, дворецкий начал:

— Сейчас я был на станции, ездил за покупками. Может быть, вы заметили, что я немного потолстел. Сидячая жизнь…

— Бидж!

— Ничего, — еще раз вмешалась Пенни. — Метод Вейла. Нам же будет интересней. Ну, ну! Вы прекрасно рассказываете.

— Спасибо, мисс. Так вот, излишний вес немного беспокоил меня, а тут я увидел в газете рекламу нового средства.

Его рекомендуют самые лучшие врачи. Естественно, я решил зайти в аптеку и купить скляночку. Не совсем приятно, да, помощник Булстрода на меня посмотрел и хмыкнул, но я приготовился к испытаниям. Тот же помощник вручил мне склянку, предварительно обернув ее бумагой, и заклеил розовым сургучом.

— Бидж, я вас предупреждал!

— Спокойно, Галли. Ну и что тут такого?

Бидж снова дернулся.

— Простите за выражение, мисс, вы еще ни черта не знаете.

— Что ж, Бидж, обращаюсь в слух.

— Спасибо, мисс.

Бидж закрыл на секунду глаза, словно молил о силе.

— Не успел я заплатить и получить сдачу, как зазвонил телефон. Помощник взял трубку.

— А из нее выпало мертвое тело?

— Простите, мисс?

— Это вы простите. Цитирую Джерри Вейла. Сейчас на сцене — вы. Что случилось?

— Помощник сказал, если не ошибаюсь, «алло» и «да-да», из чего я вывел, что он беседует с представителем среднего класса, который иногда называют «мещанством». Повесив трубку, он обернулся ко мне и заметил: «Вот совпадение, мистер Бидж! Одно к одному, это Херберт Бинстед. А что ему нужно? Шесть бутылок «Грации». Больших, заметьте».

Теперь дернулся Галли, словно его укусил за ногу какой-нибудь баронет.

— Что?!

— Вот так, мистер Галахад.

— Бинстед заказал ваше средство?

— Да, мистер Галахад.

— Господи!

Пенни растерянно смотрела то на одного, то на другого.

— Ну и что? Может быть, он — самый лучший врач.

— Херберт Бинстед — дворецкий сэра Грегори, — могильным голосом проговорил Галли. — Если вы думаете, что он решил похудеть, пересмотрите свои взгляды. Он тощ, как селедка. Все ясно. Парслоу ему поручил передать эту «Грацию», скажем так, — сообщнице Симмонс, которая и высыпет ее в корм Императрице. Правильно, Бидж?

— Видимо, да, мистер Галахад. Я и сам так подумал.

Воцарилось то тяжкое молчание, которое воцаряется, когда хорошие люди видят, что пора перейти к делу, и не знают к какому.

Но Галахад Трипвуд долго бездействовать не мог. Разум, отточенный годами общения с членами клуба «Пеликан», не пребывает долго в растерянности.

— Что ж, — сказал Галли, — первый ход сделан. Обдумаем следующие.

— Какие? — спросила Пенни. — Наверное, надо следить за этой Моникой, но как? Не поселиться же там!

— Вот именно. Значит, надо нанять человека, который по роду занятий следит за преступниками. Вы слышали о сыскном бюро Дигби?

Бидж встрепенулся, оба подбородка задрожали.

— Моди, мистер Галахад?

— Она самая, миссис Дигби.

— Миссис Стаббз, сэр. Дигби — прежний владелец. Но…

— Да?

— Разве можно пригласить ее в замок? Она… такая…

— Насколько я помню, она — вылитая Мэй Уэст[11].

— Именно, сэр. Я об этом и говорю.

— Не понял, Бидж.

— Подумайте о леди Констанс, сэр. Понравится ли ей, что вы пригласили частного сыщика, который похож на кинозвезду?

— Я и не приглашу.

— Как же так, сэр? Вроде бы вы говорили…

— Когда к нам в замок гостья прибывает, и рыцари подъемный мост опустят, и слуги распахнут пред ней ворота… это не сыщица, а миссис Бенбери, давний друг вашего отца, Пенни. Конечно, вы ее не забыли?

Пенни восторженно охнула.

— Вы — гений, Галли!

— Приходится, когда всякие Парслоу ищут, кого бы пожрать. Кстати, Бидж, ни слова лорду Эмсворту. Мы не хотим его огорчить. Кроме того, мы не хотим, чтобы он все выдал за десять минут. Прекрасный человек мой брат, но плохой конспиратор. Вы меня поняли?

— Конечно, мистер Галахад.

— Еще бы!

— Молодец. Рисковать нельзя, слишком много поставлено на карту. Мой брат, да и вы сами, Бидж, зависите от Императрицы. Звоните ей немедленно.

— У нее есть телефон? — удивилась Пенни, хотя ждала многого от свиньи свиней. Галли нахмурился.

— Я имею в виду Моди Бидж Монтроз Дигби Стаббз Бенбери. Свяжитесь-ка с ней немедленно. Пусть берет зубную щетку, увеличительное стекло и едет.

— Хорошо, мистер Галахад.

— Подчеркните достоинства наших мест и заметьте к слову, что ждет ее не только любящий дядя, но и давний почитатель.

— Да, мистер Галахад.

— А я пока что сообщу леди Констанс, что по настоянию мисс Пенни пригласил к нам миссис Бенбери. Возражений я не предвижу, но, если они будут, я раздавлю сестру, как гусеницу.

— Вы давите гусениц? — заинтересовалась Пенни.

— Непрерывно, — отвечал Галли и вышел, а через несколько минут вернулся.

— Все в порядке, — сказал он. — Кивала, как овечка. По-видимому, Пенни, она очень уважает вашего отца за его неправедное богатство. Что ж, предварительные работы закончены, пора выпить портвейна. Как вы, Пенни?

— С превеликой охотой.

— Вы, Бидж?

— Спасибо, мистер Галахад. Капелька вина меня поддержит.

— Тогда — наливайте. А если вы подумаете при этом, что ни тучи, ни ветер, ни грозы, ни гром абсолютно ничего не могут, когда вы вручили свою судьбу Галахаду Трипвуду, вы не ошибетесь.

Глава III

1

Хотя в нашем двадцатом веке принято презирать технику со всеми ее штуками и трюками, сохраняющими время и силы, а вздыхать — по тем временам, когда жизнь была проще, в штуках и трюках тоже что-то есть.

Если бы Пенни Доналдсон была дочерью фараона и при этом захотела связаться с возлюбленным, ей бы пришлось исписать длинный папирус всякими зверюшками и послать его с нубийским невольником, а уж через сколько времени Джерри Вейл его получил бы, сказать нельзя, ибо невольники эти спешили лишь в тех случаях, когда за ними кто-нибудь бежал и колол их острой палочкой. В двадцатом же веке она послала телеграмму, и через два часа в скромной квартире на Баттерси-парк-роуд оказалась весть о том, что Пенни приедет завтра.

Внезапная радость действует на разных людей по-разному. Одни смеются и поют; другие скачут; третьи делают добро собакам. Джерри Вейл сел к столу и стал писать детектив о нью-йоркском сыщике, который пил виски, пленял женщин и имел дело с существами по имени Билли Бык, Орел Орло или Красотка Кэрри.

Через сутки, когда он его кончал — ибо детективные рассказы мыслей не требуют и пишутся быстро, — телефонный звонок прервал его посередине фразы.

В телефонных звонках всегда есть и вызов, и тайна. Она это, думаем мы, или какой-нибудь Эд, который, стремясь к Чарли, ошибся номером? Джерри любил поболтать с чужими людьми, но все же надеялся, что на сей раз это Пенни.

— Алло, — сказал он, на всякий случай — с чувством.

— Алло, Джерри. Это Глория.

— Хм?

— Глория Солт, кретин, — сказал женский голос.

Было время, когда сердце его подпрыгнуло бы при звуках этого имени. Когда-то Глорию и Джерри связывала нежная дружба, которая стала бы еще нежней, если бы прекрасная дама не обладала здравомыслием, удерживающим от союза с молодыми людьми, богатыми одним лишь очарованием. При всем различии между мисс Солт и мистером Доналдсоном, они одинаково относились к неимущим поклонникам.

Подобно Королеве фей в «Иоланте»[12], Глория здравым смыслом угасила золотой огонь любви. У Джерри от этого огня остались только угли, но дружба не угасла, и время от времени молодые люди играли в гольф или ходили в ресторан. Знаете, такие простые, приятельские отношения, без всяких этих сантиментов.

— Привет! — сердечно откликнулся Джерри. — Давно тебя не слышал. Что делаешь?

— То и се. Теннис там, гольф, бассейн, лошади… Вот, замуж выхожу.

Джерри это понравилось.

— Молодец, молодец. Люблю, когда люди остепеняются. Кто же он? Орел Орло?

— Прости?

— Ты прости. Оговорка. Я хотел сказать, лорд Воспер?

Глория Солт секунды две помолчала, потом заговорила неприятным, металлическим голосом:

— Нет уж, спасибо, не лорд Воспер. Я не выйду ни за какого Воспера ради умирающей бабушки. Если я окажусь с ним в церкви и священник спросит: «Ну как, Глория? Согласна?», я отвечу: «Ты что! На похороны — приду, а если ты говоришь о браке, то запомни, дорогой пастырь, что я охотней умру в болоте». За Орло Воспера! Ну, знаешь!

Джерри почуял трагедию. Почуял он и тайну. Как и весь их круг, он полагал, что свадьба этих двоих — дело времени. Орло и Глорию вечно «видели вместе» то в Каннах, то в Аскоте, то на каком-нибудь турнире. Слышать такое от Глории Солт было так же странно, как если бы Орест бранил Пилада или Макс — Морица[13].

— Вот тебе и на! А я думал…

— Возможно. Тем не менее дела обстоят именно так. Никакого Воспера я не знаю, а скоро выхожу за сэра Грегори Парслоу, Матчингем-холл, Матчингем, графство Шропшир.

— Что же случилось?

— Долго рассказывать. Увидимся — узнаешь. Кстати, увидимся сегодня, будем ужинать у Марио.

— Ужинать? Сегодня?

— Вот именно. Ты что, глохнешь от старости?

Джерри не глох, но растерялся, как растерялся бы на его месте самый заправский ягненок. Сегодня он ужинал с Пенни и считал минуты, изучал рубашки, выбирал белый галстук, заботился о том, чтобы башмаки и цилиндр блестели, как им положено, — словом, готовился к неожиданной встрече, думая о том, что будет сидеть в «Савое» с единственной на свете девушкой, смотреть ей в глаза, держать ее маленькую ручку. Как же не растеряться, если совсем другая девушка приглашает тебя к Марио?

— Нет, послушай, — сказал Джерри. — Сегодня я не могу. Давай завтра.

— Завтра я не могу. Уезжаю. Думаешь, я тебя позвала для удовольствия? Я помочь хочу. Ты мне как-то говорил, что тебе нужны две тысячи фунтов, чтобы основать сумасшедший дом. Так?

Джерри не назвал бы свой санаторий сумасшедшим домом, но сейчас было не до объяснений. Он охнул, комната перед ним медленно поплыла.

— Неужели ты…

— Да, я помогу тебе их раздобыть.

— Глория, ты просто чудо! О, женщина, ангел-хранитель![14] Да… Расскажи подробней.

— Вечером. По телефону все не расскажешь. Ровно в восемь — у Марио. А я пока что оденусь. Если не одеться, посадят на балкон, а я для этого слишком горда. Есть у тебя манишка и манжеты?

— Глория, постой…

— Все, пока, спешу. Надо тут встретиться, насчет ракетки.

Наблюдатель, проникший в квартиру двадцать три, увидел бы, как выглядит человек на распутье. Повесив трубку, Джерри Анструтер Вейл долго боролся с собой, совершенно не понимая, что же ему делать.

Мысль о том, чтобы не ужинать с Пенни, не держать ее маленькую ручку, не смотреть ей в глаза, была ему отвратительна. Но если Глория подскажет, как раздобыть эти две тысячи, не безумно ли упускать такой шанс?

Прошли века, прежде чем он решил, что это безумно, и, тяжко поднявшись, стал перелистывать телефонную книгу. Пенни сказала, что остановится у какой-то леди Гарленд, и она тут была, на букву «Г». Подошел, видимо, дворецкий.

— Вы не могли бы попросить мисс Доналдсон? — Дворецкий не мог. Пенни, по всей вероятности, ушла на пример. — На что? А, на примерку! Да, да, понятно. Вы не могли бы сказать, когда она будет? Не могли бы? Тогда не передадите ли ей, что мистер Вейл очень огорчен? Он никак не может с ней встретиться, важные дела.

— Дела, сэр?

— Именно. Важное деловое свидание.

— Хорошо, сэр.

Опустив трубку, Джерри сел в кресло, живо ощущая, как бесы рвут его душу в клочья раскаленными щипцами.

А на Гросвенор-сквер, где жила леди Дора, вдова сэра Эверарда Гарленда, сестра ее, леди Констанс, тоже не радовалась. Джерри позвонил как раз тогда, когда Риггз, дворецкий, принес им с лордом Воспером чай.

Ответы его ей не понравились. «Сэр», говорил дворецкий, указывая на то, что таинственный незнакомец — мужчина, а никто не мог узнать, что Пенни в Лондоне, кроме как от нее самой. Если же она ему сообщила, что же это такое?

— Что это такое, Риггз?

— Некий мистер Вейл, миледи. Не может встретиться с мисс Доналдсон.

«Воспитание» — не пустое слово. «Леди не выдают своих чувств», — говорила гувернантка; и максима эта вела леди Констанс через всю жизнь. Там, где невоспитанная женщина просто перевернулась бы, возможно — вскрикнув при этом: «А, черт!», настоящая леди едва заметно дрожит.

— Ах, вон что! Спасибо, Риггз.

Она взяла пирожок с вареньем, выпавший из ее пальцев, и съела его в забытьи. Открытие ошеломило ее. Итак, Пенелопа Доналдсон — отпетый мошенник, как выразился бы Галли, а если верить ему, это самый худший род мошенников. Леди Констанс с облегчением вспомнила, что завтра вечером они будут в Бландингском замке, далеко от всяких Вейлов, — и ощутила, какая это тихая заводь, какая обитель покоя. Чего там только нет! Дивный пейзаж, дух старины, а главное — ни единого Вейла на много миль вокруг.

2

Когда такие девушки, как Глория Солт, говорят, что оденутся к ужину, они употребляют слово «одеться» в самом глубоком и полном смысле, предуведомляя тех, кто окажется в salle à manger[15], чтобы они припасли темные очки. Джерри, поджидавший в вестибюле, просто оторопел, когда в восемь часов двадцать минут вращающиеся двери впустили блистательное видение. Поскольку он встречался с Глорией за завтраком (вторым) и на поле для гольфа, он не знал, как она сверкает за ужином.

Глория Солт была высокой, стройной и умопомрачительно модной. Хотя она прекрасно играла и в гольф, и в теннис, походила, она, скорей всего, на нильскую змейку. Мы бы поняли нервного джентльмена, если бы перед ужином он не знал, что ей предложить, аспида или коктейль.

И в том, и в другом случае он бы ошибся. Аспида она бы отклонила, как отклонила коктейль, предложенный Джерри.

— Никогда не пью. Не пойму, как вы все это пьете. Так я и сказала моему будущему повелителю: «Ни джина, ни виски». Кроме того, диета и упражнения. А то кажется, что я выхожу за двоих сразу.

— А он что?

— Юмор — признал, сатиру — не очень.

— Он толстый, да?

— Солидный.

Джерри умел приступить прямо к делу, но, если угощаешь леди, надо быть вежливым. Нельзя говорить о делах за семгой. Кроме того, ему хотелось узнать, что случилось, почему Глория поссорилась с Орло, лордом Воспером. Джерри знал его с детства, любил, а потому — огорчался.

— Не то что Оспа.

— Какая оспа?

— Это от Воспер. Я учился с ним в школе.

— Да? А ты его бил?

— Конечно, нет. Я любил его, как брата.

— Большая потеря, — заметила Глория. — Если бы Орло Воспера били по два раза в день, когда формировалась его личность, он бы не стал такой гнидой.

— Ты можешь назвать его гнидой?

— Назвала, прямо в лицо.

— Когда?

— На корте, и еще раз, когда мы входили в клуб. Да, и в раздевалке, уже без него. Там мужчины отдельно. Гнида из гнид, сказала я, абсолютный чемпион. И вернула кольцо.

— О, вы были помолвлены?

— Все ошибаются.

— Я ничего не видел в газетах.

— Мы собирались объявить перед турниром.

— Чем же он заслужил твою немилость?

— Сейчас расскажу. Мы играли смешанными парами. Да, я была немного не в форме, но это не причина после первого сета врываться на мою часть корта и играть за меня, словно я — старушка с артритом, которая научилась теннису на прошлой неделе, по почте. Играет и кричит: «Мяч, мяч!» А где же я? Сжалась в уголку? Шепчу ему: «Мой герой»? Нет уж, прости. Я ему сказала, чтобы немедленно убрался, а то мозги вышибу, если они у него есть. Он немного поутих, играл за себя, но всякий раз, как я промажу — разве можно не мазать после таких испытаний? — он поднимал брови и говорил: «Ах, ах». Когда все кончилось и мы проиграли со счетом два — шесть, три — шесть, он пожалел, что я ему не уступила. Вот тут я и взорвалась. Потом обручилась с Грегори Парслоу.

Джерри пощелкал языком, а когда Глория спросила, не подгоняет ли он лошадь таким неприятным звуком, ответил, что ее повесть очень огорчила его. Так оно и было. Никто не любит, когда его старые друзья ссорятся. Он привязался к Орло Восперу еще тогда, когда они метали друг в друга бумажные дротики, обмакнутые в чернила, а к Глории Солт испытывал ту нежность, с которой мы относимся к женщинам, не вышедшим за нас замуж.

— Оспа об этом слышал?

— Вероятно. Это было в «Тайме».

— Страдал, наверное.

— Надеюсь.

— Где он сейчас?

— Кто его знает. И ради бога, хватит о нем! Я думала, тебе интересно, что я хочу предложить. А ты ни о чем не спрашиваешь.

Джерри опять огорчился, теперь — оттого, что она превратно истолковала его благородную сдержанность.

— Мне интересно. Я не хотел тебя торопить. А то бы ты подумала, я из-за этого с тобой ужинаю.

— Из-за чего-то еще?

— Конечно.

— С виду не скажешь.

— Понимаешь, я собирался встретиться с… другим человеком. Пришлось отменить, неудобно как-то.

— Точнее, с девушкой.

Слово это не очень подходило к прекраснейшей из смертных, но Джерри перетерпел.

— Ну да.

Участливо глядя на него, Глория перегнулась через столик и погладила его по щеке.

— Прости, Джерри. Не знала. Значит, ты влюбился? Да, да, сама вижу, ты так таращишься. Когда же это случилось?

— Недавно. Я был в Нью-Йорке, а с ней мы плыли сюда.

— Когда вы поженитесь?

— Никогда, если я не раздобуду две тысячи.

— Вот как? А книги денег не приносят?

— Не так много.

— Ага… Прости, что я тебе помешала, но завтра я уезжаю в Шропшир. Буду гостить в Бландингском замке.

— В Бландингском замке?!

— Ты там бывал?

Джерри заколебался. Надо ли называть Пенни? Скорее нет, решил он. Чем меньше народу знает, тем лучше.

— Я о нем слышал, — сказал он. — Красивые места.

— Да, говорят. Совсем недалеко живет мой Грегори, мили две, так что будем с ним видеться. Наверное, потому леди Констанс меня и пригласила. Ладно, заучи слова «Бландингский замок», в них — вся суть. Подхожу к ней.

Официант принес ростбиф, и Глория отрезала себе прозрачный кусочек. Джерри взял два куска с картошкой, на что Глория заметила, что давняя любовь к этому гарниру сделала сэра Грегори таким, каков он сейчас, если о нем вообще можно говорить в единственном числе.

— На чем мы остановились? — спросила она, когда официант ушел.

— Ты подходила к самой сути.

— Правильно. Подходила. Ну, вот и суть, слушай получше, она тебе очень понравится.

Глория съела брюссельскую капустку, тем и хорошую, что от нее не потолстеешь, сколько ее ни ешь, а значит — не уподобишься сэру Грегори Парслоу.

— Не знаю, какая флора в этом замке, — сказала Глория. — Наверное, прекрасная, а фауна состоит, среди прочих, из Кларенса, девятого графа Эмсвортского, и сестры его, леди Констанс. Какие отношения у графа с моим женихом, я тоже не знаю, но с леди Констанс они друзья, так что, когда лорду Эмсворту понадобился новый секретарь, она спросила соседа. Он позвонил мне, справившись, конечно, не причинит ли мне это хлопот. «Что вы, мой повелитель! — сказала я. — Собственно, я знаю подходящего человека». Это ты, Джерри.

Ростбиф поплыл перед изумленным писателем.

— Ты не хочешь сказать?..

— Хочу и говорю: работа — твоя, бери ее. Сейчас ты гордо ответишь, что Вейлы не служат секретарями.

Джерри засмеялся. Какая гордость, когда можно проникнуть в замок, где живет Пенни, в парк, просто набитый всякими уголками, где они будут гулять и говорить! Он бы согласился стать там чистильщиком ножей.

— Согласен, — сказал он. — Это мне очень подходит.

— Вот и хорошо. Теперь — о том, что не все просто. Примерно год назад я встретила одного знакомого, с которым танцевала еще при Эдуарде Исповеднике. Его зовут Хьюго Кармоди. Он повел меня в кафе и рассказал про этот замок много интересного. Насколько я поняла, он был у лорда Эмсворта секретарем. Ты слушаешь?

— Еще как.

— Я это все забыла — и Хьюго, и его сагу, пока Грег не связал слова «секретарь» и «Бландинг». Тогда я решила сделать доброе дело, как герлскаут. По рассказам Хьюго, старый хрыч — я имею в виду графа — помешался на свиньях. У него премированная свинья, Императрица, и он ее очень любит. В сущности, он ни о чем другом не думает. Когда Хьюго там служил, у него было много треволнений, но он буквально все мог уладить, заговорив об этой свинье. Иногда он говорил с таким блеском, что лорд Эмсворт готов был отдать ему что угодно, полцарства за свинью[16]. Вот я и подумала: если ты подготовишься как следует, хозяин даст тебе две тысячи. Нет, ручаться тут нельзя. Старые люди очень часто привязываются к нам ровно до той поры, пока мы не попросим денег. Но сейчас дело другое, ты просто одолжишь, риска нет, твой курорт принесет кучу золота. Скажи ему по-деловому: «Лорд Эмсворт, хотите подработать? А то я могу вам помочь». Предложи проценты. У таких старичков все деньги — в государственных бумагах, по три процента, а ты эти бумаги презри и спроси: «Не хотите верных десять?» Я думаю, клюнет. Нет, я не говорю, что ты получишь чек в день приезда, к вечеру, — подожди недельку, а то и месяц, умягчи его своими познаниями. Обдумай, Джерри. Редко бывает такой шанс.

Джерри это и делал, обдумывал, а потому — возразил:

— Я же ничего не знаю о свиньях!

— Можешь почитать, есть миллионы книг. Да пойди ты в Британский музей, спроси, тебе скажут. Я бы на твоем месте стала свиноведом за два дня. Неужели ты думаешь, что Хьюго что-то знал? Свиней он видел только на блюде. Когда ему грозила отставка, едва он слышал шелест ее крыльев, он бежал в библиотеку и сидел там ночь напролет. Иногда он засыпал над книгой, но о свиньях узнал все. Что может он, можешь и ты, неужели не сделаешь усилия?

По-видимому, Клеопатра, столь похожая на нее, обращалась именно так к своим воинам перед битвой при Акциуме. И, как воин, Джерри Вейл вскочил на ноги, сверкая глазами.

— Хочешь потанцевать? — спросила Глория.

Джерри задрожал.

— Хочу тебя расцеловать! — воскликнул он.

— Здесь нельзя. И вообще, мы обручены с другими.

— Ты не поняла. Это поцелуи благодарности. Так целует брат любящую сестру. Просто не знаю, что и сказать! Ты говоришь, доброе дело, как эти скауты. Сегодняшнего хватит не на день, а на два года. В общем, спасибо.

Она погладила его по щеке.

— Не за что, — сказала она. — Пойдем, потанцуем.

3

В маленьком, чистеньком домике лондонского пригорода Моди Стаббз, урожденная Бидж, курила перед сном сигарету.

К завтрашнему отъезду готово было все — вещи и волосы она уложила, кота Фредди отнесла к соседке и думала теперь о том, что сказал дядя Себастьян.

Говорил он сбивчиво, она не все поняла, хотя о замке много слышала, но главное — среди опасностей дядя упомянул некоего Парслоу.

И вот она думала, не тот ли это Табби[17] Парслоу, которого так хорошо знала Моди Монтроз.

Глава IV

1

За исключением (и то сомнительным) миссис Эмили Пост[18], самых надменных герцогинь и покойной Корнелии, матери Гракхов, английская барменша, наученная держаться с королевским достоинством в любых обстоятельствах, поистине несравненна, когда речь идет об осанке.

Назавтра из вагона вышла не робкая Моди Стаббз, а блистательная миссис Бенбери. Иной представитель того, что называют мещанством, дрожал бы от одной мысли о лежбище аристократов, она же не утратила спокойствия и сдержанности, как не утратила бы их во львином рву[19] или в огненной печи[20]. Благодаря своей профессии она видела столько пэров, выброшенных за дверь ее королевства, что голубая кровь ничего для нее не значила.

Радуясь возможности возобновить былую дружбу, Галли встретил ее, и они обнялись на перроне. Потом он повел ее в «Герб Эмсвортов», не только по доброте, но и для того, чтобы подготовить получше, пока не поднялся занавес.

Когда встречаются старые друзья, они начинают с расспросов. Первый друг спрашивает второго, как там Джимми такой-то, а второй первого — как там Билли сякой-то. Не забыты и Том — ну, этот, и Дик — ну, знаешь, и Гарри — тот самый, и, наконец, Джо — как его, который замечательно изображал дерущихся котов после третьей рюмки.

Все это уложилось в путь от станции, а теперь, в саду, попивая прославленное пиво, они перешли к главному. Такой галантный человек, как Галахад, начал, естественно, с комплимента.

— Ну, знаешь, — сказал он, глядя на Моди с искренним восхищением, — ты ни на день не постарела. Поразительно!

Да, годы и впрямь почти не коснулись прекрасной сыщицы. Возможно, она была чуть величавей, чем подобие песочных часов, которое являлось взору в «Крайтириен», но и в «Гербе Эмсвортов» хозяин, его подрастающий сын и полдюжины посетителей глядели на нее в изумлении. Когда она вышла, они только что не зааплодировали.

— Спасибо, милый, — сказала она. — Ты и сам неплохо выглядишь.

В голосе ее сквозило то удивление, которое всегда сквозило в голосах людей, встретивших Галли после долгого перерыва. Явление это входит в число извечных тайн. Летописец Бландингского замка написал когда-то, что совершенно неправедная жизнь, против всякой справедливости, сохранила Галахада в удивительной форме. Как удавалось так выглядеть человеку, чья печень должна бы находиться в кунсткамере, понять не мог никто.

Суровые слова, но оправданные. Галахад Трипвуд походил не на позор семьи, каким его считали сестры (Констанс, Дора, Гермиона и т. п.), а молодым трезвенником, который в жизни не пил ничего, кроме йогурта, пивных дрожжей и мелиссы. Сам он объяснял такой вид прилежным курением, питьем и твердой верой в то, что нельзя ложиться раньше трех часов ночи.

— Да, не жалуюсь, — отвечал Галли. — Сельская жизнь…

— Наверное, ты скучаешь?

— Нет, не скажи. Дело вкуса. Бедный Рожа Биффен совершенно здесь не прижился. Помнишь Рожу? Он недавно уехал, не выдержал. Жаль, он бы нам помог. Твоему дяде, при всех его добродетелях, чего-то не хватает. Я бы его не поставил в авангарде. В таких переделках нужны дворецкие иного рода — наглые, молодые, готовые на все.

— Как поживает дядя Себастьян?

— В общем, ничего. Страдает, конечно. Темные круги под глазами — из-за тревог об Императрице. Приближается выставка, он вложил в это почти все деньги. Кстати, я тоже. Одна надежда на тебя, ты уж постарайся! Следи за девицей Симмонс, опасность сгустилась там. Дядя все тебе объяснил?

— Не очень подробно. Но главное я поняла.

— Соревнование свиней? Опасность? Род защиты?

— Да, примерно. Только кто такая миссис Бенбери? Что это значит?

— Она давний друг отца мисс Пенелопы. Мисс Пенелопа гостит в замке, отец — мистер Доналдсон, король рынка, снабжающий американских собак галетой насущной. Поэтому не подражай Кларенсу, не спрашивай: «А кто такой Доналдсон?» Кларенс. Мой брат, девятый граф Эмсвортский. Конни. Моя сестра. Леди Констанс Кибл. Главная угроза.

— Я думала, главная угроза — Парслоу.

— Под опекой Конни. Конечно, такой интриган, как Табби Парслоу, хорош и без поддержки, но…

— Табби? — вскричала Моди.

— Странно, — сказал Галахад, — сколько лет я его так не называл! Видимо, ты перевела часы в обратную сторону. Ты его знала, там, у нас?

Моди отрешенно дышала. Странный свет засветился в ее синих глазах.

— Знала! Я замуж за него чуть не вышла.

— О!

— Только он не пришел.

— Не пришел?

— Не пришел в церковь. Полтора часа я ждала с букетом ландышей, а его нет и нет. Ну, я и ушла.

Галахад вынул монокль и протер его, хотя был не из тех, кто делает это часто. С полминуты он молчал, водя носовым платком по стеклышку, тогда как его гостья тихо вздыхала и обреченно прихлебывала пиво.

— Нехорошо, — наконец сказал он.

— Да, я очень горевала.

— Не удивляюсь. Любой сковырнется. Примерно то же самое приключилось с небезызвестной Марианной[21], и она была сама не своя. Так и не пришел?

— Нет. Я думаю, он потратил на бегах деньги, отложенные на путешествие, а сказать духу не хватило. Тогда он жил еще не здесь, и я получила от него письмо, каждое слово помню. Вот так: «Жди меня у Спасителя в Пимлико, ровно в два, седьмого июня». Казалось бы, ясно? Потом там было, что мы поедем в Париж на медовый месяц. Все-таки как-то невежливо просить, чтобы тебя ждали в церкви, — и не прийти… Помнишь, Веста Виктория пела?

Галли кивнул.

— «Когда в соборе я ждала…»[22]

— «…Ждала, ждала…»

— «…Ждала, ждала…»

— «Не чуя зла, не чуя зла…»

— «…Не чу-у-я зла…»

— Да, — закончила дуэт Моди. — В мюзик-холле это смешно, а в жизни — не очень. Как-то глупо себя чувствуешь. Значит, теперь он сэр?

— Как же, баронет! Ты больше его не видела?

— Никогда.

— И не написал ни разу?

— Куда там!

— Вылитый Парслоу, — философски заметил Галли. — Чего и ждать от человека, который обкормил Кнута? Наверное, ты расстроилась. Да и как иначе? Бросить доверчивую девушку… Хорошенькое у тебя представление о мужчинах! Была ты счастлива со Стаббзом?

— Да, вполне.

— Ну и слава богу, — обрадовался Галли. — Все хорошо, что хорошо кончается. Пусть мертвые… и так далее[23]. Что ж, теперь даже лучше, что Парслоу тебя обидел. Ты ничего не пожалеешь, чтобы обидеть его. Именно это нам и нужно, такой самый дух. Еще пива?

— Спасибо, нет.

— Тогда берем такси. Держись, когда увидишь Конни. С дядей — снисходительное высокомерие типа «Вот что, любезный…» или, скажем: «Любезнейший Бидж…» Единство стиля, что поделаешь.

2

Промежуток между чаем и обедом заполняется во всех достойных сельских домах писанием писем. Отяжелевшие от пончиков обитатели усадеб идут к себе и пишут друзьям. Те, кто все же заснул, пытаются снова, на следующий день.

Леди Констанс удалилась в свой будуар, расположенный рядом со спальней, чтобы перечитать письмо на Лонг-Айленд. Перечитав его, она закурила, но тут пришел брат ее Галахад.

— Да? — спросила она тем самым голосом, которым сестры ее рода спрашивают «Да?» у братьев его рода. Кроме того, она подняла брови.

Но Галли этим не проняла.

— Вылезай из рамы, Мона Лиза, — сказал он. — Что ты думаешь о миссис Бенбери?

Здесь ему требовались сведения из первых рук. Когда он знакомил этих женщин, хозяйка замка дважды моргнула, словно ее шлепнули мокрой рыбой; и это ему не понравилось. Он и без Биджа знал, как высоки стандарты у его сестры, а в Моди многое было только для взрослых. Он и сам не был уверен, что она удержалась в рамках.

Однако после первого шока все, как ему показалось, шло хорошо — и он не ошибся. Конечно, леди Констанс дрогнула, но тут же напомнила себе, что гостья ее — американка. Даже от самых светских женщин, если они из Америки, нельзя требовать особой, изысканной неприметности. Сделав эту поправку, она легко поддалась приветливости и прелести Моди, которые ничуть не уменьшились, а потому письмо, лежавшее сейчас на столике, стало таким восторженным. Леди Констанс думала о прекрасной сыщице точно то же самое, что шропширский народ, хозяин «Герба» и несовершеннолетний Перси.

— Прелестная женщина, по-моему.

— Да. Я как раз написала мистеру Доналдсону, что она мне понравилась.

— Замечательно. Превосходно. Мало того, великолепно.

— Почему тебе это так важно?

Галли укоризненно взглянул на нее.

— Дорогая Конни, — сказал он, — мне это важно потому, что я искренне привязан к Пенни Доналдсон. Миссис Бенбери — близкий друг ее отца. Представь себе, что испытает бедная девочка, если ты будешь себя вести в стиле grande dame[24]. Это вполне могло случиться. Сколько раз, у меня на глазах, ты бывала высокомерной аристократкой! Потому тебя и не любят.

— Успокойся, — бестрепетно ответила леди Констанс. — Миссис Бенбери немного экстравагантна, но очень мила.

— И я так думаю.

— При чем тут ты? Хорошо, я тебя не задерживаю.

— Что я — Кларенс! Честное слово, никогда не видел, чтобы он так восхищался женщиной. Обычно заставишь его поздороваться — и все, бежит, как последний кролик. А сейчас — ел из рук. Идут к Императрице, как два моряка в Марсельском порту, сам видел. Поразительно!

— Галахад, я занята.

— Э?

— Я занята.

— Ничего подобного. Когда я вошел, ты курила, задрав ноги.

— Я не задираю ног.

— И захрапела бы, если бы я…

— Как ты смеешь? Я не храплю.

— Это не важно. Важно то, как ты себя ведешь. Если уж брат не может зайти, чтобы ты не окатила его холодом, плохи дела в английской семье.

Беседа приближалась к потасовке, оба были пылкими людьми, но тут вошел лорд Эмсворт, немедленно заговоривший тем высоким тенором, какой он употреблял, когда его обижали.

— Марки! — сказал он. — Пишу письмо, а марок нет. Конни, ты их взяла?

— Я не брала никаких марок, — устало ответила сестра. — Сам забываешь напомнить Биджу, чтобы положил тебе в коробочку. Пожалуйста, бери.

— Спасибо, — сказал умиротворенный граф. — Славно, славно, славно. Пишу в Шропширское, Херфордширское и Южно-Уэльское общества.

— День рождения? — осведомился Галли.

— А? Кажется, нет. Вчера пришло от них письмо, очень лестное. Просят выступить. Ой, господи! — вдруг всполошился он. — Цилиндр надеть придется?

— Конечно.

— А воротничок?

— Помилуй, Кларенс, не в пижаме же выступать!

Лорд Эмсворт об этом подумал.

— Да, ты права, не в пижаме. Воротничок в такую погоду!

— Noblesse oblige, — заметил Галли.

— А?

— Галахад хочет сказать, что положение налагает определенные обязанности.

— Именно, — сказал Галли. — Порази этих свиноводов. Фрак, цилиндр, воротничок — и они подумают: «Да, графы — это тебе не кот начхал!» Если же они увидят тебя в обычном обличье, они, скорее всего, восстанут. Порази их, плени, ослепи, как Соломон — царицу Савскую[25]. Разве это выполнимо в куртке с продранными локтями?

— И в брюках, которые очень давно не гладили, — прибавила леди Констанс. — Вылитый бродяга. Что о тебе подумала миссис Бенбери?

— Она подумала, что я вылитый бродяга?

— Сказала она, чтобы ты не пил?

— Нет. Нет. Не припомню.

— Тогда еще ничего. Прелестная женщина, Кларенс.

— Очень красивая.

— Вы с ней подружились вроде бы.

— Да, да, да!

— Прекрасно, — сказал Галли, подходя к окну. — Я вот говорил Конни, что вы мне напомнили двух… Эй, что это?

— В чем дело, Галахад?

— Какой-то человек на террасе.

— Человек?

— Посмотри.

Лорд Эмсворт тоже подошел к окну.

— Где? Я не вижу… А, я не туда смотрел. Это не какой-то человек. Это мой секретарь.

— Не знал, что у тебя есть секретарь.

— И я не знал.

— Пойди поговори с ним.

— Я с ним говорил. Знаешь, как я боюсь секретарей, а этот мне понравился. Ты подумай, какая удача! Не успели мы познакомиться, а он говорит: «Лорд Эмсворт, вас, часом, не интересуют свиньи?» Я говорю: «Интересуют. А вас?» — «Это просто страсть. Я, — говорит, — всем надоедаю», и как стал рассказывать! Многого и я не знал. Особенно про свиней в Древнем Египте. Они умножали урожай и усмиряли злых духов.

— Большего и ждать незачем!

— А во времена Колумба…

Леди Констанс ударила ладонью по столику.

— Кларенс!

— А?

— Уходи!

— Э?

— Я пришла отдохнуть. Что, одной побыть нельзя?

— Идем, Кларенс, — сказал Галли. — Конни беспокоится. Мы ей неприятны. Побеседуем лучше с твоим одаренным секретарем. Как его зовут?

— Кого?

— Одаренного секретаря.

— Какого?

— Кларенс, — сказал терпеливый Галли, — у тебя новый секретарь. Правильно?

— Да, да, да, да!

— Так вот, я хочу узнать, как его зовут.

— А, зовут! Зовут. Да, да… Забыл.

— Смит? Джонс? Браун? Чомли-Марджорибенкс? Вавасур-Далримпл? Планкет-Дрэгз-Планкет?

Девятый граф задумался.

— Нет… А, вот! Джералд Вейл.

— Вейл?

— Да. Джералд. Он просил, чтобы я называл его Джерри.

Дверь как раз закрывалась, и пронзительный женский крик они сочли ее скрипом.

3

Дойдя до конца коридора в приятной беседе о цилиндрах, секретарях и недостатках Конни, братья разошлись, старший — в библиотеку, к книге о свиньях, младший — в парк, отдышаться.

Отдышаться ему было нелегко. Конечно, на свете может быть несколько Джералдов Вейлов, но, скорее всего, это не так. По-видимому, Пенни каким-то коварством заполучила его сюда, восхищая Галли своей предприимчивостью. Да, в новом поколении что-то есть, думал он. Там, где Эмелины и Эрментруды его юности уронили бы в разлуке слезу и вышли в конце концов за угодного семье человека, современные Пенелопы берут дело в свои руки.

Именно те черты, которые побуждали Констанс, Дору, Джулию или Гермиону поджимать губы при его имени, были причиной тому, что он все еще восхищался, гордясь, что такая девушка почтила его своей дружбой, когда наткнулся на что-то твердое.

— Простите, — сказал Джерри.

— Не за что, — ответил Галли. — Совершенно не за что. — На близком расстоянии герой мечтаний ему понравился.

Для писателя Джерри был просто мил; писатель, как правило, похож на рыбу, а иногда — на птицу, причем непременно хищную. Тут и говорить не о чем; а вот у Джерри лицо было вполне приятное. Мы не скажем, что его краса послала в море сотни кораблей[26], но в сумерках он бы мог воздействовать на один кораблик. Словом, Галахад понял, почему Пенни назвала его тюпочкой. Да, его можно было отнести к этому немногочисленному сообществу.

— О, здравствуйте, мистер Трипвуд! — сказал тем временем Джерри. — Вы меня не помните? Нас познакомил адмирал Биффен.

Галли действительно его не помнил, но звук благородного имени пробудил его от раздумий, словно боевая труба.

— Вы знаете Рожу Биффена?

— Всю свою жизнь. Они очень дружат с моим дядей, майором Бэшемом.

Это имя Галахад почитал не меньше, чем имя адмирала.

— Пробка Бэшем ваш дядя? Ой, господи, как сказал бы мой брат Кларенс. Мы с ним тоже дружны.

— Да, он часто о вас говорил.

— Просто Дамон и… ну, этот. Я как-то привел ему свинью в спальню.

— Вот как? Зачем?

— Так, пришло в голову. Мы с Булкой Бенджером привели эту свинью. Не знаю, что дальше было, наутро я уехал. Пробка Бэшем! Помню, он бросил бифштекс в одного типа. Так и лег. Все гадали, встанет ли. Ну, как он?

— В полном порядке.

— Мы с Рожей говорили о нем две недели назад. Рожа тут был. Не в замке — он не выносит мою сестру Констанс. Я снял для него домик. Он как-то подпортился, и я подумал, ему нужен сельский воздух. Но ничего не вышло. Много шума. Какие-то насекомые в саду, пируют до утра. В общем, уехал в Лондон. Говорит, там хоть отдохну. Я без него скучаю. Он вам не рассказывал, как мы…

Галли остановился. История была хороша, но и он — добр, а потому пожалел молодого человека.

— Но я вас задерживаю. Вы хотите найти Пенни. Да, я все про вас знаю, — сказал Галли, заметив, что его новый друг подскочил, словно его припекли сзади утюгом. — Она мне рассказала.

Джерри немного успокоился. Он не был уверен, вынесет ли он мысль о том, что кто-то посвящен в их тайну, но приятный незнакомец держался уж очень благожелательно.

— Когда мы с вами встретились, — продолжал Галли, — я как раз думал, какая она замечательная девушка, если ей удалось обойти мою сестру Констанс. Устроила вас секретарем, а та ничего и не подозревает! Редкий ум.

— Пенни не знает, что я здесь.

— То есть как?

— Меня устроила одна знакомая, Глория Солт.

— Глория Солт? А, помню! Она скоро приедет.

— Она приехала. Она меня и подвезла. Мы старые друзья. — Джерри не знал, открыть ли все, но решил открыть. — Она подумала, что, если я буду служить у лорда Эмсворта… Пенни вам говорила о моих планах?

— Говорила. Она даже просила у меня две тысячи.

— О господи, не надо было…

— Надо. Никто никогда не предполагал, что у меня есть такие деньги. Очень приятно. Да, я знаю про курорт, идея мне нравится. Вопрос, как всегда, в деньгах. Есть у вас планы?

— Я как раз хотел сказать. Глория…

— А то, если совсем некого попросить, обратитесь к моему брату Кларенсу.

— Так Глория как раз…

— Брат мой Кларенс — человек удивительный. У него одна страсть, одна мечта — свиньи. Только что он говорил, что вы очень много о них знаете. Вы его просто поразили своей эрудицией…

— Понимаете, как раз…

— И вот я подумал: когда вы с ним подружитесь, раскошельте его, не бойтесь. Конечно, — прибавил Галли, заметив, что глаза у его собеседника почти совсем вылезли, — вам это кажется странным. Причудливым. Необычным. Поверьте, я знаю Кларенса! Да, при обычных обстоятельствах разговаривать с ним нелегко, но ради собрата-свинофила он очнется. Сами увидите.

Джерри лопался от всяких чувств, как Пробуждающаяся Душа.

— Какое совпадение! — сказал он. — Именно это советовала мне Глория.

— Раскошелить Кларенса?

— Она для того и устроила меня в замок.

— Неглупая девушка.

— О да! Очень умная. Глория…

Джерри замолчал. Лицо его озарилось, словно кто-то повернул выключатель. Обернувшись, чтобы понять причину, Галли увидел, что идет Пенни.

— А! — глубокомысленно сказал он. Беспримесной радости мешало только то, что она была не одна. Рядом с ней шел высокий, поразительно стройный человек, такой красивый, что лишь небрежность киношаек уберегла его от экрана. Галли встречался с ним две недели за столом и потому знал, что это — Орло, лорд Воспер.

Пенни глядела невесело, да и то в землю, и Галли заподозрил, что дело не в девичьей задумчивости. Он радушно окликнул ее, она подняла взор и побледнела, напомнив достопочтенному Галахаду, как некая Мэйбл, гуляя с ним в саду, на приеме, лет тридцать назад, внезапно ощутила, что по спине у нее ползет гусеница.

— А, Пенни, — сказал он с обычной своей тонкостью. — Разрешите представить, новый секретарь Кларенса… Простите?

— Вейл, — хрипло ответил Джерри.

— Вейл, — сказал Галли. — Прекрасный человек. Вот, говорим о свиньях. Он большой знаток. Мистер Вейл — лорд Воспер.

Лорд, как и дочь миллионера, был чем-то огорчен и хмуро кивнул.

— Да, мы знакомы. По школе. Привет, Джер.

— Привет, Оспа. И ты здесь?

— Ага. И ты?

— Ага.

— Так я и подумал, — заключил лорд Воспер, переходя к печальным мыслям.

Молчали все до тех пор, пока не появился Себастьян Бидж.

— Прошу прощения, милорд, — сказал он. — Вас просит к телефону мистер Уопшот.

Лорд Воспер очнулся.

— Уопшот?

— Да, милорд. По его словам, он представляет агентство «Уопшот, Уопшот, Уопшот и Уопшот».

Галли таких возможностей не упускал.

— Это напоминает мне, — сказал он, — историю про одного американца. Звонит он в контору «Шапиро, Шапиро, Шапиро и Шапиро». «Алло! Попросите, пожалуйста, Шапиро». — «Мистер Шапиро в суде». — «Тогда Шапиро». — «Он беседует с клиентом». — «Тогда Шапиро». — «Простите, уехал играть в гольф». — «Ну, тогда хотя бы Шапиро!» — «У телефона». Кто это Уопшот?

— По налогам, — ответил лорд Воспер. — Такой человек, следит за моими налогами, — пояснил он. — Пойду узнаю, чего он хочет.

Он ушел в сопровождении Биджа. Галли смотрел им вслед. Ему показалось, что и Бидж плохо выглядит, и он забеспокоился. Есть времена, когда сообщник должен выглядеть хорошо. Обернувшись к Пенни, он увидел, что она как-то странно смотрит на Джерри.

— Простите! — встрепенулся он. — Не бойтесь, сейчас уйду. Понимаю, как не понять! Всей душой вы стремитесь в его объятия, но скромность не велит. Сейчас, сейчас, ухожу.

Есть короткий, горький, резкий смешок, похожий на всхлипывание. Леди Констанс иногда прибегала к нему, услышав похвалы своему брату Галахаду. Именно такой звук издала теперь Пенни, впервые породив у Джерри мысль, что нынешний день — не самый лучший в году, а мир — не лучший из возможных миров[27].

— Пожалуйста, не беспокойтесь, — проговорила она. — У меня нет ни малейшего желания обнимать мистера Вейла. Вот я думаю, рассказать вам одну историю?

— Историю? Конечно, конечно. Но что это за «мистеры»?

— Помните, я вам говорила, что собираюсь с ним в ресторан?

— Да, но…

— Мы решили встретиться в восемь, в «Савое», — продолжала Пенни тем металлическим голосом, которым Глория Солт выражала недавно свое мнение о лорде Воспере. — В шесть часов, когда я вернулась к леди Доре, меня ждала записка. Звонил некий мистер Вейл, что не может прийти, у него важные дела. Я, конечно, расстроилась…

Слеза поползла по ее щеке. Джерри живо ощутил, что испытывает мягкосердечный палач султана, задушивший тетивой одалиску.

— Пенни…

— Минуточку! — Она взглянула на него, как глядит добрая женщина на червяка в салате. — Я расстроилась, но все поняла, бывает…

Галли кивнул.

— Испытание.

— Вот именно.

— Видимо, чтобы мы стали чище.

— Я говорю, — громче сказала Пенни, бросая на Галахада червиво-салатный взгляд, — если у человека дела, не отменять же их ради…

— Пенни!

— Поэтому, когда лорд Воспер зашел к нам и пригласил пообедать, я решила, что надо как-то занять вечер. Лорду Восперу очень нравится ресторан Марио. Туда он меня и повел.

Пока она молчала, Джерри издавал звук, похожий на вой волка в ловушке.

— Мы не переоделись, — продолжала она, — и нас отвели на балкон. Вы там бывали?

— Сколько раз!

— На балконе очень мило. Смотришь в зал, все видишь. Вот я и увидела в зале мистера Вейла с его делом. Оно похоже на змею с бедрами. Гладило его по щеке.

Монокль уставился на Джерри, как глаз дракона.

— Какой подлец! — твердо сказал Галахад.

— Ну, зачем вы так, Галли! — мягко возразила Пенелопа. — Я уверена, у мистера Вейла есть прекрасные оправдания. Вероятно, это издатель какого-то журнала. Они всегда гладят авторов по щеке. Легче договариваться.

Джерри было нелегко набычить плечи и выпятить подбородок, но он все это сделал. Чистая совесть сильнее спинного хребта.

— Я все могу объяснить.

— Почему, — обратилась Пенни к бабочке, — мужчины всегда так говорят?

— Потому, — отвечал Джерри, — что это правда. Я обедал с Глорией Солт.

— Красивое имя. Это ваш друг?

— Да, и очень хороший.

— Мне так и показалось.

— Гладила она два раза.

— Я бы сказала, чаще. Конечно, я плохо считаю.

— Два раза, — повторил Джерри, — и вот почему: во-первых, от умиления, когда я ей рассказал, как тебя люблю; во-вторых, чтобы меня успокоить, когда я радовался из-за двух тысяч. Ясно? А если вы, — и он обернулся к Галахаду, — будете называть меня подлецом, я не посмотрю на ваши седины и дам в глаз. Подлец, еще чего! Глория Солт позвонила мне днем и пригласила пообедать. Она обещала рассказать свой план, насчет денег, — по телефону слишком долго. Я боролся, как мог, — нет, иначе нельзя. Потом я ужасно мучился. Позвонил, отменил нашу встречу. Пошел с ней в ресторан. Она все рассказала, я стал ее благодарить, она меня погладила, как сестра. Так что очень буду обязан, если вы оба перестанете на меня смотреть, будто я украл гроши у слепого.

Пенни перестала и без просьбы. Она приоткрыла рот, а во взгляде ее сияли совсем другие чувства.

— Если вам этого мало, — говорил, если не громыхал Джерри, — замечу, что мисс Солт выходит замуж за вашего соседа, сэра Грегори Парслоу.

Монокль у Галли упал.

— За Парслоу!

— Именно.

Галли вернул монокль на место. Рука его дрожала. Со всей британской стойкостью он был готов встретить подкупленную свинарку и низкого клеврета, покупающего большие банки «Грации»; но если с ними еще и невеста, это уж слишком. Неудивительно, думал он, что Бидж плохо выглядит. Должно быть, верный сообщник подслушал, как эта Глория беседует с леди Констанс.

Воззвав к своему Создателю, он кинулся в комнатку дворецкого.

— Вот так, — сказал Джерри. — Теперь я тебя поцелую.

— Какой кошмар! — возопила Пенни.

Джерри удивился.

— Кошмар? Ты мне не веришь?

— Что ты, верю.

— Ты меня любишь?

— Конечно, люблю.

— Ну и все. Чего же ты хочешь?

Пенни отступила на шаг.

— Джерри, миленький, все так запуталось! Понимаешь, когда я увидела, что она тебя гладит…

— Как сестра.

— Да, да, но я же не знала! А Орло Воспер как раз сделал мне предложение…

— Ой!

— …предложение, — тонким голосом продолжила Пенни, — и я согласилась.

Глава V

1

Но что же, спросите вы, с Джорджем Сирилом Бурбоном, которого мы оставили, когда, высунув иссохший язык, он видел в будущем угрюмую Сахару? Почему, взывают к нам миллионы гневных голосов, ничего не известно об этом трезвеннике и страдальце?

Сейчас объясним. Ответственному летописцу приходится оставлять на время в тени тех, кого он охотно поставил бы в центр повествования. Он должен представить панораму, где много персонажей, и не волен сосредоточиться ни на ком из них, как бы ни трогали его чьи-либо злоключения. Когда Эдвард Гиббон[28], дописав до половины свой труд, жаловался доктору Джонсону, что участь ответственного историка не пожелает и собаке, он имел в виду именно это.

В той причудливой смеси трагических происшествий, которая призвана очистить читательскую душу жалостью и страхом, пришлось отвести столько места Джерри, Пенни, Конни или лорду Эмсворту, что Джордж Сирил Бурбон совершенно исчез. Если бы не одна, и то короткая сцена, он мог бы с таким же успехом быть частью задника.

Тем острее радость, с какою менестрель настраивает лютню, чтобы запеть о несчастливом свинаре.

Никто не страдает так, как жаждущий, который не может выпить. После беседы с сэром Грегори он страдал все больше и больше. Нельзя сказать, что он прошел всю гамму чувств, ибо чувство у него было одно — мрачное отчаяние. Хотя он ни в чем не походил на Китса[29], просто поражает, насколько согласна их мысль. Китс, облизывая губы, стремился к Иппокрене, Джордж Сирил — к пиву, лучше бы с капелькой джина. За этим эликсиром и приходил он в «Герб Эмсвортов», «Гуся и Гусыню» и прочие заведения, которыми так гордился Маркет-Бландинг.

Однако всюду его поджидала беда. Ему предлагали лимонад, оранжад, сарсапариллу, фруктовый сок и даже молоко, но не напиток, столь успешно смывающий былую боль, грядущий страх. Никто и ни за что не давал субстанций, которые заинтересовали бы Омара Хайяма.

Но свинари, как известно, не сдаются. Вам кажется, что вы обошли их, обхитрили, сломили, а их живой разум не спит и находит выход. Именно это случилось с Джорджем Сирилом. Он бы и сам не сказал, когда пришла мысль о достопочтенном Галахаде, но она пришла, словно свет засиял в ночи. Мрачное отчаяние сменилось пламенной надеждой. Вдали замерцал счастливый конец.

Хотя в Бландингском замке Бурбон и Трипвуд почти не встречались, свинарь знал многое о младшем сыне. Он знал, что Галахад — человек добрый и терпимый, а главное — с мало-мальски пристойных лет следящий за тем, чтобы ближний не страдал от жажды. Откажет ли он другому, пусть незнакомому, если у того почернел язык? Навряд ли; во всяком случае, думал Джордж Сирил, попробовать надо.

Что свинарь думает, то он и делает. Пообедав и оставив хозяина в кабинете с чашкой кофе, он сел на велосипед и выехал в благоуханный сумрак.

Приняли его плохо. Бидж, никогда его не любивший, был подчеркнуто сух, словно к нему явились воинства мидян.

В отличие от него Джордж Сирил сиял и лучился. В отличие почти от всех он не боялся дворецкого. Много раз в «Гербе Эмсвортов» он сравнивал его с чучелом в манишке.

— Эй, друг, — сказал он, хотя в это и трудно поверить, — где мистер Галахад?

На высокогорных склонах у Биджа образовался лед.

— Мистер Галахад в янтарной комнате, — сурово вымолвил он, — со своим семейством.

— Ну, а ты его вытащи, — сказал несломленный Джордж Сирил. — Поговорить надо.

2

Однако Бидж знал не все. Галли побывал в янтарной комнате, но ушел оттуда на террасу, где и сидел с Моди. Наблюдатель, попади он туда, заметил бы, что они неспокойны. Казалось бы, вспоминай старые добрые дни, а они молчали и думали.

Возможно, есть на свете кроткие, ангельские женщины, которые скажут о человеке, бросившем их прямо в церкви: «Ну что поделаешь, молодость!..»; но Моди была иной. Обида сжигала до сих пор ее пылкую и гордую душу. Годами копила она то, что надо бы сообщить вероломному Табби, и сейчас горевала, что он так близко, а встретиться с ним нельзя. Попросить, чтобы ее отвезли на машине в Матчингем-холл, — неудобно; тащиться туда в такую жару — невозможно.

Как всегда, замок был битком набит страждущими душами, но и среди них душа Моди Стаббз занимала не последнее место.

Можем мы объяснить и настроение Галли. Когда невеста Парслоу — в доме, кузина — у Императрицы, а свинарь, потирая руки, распевает: «Йо-хо-хо, и бутылка «Грации»!», никто не сохранит веселья. Прибавьте трагедию Пенни Доналдсон и симпатичного Вейла, и вы поймете, почему Галахад был сам не свой.

Долго ли они молчали, мы сказать не беремся. Чары разрушил лорд Эмсворт, вышедший на террасу с таким видом, словно он кого-то ищет. Так оно и было — высмотрев Моди, он решил поговорить с ней без присмотра. Казалось бы, чего лучше? Спокойно восходила луна, благоухали ночные цветы, лорд Воспер, не только игравший в теннис, но и любивший при случае спеть, оглашал окрестности чувствительной песней, а лорд Эмсворт ощущал, что самое время потолковать с Моди.

С тех пор как брат на этой самой террасе представил его вдове покойного Стаббза, странные и новые чувства шевелились в его сердце. Двадцать лет он только и делал, что избегал женщин. Конечно, совсем не избежишь, они вечно откуда-то берутся, но прыть он обрел и с большим успехом исчезал, как нырнувшая утка. Близкие давно смирились с тем, что девятый граф — не дамский угодник, а если дама захочет от него вежливости, пусть пеняет на себя.

Однако к Моди его просто тянуло. Ему нравилась ее внешность; нравилась и душа — так и просится слово «влечение». Поймав ее взгляд, он чувствовал, что она говорит: «Подойди ко мне», — и мысль эта, как ни странно, казалась ему на редкость удачной. И вот он вышел на террасу, чтобы немного потолковать.

Но разве дождешься совершенства? Терраса была мало того — в лунном свете; была и Моди, в нем же, но был и Галахад, увидев которого граф проблеял: «О… а… э».

— А, Кларенс! — сказал Галли. — Как дела?

— Славно, славно, — отвечал лорд Эмсворт, исчезая в замке, словно фамильный призрак, которому не понравилось отведенное ему место.

Прекрасная Моди очнулась.

— Это был лорд Эмсворт? — спросила она, ибо заметила какое-то слабое мерцание.

— Да, вылез, — ответил Галли. — И исчез, что-то бормоча. Ходит во сне, как ты думаешь?

— Он рассеянный, да?

— Можно сказать и так. Я тебе не рассказывал про Кларенса и Аркрайтов?

— Кажется, нет.

— Странно. Это случилось как раз тогда, и я всем рассказывал. У Аркрайтов выходила замуж дочь, Амелия, и Кларенс завязал на платке узелок, чтобы послать к свадьбе телеграмму.

— И забыл?

— О нет! Послал. «Поздравляю радостным событием».

— А что ж тут такого?

— То, что послал он ее Картрайтам, а мистер Картрайт только что умер от диабета. Прискорбно, да, но телеграмма их, наверное, подбодрила. А про салат рассказывал?

— Нет.

— Ну что же это такое! Лучшие истории. Итак, Кларенс был моложе, и мне удавалось вытащить его в Лондон. Конечно, он и тогда не становился душой общества, но один талант у него был — он делал замечательный салат. Я его рекламировал при всяком удобном случае. Придут ко мне, спросят: «Галли, верно ли я заметил, что твой этот брат туп, как кирпич?», а я отвечаю: «В определенном смысле ты прав, Кларенс — не огненный шар, он не очень вписан в общество, но когда дойдет до салатов…». Слава его росла. На него показывали пальцем, поясняя: «Вот — Эмсворт, этот, с салатами». Наконец я взял его в наш клуб, словно импресарио дрессированной блохи. Там ему дали латук, овощи, масло, уксус, и он приступил к делу.

— Ничего не вышло?

— Что ты, еще как вышло! Успех был оглушительный. Дома он порезал палец и налепил пластырь. Я боялся, что это ему помешает, но нет, ничуть. Он резал, смешивал, смешивал, резал, подливал масла, подливал уксуса, и в свое время салат подали на стол в великолепной миске, а народ набросился на него, как голодный волк.

— Понравилось?

— Не то слово. Съели и вылизали. Не оставили ни листочка, ни кружочка лука. А когда все хлопали Кларенса по спине, хваля и прославляя, кто-то заметил, что он растерян. «В чем дело? — спросил я. — Что-нибудь не так?» — «Нет-нет, — отвечал он, — все славно, славно, превосходно… только пластырь куда-то делся». Вот тебе весь Кларенс. Прекраснейший человек, но созерцательного типа. Я люблю его как брата — собственно, он брат и есть, однако… Помню, мой племянник Фредди сказал, что пошлешь его за яблоками, а он приведет слона. Очень верно. Спит на ходу. Впадает в транс. А сейчас он вообще не в форме, у него много забот. Завтра ему говорить речь, а это — цилиндр и воротничок. Свинья, всякие козни… Тень твоего Табби витает над ним, как лондонский туман. Видела ты эту змеевидную девицу?

— Мисс Солт?

— Да. Его невеста, то есть — сэра Грегори. Тут задумаешься, а? Окружают нас, старушка, окружают. Кольцо смыкается. Ждать недолго… Ах ты, еще кто-то идет! — Он щелкнул языком. — Проклятие Бландинга, вечно мешают. А, нет, все в порядке! Кажется, это Пенни.

Это Пенни и была. В янтарной комнате лорд Воспер начал новую песню, где было еще больше сантиментов на квадратный дюйм, и тут несчастная девушка не выдержала. Поднявшись и подавив рыдание, она ускользнула в балконную дверь и направилась к собеседникам, походя при этом на Офелию.

— А, Пенни! — сказал Галахад. — Идите к нам. Какой вечер!

Пенни опустилась в кресло.

— Да? — равнодушно откликнулась она.

— Ну, ну! — пристыдил ее Галли. — Что за пораженчество? Я и с тобой, Моди, хотел поговорить. Когда я рассказывал тебе про Кларенса и про салат, ты не улыбнулась. В чем дело? Тебе тут не нравится?

Моди вздохнула. Бландингский замок напоминал ей волшебную сказку.

— Очень нравится. Только я ничего не делаю. От меня проку как от насморка.

— Что ты!

— Не спорь. Дядя Себастьян…

— Не так громко. Замки имеют уши.

— Дядя Себастьян, — продолжала Моди, понизив голос, — все вам неправильно рассказал. Получилось, что я Шерлок Холмс какой-то, а я после смерти Седрика просто присматриваю за агентством — отвечаю на письма, посылаю счета, за всем слежу. Я не сыщик. Сыщики у нас — Коннар, Норт, Фонтлерой. Клиенты идут ко мне, я им говорю: «Хорошо, пожалуйста, это — столько-то, это — столько» — и передаю все сыщикам. Здесь мне дела нет.

Галли погладил ее по руке.

— Есть, дорогая, есть. Ты нас морально поддерживаешь. А скоро ты придумаешь выход. Ты же очень умна. Я не удивлюсь, если уже сейчас…

— Вообще-то…

— Что я говорил?

— Я как раз хотела предложить, когда пришла мисс Доналдсон…

— Говори, не стесняйся. Мы с Пенни — старые сообщники.

Моди боязливо огляделась. Кругом никого не было. Лорд Воспер в гостиной пел что-то такое печальное, что им повезло, если они не слышали слов. Одна мелодия, и та подействовала на Пенни.

— Почему не украсть у Табби свинью? — сказала Моди.

— Что?!

Моди испугалась на мгновение, не погрешила ли она против приличий, но отмела такие мысли. Слишком долго она знала Галли, чтобы бояться, не будет ли он шокирован.

— Ну, — продолжала она, — он из кожи лезет, чтобы повредить вашей свинье, а мы что? Нападение… как это говорится?

— Нападение — лучшая защита.

— Вот-вот. На твоем месте я бы пробралась к нему, подождала, пока никого не будет…

Галли снова погладил ее по руке.

— Дорогая Моди, — сказал он, — это было бы лучше всего, и твоему уму я удивляюсь, но есть препятствия. Там всегда кто-то крутится.

— Откуда ты знаешь?

— Из достоверных источников. Перед обедом меня позвали к телефону. Звонил твой Парслоу, чтобы предупредить: прежде чем что-нибудь затевать, мне стоит дважды подумать, так как он дал Бурбону ружье и приказал стрелять. Вот так. Не знаю, метко ли стреляет этот мерзавец, но проверять не стану. Я всецело согласен украсть у Парслоу свинью, однако обедать потом стоя не хотел бы. Ах, если бы мы ее украли, отвели бы в домик егеря и держали сколько нужно! А сейчас…

Моди кивнула.

— Значит, ничего нельзя сделать?

— Ничего, пока Джордж Сирил Бурбон…

Остановился он потому, что голос Себастьяна Биджа прозвучал у его локтя. Он подпрыгнул. Погруженный в беседу, он и не подозревал, что рядом — дворецкий.

— Я чуть язык не прикусил, — укоризненно сказал он.

— Простите, мистер Галахад. Надо было кашлянуть.

— Или протрубить в рог. Что случилось?

— Вас спрашивают. Некий Бурбон, мистер Галахад.

— Бурбон?! — воскликнул Галли, цепенея. — Этот подлый предатель, современный Иуда, представитель низших форм жизни — здесь?

— В буфетной, сэр. Выражает желание побеседовать с вами. По срочному делу.

— Господи! — Галли стукнул себя по лбу. — Да он же пришел, чтобы предать Парслоу! Как Джон Сильвер. Вы читали «Остров сокровищ», любезный Бидж?

— Не доводилось, сэр.

— Жаль! А может, он пришел на разведку? Нет, тогда бы он меня не звал. Придет шпион Бонапарта к Веллингтону, да еще в канун Ватерлоо? Навряд ли. Что ж, ведите меня, Бидж, ведите.

— Вот сюда, мистер Галахад.

По уходе лучшего собеседника воцарилось молчание. Моди редко начинала разговор, Пенни — начала бы, если бы тенор лорда Воспера не рыдал в ночи. Слова долетали и были такими: «Я потерял тебя, хотя и ждал любя, я так и знал, и знал, и знал, и знал…» Естественно, всякая девушка, выходящая замуж не за того, за кого нужно, очень расстроится.

Чары снова рассеял лорд Эмсворт. Надеясь, что Галахада уже нет, он попытался еще раз, увидел, что терраса кишит всякими Пенни, и сказал: «А-а…»

Никто не отозвался.

— Луна, — сообщил граф, указывая для верности.

— Да, — согласилась Моди.

— Светит, — пояснил он. Моди опять согласилась.

— Ярко, — завершил свой рассказ лорд Эмсворт. — Ярко, ярко, ярко.

Тут вдохновение угасло, и, прибавив: «Да-да-да», он снова удалился.

Пенни беспокойно посмотрела ему вслед.

— Выпил, как вы думаете? — спросила она.

Моди думала именно так. Тогда, в баре, многие вели себя очень похоже, и ее наметанный глаз не находил особой разницы между хозяином замка и теми, кого швейцар бережно выводил из зала. Однако милосердие победило.

— Конечно, — сказала она, — он очень рассеянный.

— Да, вроде бы.

— Галли мне только что говорил.

— Вот как?

Моди решилась не сразу.

— Кстати, о Галли, — выговорила она. — Он мне вчера сказал, что вы…

— Да?

— Ну, про вас. Вы не с тем обручились.

— Именно.

Моди стало легче. Как все женщины, она пылко интересовалась любовными делами своих сестер, а потому — мечтала потолковать с Пенни, но боялась ее обидеть.

— Да, да, — начала она. — Было это и со мной. Звонит мне кто-то и говорит: «Моди?», а я говорю: «Да?», а он говорит: «Это я, Табби», а я говорю: «Привет, Табби», а он говорит: «Моди, выходи за меня замуж!» Я очень обрадовалась, я была в него влюблена. Ну, соглашаюсь, обсуждаем все. И тут смотрю, это совсем не мой Табби, это Таппи. Все, влипла. Потом я часто смеялась.

— А что ж вы тогда сделали?

— Отшила, что еще!

— Везет же людям…

— Девушка всегда может порвать.

— Только не я.

— А что?

— Если я с ним порву, леди Констанс напишет папе, он меня вытребует в Америку, и мы с Джерри больше не увидимся. Он не может кататься взад-вперед на океанских лайнерах.

— Ага, ага… Вас разделит бурное море.

— Как миленьких.

— Хорошенький компот, а?

Пенни признала, что описание это как нельзя лучше подходит к ситуации, когда снова появился лорд Эмсворт. Век за веком Эмсворты славились упорством и смелостью.

— Э… — сказал он. — Э, миссис Бенбери… Э, миссис Бенбери, я… э-э-э… как раз иду к Императрице. Вы не хотите со мной пойти?

— Спасибо, пойду.

— Прекрасно, — сказал лорд Эмсворт. — Славно, славно, славно.

Не успели они уйти, как появился Галли. Даже в неверном лунном свете было видно, что он сияет. Глаза — те просто сверкали, словно он нашел синюю птицу. Встреча с Джорджем Сирилом явно удалась.

Первые его слова это подтвердили.

— Верю в фей! — воскликнул он. — И в Санта-Клауса. Пенни, знаете, что случилось?

— Нет. Скажите.

— Слушайте внимательно. Этот мордоворот излил мне душу. Получается, что Парслоу приказал ему стать трезвенником, а на всякий случай разослал инструкции во все кабачки, чтобы ему ничего не давали. Огорчило это Бурбона, спросите вы? Да, огорчило. Что там, он впал в отчаяние; но тут вспомнил, что есть добрый человек, и пришел ко мне.

— Вы думаете уговорить Парслоу?

— Нет, нет и нет. Таких не уговоришь. Ему неведомо сострадание. Джордж Сирил Бурбон просил у меня напитков. Понимаете, что это значит?

— Не совсем.

— Я разочарован. Я думал, вы схватите на лету. Да господи, это значит, что опасности нет! Ружье нам не угрожает. Я велел Биджу повести Бурбона к себе и поить до тех пор, пока из ушей не польется. Я же тем временем устремлюсь к лежбищу врага, возьму его свинью и уведу в лес. Есть вопросы?

— Да, — сказала Пенни. — Разве эта свинья не очень большая?

— Она огромная. Колосс.

— Как же вы ее передвинете?

— Дорогая моя, у свиней в носу кольцо.

— Все равно не сможете.

— То есть как не смогу? Конечно, смогу. Когда мы с Булкой Бенджером увели свинью у старого Уайвенхоу, мы тащили ее по лестнице в три пролета. Это очень легко. Ребенок и тот сумеет. Да что там — Роналд, мой племянник, однажды увел Императрицу. Неужели я хуже этого юного кретина? «Не смогу»! Слушать стыдно! — воскликнул Галли в праведном гневе. — Да поставьте меня вверх ногами, привяжите одну руку, завяжите глаза! В общем, если вы, Пенни, хотите мне помочь, идемте. Ватсон, за мной! Игра началась.

3

Несколько минут спустя Глория Солт, молча и задумчиво сидевшая в янтарной комнате, встала и сказала, что, если леди Констанс не возражает, она попрощается. Еще надо кое-что сделать, прежде чем лечь; и она ушла.

Лорд Воспер, галантно открывший перед ней дверь, постоял еще, держась за ручку. Странный свет светился в его глазах. Запах ее духов, звук голоса совсем разволновали его. Сидела она так близко, что он мог бы хлопнуть ее по спине. Правда, как раз этого ему не хотелось. Зато хотелось побежать за ней, обнять и попросить, чтобы она забыла все плохое.

Вот так всегда. Наша богиня называет нас гнидой, и любовь умирает. Мы удивляемся, что находили в такой особе, — и вдруг, откуда ни возьмись, она возникает там, где мы гостим, и, не успеем мы охнуть, любовь оживает с невиданной быстротой.

Лорд Воспер немного успокоился. То, что автор радиопьес назвал бы моментом безумия, прошло, разум вернулся на свой престол. Учился лорд Воспер в Харроу, и сейчас напомнил себе, что ученики этой школы, обручившись с А, не обнимают В. Из Итона — да, из Регби — пожалуй, но не из Харроу. Покорно вздохнув, он закрыл дверь и вернулся к роялю. Там он сел на вращающийся стул и снова запел.

— «Померкло небо (ту-лю-лю, ту-лю-лю), грустен я (ту-лю-лю-у), когда ушла (бум!) любовь моя», — пел Орло Воспер, а Глория Солт наверху, в спальне, ломала руки и глядела вдаль невидящим взором.

Обычно считают, что молодость — пора счастливая, но, только взглянув на Глорию, вы бы поняли, что она так не считает. Прекрасное лицо исказила мука, темные глаза блестели от слез. Если бы в таком виде она появилась на экране во времена немого кино[30], мы бы прочитали:

НО ПРИШЕЛ ДЕНЬ, КОГДА ПРОСНУЛИСЬ УГРЫЗЕНИЯ.

ГОРДОЕ СЕРДЦЕ СЖИМАЛОСЬ ПРИ МЫСЛИ О ТОМ, ЧТО МОГЛО БЫТЬ.

Глория Солт, как и лорд Воспер, едва выдержала эти несколько дней, превратившие первоклассную теннисистку во что-то вроде вулкана. Обнаружив в Бландинге того самого человека, которого, как только что выяснилось, она любит еще сильней, чем прежде, несчастная испытала истинное потрясение, и оно не улеглось, когда она узнала о его помолвке с желтоволосой пигалицей, отзывающейся на кличку Пенни.

Они играли вчетвером в теннис (она и Джерри, он и Пенни), причем оказалось, что пигалицу голыми руками не возьмешь. А сегодня она слушала, как поет Орло.

Словом, именно в эти мгновения человеку с четырьмя подбородками было бы лучше не попадаться ей на глаза. Но сэр Грегори именно это и сделал — когда туман рассеялся, Глория увидела на туалете его фотографию.

Пробираясь сквозь бразильские джунгли, путешественник видит порой, как туземец застывает от ужаса, если не считать подрагивания пальцев (ножных). Он заметил на тропинке скорпиона. Так глядела Глория Солт на фотографию сэра Грегори. По неосмотрительности снялся он в профиль, и, увидев подбородки, она закрыла глаза. Потом открыла, проверила — и решилась. Раньше она думала, что сделать это можно; теперь увидела, что нельзя.

Резким рывком схватила она фотографию, вырвав из рамки, и быстро вышвырнула в окно; а затем, подбежав к столу, начала писать.

Через полчаса Себастьян Бидж услышал в холле свое имя и, обернувшись, увидел что-то извилистое, в ниспадающих одеждах.

— Мисс? — спросил он.

Он знал, что это — невеста профессора Мориарти, но двадцать лет службы отдрессировали его, и никто бы не подметил, что он чувствует себя как нервный герой Джерри Вейла, которого одноглазый китаец заманил на пустующую мельницу.

— Передайте эту записку сэру Грегори Парслоу, — сказала Глория. — Вы можете послать кого-нибудь с утра?

Нехорошо, подумал Бидж, нехорошо; донесения, видимо — шифр. Но ответил с обычной учтивостью:

— Отнесем сегодня, мисс. Свинарь сэра Грегори — в моей комнате. Я вручу ему ваше послание.

— Спасибо, Бидж.

— Не за что, мисс. Вскоре он уедет на велосипеде.

Если сможет, подумал Бидж, и величаво удалился. Шел он в погреб, за бутылкой бургундского. Мистер Галахад приказал угождать свинарю, а он захотел именно этого вина. Как-то его упоминал дворецкий сэра Грегори, Бинстед, и он давно мечтал попробовать.

4

Визит к Императрице, если идете вы с лордом Эмсвортом, бывает обычно долгим, и Моди вернулась минут через сорок.

Минуты эти девятый граф использовал умно и умело. Играя на женской чувствительности, он рассказал спутнице о том, как страдает перед завтрашней речью, и вырвал у нее обещание поехать с ним. Он объяснил ей, что гораздо легче, если есть на кого опереться. Выехать, сообщил он, придется рано, ибо свиноводы соберутся не ближе чем в Уолверхемптоне, и Моди заверила, что любит рано вставать, а увидеть Уолверхемптон давно мечтает. Словом, когда они вернулись на террасу, отношения у них были практически такие, как у Тристана с Изольдой.

Террасу они застали пустой, Пенни уехала с Галли. Разбито сердце, не разбито, а свинью красть интересно. Кроме крылатых созданий, кишащих во тьме над террасами английских поместий, не было ничего, разве что бумажка, похожая на фотографию. Лорд Эмсворт поднял ее и увидел, что это фотография и есть.

— Ой, господи! — сказал он.

— А, что? — отозвалась Моди.

— Фотография моего соседа, сэра Грегори. Кто-то уронил из окна. Не пойму, кому нужна его фотография!

Моди взяла ее и молча на нее посмотрела. Впервые за много лет она увидела знакомые черты и, подобно Глории Солт, стала вулканом.

Единственная связная мысль подсказывала ей: три мили туда, три мили сюда — не так уж много. Надо пойти в Матчингем как можно раньше и сказать Табби все, что о нем думаешь.

5

Бидж сомневался зря: Джордж Сирил Бурбон даже и в таком состоянии не свалился с велосипеда. Возможно, он и двигался зигзагами, как ласточка, преследующая муху, но сноровка его не подвела, в седле он усидел. В свое время он подъехал к двери Матчингем-холла, распевая приятным баритоном «Когда глаза смеются», и прошел в кабинет хозяина, чтобы передать письмо. Было бы разумней вручить его Бинстеду, который бы и отнес его на серебряном подносе, но Джордж Сирил разрезвился и был рад случаю поболтать с хорошим человеком.

Когда он вошел, человек этот читал поваренную книгу. Некоторые полагают, что самая тяжкая скорбь — воспоминание о былом счастье, но сэру Грегори было приятно — в особом, меланхолическом духе — читать рецепты разных блюд. «Берете дюжину яиц, побольше печеночного жира…» Сейчас он дошел до главы о шоколадных кремах и как раз читал о том, как берут две ложки масла и три унции специального состава, именуемого «Тихий закат», когда ощутил, что стало душновато, поднял глаза и увидел гостя.

— Какие черти вас принесли? — осведомился он, и Джордж Сирил Бурбон, нежно улыбаясь, ответил, что привез письмо, едва не назвав — но все же не назвав — сэра Грегори другом.

— Вы что-то пили! — сказал хозяин, хороший диагност.

Джордж Сирил удивился.

— Я, сэр? Пил, сэр? Нет, сэр, где же я возьму?

— Вы пьяны в стельку.

Свинарь опустился в кресло и отер слезу.

— Сэр, — проговорил он, — будете умирать, пожалеете, что так сказали. Я что, я ничего, только обидно…

— Не нойте. Какое письмо? Откуда?

— Вот уж не знаю, сэр. Бланд дал, из Биджинга. Нет, Блидж, из Бландинга, — поправился дотошный Бурбон, — этот, Биджинг…

— А что вы делали в Бландингском замке?

Джордж Сирил, хоть и пьяный, ответить сумел:

— Родные места, сэр. Тосковал. Может, читали такие стихи: «Ах, дороги сердцу родные места, где жил я ребенком…», ик? В воскресной школе учили, там еще про дубовые балки.

Что-то было в тоне, каким сэр Грегори отозвался о воскресных школах и дубовых балках, и нежный свинарь обиделся. Он горестно замолчал, сэр Грегори взял письмо. Открыв же его, испустил пронзительный вопль.

— Плохие новости? — сочувственно спросил Джордж Сирил, вставая и небрежно опираясь на ручку хозяйского кресла.

Сэр Грегори кинулся к телефону и набрал номер замка.

— Бидж?.. Это сэр Грегори Парслоу… Черт с ним, с вечером… Попросите мисс Солт… А?.. Ну и что? А вы ее вытащите. Скажите, я насчет письма…

— Давайте-ка я погляжу, — предложил Джордж Сирил. Вырвав письмо, он не без труда (что-то с глазами) его прочитал, приговаривая: «Ну и ну» или «Вот это да», в то время как хозяин бился у телефона.

— Да сказано вам… А, черт! — заорал сэр Грегори и бросил трубку.

Джордж Сирил Бурбон положил письмо.

— Ну, вот что, — сказал он. — Отшили вас. Чем уж вы ее довели, не знаю, только — все. Точка. Свадьбе не бывать, так-то, друг.

Звериный вопль был ему ответом.

— Какого черта вы читаете мои письма? Убирайтесь! Совсем, совсем, из дома!

Джордж Сирил поднял брови.

— Эт вы как, выгоняете меня?

— Да, да, да! Чтоб духу вашего не было!

В такие минуты и проявляют себя свинари. Ничто не сравнится с достоинством, с которым Джордж Сирил произнес:

— Ладно. Дело ваше.

Он чуть не сказал «мне что», но передумал.

— Выставка эта на носу. Губите свинью, чего там. Куда ей без меня!

И Джордж Сирил двинулся к выходу.

Теперь, когда перемена вкусов лишила нас мелодрамы, нечасто увидишь ошеломленного баронета. Но всякий, кто заглянул бы в окно, его бы увидел. В мелодраме такой баронет крутит усы. За неимением усов сэр Грегори этого не делал, но во всем остальном был точно таким, как положено.

Он понимал, что свинарь прав. Свиньи чувствительны. Забери от них привычного стража, дай им чужого, и они перестанут есть. Трудно поверить, что разумная свинья отыщет прелесть в Джордже Сириле, но это так; и сэр Грегори отнял платок от носа, словно взмахнул белым флагом.

— Завтра поговорим, — сказал он. — Идите, проспитесь.

И Джордж Сирил Бурбон зигзагом пошел к двери. То ли в нем взыграло что-то цыганское, маня на простор, то ли ему захотелось освежить голову, совсем уж пылавшую, но, все тем же зигзагом выйдя из дома, он направился к стойлу Королевы. После неприятного разговора хорошо побеседовать со свиньей.

Привалившись к перилам, он закурлыкал. Обычно на первый же звук свинья выскакивала и неслась к нему, уповая на общение душ и пир разума. Но сейчас никто не вышел. Он закурлыкал снова. Тишина. Немного обиженный невниманием, он перелез через перила, хотя и не без труда, и заглянул в домик. И тут же издал вопль, который, если положить его на слова, звучал бы так: «Ушла! Без слова, без взгляда — ушла!»

Ничто не отрезвляет лучше, чем внезапное потрясение. Только что Джордж Сирил Бурбон пел и веселился, налитый бургундским, увенчанный виноградом. Мгновение — и все стало так, словно он пил лимонад, безуспешно предлагаемый ему в «Гусе и Гусыне», или молоко, которым его оскорбили в «Гербе Эмсвортов».

Он не мог бы сказать, сколько простоял перед пустым свинарником. Жизнь постепенно вернулась к нему, и — бледный, поникший — он побрел к другому дворецкому. Иногда человеку нужен истинный друг, а здесь, в Матчингеме, им был Герберт Бинстед.

6

Когда человек ходит по селению, предлагая пять против одного, а потом, заключив немало сделок, узнает, что самый предмет их исчез не хуже Чеширского кота, ему простительно выказать чувства. Бинстед, читавший газету, разорвал ее пополам и подскочил в кресле, словно сиденье пронзили раскаленным вертелом.

— Сперли?

— Ыр! — отвечал Джордж Сирил и прибавил, уснащая речь прискорбными определениями, что сделал это достопочтенный Галахад Трипвуд. Кроме того, обратившись к хирургии, он сообщил, что хотел бы сотворить с изобретательным аристократом.

Облегчив душу, он помолчал, глядя на Бинстеда не то что с доверием, но с какой-то надеждой. Дворецкий был из тех лисьих, хитрых людей, которые что-нибудь да придумают.

И он не обманулся. Рано или поздно сообщник его произнес:

— Вот что. Ты знаешь, где хрюшка этого вашего графа?

Джордж Сирил резонно ответил, что Императрица — в Бландингском замке, а Бинстед пощелкал языком.

— А где она там?

— За огородом.

— Она тебя знает?

— Еще как! Я за ней столько ходил.

— Значит, она с тобой пойдет?

— У-ух! — воскликнул Джордж Сирил, потрясенный блеском идеи.

— Пойдет, а?

— Как овца, — ответил Джордж Сирил. — И не хрюкнет.

— Тогда поехали, — сказал решительный Бинстед. — Машину берем в гараже. Хрюшу грузим в багажник.

Джордж Сирил глубоко вздохнул. Главное он понял — сэр Грегори, придя с утренней инспекцией, увидит в свинарнике свинью.

Глава VI

1

Следующее утро предвещало ясный день — небо голубое, птицы щебечут, природа ликует. Природа, но не лорд Эмсворт. Мало того что ему надлежало надеть цилиндр и встать на заре, он еще и простудился и за столом перемежал чиханьем недостойные жалобы, смущавшие сотрапезников. Даже мысль о Моди не могла разогнать его тоску.

Кое-как несчастного графа выпроводили, хотя леди Констанс пришлось собрать все силы своей сильной личности, чтобы удержать его от прощания с Императрицей, и Галахад отдыхал на террасе, куря сигару, когда увидел лорда Воспера. Судя по всему, тот хотел с ним поговорить.

Это было странно, они почти не общались, слишком уж были разные. Орло Воспер, серьезный молодой человек не без политического честолюбия, в свободное от тенниса время читал газеты поприличней, изучал социальные условия и считал Галли легкомысленным; Галли же считал его глуповатым — как, впрочем, почти всю мужскую часть этого поколения — и ни за что не принял бы в клуб «Пеликан».

Он трижды подумал бы, представить ли его Роже Биффену или Пробке Бэшему, но считал человеком, а люди, все до единого, были для него потенциальной публикой. Вполне возможно, подумал он, что этот Воспер еще не слышал о герцоге, акробатке и шампанском, — и приветливо помахал сигарой.

— Какая погода! — заметил он. — Будет очень жарко. Ну, Кларенса мы проводили.

— Это хорошо.

— Но нелегко. Труднее, чем спустить на воду броненосец. Иногда мне кажется, что стоит разбивать бутылку шампанского над его головой. Кстати, вы слышали историю про герцога, акробатку и шампанское?

— Нет, — сказал лорд Воспер. — Не одолжите ли мне нашатыря?

— Нашатыря?

— Да.

— Простите, не захватил, — ответил Галли. — А на что он вам?

— Кажется, его дают, когда женщине плохо.

— Плохо?

— Да.

— Это кому?

— Девице в брюках. Ну, при свинье.

— Монике?

— Ее так зовут?

— Моника Симмонс, краса женских колледжей. Ей плохо?

— Да.

— Почему?

Лорд Воспер явно обрадовался этому вопросу.

— Сам не знаю, — сказал он. — И она не говорит. Прохожу мимо свинарника, а эта девица кричит, хохочет, ломает руки. Я ее прямо спросил: «Что-то случилось?»

— Прямее некуда! И как, случилось?

— Видимо, да. Сперва она отвечала как-то странно, скорее булькала и взывала к Богу, но потом стало понятней. Видимо, она горюет по свинье лорда Эмсворта.

Галли уже собрался как-нибудь пошутить, он любил освежиться с утра шуткой, но страшные слова положили этому конец. Чувствуя себя так, словно его стукнули по голове, он забормотал, и лорд Воспер подумал, что такое волнение благородно.

— Сами понимаете, — сказал он, — нужен нашатырь.

Галли тихо, с трудом проговорил:

— Вы хотите сказать, что Императрицы нет? Она исчезла?

— Именно. Исчезла, как дым. Во всяком случае, так думает эта Моника. По ее словам, домик пустой, на постели никто не спал. То есть у свиньи на постели, не у Моники. Она-то спала. Я хочу сказать…

Он и дальше приспосабливал бы рассказ к самому несовершенному разуму, но это уже был монолог. Галли ушел, побежал куда-то.

«Странно, — подумал лорд Воспер. — Я бы сказал, необычно».

После чего пошел к леди Констанс, просить нашатыря.

2

А в Матчингем-холле, в своем кабинете, сэр Грегори решал кроссворд, тщетно отыскивая слово из трех букв, первая буква «э», большая австралийская птица. Кроссворды он любил, но что-нибудь посложнее, чем солнечный бог Ра, плохо ему давалось.

Те, кто помнит его вчерашнее горе, удивятся столь легкомысленному занятию. Отвергнутый жених вспоминает австралийскую птицу? Невозможно! Но британские баронеты — не слабее британских свинарей. Беды ведут их ввысь; они видят, что у каждой тучи, как говорится, есть серебряная кайма. Мы оставили сломленного человека. И что же? Вот он — как новенький.

Особую роль сыграло здесь то, что с помолвкой отпадала и диета. Теперь он сам себе хозяин, властелин своей судьбы: хочет толстеть — пожалуйста, никто ничего не скажет. Долго мечтал он о пиве, не меньше, чем Бурбон, а сейчас перед ним стояла кружка, и он с особой, веселой удалью подносил ее к губам. Женщина — просто женщина, как бы говорил он, а пенистая пинта — это дар богов.

Тем более две пенистые пинты. Он нажал звонок, явился дворецкий.

— Еще одну! — воскликнул сэр Грегори.

— Слушаюсь, сэр.

Через пять минут, когда Бинстед принес животворящий напиток, хозяин его спросил:

— А где эта мерзость? Ну, чтобы худеть.

— Я поставил ее в буфетной, сэр. Принести вам склянку?

— Нет, что вы!.. Этот родственник передумал. Вылейте ее в раковину.

— Может быть, вернуть в аптеку? Вероятно, деньги тоже вернут.

— Ладно. Как хотите. Вытянете деньги, берите себе.

— Спасибо вам большое, сэр, — сказал Бинстед. Не такая уж выгодная сделка, но и то хлеб.

Приближался час, когда сэр Грегори навещал Королеву. Пиво он выпил, птицу не вспомнил, а потому встал и, беззаботно помахивая новой сигарой, направился к свинарнику.

Первым, кого он увидел, был Джордж Сирил Бурбон в том тяжком похмелье, о котором рассказывают внукам. Походил он на предмет из помойки, на который не посмотрит бродячий кот, и был так гнусен, что хозяин, едва процедив: «Здрасссь», смотреть на него не стал, обратив взоры к свинье.

— Что? — выговорил он, каменея, моргая и хватая ртом воздух. — Что-что-что?

Джорджу Сирилу показалось, что наступил Судный день, но то был голос хозяина, выкликающий его имя.

— Сэр? — прошептал он, сжимая лоб, в который какой-то шутник втыкал раскаленные шипы.

— Идите сюда! — ревел сэр Грегори.

Джордж Сирил послушно, но неохотно отошел от дерева. Он видел, что хозяин не только пожелтел и весь дрожит, но и совершенно уподобился обидчивому богу, который недоволен жертвами и намерен взяться за молнии.

— Эт-то что такое? — гремело божество.

— Сэр?

— Что тут такое?

— Сэр?

— Да не блейте вы, тьфу, та-ра-рам! Где Королева? Что тут делает эта тварь? Вы подменили мою свинью!

Кроме лорда Эмсворта, о чьих способностях мы уже говорили, во всех здешних графствах не было такого даровитого и стойкого противника признаний, как Джордж Сирил Бурбон. Казалось бы, сейчас он себя и покажет; но для того, чтобы стоять насмерть, тоже надо быть в форме, а он в ней не был. Быстрый разум обратился в кучку каши.

— Ну?

Джордж Сирил Бурбон сломился. Попытавшись еще раз найти пристойное объяснение, он рассказал все, ничего не упустил.

Результат был лучше, чем он думал. Да, публика вторила ему непотребными именованиями, но его не разорвали на части. Подбодрившись, он обрел беглость речи, и пошло совсем хорошо. Когда он повествовал о самой краже, на лице хозяина мелькнула улыбка.

И впрямь, сэр Грегори уже не сердился. Ситуация напоминала ему те случаи, когда два ковбоя одновременно всаживают друг в друга пулю. Открывались возможности для компромиссов и переговоров. Мало того — можно послать этого типа в Бландинг, чтобы он разведал, где же Королева. Тогда легче легкого послать ей на выручку особый отряд.

Через несколько минут Джордж Сирил ехал по знакомой дороге, а сэр Грегори шел к гаражу, чтобы взять машину. Он собирался настигнуть зловещих братьев в их логове и кое-что им сказать.

— Дома лорд Эмсворт? — спросил он, достигнув цели странствий.

Бидж был учтив, но сдержан.

— Его милость уехал в Уолверхемптон, сэр.

— Где мистер Трипвуд?

— Мистера Галахада сейчас нет дома.

Сэр Грегори было растерялся, но тут вышла леди Констанс.

— О, сэр Грегори! — сказала она. — Доброе утро. Вы к Кларенсу?

— А? Доброе утро! Да вот, хотел потолковать…

— Он вернется поздно. Уехал в Уолверхемптон.

— Да, Бидж мне сказал.

— Говорит там речь каким-то свиноводам. Не останетесь ли к ланчу?

Сэр Грегори поразмыслил. Ланч? Это неплохо. Здешнего повара он уважал, а теперь, когда Глория ему отказала, можно есть что хочешь.

— Спасибо, — сказал он, радуясь тому, что разгуляется вовсю у Глории на глазах: пускай знает!

3

Когда Галли внезапно покинул лорда Воспера, он кинулся в Матчингем и так волновался, что только на полдороге понял, насколько лучше было бы поехать на машине. Но возвращаться он не хотел и — наискосок, полем — достиг своей цели, хотя и сильно вспотел.

Тон Бинстеда, отвечавшего, что сэр Грегори вышел, мог бы его и остудить. Конечно, молодым дворецким недоступна ледяная величавость Биджа, но все, что мог, Бинстед сделал. Однако Галли слишком устал, чтобы сопоставлять дворецких и даже определять, холодны они или горячи.

— Пойду подожду, — сказал он, и Бинстед, при всем своем возмущении, помешать ему не посмел. Нехотя проводил он гостя в хозяйский кабинет, где тот со вздохом облегчения прилег на тахту, а потом, оскорбив Бинстеда в его лучших чувствах, спросил виски с содовой.

— Покрепче, — прибавил он, и таковы были его чары, что окаменевший Бинстед ответил:

— Слушаюсь, сэр.

Когда он принес виски, Галли решал кроссворд.

— Спасибо, — сказал он. — Вы, часом, не знаете, какая австралийская птица начинается на «э»?

— Не знаю, сэр, — ответил Бинстед и ушел. Какое-то время после его ухода Галли решал кроссворд, но кроссворды — всего лишь паллиатив. Мысли его вернулись к сегодняшней беде, и он, со вздохом отложив газету, стал думать.

Казалось бы, человек, только что укравший свинью, будет снисходителен к другим свинокрадам, но с Галли этого не случилось. Низость сэра Грегори возмущала его. Но не в том дело; прежде всего он хотел понять, что тот теперь предпримет.

Негибкий мыслитель решил бы, что они — квиты. Императрицу украли, думал бы он, и Королеву украли. Крест-накрест. Ничья.

Но Галли взглянул глубже и содрогнулся. Негибкий мыслитель упустил, что Императрица у лорда Эмсворта — одна, а Парслоу может в любой момент предъявить другую свинью. В вихре событий Краса Матчингема отошла на второй план, но она была, и он мог ее выставить.

Что там выставить! Победа ей обеспечена. Два года соревновалась она за первое место и, не будь Императрицы, непременно бы его получила. Другими словами, Парслоу достаточно держать Императрицу, и эта Краса расцветет, как кедр на Ливане. Если бывают мысли печальнее, Галли их не знал.

Зазвонил телефон. Галахад взял турбку. Какой-то голос, хриплый, как из могилы, произнес: «Сэр…»

— Кто это?

— Это я, сэр Грегори, Бурбон.

— Где вы?

— В «Гусе и Гусыне», сэр Грегори. День очень жаркий. Устал я, для вас старался. Можно, я пива выпью?

— Конечно, — от всего сердца ответил Галли. — Пейте что хотите.

Наступила тишина, словно Джордж Сирил лишился чувств. Когда он заговорил, стало ясно, что мнение его о хозяине резко повысилось. Наконец, как бы говорил он себе, сладость и свет.

— Вот что, сэр, — сказал он, — я ее нашел.

— Э?

— Королеву, сэр.

Галли почувствовал, что его ударили в нос. Помолчав с полминуты, он выговорил:

— Господи милостивый!

— Да, сэр, попотел, скажу вам, а нашел. Как вы велели, отправился я в ихний замок… А можно каплю джина в пиво?

— Да, да, да.

— Спасибо, сэр, это для вкуса. Значит, пошел я в замок. Я так подумал: если она под стражей (это такое выражение, наверное, не знаете), если под стражей, ее кормит, скорей всего, кто-нибудь из персонала, тоже такое выражение. Ну, пошел я, где черный ход, спрятался, смотрю — Бидж. Несет ведро, а сам весь трясется. Ну, сэр, пошел он в такой лес, называется Западная роща — роща, значит, и на западе, — а уж там в такой домик, раньше ружья держали. Ну, заходит, то есть входит, а я подполз, в окно посмотрел, глядь — Королева, чтоб мне треснуть. Ну, я пошел сюда, вам позвонить, чтобы вы предприняли эти… шаги. Разрешите, сэр, я пойду насчет пива. Спасибо, сэр.

— Эй! — заорал Галли.

— Сэр?

— Где Императрица?

— Там, куда мы ее отвезли, сэр, — ответил удивленный Джордж Сирил и повесил трубку.

Галли онемел, удивляясь при этом, что таким, как Бурбон, разрешают жить в приличной стране. Если бы он узнал, что тот провалился сквозь дыру в линолеуме, он был бы рад, рад, рад, как Поллианна[31].

Однако такие люди, как Галахад Трипвуд, скоро приходят в себя. Еще мгновение — и он звонил в Бландинг, а там услышал знакомый голос:

— Алло? Замок лорда Эмсворта. Дворецкий Бидж у телефона.

— Бидж, — сказал Галли без всяких там предисловий, — берите ноги в руки, скачите в лес и уводите оттуда свинью. Когда вы ходили ее кормить, вас выследил Бурбон. Он звонил, принял меня за Парслоу. Придется найти другое убежище. К счастью, я одно знаю, лучше некуда. Помните Рожу Биффена? Недавно он снимал коттедж, по дороге в Шрусбери. Такой с красной крышей. Называется «Солнечный Склон». Да, да. Отвезите туда свинью, поместите в кухне. То есть как, что скажет адмирал? Его нет, он уехал в Лондон. Значит, вы отвозите… Что? В тачке, мой дорогой, в тачке.

4

Мистер Доналдсон диктовал секретарше:

— «Леди Констанс Кибл, Бландинг, Шропшир, Англия». Есть?

— Да, мистер Доналдсон.

Он немного подумал, дождался вдохновения и быстро заговорил:

— «Не понимаю последнем письме похвал миссис Бенбери, точка. Какая Бенбери, вопросительный знак. Не знаю никаких Бенбери, точка. Настоятельно советую выгнать самозванку…» Куда, мисс Хорвит?

— Ко всем чертям, мистер Доналдсон.

— Спасибо. «…выгнать всем чертям или вызвать полицию, точка. Старый друг, запятая, ну, запятая, знаете, восклицательный знак. Жизни не слышал такого бреда, точка».

— Не прибавить ли «Пока», мистер Доналдсон?

— Нет. Просто: «Уважением», и подпись.

— Готово, мистер Доналдсон.

— Молодец. Посылайте немедленно.

Глава VII

1

Собрание, съезд или, если хотите, слет шропширских, хертфордширских и южно-уэльских свиноводов длится долго. Свиноводы привязчивы, им нелегко расстаться. Когда дебаты кончились, они не уходят, а курят и спрашивают друг друга, знакома ли тому или иному участнику история о молодом человеке из Калькутты. По этим причинам автомобиль, отвозивший в Уолверхемптон графа и сыщицу, отправился обратно на склоне дня.

Мы уже говорили, что летописец не вправе отвлекаться, но подчеркнем это снова, иначе читатель не поймет, почему от него скрывают речь лорда Эмсворта. Передать ее трудно, летописцу пришлось бы собрать все свои силы — но, к счастью, утрата восполнима. Вы найдете полный отчет в приложениях к «Сельскохозяйственной газете», которые есть в каждом доме.

Летописец не откроет вам и разговора в машине, поскольку путники молчали. Лорд Эмсворт обычно спал в дороге. Быть может, нежная страсть удержала бы его, но он был простужен, ослабел, да и целый день следил за тем, чтобы цилиндр не свалился. Словом, природа взяла свое, а Моди была только рада — нелегко сбежать, когда с тобой беседуют.

Замок был уже совсем близко, и мысли Ваулза, шофера, поплыли, как упавший в воду цветок, к ужину и пиву, когда он услышал, что стеклянная перегородка отодвинулась и тихий голос произнес: «Эй!»

— Слушайте! — зашептала Моди. — Вы знаете Матчингем? Не кричите, лорд Эмсворт проснется!

Матчингем он знал и прохрипел, что это в двух шагах.

— Остановитесь там, а? — сказала сыщица. — Мне надо повидать сэра Грегори.

— Подождать вас, мэм?

— Нет, спасибо. Я не знаю, сколько пробуду, — ответила Моди, чувствуя, что пройдут часы, если не дни, пока она выскажет Табби Парслоу все. Как вы помните, ад не знает той ярости, какую в оскорбленье испытывает женщина[32]. Не смотреть же такой женщине на часы!

Машина подъехала к тяжелым воротам, железной решетке меж двух каменных столбов, увенчанных геральдическими животными. За воротами простирались лужайки, а за ними виднелась такая величавая усадьба, что Моди благоговейно вскрикнула: «Ух!» Табби явственно прошел большой путь с тех дней, когда он просил ее покормить его в кредит, поясняя, что именно кредит — двигатель торговли.

— Ладно, — сказала она, — высадите меня здесь.

2

Сэр Грегори Парслоу сел обедать, когда зазвенел звонок. Обед он заказал с утра, вложив в него много выдумки. Некоторые пьют с горя; он с горя ел. Освободившись от опеки, он собирался вознаградить себя за былые лишения.

Обед был такой:

Семга

Суп из шампиньонов

Филе камбалы

Венгерский гуляш

Спаржа под майонезом

Воздушный пирог «Амброзия»

Сыр

Фрукты

Кофе

Пирожные птифур[33]

Пирог «Амброзия» — это вещество, которое состоит из взбитых сливок, взбитого белка, сахарной пудры, бисквитного теста, очищенного винограда, тертого кокоса и апельсинового желе, а означает (во всяком случае, для падшего баронета) высшую свободу.

Сэр Грегори расстегнул нижние пуговицы жилета и стал выдавливать лимон на семгу, когда у парадных дверей поднялся шум. То были Моди, прорывавшаяся в дом, и Бинстед, вежливо, а там — и злобно объяснявший, что хозяин обедает, беспокоить его нельзя. Вышеупомянутый хозяин только собрался сурово спросить: «Что за черт?», как дверь отворилась, и ворвалась Моди, за которой поспешал Бинстед, потерпевший поражение в неравной борьбе.

— Миссис Стаббз, — отчужденно возгласил он и умыл руки, предоставляя хозяину выпутываться самому.

Сэр Грегори застыл, как и семга на вилке. Всегда неприятно, если к обеду явится непрошеный гость, а уж тем более — призрак прошлого. Вспомнив, как подскочил Макбет, когда к нему зашел дух Банко, мы лучше поймем сэра Грегори.

— Что? Что? Что? Что? Что? — выговорил он, как бывало с ним в минуты волнения.

Синие глаза гостьи опасно сверкнули.

— Та-ак! — сказала она, легко щелкнув зубами. — Удивляюсь, что ты можешь смотреть мне в лицо, Табби Парслоу.

Сэр Грегори заморгал.

— Я?

— Да, ты.

Сэр Грегори схватил кусок семги, чтоб укрепить мозги; он слышал, что это очень помогает. Он схватил его и съел, но ничего не вышло. Видимо, тут нужна какая-то другая рыба.

Моди, дождавшись встречи, о которой она мечтала столько лет, приступила к делу немедленно.

— Красиво ты со мной поступил! — сказала она, как сама совесть.

— Э?

— Я ждала, ждала в церкви!..

Сэру Грегори опять показалось, что мозги ему не служат.

— Ты? О чем ты говоришь?

— Не финти. Просил ты меня прийти в церковь седьмого июня, в два ноль-ноль?

— Какого июня?

— Сам знаешь.

— Ничего я не знаю. Ты в себе?

Моди горько и коротко засмеялась. Примерно этого она и ждала. К счастью, она вооружилась до зубов.

— Не знаешь? — сказала она, вынимая что-то из сумочки. — Пожалуйста, вот письмо. Смотри, смотри.

Сэр Грегори проштудировал документ.

— Ты писал?

— Да, я.

— Ну, читай.

— «Дорогая Моди…»

— Нет, на другой стороне.

Сэр Грегори перевернул листок.

— Вот, ровно в два, седьмого.

Сэр Грегори вскрикнул:

— Это не семерка!

— То есть как не семерка?

— Так. Это четверка. Четвертого июня, яснее ясного. Только… странному человеку покажется, что это — семерка. О господи! Неужели ты пришла в церковь седьмого июня?

— Конечно.

Глухо застонав, сэр Грегори схватил еще один кусок семги. Ослепительный свет вспыхнул перед ним. Сколько лет он думал, что Моди холодно и подло предала его, а теперь увидел, что произошло одно из тех печальных недоразумений, о которых любил писать Томас Харди[34].

— А я пришел четвертого, — сказал он.

— Не может быть!

Сэр Грегори не отличался тонкостью, но все же мог оценить глубину этой драмы.

— В цилиндре, — сказал он, и голос его дрогнул. — Мало того, я отдал его надеть на болванку, ну, выгладить, или что это с ними делают, и протер пивом, чтобы блестел. А когда я прождал два часа и решил, что ты не придешь, я снял его и на нем прыгал. Да, прыгал, а потом уехал в Париж, билеты я купил для нашего путешествия. В Париже хорошо. Конечно, страдал без тебя.

Моди смотрела на него, поводя кончиком носа.

— А ты не врешь?

— Конечно, не вру. Да, господи, разве я могу с ходу такое выдумать! Что я, писатель какой-нибудь?

Мысль его была так разумна, что рассеяла последние страхи. Моди всхлипнула, отвела рукой кусочек семги и едва выговорила из-за слез:

— Табби, какой ужас!

— Да. Нехорошо вышло.

— Я думала, ты спустил деньги на бегах.

— Вообще-то на бегах я был, но мне повезло, я выиграл. Шрапнель пришел первым, ставка один к двадцати. Выиграл сто фунтов. Потому я и смог купить цилиндр. Деньги мне вообще пригодились. Знаешь, как в Париже все дорого? Если тебе скажут, что там дешево, — не верь. Грабят на каждом шагу. Хотя еда этого стоит, готовят они…

Наступило молчание. Моди, как Глория Солт, думала о несбывшемся, сэр Грегори вспоминал название ресторанчика за Святой Магдалиной (Мадлен), где его особенно хорошо покормили. Именно там он впервые попробовал буйабес[35].

Бинстед, передышавшийся в буфетной, ибо Промысел не врывался еще так прямо в его тихую жизнь, обрел былой апломб и решился нести суп. Увидев его с суповой миской, сэр Грегори гостеприимно вскочил.

— Ура, суп! — сказал он, радостно улыбаясь. — Вот что, раз уж ты здесь, перекуси, а? Ну, не дури! Столько лет не виделись, а ты сбежишь, как кролик собачий. Поедим, поговорим. Мой шофер тебя отвезет. Кстати, где ты живешь? Как очутилась в наших краях? Я чуть не треснул, когда ты пришла. Р-раз — и здесь! Мы с миссис Стаббз — старые друзья, Бинстед.

— Неужели, сэр Грегори?

— Были знакомы бог знает когда.

— Вот как, сэр Грегори?

— Так где ж ты гостишь, Моди?

— В Бландингском замке.

— Как тебя туда занесло?

— Галли Трипвуд пригласил.

Сэр Грегори сурово надулся.

— Ну и нахал!

— Он очень милый.

— Милый, еще чего! Вошь в человеческом образе. В общем, присаживайся. Сейчас принесут гуляш, тебе понравится. А я жду не дождусь этой «Амброзии». Взбитые сливки, взбитые белки, сахарная пудра, виноград, кокос, бисквитное тесто, апельсиновое желе. Тает во рту, чтоб мне лопнуть.

При Бинстеде, насторожившем большие уши, нелегко было говорить о прошлом. Когда он подал кофе и ушел, сэр Грегори произнес с чувствительным вздохом:

— Хороший гуляш! Не всякий его приготовит в такой глуши. Тонкая работа. Кстати, старушка, помнишь, я повел тебя обедать в Сохо? Собственно, платила ты, но не в том дело. Какой там был гуляш!

— Помню. Весной.

— Да. Такой это весенний вечер, сумерки всякие, луна. А мы пошли в ресторан и ели гуляш.

— Ты съел три порции.

— Да и ты не одну. А потом — омлет с вареньем. Вот чем я всегда в тебе восхищался — никаких диет! Ела и ела. Сейчас девицы просто свихнулись на диетах, и, я тебе скажу, это опасней, чем сап, чахотка или там ящур. Тут не захочешь, а вспомнишь мою бывшую невесту. Стройность и спорт — вот ее кумиры. И что же? Где ни пройдет — беда, просто сеятель какой-то.

— Разве ты не женишься на мисс Солт?

— Ни в коем случае. Она как раз прислала мне письмо, гонит ко всем чертям. Очень удачно. Не надо было к ней свататься. Все по оплошности, по глупости…

— Ты ее не любишь?

— Да не дури ты, старушка. Конечно, не люблю. Так, понравилась, стройная такая, но уж любить… Я люблю только тебя.

— О, Табби!

— Могла бы знать, сколько раз говорил!

— Это же было давно.

— Какая разница? Люблю, чтоб мне треснуть. Боролся, заметь. Пытался все забыть, если ты меня понимаешь. Но когда ты пришла, такая же красивая… Все. Как будто стою у бара, смотрю на тебя, ты наливаешь виски, открываешь содовую…

— О, Табби!

— А как ты ела пирог! Не клевала, как эти дуры, входила в самую суть. Ну, тут я себе сказал: «Она, и только она!» Мы с тобой — близнецы. Родственные души. Вот так-то, старушка.

— О, Табби!

Сэр Грегори задумчиво пожевал соленую миндалину.

— Ну что ты заладила: «О, Табби!» Хорошо, близнецы, — а что толку? Ничего не попишешь, ты замужем.

— Нет.

— Прости, ты забыла. Я совершенно ясно слышал, «миссис Стаббз».

— Да Седрик же умер.

— Сочувствую, сочувствую, — сказал вежливый Табби. — Сегодня — здесь, завтра — там… А кто такой Седрик?

— Мой муж.

Сэр Грегори застыл, другой миндаль повис в воздухе.

— Муж?

— Да.

— Умер?

— Пять лет назад.

От волнения сэр Грегори положил миндаль обратно. Голос его и подбородки дрожали, когда он сказал:

— Нет, давай разберемся. Давай спокойно разберемся. Твой муж умер? Скончался? Приказал долго жить? Так мы же оба свободны!

— Д-да.

— Мы можем сейчас пожениться! Помешает нам что-нибудь?

— Н-нет.

Сэр Грегори схватил ее руку, словно кусок «Амброзии»

— Ну как, старушка? — спросил он.

— О, Табби! — ответила Моди.

3

Увидев, что дама, с которой ты ехал, куда-то исчезла, почти все мужчины хотя бы зададут несколько вопросов. Но когда Альфред Ваулз почтительно ткнул лорда Эмсворта в бок, тот ничуть не удивился. Что уж удивляться! Если дама исчезла — значит, она исчезла. Ничего не поделаешь, а в свое время все объяснится. Поэтому он просто поморгал, проговорил: «Э? А? Что? Славно, славно» — и, мягко чихая, вошел в замок. Галли, проходивший по вестибюлю вместе с Джерри, озабоченно на него посмотрел.

— Что-то ты простудился, Кларенс, — сказал он.

— Что-то вы простудились, лорд Эмсворт, — поддержал его Джерри.

Появился Бидж, взглянул на хозяина и мигом поставил диагноз:

— Вы простудились, милорд.

Лорд Эмсворт, опустившийся тем временем в кресло, чихал, не отвечая, и они посмотрели друг на друга.

— При простуде, — сказал Галли, — надо пропарить ноги и положить лук в носки.

— Я бы посоветовал уксусный чай и сахар в керосине, — прибавил Джерри.

— Разрешите, мистер Галахад, — сказал Бидж. — Сегодня утром я прочитал в газете о новом американском средстве. Изготовляется оно из злаков. Содержит шестьдесят два процента нитроглутина. Насколько я понял, одна столовая ложка равна по питательности бифштексу. Очень полезно.

— Вот что, — вмешался Джерри, — может, я сбегаю в аптеку на станцию?

— Прекрасная мысль. К Булстроду. Сейчас там закрыто, но вы постучитесь, он спустится. Куда ты, Кларенс? — строго спросил Галли, поскольку больной пошел за Джерри.

— Надо бы взглянуть на нее.

Галли и Бидж переглянулись. «Ни слова!» — говорил взгляд Галли; «Конечно, сэр», — говорил взгляд Биджа.

— Ты с ума сошел, — сказал Галли вслух. — Хочешь свалиться с пневмонией? Иди ложись. Бидж принесет тебе поесть. Принесете, Бидж?

— Конечно, мистер Галахад.

— И ни слова леди Констанс! При простуде надо избегать женской заботы.

— Миледи вышла, сэр. Она отправилась к викарию, на еженедельное собрание литературного общества.

— Очень хорошо. Безопасней будет. Ну, Кларенс, хоп!

— А как же Императрица?

— В каком смысле?

— Я бы хотел посмотреть, как она там.

Галли и Бидж снова обменялись многозначительными взглядами.

— Не беспокойся. Я к ней заходил, все в порядке. Глаза блестят, цвет лица — прекрасный. Иди-ка ложись.

Через некоторое время девятый граф лежал в постели с грелкой. Бидж принес ему еду и, на всякий случай, два-три детектива. Уезжая в Америку, младший сын лорда Эмсворта оставил дворецкому свое богатейшее собрание всяких «Дел», и тот охотно давал их почитать.

Но лорду Эмсворту было не до таинственных злодеев. Открыв первую книгу, он узнал, что горилла, взобравшись по трубе, обижает сероглазых и златокудрых девиц; но что ему гориллы! Тихо чихая, он предался мыслям о Моди. Ему было жаль, что он заснул и упустил редкий случай прошептать ей слова любви. В замке это было очень трудно, вечно все лезли, как будто им делать нечего.

Додумав до этого места, он посмотрел вдаль и увидел письменный стол. Тут он понял, что беседа — не единственный способ. В столе, в особом ящике, лежали открытки, конверты, бумага, на столе были перья, чернила, резинки, сургуч и какая-то штука, которой, скорее всего, вынимают камешки из подков. Лорд Эмсворт презрел сургуч, резинки и камневыниматель, но взял перо и бумагу и стал сочинять письмо.

Получилось просто прекрасно. Вообще он писем писать не умел, но с двух-трех попыток разогнался, и пламенная проза полилась из-под его пера. Перечитав письмо, он даже удивился. Именно то, что нужно, — почтительный пыл. Теперь он был рад, что заснул в машине, ему бы в жизни так не сказать. Автор «Песни Песней» и тот похвалил бы его.

Когда он лизал конверт, вошел Джерри, напоминающий мула с поклажей.

— Корица, аспирин, глицерин, тимол, черносмородиновый чай, камфарное масло, вата, льняное семя для припарок, — сказал Джерри. — Лучше, когда есть из чего выбрать, как по-вашему? Папаша Булстрод советует горячее молоко и фланелевую фуфайку.

Лорд Эмсворт кивнул, но думал он о другом.

— Э! — сказал он.

— Да? — бодро отозвался Джерри, верный своей политике.

— Вот я хотел вас попросить, — продолжал граф.

— Пожалуйста, пожалуйста! — воскликнул Джерри. — Что же именно?

— Я тут написал письмо… ну, такое письмо… в общем, письмо.

— Понимаю, — сказал Джерри. — Письмо.

— Вот именно. Миссис… э… Бенбери. Вы не могли бы его передать?

— Конечно, конечно. Какая мысль! Поразительная. Увижу — и передам.

— Нет, не надо. Тут всегда кто-то ходит. Лучше положите ей в комнату.

— А где ее комната?

— Вторая справа. Справа — и вторая. По коридору.

— Бегу, — сказал Джерри.

И, он убежал, радуясь, что дело его продвигается. Конечно, ему очень хотелось узнать, что это старый хрыч пишет гостье, но подержать письмо над паром — нет, никогда! Как и лорд Воспер, он учился в Харроу.

Глава VIII

1

Лорд Эмсворт лежал в постели и, как все авторы, думал о том, что надо бы подправить письмо в некоторых местах. Однако, опять же — как все авторы, он знал, что оно прекрасно; а потому снова взялся за детектив.

Он как раз подумал о том, что неплохо быть наемной гориллой — никакого распорядка, лазай себе где хочешь, — когда услышал: «Хвост трубой!» и увидел своего брата.

— Привет, Кларенс, — сказал Галли. — Как, получше? Я вот что придумал: вдохни воздух и держи, сколько сможешь. Микробы перемрут. Выдохнешь — они вывалятся, то есть их тела. Хотя что микроб, когда к тебе сейчас явится Конни.

— Э?

— Да, я пришел предупредить.

— Ой, господи!

— Я тебя понимаю.

— Значит, вернулась?

— То-то и оно. Говорят, сердится. Я ее не видел, но Бидж с ней беседовал. По его описанию, похожа на разъяренную гориллу.

Такое совпадение поразило несчастного графа.

— Я вот как раз читал про гориллу, — сообщил он. — Странный зверь…

— А что она делала?

— Ну, лазала по трубам, крала девушек.

Галли пренебрежительно фыркнул.

— Чепуха! Видимо, любительница. Подожди Конни!

— Что с ней такое?

— Хорошо, что ты спросил, — сказал Галли. — Я бы давно сказал, да все не к слову.

Присев на кровать, он поправил монокль и начал:

— Опустим рождение, детство и ранние годы. Начнем с того, как она вернулась после этого литературного собрания. Видимо, там было хорошо, она сияла, она почти летала, и я бы не удивился, если бы она спела песню. Словом, дитя могло бы играть с ней[36], и ничего.

Лорд Эмсворт не совсем понял.

— А ты говорил, она сердится, — сказал он.

— Она и сердилась, через две минуты. И вот почему: в передней, на столе, лежала телеграмма из Америки, от собачьего деспота. Говорилось там о миссис Бенбери.

— Они старые друзья.

— Она — быть может, но не он. Самая соль телеграммы в том, что он о ней в жизни не слышал.

— А, черт!

— Именно это сказала наша сестра и побежала искать миссис Бенбери. Нашла у буфетной, в объятиях Биджа. Он обнимал ее и целовал в обе щеки.

Лорд Эмсворт чихнул.

— Бидж?

— Понимаю твое удивление. Это не принято, думаешь ты. Дворецкие гостей не целуют. Шоферы — может быть. Егеря — бывает. Но не дворецкие. Чтобы стало яснее, скажу, что он — ее дядя.

— Дядя?

— Да. Дядя Себастьян. Надо было раньше сказать, но как-то не довелось. Миссис Бенбери, в сущности, не миссис Бенбери. Она вдова Стаббз. Девичья фамилия — Бидж, хотя я ее знал под псевдонимом Монтроз. В баре.

— Где?

— В баре. Она там служила. Потом вышла замуж за сыщика, который теперь — на небе. Потому я ее и пригласил, чтобы смотрела за Парслоу. Я думал, у нее острый, сыщицкий ум. Это не так, ничего не попишешь, но я не расстроился. Приятно с ней поболтать, вспоминаешь старые дни… Однако я отвлекся. Потрясенная и телеграммой, и объятиями, Конни спросила себя: что это, Бландингский замок или «Фоли Бержер», побежала в свою комнату и вызвала Биджа.

Галли учтиво подождал, пока его брат отстонет свое, и начал снова:

— Именно тогда Бидж подметил сходство с разъяренной гориллой, у которой приступ язвы, и мы не станем его осуждать. Себастьян Бидж — вернейший из людей, но у каждого есть пределы. Когда Конни идет, как на стадо — волки[37], это не всякий выдержит. Словом, он сдался. Прости?

Лорд Эмсворт ничего не говорил, он стонал.

— В общем, Конни узнала, что глава заговора — я. Может быть, она подозревает и тебя, с нее станется. Вот я и решил предупредить. Подготовь хорошую историю. Будь тверд. Цеди сквозь зубы. Ради бога, Кларенс, не стенай! Она тебя не съест. Ну, хвост трубой! — И он удалился, бросив для ясности, что сам он ее не боится, но есть минуты, когда женщин лучше не видеть, пусть откипятятся. Не люблю грубых свар, добавил он.

Брат же его лежал, словно Лотова жена мужского пола. Однако он не чихал. Медикам будет интересно, что из всех рекомендованных средств помог ему только этот удар. Он выздоровел, словно напившись уксусного чаю, заел его полезным злаком и еще задержал дыхание, моря всех микробов без разбора.

Телом он исцелился, телом — но не духом. Как ни печально, любовь его умерла, и с такой скоростью, будто ее завели в темную аллею и стукнули по голове. Думал он только о том, что скажет Конни, когда узнает о его письме.

Мало того! Когда она остановится (если это будет вообще), перед ним выбор: судебное дело или тесное свойство с Биджем. Придется называть его «дядя Себастьян»…

Тут вошел сияющий Джерри. Он встретил Пенни, и она заверила его в своей нетленной любви. Да, обручена она с другим, но обняла — его; он же улыбнулся хозяину.

— Письмо положил, — отчитался он, как бойскаут.

Из соляного столпа лорд Эмсворт превратился в семафор.

— Заберите его! — крикнул он, размахивая руками.

Джерри растерялся, не в силах уследить за его мыслью.

— Забрать?

— Да!

— Из комнаты?

— Да, да, да! Объяснить не могу, надо спешить.

Если Джерри и хотел ответить, это ему не удалось, ибо вошла леди Констанс. Кажется, она окинула его холодным взором, но что ему взоры, когда он только что целовался с Пенни? Мило ей улыбнувшись, он сказал, что спешит за письмом.

— Какое письмо?

— Лорд Эмсворт просил передать.

— Почему ты просишь мистера Вейла принести его обратно?

— Ах ты, господи! — вскричал озверевший от горя лорд Эмсворт. — А почему мне не просить? Это его работа, да? Он мой секретарь, да?

Проводив Джерри очень мрачным взглядом, леди Констанс заметила:

— Пока что секретарь.

Лорд Эмсворт обрадовался, что разговор уходит от дворецких с племянницами.

— Почему? — спросил он.

— Потому что он хочет увести Пенелопу от Орло Воспера.

— Воспера? — заволновался граф. — Воспера? Воспер? А, Воспер! Почему ты так думаешь?

— Сейчас скажу. Когда мы были в Лондоне, позвонил как-то человек, спросил Пенелопу. Назвался он Вейлом. Потом он приехал сюда и нанялся к тебе. А только что, в коридоре, я их видела вместе, — многозначительно закончила она.

— Что, он ее обнимал?

— Не то чтобы обнимал, — холодно ответила леди Констанс, — но она раскраснелась. Словом, я их подозреваю. Если я найду предлог, я рассчитаю его немедленно. Это не замок, а сумасшедший дом. Секретари обнимают девушек, оставленных на мое попечение, дворецкие…

— А, да! — беспечно сказал лорд Эмсворт. — Галли мне говорил. Кажется, миссис Бенбери — не миссис Бенбери.

— Ее фамилия Стаббз. Она племянница Биджа.

— Да, помню, помню. Я как раз подумал, зачем ей себя так называть? Странно! Ты, часом, не знаешь?

Леди Констанс пристально посмотрела на него.

— А ты?

— Я?

— Ты участвовал в заговоре, Кларенс?

— В каком заговоре? Нет, в каком? Ни в чем я не участвовал! Откуда у меня время? Заговор! Хм! Чудовищно!

Более слабая женщина сникла бы перед этим гневом; но леди Констанс не сникла.

— Да, вероятно, не был. Это Галахад, он отвечает за все, а помогала ему Пенелопа. Она мне и сказала, что миссис Бенбери — друг ее отца. Надо заметить, Пенелопа ведет себя просто неприлично. Такая милая девушка, а что оказалось? Если бы не телеграмма, я бы ничего не узнала. Конечно, я бы выгнала эту особу…

— Выгнала?.. — проговорил лорд Эмсворт, чувствуя, что все идет неплохо. — Она уезжает?

— Нет. Это невозможно, нельзя обидеть сэра Грегори.

— Парслоу?

— Кого же еще?

— А при чем он тут?

— Он только что обручился с ней.

— Что?

— Понимаю твое удивление.

— Да, я удивлен. Я поражен. Я сражен, если хочешь знать.

— Как и я. Когда Бидж мне сказал, я едва поверила своим ушам.

— Парслоу познакомился с ней и решил жениться? — уточнил лорд Эмсворт не без почтения к такой прыти.

— Конечно, нет! Они очень давно знакомы. Кто бы она ни была, но, если она выходит за сэра Грегори, я не могу его оскорбить.

Страшная мысль поразила лорда Эмсворта.

— Ты рассчитаешь Биджа?

— Еще не решила.

— Зато я решил. Его увольнять нельзя, потому что… ну, нельзя.

— Да, — сказала леди Констанс, немного подумав. — Я его не уволю. Видимо, его попутал Галахад. Галахад! Когда-то в детстве он свалился в пруд и совсем тонул, но садовники его вытащили… — проговорила она, явственно соглашаясь с поэтом, полагавшим, что самые печальные слова на свете — «Это могло случиться»[38]. — Ну что ж, пойду к себе, смочу виски одеколоном.

Она ушла, он упал на подушки и предался, наконец, приятным мыслям.

Выходит за Парслоу, да? Значит, он спасен на самом краю. Он часто думал, есть ли у нас ангелы, и наконец убедился: есть. Только очень умелый ангел может выудить из компота с такой ловкостью, когда он уже тонул, как Галахад в пруду. Жаль, что благодетель бестелесен, а то бы он пожал ему руку.

2

В таких больших домах, как Бландингский замок, всегда есть множество закутков, где можно спрятаться от разъяренной женщины. Покинув лорда Эмсворта, Галли выбрал бильярдную. При всех ее бесчисленных недостатках, думал он, Конни вряд ли туда зайдет.

Войдя, он увидел лорда Воспера, отрешенно толкавшего шары. Его красивое лицо казалось каким-то озабоченным, хорошие удары явно его не радовали. Зато обрадовал Галахад, при виде которого он просиял, словно потерпел кораблекрушение и увидел парус.

Как мы уже говорили, лорд Воспер считал Галахада несерьезным человеком, мало того — он осуждал его образ жизни, но полагал, что тот разберется в нынешних делах. Перед Орло Воспером встали проблемы, с которыми он не мог справиться.

— А, это вы! — сказал он. — Можно с вами поговорить?

— Пожалуйста, пожалуйста, слушаю, — сердечно ответил Галли. — Что вас беспокоит? Положение на Дальнем Востоке?

— Не то чтобы на Востоке, — признался лорд Воспер, — скорее тут, в замке. Есть у вас минутка?

— Мое время — в вашем распоряжении.

— Это длинная история.

— В ваших устах ничто не длинно, — возразил Галли. — Присядем вот сюда. Что ж, я слушаю.

Присев рядом с Галли, выражавшим самый живой интерес, лорд Воспер замялся.

— Вы играете в теннис? — осведомился он наконец.

— Так я и думал, что вы это спросите, — сказал Галли. — А теперь, наверное, поинтересуетесь, читал ли я недавно что-нибудь занимательное.

Лорд Воспер виновато покраснел.

— Нет, — сказал он, — я хотел спросить, верите ли вы, что любовь может погибнуть на корте?

— А, это другое дело! — одобрил Галли. — Конечно, верю. Мой приятель Желтобрюх был обручен с одной теннисисткой, и она ему вернула кольцо, потому что он хотел перейти в ее пару и помочь ей. Помириться им не удалось, он попал под кеб на Пиккадилли. Умер на месте.

— Боже мой! — вскричал изумленный Воспер. — Точно то же самое случилось со мной.

— Вы попали под кеб?

— Нет, я был обручен, и она со мной поссорилась, потому что я стал играть за нее.

— Так, так… Когда же это было?

— Месяца два назад.

— Да вы же обручены дня два!

— Я не про это говорю, не про Пенни, а про Глорию Солт.

— Вы были обручены с Глорией Солт?

— Я и сейчас с ней обручен.

— А Пенни?

— В том-то и дело. И с одной, и с другой.

Галли вынул монокль и протер его. Рассказ он оценил, но не совсем понял.

— Как-то сложно, — сказал он.

— Да, есть немного, — согласился лорд Воспер. — Лучше расскажу вам все по порядку. Я был обручен с Глорией, и она меня прогнала. Это понятно?

— Вроде бы.

— Потом я обручился с Пенни. Понятно?

— Вполне. С досады, если не ошибаюсь?

— Вообще-то да, но она мне очень нравится. Хорошая девушка.

— Превосходная.

— Ну, вот. Предложение я сделал в Лондоне, когда мы обедали. Она как будто согласилась. И все бы хорошо, но тут появилась Глория.

— Так, так, так… Увидев ее, вы поняли, что старая любовь жива?

— Именно. А главное — и у нее. Ужас как жива, вроде бы! Я не знал, а она просто измучилась. Она думала, что погубила свое счастье.

— Как же вы об этом узнали?

— Я гулял в саду, вижу — она сидит и плачет. Ну, я удивился и говорю: «В чем дело?», а она говорит: «Орло!», и так далее. То, се, сами понимаете. Мы кинулись друг другу в объятия…

— Понятно, — сказал Галли. — Вы — человек чести и не знаете, как быть с Пенни?

— Именно.

— Но любите Глорию?

— То-то и оно.

— Что ж, бывает. Винить тут некого. Придется объяснить все Пенни.

— Да, я тоже так думаю. Может, не рассердится…

— Скорее всего. Но сказать надо в любом случае.

— Глория тоже говорит — иди и скажи.

— Тяжело наносить удар нежному сердцу.

— Да.

— Может быть, лучше ей скажет кто-нибудь другой?

Лорд Воспер чуть не подпрыгнул.

— Как! Вы бы пошли?

— Речь не обо мне. Я имел в виду… А, вот и он! Джерри, наш друг Воспер в большом затруднении. Перед ним, как иногда говорят, стоит дилемма. Он обручен с Глорией Солт и, как вы знаете, с Пенни Доналдсон. Ему нужен красноречивый посредник, который объяснил бы Пенни, что он не сможет на ней жениться. Вы — тот самый человек, дружны с обоими. Что ж, обсудите детали. Если я понадоблюсь, выйдите на террасу.

3

Луна освещала террасу, и было видно, что кто-то сидит в одном из кресел. Галли, как ни был он смел, чуть не испугался, но тут же понял, что это не сестра его Констанс, а юный друг, Пенни.

— А, Пенни! — сказал он, садясь рядом с ней. — В тревожное время мы живем. Говорил Бидж о Королеве?

— Да.

— Он ее перевез в коттедж Рожи Биффена.

— Да.

— Как нам повезло, что этот Бурбон принял меня за Парслоу!

— Да.

Галли бросил на нее острый взгляд и увидел, что она угрюма, а уголки губ опущены, как у всех, кто очень страдает.

— В чем дело? — спросил он. — Что-то вы невеселая.

— Да.

— А у меня хорошие новости. Я сейчас говорил с лордом Воспером.

— Да?

— И что же? Он хочет все отменить.

— Не понимаю.

— Разорвать помолвку. Он женится на этой Глории. Он и раньше думал на ней жениться, но жизнь разбила их мечты. Теперь все в порядке, они помирились. Конечно, ему неудобно перед вами, но он надеется, что вы не рассердитесь. Так что вы свободны, начинайте все заново.

— Да…

Галли обиделся. Он чувствовал себя так, словно принес добрую весть из Ахена в Гент[39], а жители Гента, зевнув, сказали: «Да?..»

— Ну что это! — воскликнул он. — Почему вы не пляшете? С таким же успехом я мог сказать: «Добрый вечер».

Пенни глубоко вздохнула.

— Какой там добрый! — проговорила она. — Джерри вышвырнули.

— Э?

— Уволили. Выгнали. Рассчитали. Леди Констанс сказала, что завтра утром…

— Ну, ну?

— Она спустит на него собак.

— О чем вы говорите?

— О том, что вы слышите.

— Да это же чушь какая-то! За что? Почему?

— Леди Констанс рассердилась, когда застала его у себя в спальне.

— Где?

— Если хотите, в шкафу. А шкаф в спальне.

— Что он делал?

— Прятался.

— Прятался?

— Да.

— В шкафу?

— Да.

— У Конни в спальне?

— Да.

— А он у вас не слабоумный?

— Нет, не слабоумный. А вот лорд Эмсворт…

— Не без того, — согласился Галли. — Но при чем он тут?

— Понимаете, он написал письмо вашей Моди.

— Письмо?

— Да, и дал его Джерри, чтобы он положил ей в комнату. Джерри спросил, где она, а он сказал: вторая справа. Ну, Джерри отнес, а потом лорд Эмсворт попросил его забрать.

— Почему?

— Он не сказал.

— Так… Ну и что?

— Джерри пошел за письмом, а тут кто-то идет. Естественно, он спрятался. Наверное, он шевелился в этом шкафу, потому что дверь открылась, и там стояла леди Констанс.

— А что она делала у Моди?

— Не у Моди. У себя. Когда Джерри с ней поговорил, то есть — она с ним поговорила, он вернулся к лорду Эмсворту, а тот подумал и сказал: «Вторая дверь справа? Я имел в виду вторую слева».

Галли горестно крякнул.

— Кларенс, как живой, — сказал он. — Некоторые считают, что его уронила нянька. Не думаю, он управился сам. Не мешай природе — и пожалуйста, она сформирует человека, который говорит «справа», когда имеет в виду «слева». Джерри рассердился?

— Не без того. Собственно, он назвал лорда Эмсворта старым ослом. Расстались они сухо. Теперь нет никакой возможности подружиться с любимым хозяином и заметить при случае: «Брат мой, не одолжишь ли две тысячи?» Что ж, пойду к озеру.

— Зачем?

— Утоплюсь. Надо же занять время.

Не успел Галли заметить, что это недостойно Доналдсонов (он только пощелкал языком, в виде вступления), как на террасу вышел горестный Джерри.

— А, Джерри! — сказал Галахад. — Я вот рассказываю Пенни про дело Воспера — Солт, а она — про вас с нею. Печально, печально. Что собираетесь предпринять?

Джерри скорбно поглядел на него.

— Вернусь в Лондон.

— Смешно!

— А что же еще?

Галли фыркнул, сокрушаясь о молодом поколении, у которого начисто нет воли к победе.

— Торчать тут. Кто знает, что будет завтра? В Лондон, еще чего! Вы переедете в «Герб Эмсвортов» и будете ждать, как все повернется.

Джерри немного повеселел.

— А что, хорошая мысль…

— Блестящая, — поправила Пенни. — Ты можешь пробираться сюда, ко мне.

— Могу.

— Например, в розовый сад.

— Очень хорошо! Ожидай меня среди роз, когда солнце встает поутру. Идет?

— Еще бы!

— Пенни!

— Джерри!

— Давно пора, — сказал Галли. — Ну вот, дорогой мой. Отчаиваться — глупо, пора бы знать. Пенни давала мне ваши книжки, и больше всего мне понравилось, что ни убийцы, ни мексиканцы, ни кобры не могут помешать истинной любви. Помните, у вас в «Пиве для Барни»? Герой отвоевал свою девицу у злодеев, перед которыми сестра моя Констанс — просто ангел. Что ж, не хочу мешать. Пока.

Он ушел, бодро думая о том, что самое время потолковать с Конни. Предубеждение против грубых свар куда-то исчезло. Свары он хотел, и чем грубее, тем лучше.

4

Назавтра, в девять часов вечера, Бидж сидел у себя и пытался утишить портвейном то смятение, которое породили в его душе недавние дела. Портвейн, всегда помогавший без промаха, почему-то утратил свои волшебные свойства.

Бидж не был малодушен, был услужлив, но всему есть пределы. Когда вводишь племянницу в дом под чужим именем и перетаскиваешь с места на место украденную свинью, можно и устать. Глаза у Биджа были в черных кругах, при каждом звуке он вздрагивал. Ко всему этому его нежное сердце не могло вынести, что все вокруг страдают.

Недавняя беседа с Пенни очень огорчила его, вид лорда Эмсворта — еще больше. Прислуживая за обедом, Бидж понимал, что не только хлеб, но и все блюда обращаются для него в пепел[40].

Мистер Галахад и тот был невесел, а Моди, которая бы внесла какую-то радость, уехала в Матчингем. Единственным утешением была болезнь леди Констанс. Она заразилась от брата и лежала в постели.

Бидж наполнил еще один бокал, третий. Портвейн был старый, прекрасный — казалось бы, пляши вокруг комнаты, разбрасывая розы; но нет. Проку было не больше, чем от ячменной воды. Он думал над тем, где найти отраду, если портвейн не помогает, как вдруг увидел, что уединение его нарушено. В комнату входил Галли, и на его выразительном лице дворецкий увидел что-то вроде надежды.

И не ошибся. Весь день, особенно обед, Галли посвятил проблемам, которые встали перед небольшой группой мыслителей. Мозг его был натренирован долгим общением с членами клуба «Пеликан», а это немало. То, что Бидж принял за печаль, на самом деле было мыслью. Теперь она принесла плоды.

— Выпиваем? — спросил Галли, косясь на графин. — Налейте и мне. О господи! Да это урожай девяносто восьмого года! Хорошо живете, Бидж. А почему бы вам не жить хорошо? Сотни раз я говорил, что равного вам нет. Описывая вас, я обычно употребляю прилагательные «стойкий» и «верный». Если меня спрашивают, я говорю… что я говорю?.. Да! «Бидж никогда не откажет другу, он пойдет в огонь и в воду, он…»

Нельзя сказать, что Бидж побледнел — такие лица, цвета вишни, бледнеть не могут. Скажем иначе: на гостя он смотрел точно так, как ягненок из Шопенгауэра смотрит на мясника.

— Еще… еще что-нибудь, мистер Галахад? — едва проговорил он.

Галли сердечно рассмеялся.

— Ну что вы! Разве что…

— Сэр?

— Можно поймать Бурбона и пытать, чтобы выдал, где Императрица. Как, готовы?

— Нет, сэр.

— Запереть его в холодном подвале?

— Нет, сэр. Простите.

— Ваше дело, дорогой, ваше дело. У каждого свои вкусы. Придумаем что-нибудь еще. А, вот! Моди действительно выходит за молодого Парслоу?

— Да, сэр.

— Он ее любит?

— По ее словам, очень любит, сэр.

— Тогда ее слово для него — закон.

— Вероятно, мистер Галахад.

— Ну что ж, все просто. Пусть выведает у него, где наша свинья. Если захочет, сможет. Вспомните Самсона и Далилу. Вспомните…

Мы не знаем, какие примеры привел бы Галахад, ибо раздался звонок, а телефон, аппарат вредоносный, может затворить уста самому отъявленному златоусту.

Бидж подпрыгнул, опустился на пол и взял трубку.

— Бландингский замок, — сказал он. — У телефона дворецкий лорда Эмс… О, добрый вечер, сэр… Да, сэр… Хорошо, сэр… Это мистер Вейл, мистер Галахад. Он просит передать мисс Доналдсон, что уезжает из «Герба»…

— Дайте-ка трубку, — резко сказал Галли.

— Уже отбой, сэр.

— А где этот Вейл? Куда он переезжает?

Бидж подошел к столу и дрожащей рукой наполнил четвертый стакан.

— Он снял коттедж, сэр.

— Да? Где же? Какой коттедж?

Бидж выпил. Глаза у него совершенно вылезли.

— «Солнечный Склон», сэр, — с трудом проговорил он.

Глава IX

1

Клуб «Пеликан» тренирует своих сынов. Посещая его год за годом каждую субботу, человек закаляется, и почти ничто не может поразить его. Галли вздрогнул, да, — но член «Атенеума» просто ударился бы головой о потолок.

Когда он заговорил, голос его был спокоен. «Пеликан» бы им гордился.

— Вы шутите, Бидж?

— Нет, сэр.

— «Солнечный Склон»?

— Да, сэр.

— Едет туда?

— Вот именно, сэр.

— А там… — Галли умолк и протер монокль. — Нехорошо, Бидж.

— Ужасно, сэр.

Галли кивнул. Он умел смотреть фактам в лицо.

— Да, хуже некуда. Кризис настал. Джерри — писатель, а все мы их знаем. Неуравновешенны. Ненадежны. Неразумны. Потому я и не включил его в наш совет. Он разнесет слухи по всему Шропширу. Надо его перехватить.

— Конечно, сэр.

— Что говорить, писатель… Вот мы с вами, Бидж, нашли бы свинью в кухне — и не шелохнулись бы. Мы, но не писатель! Выбежит, схватит первого прохожего и скажет ему: «Простите, сэр, у меня тут свинья. Что делать?» А потом — крах, отчаяние, гибель. Вести дойдут до Парслоу, он кинется к этому «Склону». Бежим, Бидж! Несемся в самый центр вихря! Что вы стоите?

— Я должен отнести в гостиную поднос с напитками, сэр.

— Что?

— Поднос с напитками. В половине десятого, сэр. Виски, а для дам — ячменный отвар.

— Черт с ними. Пусть едят пирог. Какие напитки, тем более — отвар!

Бидж застыл. За долгие и славные годы служения (конечно, мы не считаем двух недель, которые он провел у моря) он внес в гостиную поднос с напитками примерно 6 669 раз, и голос искусителя, естественно, обратил его в камень.

— Боюсь, мистер Галахад, это невозможно, — сказал он. — Я охотно присоединюсь к вам, когда буду свободен. Одолжу у Ваулза велосипед.

Галли не стал тратить время на споры. Зачем спорить с человеком, чей девиз — «Служу»?

— Ладно, — сказал он. — Приедете, как только сможете. Кто знает, что нам еще предстоит!

И, кинув напоследок: «Нет, это подумать! Ячменный отвар!» — он побежал к гаражу.

2

Решение Джерри Вейла было связано с некоторыми недостатками прославленной гостиницы. Как и многие ее сестры, она специализировалась на пиве, если же требовалось что-то иное, теряла к клиентам интерес.

Возьмем постели. Конечно, вам давали постель, однако новый постоялец содрогнулся при мысли, что придется на ней спать. Индийский факир — пожалуй, но не он, не Джерри Вейл.

Плохо было и то, что он не мог бы работать. Ни бумаги, ни перьев, а что до чернил — странное вещество, привезенное, видимо, из болот Флориды. Когда оказалось, что в общей комнате кишат к тому же коммивояжеры, обсуждающие ту или иную сделку, Джерри отправился в жилищное агентство, и мы этому не удивимся.

Он был очень рад, когда мистер Ланселот Купер, младший партнер, сообщил ему, что, по счастью, есть меблированная вилла, а совсем уж в восторге — когда выяснилось, что оттуда только что выехал адмирал Биффен. Сообщив Куперу, что адмирал — давний друг их семьи, а моряки — очень аккуратны, Джерри заметил, что будет в этой вилле как дома, и Купер с ним согласился.

— Долго вы пробудете в наших местах? — осведомился он.

— Пока пески пустынь не станут льдом, — ответил Джерри, взял ключи и пошел складывать вещи, а кстати — и пообедать.

Новый дом, который он увидел примерно в двадцать минут десятого, его немного разочаровал. Слово «вилла» и название «Солнечный Склон» должны были его насторожить, но он надеялся на черепицу, и жимолость, и месяц в ветвях, а нашел кирпичный кубик, как бы перенесенный из лондонского предместья. Маркет-Бландинг был стар и живописен, в таких местечках строители отыгрываются на окраинах.

Однако внутри было неплохо. Маленькая гостиная, в углу — хороший письменный стол, садись и пиши! В перерывах между посещениями розового сада Джерри собирался начать свой шедевр.

Вдохновение снизошло, когда он смотрел на Купера. При всей его нравственной безупречности, у него было мрачное, темное лицо, а на щеке — шрам. Когда-то, на пикнике юных христиан, в его руках разорвалась бутылка имбирного пива; однако всякий бы подумал, что рану нанесли злодеи в неравной битве. Ко всему этому на столе лежали сиреневато-серые перчатки.

Именно они и дали необходимый толчок. Какая деталь! Нет ничего ужасней, чем элегантный убийца. Все убийцы неприятны, но если они проливают кровь в сиреневых перчатках, это уж бог знает что. Мистер Купер беззаботно говорил о квартирной плате, а клиент видел в нем Сиреневого Джо, которого давно и безуспешно ищет полиция. Выйдя из конторы, Джерри тут же вынул записную книжку и, поднимаясь в спальню, все еще делал заметки.

Спальня ему понравилась. Кровать — пружинит. В таком месте можно счастливо жить и непрестанно писать. Джерри представил себе, как допоздна сидит за столом и никто не мешает.

Да, в сущности — никто, хороший домик, только одно плоховато — тут есть привидения. Обходя «Солнечный Склон», Джерри Вейл время от времени слышал странные звуки, несомненно — сверхъестественные. Ему было бы нелегко описать их Обществу Духовных Явлений. Словно кто-то хрюкает.

Хрюкает?

Да.

Вы хотите сказать, хрюкает?

Именно; точнее — то хрюкает, то нет. Помолчит-помолчит, как будто задумалось о чем-то, наберет сил, и давай… В общем, хрюкает.

Общество, вероятно, сказало бы: «Ах ты, черт!», поскольку что тут еще скажешь?

Особенно громким был этот звук в гостиной. Вернувшись туда, Джерри услышал пять-шесть соответствующих звуков почти за спиной и решил, что полтергейст затаился в кухне, которую он еще не обследовал. Джерри открыл дверь.

3

Трудно предугадать, что особенно огорчит нового владельца меблированной виллы. Клопы? Возможно. Тараканы? Не исключено. Может быть, и плохие трубы, так не скажешь. Но большая черная свинья займет не последнее место; и Джерри испытывал именно то, что испытываешь, если ты завязываешь на рельсах развязавшийся шнурок, а в спину тебя толкает корнуэлльский скорый.

Свинья плоха тем, что ее не ждешь. Скажи Ланселот Купер: «Да, кстати, там в кухне свинья», — и ничего, и пожалуйста. А так что? Труп без головы объяснить можно. Ему ли не знать, что такие трупы валяются где угодно! Но почему свинья?

Когда он открыл глаза, надеясь, что призрак исчез, в дверь позвонили. Джерри не очень хотел развлекать гостя, но понадеялся, что тот объяснит ему про свинью. Две головы (не отрезанных, конечно) лучше одной. Итак, он открыл дверь и увидел могучего полисмена, глядевшего на него именно тем взором, за который полисменов не любят.

— Хы, — сказал он именно тем голосом, который называют стальным.

Если бы Джерри мог думать о чем-нибудь, кроме свиней, он увидел бы в госте превосходный типаж. Вот он, инспектор Джервис, который идет по следу Сиреневого Джо.

— Хы! — сказал полисмен. — Обитатель?

— Простите?

— Вы живете в этом доме?

— Да, сейчас переехал.

— Где взяли ключи?

— В агентстве «Кэн и Купер».

— Хы!..

Полисмен вроде бы подуспокоился. Сняв шлем, он отер лоб широкой ладонью.

— Жара какая, — заметил он вполне светским тоном. — Гроза будет, не иначе. Вы меня простите, сэр, что беспокою. Иду, а тут свет горит. Я-то знаю, отсюда выехали. Ну, решил зайти. Чем черт не шутит! Всякие дела у нас творятся, нехорошие дела…

Джерри чувствовал в точности то же самое. Он увидел в полицейском родственную душу, которая все поймет, и собрался было поведать о своих тревогах, когда гость сказал:

— Там, в участке, ребята думают: идет волна преступлений. Слышали про свинью?

Джерри подпрыгнул вершка на два.

— Про свинью?

— Королева, свинья сэра Грегори Парслоу. Вывели прямо из свинарника, и никаких следов. Ничего, мы его поймаем! Он у нас покрутится! Свинокрад, вы подумайте. Это не шутки. Вон он хохочет, — не совсем точно продолжал полисмен, — но недолго ему хохотать. Сколько вы у нас пробудете?

— Да так, какое-то время.

— Хороший домик, — сказал нетребовательный полисмен. — Крепкий. Конечно, я не стал бы прислоняться к стене. Вот я пил пиво с этим, с подрядчиком, как раз «Солнечный Луг» развалился — их всего шесть штук: «Солнечный Склон», «Луг» этот, «Дол», «Солнечная Заводь», «Роща» и «Нива». Значит, пьем мы пиво, а он говорит: «Цемент». А я говорю: «Не знал! Я думал, вы прямо так кирпичи кладете». Один смех. Ну, я пошел. Обойду тут все, доложу сэру Грегори. Цемент! Это подумать! Я и говорю: «Кладете кирпичи». Вы бы видели его физию.

И он ушел в ночь, сердечно отфыркиваясь, а Джерри стиснул голову руками, чувствуя, что судьба загнала его в тупик. С минуты на минуту мог он разделить участь невинно обвиненных.

Конечно, кто-кто, а он такие случаи знал. Герои его то и дело попадали в подобное положение, с той разницей, что находили они мертвого миллионера, зарезанного посланника или танцовщицу по прозвищу Огненная Роза с восточным кинжалом в боку. Сняв квартиру, они непременно находили в ней что-нибудь, это уж как водится.

Но что толку? Герои не знали, что делать, и он не знает. Одно ему ясно — не надо открывать дверь.

Звонок звенел и звенел. Больше всего Джерри хотел, чтобы ему кто-нибудь помог, как вдруг заметил, что он не один. Кто-то кашлянул, он обернулся и увидел длинного, тощего, рыжего и косого человека с перебитым носом.

Разум подсказал ему, что привидения не пахнут так сильно свиньями, и страх сменился праведным гневом домовладельца.

— Кто вы такой? — пылко спросил он. Непрошеный гость почтительно ухмыльнулся.

— Бурбон моя фамилия, сэр. Свинарь сэра Грегори. Что?

Джерри ничего не сказал, он закричал, словно умирающий пловец. Кроме того, он упал в кресло, похолодев от ног — и кверху, до головы.

Глава X

1

Да, свет в окне привлек в «Солнечный Склон» Джорджа Сирила Бурбона, как привлек он полицейского. Случайно заметив его, жаждущий свинарь остановился, словно зачарованный, и сердце его подпрыгнуло, как у поэта Вордсворта, когда тот видел радугу. Ощущал он то же самое, что верблюд, набредший на непредвиденный оазис.

Мы уже говорили, что все охватить нельзя, а потому — вы еще не знаете, что между Джорджем Сирилом и адмиралом возникла сердечная дружба. Однажды встретившись в «Гербе», они стали встречаться — адмирал любил обстоятельно рассказывать о давнем пребывании в Китае, а Джордж Сирил мог вынести под пиво все что угодно. Словом, много приятных вечеров провели они в этой гостиной; рыцарственный адмирал голосил, как корабль в тумане, терпеливый свинарь вставлял, когда нужно: «У-ух!», «Ого!» и «Вот это да!». Читатель легко все это представит, если вспомнит салоны XVIII века.

Внезапный отъезд адмирала был истинным ударом для Джорджа Сирила. Никак не мог он забыть то беспросветное отчаяние, когда, достигнув «Склона», увидел темные окна и ощутил точно то самое, что загнанный олень, обнаруживший, что еще и речка пересохла.

Теперь вы поймете, почему освещенные окна обрадовали его, словно вернулся золотой век. Это он и объяснил похолодевшему Джерри.

— Я к людям не лезу, — говорил он. — Вот уж чего нет, того нет. Думал, это адмирал. Очень я расстроился. Тут, понимаете, такое дело. Крутишься, работаешь целый день, придешь сюда — адмирал и поставит бутылочку пива. Я вот что скажу, сэр, — честно признался Джордж Сирил, — я б и сейчас выпил.

Он ждал ответа, но ответа не было. Точнее, Джерри не ответил. А вот Королева, услышав любимый голос, сердечно и гостеприимно хрюкнула. Джерри показалось, что это трубы Суда, и он удивился спокойствию собеседника.

— Адмирал, — сказал Джордж Сирил как бы нехотя, между прочим, — держал пиво на кухне, в холодной воде.

С этими словами он двинулся к двери. Хозяин окаменел, словно герой его повести, загипнотизированный безумным врагом, но быстро очнулся и вскочил, перевернув столик, на котором стояли ваза с восковыми фруктами, фотография подрядчика, не употреблявшего цемента, и еще одна ваза, с надписью «Память из Лландидно». Вместе с ними упала записная книжка; и, увидев ее, Джерри ощутил прилив вдохновения.

Взглянув на Джорджа Сирила, он совсем расцвел. Мир, как известно, делится на тех, кто не верит невероятному, и тех, кто верит. Судя по выражению лица, Бурбон принадлежал ко второй, лучшей разновидности. Без сомнения, он принимал все что угодно, даже сообщения воскресных газет.

— Постойте, — сказал Джерри. — Слушайте.

Слово это было неудачным, так как пленная Королева опять хрюкнула. Но гость ее опять не услышал. Видимо, как и адмирал Биффен, он был глуховат.

— Вероятно, — сказал Джерри, — вы гадаете, что я тут делаю?

Джордж Сирил отверг обвинение в недостойном любопытстве.

— Живете, наверное, — предположил он. — Как говорится, обитаете.

Джерри покачал головой:

— Нет. Я живу в Лондоне.

— Вот уж не стал бы, — заметил Джордж Сирил. — Шуму много.

— А почему я там живу? — спросил Джерри.

— Нравится, я так думаю. Это бывает.

— Нет. Я там живу по долгу службы.

— Это как?

— Скотланд-Ярд. Я — сыщик.

— Вот это да! — восхитился Джордж Сирил. — А что тут такое, вы уж меня простите?

— Очень сложное дело. Выслеживаю опасного преступника, Сиреневого Джо. Носит сиреневые перчатки. Нам сообщили, что сегодня в десять пятнадцать он прибудет в Маркет-Бландинг. Подозреваем, что он зайдет сюда. Конечно, он может сперва зайти еще куда-нибудь. Но я обязан быть здесь. Понимаете, в чем трудность?

— Разорваться не можете, — наугад сказал Бурбон.

— Именно. Вижу, вы умны. Итак, мне нужна помощь. Отправляйтесь на станцию, встречайте поезд десять пятнадцать, идите за Сиреневым Джо. Но заметьте! Он может и не прибыть этим поездом.

— Дела-а! Как говорится, большой конфуз. Чего ж мне делать?

— Встречать все лондонские поезда, хотя бы всю ночь.

— Всю ночь?

— Именно.

— У-ух! Лучше выпью пока что. Где у вас пиво-то?

— У меня нет пива.

— Пива нету?!

— Да. Что тут, по-вашему? Кабак? Ну, ну, сейчас не до пива. Итак, идете на станцию, стойте там. Спасибо, вы — истинный гражданин, я вами горжусь. Скотланд-Ярд вас не забудет. Ваш геройский поступок…

Джордж Сирил заморгал.

— То есть это как, геройский?

— Сиреневый Джо — опасный человек, — пояснил Джерри. — Вооружен, кровожаден. Будьте осторожны. Я бы не хотел, чтобы вас закололи восточным кинжалом.

— Да и я не хотел бы.

— Что ж, будем надеяться, до этого не дойдет. Вопросы есть?

— Да, — ответил Бурбон. — Сколько дадите?

— В каком смысле? — спросил оскорбленный Джерри. — Это большая честь. Вы помогаете Скотланд-Ярду.

— Вот и он мне поможет.

Звук, донесшийся из кухни, видимо, говорил о том, что Королева одобряет такую деловитость, а Джерри, услышав его, решил не торговаться.

— Ну, фунт, — предложил он.

— Десять, — поправил Джордж Сирил.

— Три.

— Не хочу ваш Скотланд-Ярд обижать, — сказал свинарь. — Пятерка.

— У меня всего три фунта два пенса.

— Давайте чек.

— Книжки нет.

— Можно на бумажке с печатью.

— Нет печати.

Джордж Сирил вздохнул.

— Ладно. Три и два.

— Пожалуйста.

— Эй! — воскликнул Джордж Сирил. — Два пенса где?

Хорошо, что эта мучительная сцена была недолгой. Джерри остался один. Через пять минут раздался звонок.

2

Джерри казалось, что с самого детства он непрестанно открывал двери. Один уйдет — другой звонит. Какие общительные здесь люди! Нечего делать — сразу прикинут: «А не зайти ли к Вейлу?»

Теперь, по-видимому, это викарий, какая-нибудь подписка. Пускай звонит, пока палец выдержит. Но тут раздался голос, и Джерри резко переменил мнение, узнав единственного человека, которого хотел видеть. Конечно, недостатки у него есть — леди Констанс или леди Дора легко бы их перечислили, — но он объяснит про эту свинью.

Открыв дверь, Джерри чуть не бросился Галахаду на грудь.

— Мистер Трипвуд!..

— Какой мистер, зовите меня просто Галли. Что с вами, дорогой? Вы взволнованы?

— Я с ума схожу. В кухне свинья.

— А, вы заметили? — Джерри удивился.

— Я за ней и приехал, — сказал Галли. — Зайдем к вам, все обсудим.

Он прошел в гостиную и удобно уселся в кресле.

— Понять не могу, — сказал он, оглядываясь, — почему Рожа уехал? На мой взгляд, очень уютно. Восковые фрукты, привет из Лландидно… Что еще нужно человеку? Странный этот Рожа. Эксцентрик. Я вам не рассказывал, как он…

Джерри его прервал. Конечно, нельзя прерывать гостей, но и гость не должен совать свиней в кухню. И чудовищное подозрение заворочалось в его мозгу.

— Это вы привели свинью? — спросил он.

— Я, — отвечал Галли. — Вообще-то Бидж, но план — мой. Понимаете, эти дни тут бог знает что творилось, и ваша свинья…

— Я просил бы не называть ее моей.

— Хорошо, данная свинья — пешка в игре. Чтобы все себе уяснить, запомните, что Императрица моего брата и Королева сэра Грегори бьются за медаль по классу жирных свиней. Грегори этот, человек низкий и бесстыжий, пойдет на все ради славы. Зная, что рано или поздно он украдет нашу свинью, я нанес первый удар. Короче, мы украли Королеву, он — Императрицу. Очень удобно, крест-накрест. Мы поместили его свинью в заброшенный домик, но враг выследил нас с бесовской хитростью, и нам пришлось перевезти ее сюда.

— Могли бы предупредить, — сказал Джерри.

— Да, видимо, мог бы. Удивились, я думаю?

— Еще бы!

— Жаль. Хотя кто его знает, удары иногда полезны. Стимулируют работу надпочечников.

— Мои и так ничего.

— Дело ваше. Вот вы сердитесь, а я-то в чем виноват? Откуда я знал, что вы сюда переедете? Кстати, почему вы это сделали?

— Не понравился этот «Герб».

— Постель?

— Да. Комки какие-то.

— Вы, молодые, слишком изнеженны, — укоризненно сказал Галли. — Я в ваши годы часто спал на бильярдных столах. Помню, мы с Пробкой Бэшемом и Булкой Бенджером расположились на двух креслах и гладильной доске…

Джерри снова перебил, возможно — лишившись большой радости.

— Так вот, эта свинья…

— А, свинья! Да, слушаю.

— Может быть, вам интересно, что ее ищет полиция?

— Полиция?

— Ну, полисмен. Он увидел свет и зашел.

— Вы не водили его по дому?

— Нет.

— Это хорошо.

— Он надеется поймать воров.

— Ха-ха.

— Я не вижу ничего смешного.

— Я — вижу. Да не бойтесь вы местных бобби! Они не найдут барабан в телефонной будке. Что же с ним стало?

— Он ушел. Потом пришел некий Бурбон.

Галли подпрыгнул.

— Бурбон?

— Свинарь сэра Грегори. Тоже увидел свет, подумал, что тут Биффен. Они с адмиралом пили пиво.

Галли кивнул.

— Да, Рожа это любит, а вот друзей выбирает плохо. Ваш Бурбон — негодяй из негодяев. Вы его впустили?

— Сам вошел.

— Сюда? Кухня же рядом!

— Он свинью не видел.

— Но слышал. Разве она не хрюкала?

— Еще как! Я даже удивился, почему он не слышит.

Галли встал, немного скривившись, как кривятся в час поражения.

— Слышал, — твердо сказал он. — Хороший свинарь узнает свою свинью за десять миль, что там — еще и в бурю, мало того — среди тысячи других свиней. Слышал и узнал. Странно другое: почему он вас не обличил? Что было дальше?

— Я от него отделался.

— Как?

— Наплел всякого.

— Чего именно?

— Ну, всякого.

Галли фыркнул.

— А он не поверил?

— Вроде бы поверил.

— Издевался. С него станется. Сейчас стучит сэру Грегори. Что ж, это конец. Увезу ее туда, к ним. Секрет счастья и покоя в том, чтобы знать, когда закругляться. Неприятно признать, что тебя победили, а надо, ничего не поделаешь.

Джерри замялся.

— Вам не помочь?

— Со свиньей? Нет, управлюсь.

— А то я как-то развинтился.

— Сидите здесь, ждите Биджа.

— Он идет сюда?

— Едет, на велосипеде. Ах, жаль, я не увижу! Ну, пока. — Он шагнул на кухню; а минут через десять у парадного входа раздался тяжкий грохот.

Было время, когда Себастьян Бидж прекрасно ездил на велосипеде. Что там, он победил в гонках мальчиков, у которых не сломался голос ко второму воскресенью после Пасхи. Да, такое время было — но ушло.

Только феодальная верность и мысль о том, что мистер Галахад положился на него, помогли ему взять велосипед у Ваулза и выехать на дорогу. С самого начала его терзали предчувствия, и они оправдались. Полагают, что, если ты ездишь на велосипеде, ты на нем ездишь. Бидж узнал на опыте, что это — предрассудок. Джерри встретил и отвел в гостиную едва живого человека.

— Как доехали? — спросил он, чтобы начать беседу. Дворецкий трепетал, словно поле под летним бризом.

— Не очень хорошо, сэр, — отвечал он. — Давно не катался. Ножные мышцы устают.

— Главным образом, икры?

— Да, сэр.

— Падали?

— Да, сэр.

— Неприятно упасть с велосипеда.

— Да, сэр, — сказал Бидж и закрыл глаза.

Резонно рассудив, что тему можно закрыть, Джерри стал думать о том, что бы еще выдумать, повеселее.

— Мистер Трипвуд забрал свинью, — сказал он наконец. Он не ошибся. Глаза у Биджа открылись, в них светилась надежда.

— Неужели, сэр?

— Да. Решил, что так лучше. Слишком много здесь бродит народу — полисмены, свинари. Уехал он примерно четверть часа назад, так что она уже дома.

Бидж облегченно вздохнул.

— Я очень рад, сэр. Я ужасно нервничал.

Джерри удивился, что такой человек может нервничать, но и приободрился. Значит, под шарообразным жилетом таятся человеческие чувства.

— Вы давно знаете мистера Трипвуда? — беспечно спросил он.

— Лет двадцать, сэр.

— Ну? Занятный тип…

— Сэр?

— Носится повсюду, свиней крадет. Странновато, а?

— Простите, сэр, я бы не стал обсуждать семью моего хозяина, — сдержанно сказал Бидж и снова закрыл глаза.

Краска стыда просто окатила Джерри. Он чувствовал то, что почувствуешь, если наступишь в саду на грабли, а они стукнут тебя по носу. Следующую тему выбрать было нелегко.

Погода? Урожай? Будущие выборы? Здоровье лорда Эмсворта?

Тут он с облегчением заметил, что это и не нужно, Бидж заснул. Джерри встал и пошел на цыпочках к выходу, подышать немного.

Дышалось в садике неплохо, он понемногу успокаивался, когда зашуршали шины и подъехал Галли. С ним была большая свинья.

Трудно сказать наверняка, лунный свет неверен, но Джерри показалось, что она кивнула ему. Тут бы кивнуть в ответ, но в такие минуты как-то забываешь о вежливости. Хрупкое спокойствие, о котором мы только что говорили, совершенно исчезло. Ведь оно стояло на том, что при всех аффектах и обидах все-таки не надо больше думать о свиньях. И вот, пожалуйста, свинья, да какая!

— Ы-ы-ы?… — проговорил он.

Галли вопросительно сверкнул моноклем.

— Ы-ы-ы?..

— Именно такой звук издавала моя собака перед тем, как ее вырвет, — сказал Галли. — Кстати, Парслоу обкормил ее перед боем, я вам как-нибудь расскажу. Сейчас главное — втащить в дом Императрицу, пока враг не пронюхал.

— Не понимаю, — признался Джерри, — при чем тут Императрица?

— То есть как при чем? А, ясно, ясно! Вы еще не знаете? Это — Императрица. В Матчингеме я первым делом увидел ее. Парслоу держал ее у себя. Никто и не подумал бы там искать. Какое коварство, а? Поневоле восхитишься. Тот же принцип, что у Эдгара По. Да, умный человек этот Парслоу… Словом, я ее забрал и привез. Что мы время тратим? Бидж здесь?

— Да, спит в гостиной.

— Не будем ему мешать. Поведем через черный ход.

Через несколько минут (хотя Джерри думал иначе) Галахад потирал руки и улыбался.

— А теперь, — сказал он, — спешим к Кларенсу. Хотите поболтать с Пенни — я подвезу.

4

Что бы ни сказал изысканный критик о недостатках «Солнечного Склона», сколько бы он их ни нашел, ему все равно пришлось бы согласиться с тем, что одно достоинство у него есть — вилла эта недалеко от Бландингского замка. Какая-то миля прекрасной дороги разделяет их; а потому через очень короткий срок Галли вернулся, уже с лордом Эмсвортом.

Потрясенный вестью граф трепетал от возбуждения и радости, и прекратилось это лишь тогда, когда вместо Биджа он увидел сэра Грегори. Владелец Матчингема сидел в кресле и глядел на фотографию подрядчика, но думал не о нем. Если бы его спросили, он бы ответил, что в жизни не видел такой морды, и, надо сказать, был бы прав. Подрядчик, как и все подрядчики, не отличался красотой.

Когда братья вошли, он перевел взгляд на них. Взгляд этот мало чем отличался от того, каким полицейский поначалу глядел на Джерри.

— А, — ехидно проговорил он. — Король воров! Так я и думал, что вы придете за своим подручным! Что ж, опоздали.

Лорд Эмсворт вернул на место пенсне, слетавшее в минуты волнения, словно птица небесная.

— Парслоу! — воскликнул он. — Что вы здесь делаете?

— Да, — поддержал его Галли, — кто вас пригласил? Это незаконно. Вейл подаст в суд, я же ему и посоветую.

— Какой еще Вейл?

— Он тут живет.

— А, этот тип! В суд? Интересно. Это я его посажу, как Биджа.

— Биджа? — удивился Галли. — Бидж не в тюрьме. Вы что-то спутали.

— Сейчас запирают камеру, я так думаю, — со вкусом произнес сэр Грегори. — К счастью, констебль Ивенс был у меня, когда Бурбон вернулся и все нам открыл.

— Что именно?

Сэр Грегори немного раздулся, как раздувается человек, который сейчас расскажет отменнейшую историю.

— Сижу в кабинете, — начал он, — курю сигару, беседую с невестой, и тут Бинстед, мой дворецкий, докладывает, что пришел Бурбон. Я ответил, что предпочитаю говорить с ним на воздухе, вышел в сад, и он рассказал мне поразительные вещи. По его словам, он был здесь, разговаривал с вашим Вейлом, но вдруг услышал Королеву…

— Да это…

— Постой, Кларенс, — сказал Галли. — Пускай объяснится. Я ничего не понимаю.

— Поначалу он подумал, что ему кажется, — продолжал сэр Грегори, — но она хрюкнула снова, и сомнения рассеялись. Он даже определил, где она — на кухне.

— Но это…

— Кларенс!

Да?

— Он думает: «Ого!»

— Простите?

— Ого.

— Понятно. Итак?

— Этот ваш Вейл все время ерзал, а тут совсем рехнулся. Он стал рассказывать Бурбону какую-то чушь. Видимо, неопытные злодеи всегда теряют голову. Стойкости нет. Выдержки. Понятия не имею, кто этот Вейл…

— Мой секретарь, — пояснил лорд Эмсворт.

— Наняли, а? Так я и думал. Платите ему, да?

— Нет, — поправил его девятый граф, — Конни его выгнала.

— Ну, секретарь, не секретарь, это к делу не относится, — нетерпеливо сказал сэр Грегори. — Относится к делу то, что он ваш пособник. В общем, этот чертов Вейл порол какую-то чушь, а Бурбон, человек неглупый, делал вид, что клюнул. Потом, естественно, доложил мне, мы с констеблем выехали сюда, услышали свинью, увидели Биджа, констебль увез его в участок. На следующем заседании суда припаяю ему срок, сколько там положено свинокрадам. Полгода, не меньше, а то и год. Это не все. Вы, Эмсворт, и вы, Трипвуд, тоже покрутитесь. Вот так. — И сэр Грегори бросил острый взгляд на обоих братьев. — Не удивляюсь, что вы дрожите.

Галли удивленно покачал головой.

— Ну, ничего не понимаю! Вроде бы я тоже неглуп, а тут — ничего. Чушь какая-то. Мне даже показалось, что вы обвиняете нас в свинокрадстве.

Сэр Грегори удивился еще больше, чем он.

— У вас хватает наглости отпираться?

— Конечно.

— Вы хотите меня убедить, что в этой кухне нет свиньи? Да вы послушайте! Я же ее слышу.

— Естественно. Мы тоже слышим. Глухой аспид услышал бы. Только это Императрица.

— Что?!

— Вам это странно? Сейчас объясню. Кларенс подумал, что она осунулась, и решил переменить обстановку. Он попросил Вейла, тот ее перевез на день, на два. Вот как все было. Верно, Кларенс?

— А?..

— Он говорит «да», — перевел Галли.

Сэр Грегори кинулся в кухню, но его обогнал лорд Эмсворт. Радостные крики смешались с восторженным хрюканьем. Галли целомудренно прикрыл дверь.

Но ненадолго. Из кухни, отдуваясь, вывалился сэр Грегори.

— Это не моя свинья! — воскликнул он.

— Конечно, — мягко отвечал Галли. — Я же вам и говорю. Не ваша. Наша. Теперь вы видите, как беспочвенны эти обвинения. Не хотел бы обидеть вас, Парслоу, но придется сказать: когда вы обвиняете в свинокрадстве цвет аристократии и ссылаетесь на свидетельство такого человека — это уж бог знает что! Поистине, дальше некуда. Нет, как вам в голову пришло, что Королеву украли! Так и просится слово «смехотворно». Должны бы знать, что она не покидала своего обиталища.

— Да что вы порете!

— Сегодня я там проезжал, смотрю — она. Хотел к вам заглянуть, поболтали бы, все ж соседи, но вас не было дома. Ну, я пошел поглядеть на цветы, и мимоходом увидел ее. Жаль, картошки не прихватил, а то бы дал ей. Если вам и этого мало, поезжайте, проверьте. Мы — с вами.

И ехали они, и шли по саду в полном молчании. Лишь подойдя к свинарнику, сэр Грегори, его оглядев, проговорил сдавленным голосом:

— Утром ее здесь не было.

— Кто вам сказал?

— Бурбон.

Галли беспечно засмеялся.

— Бурбон! Нет, это смешно! Да он совершенно сумасшедший! Хуже Мартовского зайца! Они все такие. Бурбоны. Возьмем его дедушку Иезекииля. Вышел зимой без штанов и объяснил, что они ему не нужны, поскольку в половине шестого — конец света. А отец? Он…

Сэр Грегори отказался слушать об отце Джорджа Сирила, и Галли признал, что многим он неинтересен.

— Просто я объясняю, что Бурбонам нельзя верить. Тем более Джорджу Сирилу. Насколько мне известно, он получил много лестных предложений от лучших психиатров.

Сэр Грегори долго и с глубоким чувством смотрел на него. Наконец он сказал:

— Ха!

Галли пощелкал языком:

— Неужели это все, дорогой мой?

— А что?

— Я бы хоть немного смутился. Угрызения, знаете… Все ж вы тут перестарались, а?

Сэр Грегори какое-то время одолевал свои чувства.

— Да, да, — сказал он наконец. — Понятно. Хорошо. Прошу прощения.

— Вот это истинный Парслоу! — воскликнул Галли. — Конечно, вы сейчас позвоните вашим друзьям, чтобы они отпустили Биджа. Будет очень уместно, если вы пошлете за ним машину. Я бы сам съездил, но нельзя, отвожу домой Кларенса с Императрицей. Отдохнула — и спасибо, пора и честь знать.

Глава XI

1

Сгрузив лорда Эмсворта в библиотеке, Императрицу — в свинарнике, Галли отвел машину в гараж, где едва не столкнулся с выезжающим оттуда лордом Воспером.

— Добрый вечер, — удивленно сказал он. — Едете куда-то?

— Да.

— А не поздно?

— Поздновато, наверное.

Лорд Воспер замялся, но вспомнил, что перед ним — тот, кому он открыл душу. Да, такой человек имеет право все знать.

— Вообще-то, — сказал он, — мы с Глорией едем в Лондон, чтобы пожениться.

— Вот это да! Пожениться?

— Именно. Как-то неловко объяснять все леди Констанс. Пришлем письмо.

— Разумно, — одобрил Галли. — «Дорогая леди Констанс, горячо благодарим Вас за гостеприимство. Такое счастье пожить рядом с Вашим братом Галахадом. Кстати сказать, мы поженились. Искренне Ваши лорд и леди Воспер». Примерно так?

— Вроде того. Ехать будем до утра, потом — отдохнем, выспимся. Душ, кофе, овсянка, яичница с ветчиной — и в регистратуру.

— Звучит заманчиво.

— И Пенни так считает. Только она очень хочет, чтобы и у них с Джерри все вышло.

— Что ж, не исключено. Значит, вы ее видели?

— Вот сейчас.

— Я ее ищу.

— Она тоже вас ищет. Между нами говоря, она немножко не в себе.

— Прискорбно. А что такое?

— Чего не помню, того не помню. Свиньи какие-то… Вы чем-то расстроили Джерри Вейла, вот она вас и разыскивает. Я заметил, она не в духе. Хочет освежевать вас тупым ножом.

Галли не шелохнулся.

— Ничего, пусть подождет, пока я ей все не расскажу. Тогда будет плясать и бить в ладоши. А где она?

— У Биджа.

— Он вернулся?

— Разве он уезжал?

— Вроде бы ездил на станцию.

— Вот как? Значит, приехал. Я хотел с ним попрощаться, дать фунтик-другой, а он пьет портвейн с Пенни и Джерри. Я еще удивился, ведь Джерри выгнали.

— Да, но он проник в замок. Ну, я — к ним. Желаю счастья.

— Спасибо.

— Жениться очень приятно. Кто нашел жену, тот нашел благо[41]. Царь Соломон сказал, ему ли не знать!

— И то верно, — заметил лорд Воспер.

2

Галли, человек чуткий, сразу ощутил какое-то напряжение. Вроде бы тут и вино, как всегда у гостеприимного Биджа, но вот веселья — нет. Бидж выглядит так, словно ему на голову упало что-то тяжелое и твердое. Джерри — тоже. Пенни — в другом духе. Взгляд, обратившийся к нему, был очень похож на испепеляющий луч смерти.

— А, вот и он! — процедила она.

— И в самое время, — приветливо откликнулся Галли. — Приятно выпить вечерком, а уж портвейн — это вам не ячменный отвар, который наш уважаемый хозяин относит ровно в половине десятого. Спасибо. — И он принял стакан.

Пенни по-прежнему глядела на него.

— Я с вами не разговариваю, мистер Трипвуд, — сообщила она с женской непоследовательностью. — Надеюсь, вы знаете, что вы довели моего душеньку Джерри и моего ангела Биджа до нервного срыва?

— Они вроде бы ничего, — сказал Галли, оглядев душеньку и ангела.

— Внешне, — холодно поправил Джерри. — Изнутри я дрожу, как лист.

— И Бидж то же самое, — прибавила Пенни. — Скажите: «Бу!»

— Бу!

— Пожалуйста, прыгает! Теперь уроните тарелку.

Бидж задрожал и внешне.

— Не надо! Я не выдержу!

— Как и я, — буркнул Джерри.

— Ну, ну, ну! — сказал Галли. — Не этого я ждал. Вы были покрепче, когда мы втроем сражались при Азенкуре. Неужели полчаса в участке так сломили вас, Бидж? Да в молодости я оттуда не выходил — и что же? А вы, Джерри! Такая аллергия на свиней…

— Попросил бы не употреблять этого слова, — сдержанно вставил Джерри. — Помню, мой дядя, майор Бэшем, говорил о вас. Он сказал так: «Если свяжешься с Галли Трипвудом, препоручи душу Богу и попытайся уйти живым». Как он был прав, как прав!..

— Он знал! — подхватила Пенни. — Он тоже это вынес!

Галли удивлялся.

— Странно… Что он имел в виду? А! Вспомнил, как мы с Булкой Бенджером притащили к нему…

Джерри нахмурился.

— Кажется, я просил…

— Пардон, пардон, — заторопился Галли. — Меняем тему. Сейчас я беседовал с молодым Воспером.

— Вот как? — холодно откликнулась Пенни.

— Лорд Воспер, — продолжал Галахад, — не особенно умен, но иногда его осеняет. Например, он отправился в Лондон с этой черноокой змеей, чтобы на ней жениться. А вы что же? Взяли бы маленькую машину.

— Это мы с Пенни?

— А что?

Джерри горько рассмеялся, Пенни — высказалась:

— Пожалуйста, расковыривайте рану! Просим.

— Я вас не понял, дорогая.

— Вы прекрасно знаете, что Джерри нужны две тысячи.

— Ну и что?

— А кто их даст?

Галли поднял бровь.

— Кларенс, кому ж еще!

— Лорд Эмсворт?

— Естественно.

Пенни снова поглядела.

— Вы сошли с ума! Они же поссорились.

— Помню, помню. Когда мы ехали из Матчингема, мы затронули эту тему. Я упомянул Джерри, а Кларенс говорит: «Он назвал меня старым ослом». Я не растерялся. «А кто же ты еще?» Быстро, как молния! Нельзя сказать, что он воскликнул: «И верно!», однако задумался. Тут я ему и говорю: где была бы Императрица, если б не Джерри? Только полный кретин, только жалчайший выродок, недостойный своего имени, забудет такую услугу из-за двух-трех случайных слов. Это я говорю. А он спрашивает: «Разве он ее нашел?» Я отвечаю: «Конечно, кто же еще? И с опасностью для жизни». Тогда он воскликнул: «Ой, господи!» Он все время восклицал.

Галли умолк, принимая новый бокал вина и ожидая должной реакции. Она была. Все притихли, глаза у всех вылезли.

— Вряд ли вы можете представить, — продолжал он, — в каком состоянии был мой брат. Я бы назвал это экстазом. Предположу, Джерри, что вы ощущали то же самое, когда Пенни робко приняла ваше предложение. Вы плясали. Вы прыгали. Вы пели. Вот и он так. Подъезжая к замку, мы обо что-то стукнулись, и я услышал, как внутри у него плещется млеко милости. Тут я решил: «Пора!» Повел его в библиотеку, опустил в кресло, все рассказал. «Трагедия, а?» — закончил я, и он согласился. «Что же можно сделать? — спросил он. — А то у меня разобьется сердце». — «Можно дать ему две тысячи, — ответил я, — но кто же их даст?» Он просто вылупился. «Две тысячи? А не больше? Да я их трачу на птичий корм!» — «Ровно две». — «Тогда я сейчас же выпишу чек». И выписал. Вот он.

Джерри и Пенни смотрели уже на чек. Говорить они не могли.

— Просит он только об одном, — прибавил Галли. — Вы не должны его благодарить.

— Как же так!

— Ни в коем случае. Он робкий и нежный человек. Он смутится.

— А вас благодарить можно?

— Еще бы!

— О, Галли! — воскликнула Пенни, и голос ее сорвался.

— Ну, ну, ну, — сказал Галли. — Ну, ну, ну, ну, ну!

Через некоторое время немного помятый Галли обернулся к Биджу. Они уже были одни.

— Любовь, любовь!.. — проговорил он. — Что уподобится ей? Бидж, вы кого-нибудь любили?

— Да, сэр, еще лакеем. Ничего не вышло.

— А у них вышло. Как это хорошо!

— Очень хорошо, мистер Галахад.

— Ну а вам что досталось?

— Сэр?

— Вам тоже что-то причитается. В суд не подадите?

Бидж был шокирован.

— Как можно, мистер Галахад!

— Да, неловко — будущий племянник. Но возместить убытки — надо. Вы столько вынесли. Немного такта, и я для вас добуду… сотню? Две сотни? Лучше пять, такая круглая сумма. Ну, я пошел.

3

Во второй комнате справа (а не слева) леди Констанс, несмотря на болезнь, чувствовала себя неплохо.

Жестокая простуда хороша тем, что можно свернуться в постели и думать; если бы не это, пришлось бы ходить по дому и натыкаться на Галли. В конце концов, размышляла леди Констанс, грея ноги о бутылку с горячей водой, насморк и чиханье — не такая уж большая цена; зато не видишь брата, который опровергает мысль о том, что человек — венец природы.

Поэтому, когда брат вошел, она испытала примерно то, что испытывает герой греческой трагедии, убегающий от эриний. Хуже всего был монокль. Нередко, бессонными ночами, она мечтала, чтобы он пропал.

— Иди вон! — сказала она.

— В свое время, — отвечал Галли. — Сперва я с тобой побеседую. — Он присел на постель и взял кисть винограда. — Лучше тебе?

— Хуже.

— Кларенса, по его словам, вылечил шок.

— Только этого мне не хватало.

— Да? — усомнился Галахад. — Это ты так думаешь. Бидж подает в суд на сэра Грегори, требует тысячи фунтов. Сейчас прочистишь нос.

Леди Констанс и впрямь чихнула, ощущая при этом, что Галахад страшнее всего, когда он резвится.

— Одна из твоих изысканных шуток?

— Что ты! Это очень серьезно. Сама жизнь.

Леди Констанс воззрилась на него.

— Какой суд? Почему?

— Незаконный арест. Диффамация. Моральные убытки.

— Арест? Что ты говоришь!

Галли пощелкал языком.

— Ну, ну, Конни! Ты прекрасно знаешь, что такое незаконный арест. Представим, что ты пошла в лондонский магазин, и вдруг на тебя кидаются сыщики и тащат в участок, обвиняя в воровстве. По случайности, ты ничего не украла, а потому — негодуешь. Хватит с тебя простых извинений? Не думаю. Ты побежишь к стряпчему, попросишь подать на мерзавцев в суд и потребуешь с них миллионы. Вот и у Биджа так. Парслоу с чего-то взял, что он украл эту Королеву, и вместо того, чтобы разумно подождать доказательств, велел констеблю Ивенсу посадить его в тюрьму. Естественно, Бидж предъявит иск.

— Какой позор! — воскликнула леди Констанс.

Галли кивнул.

— Я поговорю с Биджем!

— Нет, не поговоришь, — твердо ответил Галли. — Только попробуй встать перед ним в эту твою позу, он совсем взбесится.

— Что же нам делать?

Галли пожал плечами.

— Выхода нет. Полный тупик. Все было бы легче, если бы Парслоу согласился уладить дело без суда, но он и слушать не хочет. Бидж требует 500 фунтов.

— Пятьсот? Ты говорил — тысячи.

— Образное выражение.

— Бидж уступит за такую сумму?

— Это масса денег.

— Масса? За то, чтобы не опозориться перед всем Шропширом? Дай мне чековую книжку! Она в столе, вон там.

Галли посмотрел на нее.

— Ты хочешь сказать, что сама дашь эти деньги?

— Конечно!

— Поразительно! — вскричал Галли. — Вот что такое женщина! Я должен был знать, что ты окажешься на высоте. Вот мы бегаем, кричим: «Что делать? Что делать?», мы — но не ты. Сила духа. Именно, сила духа… Себастьян Бидж. Ты не знала, что его так зовут? Трудно поверить, но это правда. Нет, какая сила!

4

Спускалась ночь. Пунцовых роз уснули лепестки (равно как и белых). Моди, в своей спальне, мазала кремом лицо и думала о Табби. Леди Констанс, в своей, вознеслась на вершины счастья. Лорд Эмсворт отдал ей все лекарства, включая вату, и она пробовала одно за другим, удивляясь мужской слабости, сдержанно гордясь женской силой. Даже Галахад не раздражал ее, все ж приятно, когда тобой так простодушно восхищаются.

Бидж был у себя, он потягивал портвейн, время от времени поднимая к потолку благодарный взгляд. Он тоже думал о Галахаде с удовольствием. Да, бывает, приходится красть свиней, но какая щедрость!

Галли пришел в библиотеку, пропустить стаканчик с братом Кларенсом. Обычно он ложился позже, но сегодня очень устал. Выпив, он зевнул и поднялся с кресла.

— Ну, я пошел, — сказал он, — совсем разбит почему-то. Тебя целовали дочери американских миллионеров?

— Э? Меня? Нет, нет, не припомню.

— Целовали бы, ты бы припомнил. Что с тобой?

Лорд Эмсворт тихо хихикал.

— Да вот, эта Моника, — отвечал он. — Прихожу туда, а она говорит: «О, лорд Эмсворт, я уж думала, что больше не увижу нашу свинку-спинку!» Это она про Императрицу. Свинка-спинка! Очень смешно.

Галли долго смотрел на него.

— Благослови тебя Бог! — сказал он. — Спокойной ночи, Кларенс.

5

А за лужайкой и огородом проснулась сама Императрица. Сон ее освежил. Она огляделась, радуясь родному дому. Как истинный философ, она принимала все, но предпочитала спокойную жизнь. Все эти кухни, машины — не для приличной свиньи.

Что-то почуяв, она подошла к кормушке. Поздновато, конечно, но перекусить не мешает. Уиффл учит нас, что свинья должна ежедневно съедать по меньшей мере пятьдесят семь тысяч калорий. А что сказал Уиффл, то сделала Императрица.

Опустив прекрасное рыло, она принялась за еду.

6

В «Гербе Эмсвортов» тоже ели и пили, веселее всех — Бурбон с Булстродом.

Тут меня прервут. «Эй, любезный! — скажут мне. — Ты перепутал».

«Нет, я не путаю! — со спокойной улыбкой отвечу я. — Вы напоминаете мне, что сэр Грегори запретил отпускать напитки Джорджу Сирилу? Так вот, на радостях он свой запрет отменил. Мало того, он дал своему свинарю немало денег на выпивку».

Вот почему Джордж Сирил Бурбон сидел за столом с аптекарем и тот ему что-то рассказывал, когда в «Герб» вошел Герберт Бинстед; и Булстрод немедленно ушел.

— Вы что, поругались? — спросил удивленный свинарь. Бинстед пожал плечами.

— Не то чтобы поругались… поспорили. Не столковались. Я ему говорю: «Ну, если так, дело ваше». И ушел. Хлопнул дверью.

— А чего было-то?

— Я же тебе рассказываю! Сэр Грегори недавно послал меня купить одно лекарство, для какого-то родственника. Я купил у Булстрода двенадцать больших склянок. Называется «Грация».

— А чего это?

— Это, Джордж, препарат для снижения веса. Худеешь, ясно? Ладно, так я купил, а сэр Грегори говорит, не надо. Отдайте, говорит, а вернет деньги — берите себе.

— Везет людям!..

— Прямо, везет! Пять монет склянка, всего тридцать.

— Вот эт да!

— Иду, значит, в аптеку, а он не берет, ни в какую.

— Ну!

— Все, говорит. Что купил, то купил.

— Куда ж тебе эти банки?

— Ничего, я их пристроил.

— Эт как?

— Одной знакомой скормил. — Бинстед негромко засмеялся. — Рассердился я, а потом думаю: «Вот какие дела. Сколько ты просадил на эту ихнюю Королеву! Значит, ей и выиграть. Тут у нас Императрица, а мы ее покормим. Вывалю ей всю эту грацию, пускай лопает».

Джордж Сирил в ужасе глядел на него.

— Свой интерес дороже, — продолжал дворецкий. — Вывалил, и все.

Джордж Сирил кинулся к велосипеду, надеясь успеть — но тщетно. Королева, как и ее соперница, была сознательна и прилежна. Положили ей что-то — надо есть.

Тяжело опершись о перила, несчастный свинарь отвел взор. Луна освещала пустую кормушку.

7

Из «Сельскохозяйственной газеты»:

Нечасто мы сменяем скудный слог на поэтический язык хвалы, но все ж приходится. Когда победа сметает все и славой оглашает простор Британии, покой Шропшира, косноязычный, скромный журналист становится поэтом. Победила Императрица! Разве это скажешь убогой прозой? Что и говорить…

Итак, на Выставке соревновались все достижения агрикультуры, а из скота — коровы, овцы, козы и свиньи. Вскорости, когда к финалу остались две и страсти накалились, пополз неясный слух: «Императрице уже не выиграть. Три лета кряду! Нет, невозможно. Ставь на Королеву».

Прекрасна Королева Матчингема, краса и упованье леди Мод и сэра Грегори. Но что такое? Жюри волнуется, народ трепещет, а Королева и Императрица, далекие от суеты мирской, выходят на помост. И всякий видит, что благороднейшая из свиней, надежда нации, дитя природы не так похожа на воздушный шар, как ожидали. Значит, похудела.

Что ж, побеждай и в третий раз, свинья из рода Эмсвортов! Императрица дала нам интервью. Она сказала: «Я не тщеславна, не честолюбива и не надменна. Только чистота и чувство долга помогали мне и Бландингскому дому. Мой хозяин, девятый граф, вознагражден за стойкость, и мы не будем искушать судьбу. Я ухожу, я буду тихо жить в уединенье бландингских угодий, благодаря судьбу и размышляя о вечности. Спасибо за вниманье».

Уйдем и мы, благодаря судьбу.

Рад служить

Глава I

1

Утреннее солнце озаряло Бландингский замок, и многочисленные обитатели древнего дома Эмсвортов, переварив раннюю еду, занимались кто чем. Для верности пробежим весь список, чтобы потом не запутаться.

Дворецкий Бидж сидел у себя и читал Агату Кристи; шофер Ваулз сидел в машине и жевал резинку; герцог Данстабл, приехавший без приглашения и ни за что не уезжавший, сидел на террасе, примыкавшей к янтарной комнате, и штудировал «Таймс»; а Джордж, внук лорда Эмсворта, рыскал по парку с камерой, которую ему подарили на день рождения (12 лет). Сообщим, хотя этот факт и не слишком интересен, что в мгновенья, с которых мы начнем рассказ, он фотографировал семейство кроликов.

Сестра лорда Эмсворта, леди Констанс, сидела у себя, как и дворецкий, и писала письмо американскому другу. Секретарь того же лорда, Лаванда Бриггз, ходила по саду, искала хозяина. А сам лорд вел дочь американского друга, Майру Скунмейкер, к обиталищу Императрицы, трижды получившей медаль на сельскохозяйственной выставке. Делал он это потому, что Майра грустила, а он по опыту знал, как поднимает дух премированная свинья.

— Вот здесь она живет, — сказал граф, когда они пересекали лужайку, поросшую лютиками и ромашками. — А это ее свинарь, Джордж Сирил Бурбон.

Майра, которая до сих пор шла опустив голову, как за гробом, поглядела туда, куда почтительно указывал лорд. Она была маленькая, тоненькая, хорошенькая и стала бы красивой, если бы повеселела. Сейчас же большие карие глаза, смотревшие на Джорджа Сирила, напоминали о таксе, которая подошла к столу и ничего не получила.

— Истинная морда, — сказала она, осмотрев Бурбона.

— А? Что? Простите? — взволновался граф, который не привык к такому выражению.

— Подозрительный тип.

Лорд Эмсворт все понял.

— А, вы слышали, как он ушел к сэру Грегори! Ужасно, так предать хозяина… Но бывает, бывает. Теперь уже нет феодальной верности. Ну, это все в прошлом, и то спасибо. Очень даровитый человек.

— Я бы ему и слона не доверила.

Конечно, лорду Эмсворту было бы любопытно узнать про слонов, что она с ними делает, но он ни о чем не спросил. Императрица его ждала. Насколько он мог ускорить шаг, он ускорил, и его кроткий взор светился ожиданием встречи.

Привалившись спиной к перильцам, Джордж Сирил Бурбон смотрел на него, пока не свистнул от удивления.

— Вот это да! — тихо обратился он к своей бессмертной душе. — Ну, это уж знаете!

Удивился он потому, что его лорд, славившийся сходством с нищими, походил теперь на картинку из модного журнала. Строжайший критик не нашел бы изъяна в его неброской элегантности. Как же тут не удивиться, если ты привык его видеть в мешковатых штанах, охотничьей куртке с продранными локтями и шляпе, которую бы отбросил самый неприхотливый бродяга?

Не суетность привела девятого графа к такой перемене. Встретив печальную Майру еще в холле, он объяснил ей, что оделся так странно, ибо Конни, его сестра, приказала ему поехать на открытие парламентской сессии. Почему это нужно парламенту, он не знал. Самый сельский из всех сельских пэров терпеть не мог Лондона и просто не понимал, почему его друг Икенхем все время туда стремится. Пятый граф Икенхемский говорил, что именно в Лондоне душа распускается, словно цветок, а девятый граф Эмсвортский недоумевал. Ему самому хватало замка, даже тогда, когда там были Конни, Лаванда и герцог, мало того — когда Конни, презрев его мольбы, пустила к озеру каких-то юных христиан. Многие любят юных христиан, многие — но не он, искренне удивлявшийся, как это леди Констанс впустила в его угодья сотен пять непрестанно верещащих тварей.

Почесывая тростью спину Императрицы, граф забыл о них, но вдруг резко обернулся, как обернулась Дева из Шалотта, когда на нее пало проклятье. У Лаванды Бриггз был такой голос, что ее хозяин пугался при его звуке, словно вернулся в детство и крадет мармелад.

— А, что? О, здравствуйте, мисс Бриггз. Прекрасное утро.

— Мдау. Леди Констанс просила напомнить, что вам пора на станцию.

— А? Куда? У меня масса времени.

— Леди Констанс…

— Там все сложено, да?

— Мдау.

— Ну вот.

— Машина ждет вас, а леди Констанс просила…

— Хорошо, хорошо, — ответил лорд Эмсворт и приставил третье «хорошо», для ясности. — Всегда что-нибудь такое… — проворчал он, думая при этом, что ни один секретарь, даже бодрый Бакстер, не умел так портить жизнь, как эта гнусная девица, которую наняла Конни, не внемля его мольбам. Ищет, находит, подгоняет, чего-то от него хочет… Нет, с Лавандой, Конни, герцогом и юными христианами уже невозможно жить!

Мрачно кинув последний взгляд на свинью, он побрел к машине, думая, как и многие другие, что самое время подложить под парламент бомбу.

2

Прочитав все, что он хотел прочитать в газете, и не решив толком кроссворда, герцог Данстабл ушел с террасы к леди Констанс. Ему хотелось поговорить, а Конни, хоть и дура, как все женщины, — лучше, чем никто.

Он был высок, массивен, лыс, пучеглаз и носил усы, какие в моде у сержантов и у моржей. В Уилтшире, где он жил, когда не ездил погостить, к нему относились скорее как к акуле, другими словами — избегали, когда могли.

Вошел он без стука, увидел, что леди Констанс что-то пишет, и крикнул: «Эй!»

От этого односложного слова, а также от интонации, популярной в Америке, среди свиноводов, леди Констанс подпрыгнула, как выходящая замуж треска; но, вспомнив, что она — хозяйка, поборола раздражение, и зря, ибо ее гость с раннего детства презрел чужие чувства.

— Доброе утро, Аларих, — сказала она, откладывая перо и улыбаясь вполне мило.

— Не говори глупостей, — парировал герцог, утверждаясь в невысоком мнении о женском уме. — Мы виделись за завтраком. Нет, какая чушь! «Доброе утро»! Что делаешь?

— Пишу письмо.

— Кому? — спросил герцог, презревший и условности.

— Джеймсу Скунмейкеру.

— Это кто?

— Отец Майры.

— А, этот янки! — сказал герцог, припомнив, как присоединился в «Ритце» к их обеду. — У него еще голова как тыква.

Леди Констанс густо покраснела. Она была поразительно красива, и румянец ей шел. Любой, кроме герцога, заметил бы, что разговором она тяготится. Джеймс Скунмейкер был ей очень дорог, и она порой думала, что, живи они оба в Англии, дружба могла бы перейти во что-то еще.

— Ничего подобного, — сказала она.

— Ты думаешь, скорее как луковица? — поинтересовался герцог. — Да, наверное. Ну, в общем, кретин.

Румянец потемнел. Не в первый раз за сорок лет, миновавших с той поры, когда она носила косички, а он, не боясь народного гнева, — бархатный костюмчик, леди Констанс пожалела, что воспитание не позволяет бить гостей. У ее локтя стояло подходящее пресс-папье; но хозяйка, у которой череда гувернанток отняла право на, скажем так, физическое самовыражение, прибегла к высокомерию.

— Тебе что-то нужно, Аларих? — спросила она тем ледяным голосом, которого так боялся ее старший брат.

Герцог был храбрее графа. Холод чужих голосов его не трогал. За всю долгую жизнь его ни разу не сравнили с нежным цветком.

— Хотел поговорить. Черт знает что за дыра! Никого нет. В жизни больше не приеду. Подошел к Эмсворту, а он как прыгнет!

— Наверное, он тебя не слышал. Ты же знаешь, какой он рассеянный.

— Рассеянный! Он сумасшедший.

— Нет!

— Да. Что я, сумасшедшего не узнаю? Мой папаша был тю-тю. И брат Руперт. И племянники. Посмотри на Рикки. Пишет стихи и торгует супом. А? Посмотри на Арчи. Рисует! Но Эмсворт хуже всех. Прыгнул и заорал. А потом ушел с этой вашей Клариссой.

— Ее зовут Майра.

— Все равно. Тоже хороша.

— У тебя все сумасшедшие.

— А что, нет? Мозги как у таракана.

Леди Констанс устало вздохнула.

— Может быть, ты и прав. Я совсем не знаю тараканов. А почему ты думаешь, что Майра не очень умна?

— Молчит и сопит.

Леди Констанс нахмурилась. Ей не хотелось бы открывать секреты гостьи завзятому сплетнику, но она ощущала, что надо ее защитить.

— Майра страдает. У нее несчастная любовь.

Герцог оживился — он был любопытен, как кошка; и, поддув усы к носу, выпучил глаза.

— Бросили, а?

— Нет.

— Она бросила?

— Нет.

— Ну, уж кто-то кого-то бросил!

Леди Констанс поняла, что придется договаривать, иначе он не даст кончить письмо.

— Я это все прекратила, — сказала она.

Герцог дунул в усы.

— Ты? Зачем? Не твое собачье дело.

— Именно мое. Когда Джеймс Скунмейкер уезжал, он оставил ее на мое попечение. Я за нее отвечаю. Пришлось забрать ее в Бландинг. У этого человека нет ни денег, ни положения. Джеймс никогда бы мне не простил.

— Ты его видела? Не Джеймса, человека.

— Нет. И видеть не хочу.

— Какой-нибудь хлыщ безграмотный… — предположил герцог.

— Вот тут ты неправ. Он учился в Харроу[42] и в Оксфорде.

— Черт знает что! — возмутился герцог, предпочитавший Итон и Кембридж. — Отбросы общества. Молодец, что прогнала.

— И я так думаю.

— Значит, вот почему она бродит, как вдова? Ты ее отвлеки, покажи кого-нибудь.

— Я пригласила Арчи.

— Какого?

— Твоего племянника.

— Этого идиота?

— Он не идиот. Он очень красивый, очаровательный…

— Кого это он чарует? Только не меня!

— Надеюсь, он очарует Майру. Я верю в сродство душ.

Герцог плохо знал такие выражения, но ее вроде бы понял.

— Ты думаешь, она забудет хлыща? Кстати, этот ее папаша — миллионер?

— Один из самых богатых.

— Тогда пиши моему кретину, чтобы ехал скорей! — совсем ободрился герцог. Племянник его служил в издательстве «Мамонт», но на такой должности, что дяде приходилось давать ему денег; а бережливый человек этого не любит. — Пусть не задерживается! Пусть берет носки или что там… А, черт! Заходите, чтоб вас!..

Сверкая энергией и очками, вошла Лаванда.

— Я нашла лорда Эмсворта, леди Констанс, и сказала, что машина ждет.

— Спасибо, мисс Бриггз. Где он был?

— У этой свиньи. Будут другие поручения?

— Нет, спасибо.

Дверь закрылась, герцог взорвался.

— У свиньи! — воскликнул он. — Ну как же! Он всегда у свиньи. Стоит, смотрит, как на стриптиз! Это нехорошо. Что там в Библии насчет свинопоклонства? Нет, там телец, но это одно и то же. Вот что…

Дверь открылась. Лорд Эмсворт стоял на пороге. На его кротком лице запечатлелось волнение.

— Конни, где мой зонтик? — спросил он.

— О, Кларенс! — сказала леди Констанс с той горечью, которую часто вызывал в ней глава семьи, и поспешила в переднюю, к шкафу, где всегда был зонтик.

Оставшись один, герцог прошелся по комнате, пожевывая усы. Он открыл все ящики, пересмотрел все книги, полюбовался картинами, поиграл перьями и перочинными ножами. Вглядевшись в фотографию Скунмейкера, он похвалил себя за прозорливость — да, именно тыква. Он прочитал письмо и, исчерпав все удовольствия, присел к столу подумать об Эмсворте и Императрице.

Чем больше они общаются, думал он, тем слабее разумом граф. А куда слабее?

3

Когда машина отъехала от парадных дверей, увозя лорда Эмсворта с его зонтиком, леди Констанс устала так, словно спустила на воду броненосец. Бидж, дворецкий, присутствовавший при отправке, смотрел на нее с почтительной жалостью.

Появилась Майра, всем, кроме цветов, подобная Офелии из V сцены IV действия.

— Добрый день, — тоскливо сказала она.

— А вот и вы, милочка, — сказала леди Констанс, обращаясь в хозяйку. — Что вы собираетесь делать?

— Не знаю. Может быть, писать письма.

— Я как раз пишу вашему отцу. А вам не лучше погулять?

— Не знаю.

— Почему?

— Ах, я не знаю…

Леди Констанс вздохнула, но хозяйки приветливы, и она приветливо произнесла:

— Вот, проводили лорда Эмсворта. Он уехал в Лондон.

— Да, он говорил. Кажется, он не очень рад.

— Не очень, — согласилась леди Констанс, мгновенно мрачнея. — Но должен же он хоть когда-то исполнять свой долг!

— Он будет скучать без свиньи.

— Ничего, потерпит дня два.

— И без цветов.

— Цветы в Лондоне есть. Он только… О господи!

— Что случилось?

— Я не сказала, чтобы он не рвал их в Гайд-парке. Как-то его чуть не арестовали. Бидж!

— Да, миледи?

— Если лорд Эмсворт позвонит из тюрьмы, посоветуйте ему немедленно связаться с нашими поверенными «Шусмит, Шусмит, Шусмит и Шусмит», Линкольнз-Инн.

— Хорошо, миледи.

— Меня завтра не будет.

— Понимаю, миледи.

— Он не помнит их фамилии.

— Я напомню, миледи.

— Спасибо, Бидж.

— Не за что, миледи.

Майра Скунмейкер смотрела на хозяйку замка. Голос ее чуть-чуть задрожал, когда она сказала:

— Вас завтра не будет, леди Констанс?

— Я поеду к парикмахеру, в Шрусбери, — отвечала леди. — К обеду вернусь. Ну, мне пора, хочу дописать письмо. Передать от вас привет?

— Да, пожалуйста, — ответила Майра и побежала в кабинет лорда Эмсворта, там был телефон.

Тот, кого она любила, жил сейчас у своего оксфордского друга, который приходился племянником лорду Икенхему.

Поглядывая на дверь, не войдет ли Лаванда Бриггз, Майра услышала звонок в далеком Лондоне, а потом — и голос.

— Дорогой! — сказала она. — Это ты, дорогой? Это я, дорогой.

— Дорогая! — благоговейно отозвался голос.

— Дорогой, — продолжала Майра, — случилось чудо. Леди Констанс едет к парикмахеру.

— Да? — удивился голос, не совсем понимая, что ему еще выразить.

— Ты что, не понял? Она уедет в Шрусбери, а я — в Лондон, и мы с тобой поженимся.

Видимо, у голоса перехватило дыхание. Придя в себя, он сказал:

— А…

— Ты не рад?

— Что ты, рад!

— Как-то незаметно. Вот что, дорогой. Когда я еще была в Лондоне, я подмечала, где можно выйти замуж, — так, на случай. Есть контора на Милтон-стрит. Приходи туда завтра, ровно в два. Ну, до свиданья, а то зайдут. Пока, дорогой.

— Пока, дорогая.

— До завтра.

— До завтра.

— Значит, до свиданья.

Вешая трубку, Майра думала: если тут подслушивают, им будет о чем поболтать за чаем.

Глава II

1

— А теперь, — сказал Мартышка Твистлтон, туша сигарету о пепельницу, — я должен идти. Меня ждут.

Он угощал своего дядю в клубе «Трутни» и хорошо провел время, ибо лорд Икенхем, тоже открывавший парламент, рассказал много интересного. Острые замечания о четырех герольдах, возглавлявших процессию (Алый Крест, Алый Дракон, Синяя Мантия и Решетка), доставили немало радости, но еще больше радости доставила мысль, что дяде не удастся вовлечь его в одно из своих похождений. Вспоминая о прежних похождениях, которые пятый граф называл приятными и полезными, Мартышка холодел от ужаса. Особенно терзала его память о собачьих бегах.

Вдумчивый ценитель сказал о Фредерике Алтамонте Корнуоллисе Твистлтоне, пятом графе Икенхемском, что тот сохранил в свои годы не только фигуру, но и душу подвыпившего студента; и никто, знавший графа, не оспорил бы этих слов. Прежде, еще до того, как вереница смертей даровала ему титул, он успел побывать ковбоем, репортером, старателем и продавцом газировки (все — в Штатах), и каждое ранчо, каждую газету оживлял как только мог. Теперь, хотя и седой, он оживлял те места Англии, куда ему удавалось попасть. По его словам, он стремился расточать сладость и свет или, иными словами, был рад служить. С виду он был изыскан, носил красивые усы, глядел весело, но сейчас к веселью прибавилась укоризна.

— Ты меня покидаешь? — опечалился он. — А я-то надеялся, что нас ждет…

— Знаю, — сурово ответил Мартышка. — Приятный и полезный вечер. Нет, не ждет. Это меня ждут.

— Ты позвони и отложи…

— Не могу.

— Кто тебя может ждать?

— Билл Бейли.

— Он вернулся?

— Что?

— Я слышал, что он ушел из дому. Еще жена страдала…

Мартышка понял, что дядя все спутал, как и свойственно старым людям.

— Да он не Билл, он Катберт. Понимаешь, его фамилия Бейли, мы и прозвали его Биллом.

— Как же, как же, noblesse oblige. Твой приятель?

— Самый близкий друг. Учились в Оксфорде.

— Позови его сюда.

— Не могу. Мы условились встретиться на Милтон-стрит.

— Это где?

— В Южном Кенсингтоне.

Лорд Икенхем поджал губы.

— Где царствует порок и только сильный прав? Не ходи. Этот Билл тебя погубит.

— Ничего он меня не погубит. Во-первых, он священник, а во-вторых, он женится. Мы встречаемся в регистратуре.

— Ты свидетель?

— Вот именно.

— А невеста кто?

— Одна американка.

— Ничего себе?

— Билл хвалит.

— Как ее фамилия?

— Скунмейкер.

Лорд Икенхем подскочил на месте.

— Господи! Не крошка Майра?

— Не знаю, крошка она или кто, я ее не видел, но зовут ее Майра. Ты ее знаешь?

Красивое лицо лорда Икенхема осветилось нежностью. Он умиленно покрутил усы.

— Знаю! Сколько раз я ее купал… Не теперь, конечно. Мы с Джимми очень дружили. Теперь я не бываю в Америке, твоя тетя не пускает. Интересно, как он там? Шел в большие тузы. Даже тогда, в молодости, мог шевелить сигарой, держа ее в зубах. А что еще надо, чтобы стать акулой? Наверное, ворочает всей Уолл-стрит, каждую неделю в сенате допрашивают… Странно!

— Что тебе странно?

— Что его дочь выходит замуж в регистратуре. Ей больше подходят хор, епископы, всякие подружки…

— А, понимаю! — Мартышка оглянулся. — Дело в том, что они женятся тайно. Их гонят и преследуют.

— Кто именно?

— Одну гончую ты знаешь. Леди Констанс Кибл.

— Как, старушка Конни? О, дивные воспоминанья! Не знаю, помнишь ли ты времена, когда мы с тобой гостили в Бландинге, я — в виде сэра Родерика Глоссопа, ты — в виде Бэзила, его племянника?

— Помню, — ответил Мартышка и горестно вздрогнул. Ему и сейчас являлся во сне этот страшный визит.

— Счастливые дни! Бодрящий воздух, приятное общество, встречи с прославленной свиньей… Как это все освежает! При чем тут Конни?

— Она запретила им жениться.

— Все равно не понимаю. Какие у нее права?

— Вот послушай. Билл говорит, она дружна со Скунмейкером. Он оставил дочку на лондонский сезон и поручил ее леди Констанс.

— Так, ясно.

— И в самый разгар сезона леди К. обнаружила, что Майра видится с Биллом. Рассердилась, естественно. Он же священник.

— Она не любит служителей церкви?

— Вроде бы да.

— Странно… И меня не любит. Трудно ей понравиться! А чем плохи служители?

— Кто чем, а Билл — бедностью.

— Так, так, так… Он — ниже ее. Удивительно, как это всех раздражает! Возьмем мой случай. Помню, ухаживал я за твоей тетей Джейн. Родители терпеть меня не могли. Представь себе их лица, когда я стал благороднейшим из смертных, графом! Я продавал газированную воду, и мой будущий тесть нередко называл меня «этот сифон», но резко переменился, когда я пришел к ним в короне набекрень, с книгой пэров под мышкой. Твой Бейли никак не может стать графом?

— Может, если убьет пятьдесят семь родственников.

— Да, священнику это нелегко. Так что же Конни?

— Отправила Майру в Бландинг, следит за ней. Но Майра — девица умная. Она узнала от шпионов, что леди К. уедет до обеда, позвонила Биллу и назначила, где им жениться. На этой Милтон-стрит все сделают быстро и дешево.

— Так, так… Редкостный ум. Я часто думаю, что такие свадьбы лучше всего. Зачем человеку епископы? Одного и то много. — Лорд Икенхем помолчал. — Что ж, — продолжал он, взглянув на часы, — нам пора. Я не хотел бы опоздать.

Мартышка встрепенулся. Его чувствительному слуху показалось, что звук этих слов предвещает приятный и полезный день. Именно так звал дядя на те собачьи бега, заметив, что душу народа не познаешь, с ним не смешавшись.

— Ты? — проверил он. — Разве ты идешь?

— Конечно, — отвечал дядя. — Двое лучше одного, а крошка Майра…

— Не ручаюсь, что она крошка.

— А Майра, любого размера, никогда не простит мне, если я не поддержу ее в час торжества.

Мартышка покусал губу, потому что думал.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Только ничего не устраивай.

— Дорогой мой, о чем ты говоришь! Разве я способен шутить в священном месте? Конечно, если он ее недостоин, я свадьбы не допущу. Какой он, а? Хрупкий, бледный, читает молитвы высоким тенором?

— Хрупкий! Да он три года боксировал за Оксфорд.

— Вот как? Прекрасно. Скорее всего я его полюблю.

2

Граф не ошибся. Преподобный Катберт Бейли понравился ему с первого взгляда. Он любил массивных священников и, увидев Билла, живо вообразил, как тот ставит дилемму перед местным отступником: или ты снова увидишь свет, или я дам тебе в нос. Дополняя прежние сведения, Мартышка рассказал по пути, что в Боттлтон-Ист его друга искренне почитают, а теперь лорд Икенхем понял, в чем тут дело. Он бы и сам почитал человека с таким боксерским даром. Придирчивый критик мог бы сказать, что священник не обязан настолько походить на чемпиона в тяжелом весе, но благоговение Бейли вызывал, ничего не поделаешь. Вызывал он и удивление своей исключительной простотой. Лорду Икенхему показалось, что крошка Майра сумела разглядеть сокровище под грубоватым спудом.

Началась приятная беседа, но граф сразу подметил, что чистому сердцем священнику не до нее. Он очень беспокоился, и вполне резонно, — прошло двадцать минут с назначенного часа, а невесты не было. Мало что так огорчает жениха, как отсутствие невесты.

Минут через десять Билл Бейли встал; его простые черты исказила мука.

— Не идет?

Лорд Икенхем попытался его утешить лживыми словами: «Еще рано». Добрый Мартышка предложил пойти и посмотреть. Когда он вышел, страдалец глухо провыл:

— Это все я!

Лорд Икенхем сочувственно, хотя и удивленно, поднял брови.

— Я не совсем понимаю, — сказал он. — В каком смысле это вы?

— Отпугнул ее по телефону, — пояснил священник. — Понимаете, я замялся, все-таки такой важный шаг! У меня ведь ничего нет. Надо бы подождать, пока мне дадут приход.

— Так, так, так… Вы усомнились?

— Да.

— Вы ей это сказали?

— Нет, но она заметила по голосу. Она спросила, рад ли я.

— А вы?

— Я ответил: «Что ты!»

— Нехорошо. Может, вы воскликнули с негодованием? Вот так: «Что-о-о ты!!!»

— Видимо, нет. Понимаете…

— Еще бы! Вы тонкий, совестливый человек. Что поделаешь, священник!.. Боритесь с этим. Как, по-вашему, бередил себе душу Лохинвар? Вы читали о нем, надеюсь?

— Я это вслух читал. В детстве.

— Равно как и я, хотя придирчивые люди говорили, что мне лучше удавалась поэма про отвавную фхуну «Гефпер». У меня не было передних зубов. Ну, хорошо, вы совестливый, но сюда же пришли?

— Пришел.

— Победили сомнения?

— Победил.

— Как я вас понимаю! Если бы мои былые сомнения выложить рядком, они бы дошли до Глазго. Ну, что? — прибавил граф, увидев в дверях племянника.

— Ничего, — отвечал тот. — Ни единой женщины. Я подумал…

— Наверное, то же самое, что я, — перебил его лорд Икенхем. — Ты подумал, что леди Констанс не поехала к парикмахеру.

— Именно. Естественно, наша девица…

— Я просил бы, — сурово заметил Билл, — воздержаться от таких выражений.

— Хорошо, наш скудельный сосуд остался дома. Завтра получишь письмо с новыми распоряжениями.

— Да, наверное, — оживился Билл. — А телеграмма уже пришла бы. — И он снова помрачнел.

Лорд Икенхем отечески похлопал по могучему плечу.

— Дорогой мой, что вы! Как она могла ее послать? Почта далеко, а за ней следят. Спасибо, если письмо не перехватят. Я бы на вашем месте не беспокоился.

— Попробую, — сказал Билл, сотрясая вздохом контору. — Что ж, пойдемте. Не могу я тут сидеть. Простите, что отнял время.

— В приятном обществе, — заметил граф, — время только прибавляется.

— Да, да, конечно. В общем, я пойду.

Дверь закрылась, граф вздохнул — не так мощно, но неплохо. Ему было очень жаль служителя церкви. Так он и сказал:

— Жаль. Свадьба вообще вещь тяжелая, не всякий вынесет, но если уж решился, а невесты нет — это печально. И на что надеяться? От леди Констанс не сбежишь…

Мартышка с этим согласился. Он тоже жалел друга.

— Не сбежишь, — сказал он. — Худо его дело. А тут еще Арчи Гилпин в Бландинге…

— Кто?

— Племянник Данстабла.

— Брат Рикки Гилпина?

— Именно. Ты его знаешь?

— Нет. Я знаю герцога и Рикки. Почему ты думаешь, что этот Арчи в замке?

— Он сам мне сказал. Я его вчера встретил, и он сказал, что сегодня туда едет. Да, плохо дело…

— Почему?

— Он очень красивый. А Билл, собственно…

— Билл скорее авантажен. Он напоминает моего коллегу с ранчо, о котором другой, весьма красноречивый, сказал: «От такого лица часы остановятся». Несомненно, преподобный Катберт останавливает их дюжинами. Но крошка Майра не могла стать одной из тех женщин, для которых внешность ценнее души!

— Кто ее знает… Потом, Арчи — художник, девицы их любят. И вообще, мне сказали, что Арчи бросила невеста.

— Вот как?

— Какая-то Миллисент Ригби. Она секретарша лорда Тилбери. Арчи у него служит. Понимаешь, что к чему?

— Не совсем.

— А ты подумай. Что мы делаем, когда нас бросают? Идем и женимся на другой, чтобы показать той, первой.

Лорд Икенхем кивнул. Прошло много лет, но и он жил в Аркадии; и вздрогнул, вспомнив жуткую особу в бусах и браслетах, к чьим сандалиям он сложил сердце, когда нынешняя графиня оттолкнула его во второй раз.

— Понимаю, — сказал он. — Да, положение незавидное. А где Билл живет?

— У меня. На что он тебе?

— Я бы зашел, подбодрил. Сводил на собачьи бега…

Мартышка задрожал, как дрожал всегда, если ему напоминали про посещение этих бегов.

3

Когда долг призывает пэра в открывающийся парламент, он (пэр, а не долг) берет костюм напрокат у Братьев Мосс, в Ковент-гардене. Туда и пошел лорд Икенхем, расставшись с племянником. В руке он нес чемоданчик. Вернув содержимое и уплатив скромную плату, он увидел, что в дверь, тоже с чемоданчиком, входит высокий, но не стройный человек, — и радостно закричал:

— Эмсворт!

— А? — произнес лорд Эмсворт, всегда произносивший «А», если его окликали. — Это вы, Икенхем! Вы в городе?

— Ну конечно, — отвечал пэр. — Разве вы меня не заметили? Я был красивей всех. Алый Крест шепнул Синей Мантии: «Не оборачивайтесь, но скажите, кто этот статный граф?», а Мантия ответил: «Черт его знает… Наверное, очень важный человек». Как хорошо вас встретить! Императрица здорова?

— А? Да, да, да, да, спасибо. С ней Джордж Сирил, я ему доверяю.

— Замечательно. Ну, пойдем, побеседуем. За углом хороший бар. У вас вид усталый, тяжело все это носить.

Усевшись в хорошем баре, лорд Икенхем сказал снова:

— Да, вид усталый. Тяжелая штука, я обычно не еду. А вы почему приехали?

— Конни заставила.

— Понимаю. Это она умеет. Очаровательная женщина…

— Кто, Конни? — искренне удивился девятый граф.

— Хотя и не на всякий вкус, — прибавил граф пятый. — Ну, как все в замке? У вас там земной рай.

Лорд Эмсворт не умел горько смеяться, но он слабо заблеял. В земном раю нет Конни, герцога, Лаванды и юных христиан. Потом он помолчал.

— Не знаю, что делать, Икенхем, — сказал он в конце концов.

— Заказать еще стаканчик.

— Нет, нет, спасибо. Я так рано не пью. А говорил я про замок.

— Что-нибудь не так?

— Все. У меня секретарша, очень плохая. Хуже Бакстера.

— Не может быть!

— Нет, правда. Лаванда Бриггз. Она мне жить не дает.

— А вы ее увольте.

— Что вы! Ее Конни наняла. Да, и герцог у нас гостит.

— Опять?

— А у озера, в парке, — юные христиане. Они все время кричат. Один бросил булочку мне в цилиндр…

— Разве вы носите цилиндр?

— Это был выпуск в школе. Конни заставляет меня носить цилиндр на эти балы. Я зашел в шатер, когда пили чай, а один мальчик бросил в меня булочку. Сбил цилиндр. Икенхем, он из этих христиан, я просто уверен!

— Да, картина безотрадная, прямо Чертов остров. Не удивлен, что вы дрогнули. — Глаза лорда Икенхема странно засветились. Мартышка узнал бы этот свет; он предвещал приятные и полезные приключения. — Вам нужен союзник. Он поставил бы на место секретаршу, герцога, Конни и вообще расточал бы сладость и свет.

— Ах! — вздохнул лорд Эмсворт, представив себе эту утопию.

— Хотели бы вы, — спросил Икенхем, — чтобы я приехал в Бландинг?

Пенсне лорда Эмсворта, падавшее в роковые минуты, исполнило адажио на шнурке.

— А вы бы могли?

— Конечно. Когда вы возвращаетесь?

— Завтра. Спасибо, Икенхем.

— Не за что. Мы, графы, должны помогать друг другу. Вы не возражаете, если я прихвачу друга? Я бы не стал вас утруждать, но он из Бразилии, без меня он заблудится в Лондоне.

— Из Бразилии? Там живут?

— Иногда. Вот он — жил. Не знаю, чем он занимается, но предполагаю, что он придает орехам их удивительную форму. Значит, я его беру?

— Конечно, конечно, конечно. Очень рад.

— Мудрое решение. Кто знает, чем он поможет? Женится на вашей Лаванде, увезет в Бразилию…

— Да…

— Или отравит герцога малоизвестным ядом. В общем, не пожалеете. Ест он все… Когда вы едете?

— В одиннадцать сорок пять, с Паддингтонского вокзала.

— Ждите нас там, Эмсворт, — сказал пятый граф. — Как справедливо заметил Лонгфелло, я к любой судьбе готов. Позвоню-ка я этому другу, пусть складывает чемодан.

4

Через несколько часов, выпив перед обедом в клубе «Трутни», Мартышка Твистлтон узнал от лакея, что к нему пришли, — и пал духом. Пришельцы слишком часто говорили с ним о деньгах, а дела его были в беспорядке.

— Коротенький, жирный? — нервно спросил он, припомнив представителя фирмы «Хикс и Адриан», которой он задолжал за рубашки и носки.

— Что ты! — сказал какой-то голос за его спиной. — Я бы назвал его изящным.

— Ах, дядя Фред! — обрадовался племянник. — Я думал, это не вы.

— Нет, я. Дорогой Мартышка, я решился сюда зайти, зная, как ты мне рад. Мы, Икенхемы, не ждем в передних. Что ты пьешь? Закажи и мне. Артерии станут тверже, но что в этом плохого? Билл не здесь?

— Нет. Он поехал к себе.

— Ты его давно видел?

— Ну, тогда. Я дома не был. Ты хочешь меня угостить?

— Да. Если не теперь, когда же? Уезжаю в Бландинг.

— Что?!

— Встретил Эмсворта, просит помочь. У него, у бедняги, неприятности.

— А что такое?

— Что угодно. Секретарша терзает. Данстабл никак не уедет. Леди Констанс отобрала любимую шляпу и отдала добродетельным беднякам. Скоро доберется до охотничьей куртки. Да, и юные христиане!..

— Кто?

— Видишь, сколько у меня дел? Надо устранить секретаршу…

— Христиане?

— …переправить герцога в Уилтшир; сломить упорную Конни, вселить страх божий в юных христиан. Людям мелким это не по плечу. К счастью, я не мелок.

— Какие еще христиане?

— Ты не был в таком отряде?

— Нет.

— А теперь почти все бывают. Собираются шайками, в сельской местности. Так их и называют, Отряд Юных Христиан. Конни пустила их к озеру, разбили лагерь.

— Эмсворт их не любит?

— Их никто не любит, кроме матерей. Чего ты хочешь от Эмсворта? Отравляют воздух, орут, визжат, а на школьном выпуске сбили булочкой цилиндр.

Мартышка покачал головой.

— На выпускной бал цилиндр не надевают, — заметил он, припомнив, как пленительные дочки священников увлекали его на такие балы. Времена великой любви к Анджелике Бриско, когда он, сунув голову в мешок, позволил каким-то малолеткам гнать его и пинать, не стерлись из памяти. — Цилиндр! Нет, что же это такое!

— Его заставили. Ты же знаешь Конни.

— Да, тетя могучая.

— Чрезвычайно. Хорошо бы ей понравился Билл.

— Кто?

— А, я не говорил тебе? Билл едет со мной.

— Что?

— Эмсворт согласился. Едем завтра, в одиннадцать сорок пять.

Мартышка вскочил, чуть не опрокинув коктейль с лимонной коркой. Как ни любил он своего дядю, он полагал, что ради блага Англии его лучше бы держать на цепи.

— А, черт!

— Тебя что-то беспокоит?

— Нельзя так мучить Билла!

Лорд Икенхем поднял брови.

— Мой дорогой, при чем тут муки? Если ты считаешь, что молодому человеку не стоит быть рядом с любимой девушкой, у тебя еще меньше чувств, чем я думал.

— Да, конечно, девица там. Но что толку? Леди Констанс вышвырнет его через две минуты.

— Не думаю. Ты плохо себе представляешь тамошнюю жизнь. Это изысканный, аристократический дом, а не салун какой-нибудь. Никто его не выгонит. Воцарятся милость и мир. Жаль, что тебя с нами не будет.

— Мне и здесь хорошо, — сказал Мартышка, с ужасом вспоминая прежний визит. — Но когда леди Констанс услышит его фамилию…

— Она не услышит. Неужели ты так низко ценишь мой ум? К ней едет Катберт Мериуэзер. Я ему сказал, чтоб зубрил всю ночь.

— Все равно она узнает.

— Никогда! Кто ей скажет?

Мартышка сдался. Во-первых, он знал, что спор бесполезен, во-вторых — был доволен, что сотня миль отделит его завтра от приятного, но не полезного дяди. Ничего не попишешь, рано или поздно этот дядя выкинет что-нибудь жуткое, но, слава богу, в Бландинге, не здесь. Как верно поется в гимне, думал он, что покой и дивный мир доступны лишь тогда, когда семья — вдали.

— Что ж, — заметил он, — пойдем пообедаем.

Глава III

1

Ехать с лордом Эмсвортом в поезде было приятно и потому, что он сразу засыпал. Поезд, отвозивший его и гостей в Маркет-Бландинг, покинул паддингтонскую платформу в одиннадцать сорок пять, как и обещали знающие люди, чье слово — крепко; а в двенадцать десять он мирно посвистывал, хотя иногда и похрапывал. Тем самым другой граф мог безбоязненно беседовать с третьим, младшим пассажиром.

— Волнуетесь? — осведомился он, приветливо глядя на преподобного Катберта, ибо заметил, что тот время от времени дергается, как гальванизированная лягушка.

Билл Бейли шумно задышал.

— Вот так я волновался, — ответил он, — когда читал первую проповедь.

— Понимаю, — сказал граф Икенхем. — Конечно, ничто не воспитывает так, как пребывание в сельской местности под вымышленным именем, но волнуются многие. Мой племянник из мужественной семьи, а вы бы на него посмотрели, когда он ехал по этой самой дороге в образе некоего Бэзила! Помню, я ему сказал, что он — вылитый Гамлет. Дрожал, горевал, хотел вернуться. Я к таким вещам привык, люблю пожить под псевдонимом. В своем собственном виде — уже не то, как-то пресно. Но для новичка это сильное потрясение. Проповедь приняли хорошо?

— Ну, кафедру не свалили.

— Вы слишком скромны, Билл Бейли. Я уверен, что они падали в экстазе. Вот и сейчас все пройдет прекрасно. Вероятно, вы гадаете, что я замыслил. Сам не знаю, но вам полезно приглядеть за Арчи Гилпином. Он — художник, а вы знаете, как они опасны. Всякий раз, когда он предложит Майре пройтись к озеру, поглядеть на этих христиан, — крадитесь за ними. Ясно?

— Да.

— Так, превосходно. Только он подступится к… как вы ее называете, девица?

— Это Мартышка ее называет. Я ему сказал, что это нехорошо.

— Простите. Только он попытается увести вашу даму, предположим, в розарий, стойте насмерть. В общем, я на вас полагаюсь. А где вы с ней познакомились?

Как это ни трудно представить, лицо молодого священника стало трогательно-нежным. Если бы лорд Эмсворт не захрапел именно в эти мгновения, лорд Икенхем услышал бы восторженный вздох.

— Вы помните блюз «Лаймхауз»?

— Я его пою в ванне. Но мы говорили…

— Нет, нет, я не менял тему. Просто Майра слышала его там, в Америке, и читала эти «Ночи Лаймхауза»[43]. Она захотела туда сходить. Пошла, а мой Боттлтон-Ист — рядом. Я шел к одному человеку, который вывихнул ногу, когда учил хористов танцевать. Вижу, кто-то залез в ее сумочку. Дал ему как следует…

— Где его похоронили?

— Ничего, он выжил, только понял, что воровать нехорошо.

— Так, так, так… А потом?

— Ну, то и се…

— Понятно. Какая она теперь?

— Вы ее знаете?

— Когда-то прекрасно знал. Она меня звала дядя Фред. Хорошенькая была — нет слов! А сейчас? Не хуже?

— Нет.

— Хвалю. Приятные дети сплошь и рядом портятся.

— Да.

— Но не она!

— Нет.

— И вы бы отдали жизнь за розу из ее волос?

— Да.

— Мне очень нравится ваш слог, — заметил лорд Икенхем. — Наводит на мысли. Я думал, что вы должны заворожить их рассказами о Бразилии, но вижу, что это не выйдет.

— О Бразилии?

— А, да, забыл! Это я Эмсворту сказал, не вам.

— При чем тут Бразилия?

— Так, пришло в голову. На чем я остановился? Да, это не выйдет. Побеседовав с вами, я заметил, что вы — молчаливый, сильный человек, отрешенно глядящий вдаль. Так что, если вас спросят про Бразилию, хрюкайте, как наш хозяин, — и лорд Икенхем указал на лорда Эмсворта. — А жаль, — прибавил он, — я придумал такие хорошие истории!.. Им бы понравилось. Они там что угодно съедят, как Императрица.

Звук этого имени проник сквозь покровы сна, ибо лорд Эмсворт присел и заморгал.

— Вы говорили об Императрице?

— Я рассказывал Мериуэзеру, как она хороша. Да, и про медали. Рассказывал?

— Да.

— Вот, Мериуэзер подтверждает. Покажите ее, как только мы приедем.

— А? Конечно, конечно, конечно. Всенепременно.

— Нет, лучше не сразу. При всем почтении к ней, я бы сперва выпил чаю.

— Чаю? — удивился лорд Эмсворт. — А, чаю! Ну конечно!.. Я его сам не пью, а Конни пьет, на террасе. Она и вам даст.

2

Леди Констанс сидела за чайным столом, когда к нему подошел лорд Икенхем. Увидев его, она опустила сандвич с огурцом и постаралась гостеприимно улыбнуться. Сказать, что она была рада, мы не можем, что же до нее, она уже все сказала своему брату Кларенсу. Но, как она нередко думала, общаясь с герцогом, хозяйка — это хозяйка, и надо скрывать свои чувства.

— Как мило, что вы к нам выбрались! — проговорила она не то чтоб сквозь зубы, но и не совсем без этого. — Налить вам чаю? Вы что-то ищете?

— Да так, — отвечал лорд Икенхем, глядя туда и сюда. — Я думал, что встречу мою подружку Майру. Она не пьет с вами чай?

— Она гуляет. Вы знакомы?

— Когда-то мы были неразлучны. Я дружил с ее отцом.

Подмороженная леди Констанс явственно оттаяла. Ничто не стерло бы из ее памяти, как нарушил этот человек монастырский покой замка, внеся туда сладость и свет, ничто — кроме упоминания о Джеймсе Скунмейкере.

— Вы давно его видели? — почти сердечно спросила она.

— Увы, очень давно! Как многие американцы, он почему-то живет в Америке.

Леди Констанс вздохнула. И ей не нравилась эта прихоть благородного Джеймса.

— Моя жена, напротив, считает, что американские соблазны опасней для меня, чем тихая сельская жизнь. Когда мы общались со Скунмейкером, он начинал свой путь в бизнесе. Видимо, сейчас он — финансовый король?

— Он многого добился.

— Я это предвидел. Он — из тех, кто может без малейшего труда говорить по трем телефонам.

— Недавно он был здесь и оставил мне Майру. Понимаете, лондонский сезон…

— Джеймс всегда славился добротой. Ей нравится Лондон?

— Мне пришлось ее увезти. Она познакомилась с совершенно неприемлемым человеком.

Лорд Икенхем сокрушенно поахал.

— Она говорит, что они обручились. Чепуха, конечно.

— Почему?

— Он священник.

— Я видел вполне пристойных священников.

— А богатых?

— Скорее нет. Майра в шоке?

— Простите?

— Страдает ли Майра, разлучившись с неприемлемым, но любимым человеком?

— Она немного подавлена.

— Ей нужны сверстники. Хорошо, что я прихватил моего друга Мериуэзера.

Леди Констанс удивилась; друг выпал у нее из памяти.

— Эмсворт повел его к Императрице. Он вам понравится.

— Да? — усомнилась леди Констанс, не верившая в друзей лорда Икенхема. Мартышка бы ее понял. — Вы давно его знаете?

— С детства. Его, не моего.

— Он из Бразилии?

— Да, как тетка Чарлея[44]. Но, — тут голос лорда Икенхема стал серьезен, — не упоминайте при нем эту страну. С нею связана трагедия. Сразу после свадьбы его жена упала в Амазонку, и ее съел аллигатор.

— Какой ужас!

— Да, для нее, не для аллигатора. Словом, я вас предупредил. А, Данстабл!

— Здравствуйте, Икенхем. Опять приехали?

— Вот именно!

— Постарели.

— Телом, не духом.

— О чем вы тут предупредили?

— А, вы слышали? Я говорил леди Констанс о моем друге. Она была так любезна, что пригласила его погостить.

Мы не скажем, что леди Констанс гневно фыркнула, но воздух она носом втянула и в подчеркнутом молчании съела сандвич, размышляя о том, что еще скажет брату Кларенсу.

— Что с ним такое?

— При нем нельзя говорить о Бразилии.

— Я и так не говорю.

— Он жил там почти всю жизнь. Если вы ее упомянете, он поглядит вдаль и застонет от боли. Его жена упала в Амазонку.

— Очень глупо.

— Ее съел аллигатор.

— А чего она ждала? Конни, — сказал герцог, отметая тему, которая ему сразу не понравилась, — хватит есть! Этот ваш Джордж хочет нас фотографировать. Он на лужайке с моим Арчибальдом. Вы его знаете?

— Нет, — отвечал лорд Икенхем, — но очень на это надеюсь.

— Что? — не совсем понял герцог.

— Как же, ваш племянник!

— А, ясно. Только он на меня не похож. Он сбрендил.

— Неужели?

— Глупее Конни, а это плохо, он не женщина. Вот она хочет, чтоб он женился на этой самой Сайре. Кому он нужен? Он — художник. Рисует. Сами понимаете. Где она, кстати? Джордж ее хочет снять.

— Она пошла к озеру.

— Я за ней не пойду, пусть не ждет, — галантно сказал герцог. — Обойдутся.

3

У озера, на пригорке, стоял фальшивый греческий храм, построенный седьмым графом в те дни, когда поместье не могло обойтись без такого храма. Перед ним, на мраморной скамейке, сидела Майра Скунмейкер, отрешенно глядя на плещущихся внизу христиан. Она грустила. Лоб ее был так же нахмурен, губы сжаты, как три дня назад, у обиталища свиньи.

Услышав шаги, она обернулась и увидела высокого, изысканного с виду человека, который нежно ей улыбался.

— Здравствуй, Майра, — сказал он.

— Кто вы? — спросила она немного резче, чем ей бы хотелось.

Укоризненный взор был ответом.

— Ты не задавала таких вопросов, когда я тебя купал, — промолвил незнакомец. — Ты говорила мне: «Дядя Фред, намыль еще!» И правильно делала, я в этом мастер.

Годы исчезли, Майра ощутила, что она — девочка в ванне.

— Ой! — вскричала она.

— Вижу, ты меня помнишь.

— Дядя Фред! Наверное, надо было сказать «мистер Твистлтон»?

— Ни в коем случае. Трудом и прилежаньем я взобрался на невиданные высоты. Может быть, ты слыхала, что в замке ждут лорда Икенхема. Это я. Не жалкий барон, не виконт какой-нибудь, а препоясанный граф.

— Как лорд Эмсворт?

— Да, только лучше.

— Папа говорил, что вам повезло.

— Он не ошибся. А как он живет?

— Хорошо.

— Все у него в порядке?

— О да!

— Чем он и отличается от тебя, мой друг. Когда я тебя увидел, я вспомнил роденовского «Мыслителя». А ты кого вспоминала, Билла Бейли?

Майра подскочила.

— Откуда?..

— Я его знаю? Как не знать! Лучший друг моего племянника. На мой взгляд — исключительная личность.

Оживление сменилось на лице Майры высокомерием принцессы, вынужденной общаться с подонками.

— Это на ваш, — сухо сказала она. — На мой — он гадюка.

Лорд Икенхем знал, что возлюбленные называют друг друга разными именами; но не гадюками.

— Почему? — спросил он.

— Он подло поступил.

— Как именно?

— Надул меня.

— Все равно не понимаю.

— Что ж, расскажу. Он не пришел в регистратуру. Видимо, простудился. Мне по телефону показалось, что он крутит. «Да?», видите ли! Я ждала часа три, а он не пришел.

Пятый граф удивлялся редко, но сейчас ощутил, что разум его не постигает этих слов.

— Не пришел? Мы о ком говорим? Я имею в виду священника по фамилии Бейли, с которым вчера ждал в регистратуре не меньше часу. Меня пригласили, чтобы я придал свадьбе блеск.

Майра подскочила еще раз.

— Вы с ума сошли!

— Некоторые так считают, но это неверно. Я оживлен. А что?

— Его там не было. Я бы его заметила.

— Да, упустить его трудно. Привлекает взоры. Но, честное слово…

— В регистратуре?

— Именно.

— На Вилтон-стрит?

— Повтори, пожалуйста.

— Вилтон-стрит. А что?

— Хотел проверить одну гипотезу. Взволнованный человек, слыша по проводу «Вилтон», может принять его за «Милтон». Игра слуха. Мы ждали на Милтон-стрит, и не дождались.

Глаза у Майры стали такими же, как у герцога.

— О господи! — воскликнула она. — Слава богу, убереглась.

Лорд Икенхем был с ней не согласен.

— Вот это ты зря, — сказал он. — Я недавно его знаю, но он мне очень нравится. Духовные нужды Боттлтон-Ист — в прекрасных руках. Ты его разлюбила?

— Нет, что вы!

— Почему же ты кричишь: «Убереглась»?

— Потому что, когда я вернулась, мне сделал предложение Арчи.

Лорд Икенхем был неприятно поражен. «Да уж, — подумал он, — эти художники…»

— Ты отказала?

— Да.

— Прекрасно. Билл огорчился бы, а я хочу, чтобы он тут отдохнул. Что? Ах да, забыл! Конечно, он здесь. Инкогнито. Может быть, хочешь его увидеть? Я всегда вношу сладость и свет, многие жалуются.

Глава IV

1

Когда лорд Икенхем посещал дом в сельской местности, чтобы за ним присмотреть, он прежде всего находил гамак, в котором можно предаться после завтрака глубоким размышлениям. Людей он любил, но поставил себе правилом покидать их на некоторое время; и всякий, кому не хватало его животворящей беседы, поневоле ждал до следующей трапезы.

Гамак он нашел на лужайке, позади замка, и на второй день отправился туда отдохнуть. Погода была хорошая. Легкий ветерок нежно дул с запада. Птицы щебетали, пчелы жужжали, какие-то насекомые спешили по своим делам. Где-то за кустами кто-то играл на губной гармонике (по всей вероятности — Ваулз, шофер). Из окна доносился приглушенный расстоянием стук, свидетельствующий о том, что Лаванда Бриггз, рабыня долга, отрабатывает недельное жалованье. Умиротворенный лорд Икенхем предался мыслям.

Темы для них были. Распространяя сладость и свет, он часто сталкивался с трудностями, но редко видел такую кучу сразу. Леди Констанс, Лаванда Бриггз, герцог, христиане… да, есть чем заняться.

Это было приятно. Билла Бейли он сбыл с рук, тот прекрасно вписался в общество. Конечно, леди Констанс встретила его холодновато, но чего от нее и ждать? Остальные приняли его, особенно лорд Эмсворт, которому он, видимо, сказал что-то очень верное об Императрице. Одобрение лорда Эмсворта мало значило в замке, но и то хлеб.

Размышляя о девятом графе, пятый граф его увидел и присел в гамаке. Удивило его не появление замковладельца — в конце концов, тот имеет право расхаживать по своим угодьям, — а его влажность. Слово это слишком мягко. Кларенс, граф Эмсворт, напоминал версальский фонтан.

Как мы уже говорили, лорд Икенхем удивился. Конечно, друг его иногда купался в озере, но не одетым же! Изменив обычаю, он встал из гамака.

Лорд Эмсворт бежал быстро, так быстро, что скрылся в доме прежде, чем лорд Икенхем его догнал. Резонно предположив, что мокрый человек стремится в спальню, гость пошел туда — и увидел, как хозяин вытирается мохнатой простыней.

— Дорогой мой, что случилось? — спросил он. — Упали в озеро?

Лорд Эмсворт опустил простыню и потянулся за рубашкой.

— А? — откликнулся он. — О, Икенхем! Вы упали в озеро?

— Нет, я спросил, не упали ли вы?

— Я? Нет, нет.

— Вы так вспотели? Быть не может!

— Э? Нет, нет. Я почти не потею. Я не упал в озеро, я нырнул.

— Одетый?

— Да.

— А зачем?

— Я потерял очки.

— И решили, что они в озере?

Засунув в штаны свои длинные ноги, лорд Эмсворт пояснил:

— Нет, просто я без них плохо вижу. Я думал, мальчик говорит правду.

— Какой мальчик?

— Из этих, христиан. Ну, вы помните.

— Как же, помню.

— Хоть бы мне кто-нибудь заштопал носки! — отвлекся лорд Эмсворт. — Нет, какие дыры! Да, о чем мы говорили?

— О христианах.

— Конечно, конечно. Очень странная история. Пошел я к озеру, хотел попросить, чтобы они не так шумели, и вдруг один бежит и кричит: «Вилли, Вилли!»

— Почему?

— Он показывал на воду. Я решил, что его приятель тонет. И нырнул.

— Однако вы рыцарь! — воскликнул лорд Икенхем. — Человек, столько претерпевший от этих юных мерзавцев, стоял бы на берегу и кривил губы. Он хоть спасибо сказал?

— Интересно, где ботинки? А, вот они! Простите?

— Поблагодарил вас этот мальчик?

— Какой?

— Которого вы спасли.

— А, вы не поняли! Его не было. Я подплыл, и вижу — бревно. Знаете, что я думаю? Первый мальчик не ошибся. Он нарочно меня обманул. Да, не иначе, и вот почему я так думаю: когда я вышел, там были другие мальчики, и они смеялись.

Лорд Икенхем с легкостью представил себе, как будут они смеяться, рассказывая все это внукам.

— Я очень сержусь.

— Естественно.

— Может, сказать Конни?

— Я бы поступил хитрее.

— Как?

— Тут надо подумать. Я подумаю и сообщу. Перестрелять их не хотите?

— А? Нет, нет.

— Боитесь, что вас не поймут? Вполне возможно. Ничего, что-нибудь измыслим.

2

Герцог узнал все это от Джорджа, который, единственный на три графства, любил общаться с ним. Если бы Джорджа спросили, в чем тут дело, он бы ответил, что ему нравится, как шевелятся у герцога усы, когда он разговаривает.

— Эй! — заметил он, появляясь на террасе. — Новости слышали?

Герцог, размышлявший о том, можно ли получить правильно сваренное яйцо, очнулся и рассердился. По юности лет у Джорджа был пронзительный голос.

— Не верещи, — сказал герцог. — Предупреждай хотя бы. Ну, труби в рог. Так что там?

— Новости.

— Какие?

— Дед прыгнул в озеро.

— Что такое?

— Нет, правда. Садовники видели. Гулял, гулял и ка-ак сиганет! — сообщил Джордж, с надеждой глядя на усы.

Надежда его не обманула. Усы зашевелились, как осенние листья на ветру.

— Прыгнул в озеро?

— Да, шеф!

— Что за идиотское слово!

— Да, босс!

Герцог попыхтел.

— Садовники видели?

— Да, сэр.

— Одетый?

— Именно. И в полном облаченье погрузился, — отвечал Джордж, не так давно переписавший эту строчку пятьдесят раз за то, что принес в школу белую мышь. — Здорово, а? Такой старый гриб…

— Старый?

— Ему лет сто.

— Он мой ровесник.

— Да ну? — удивился Джордж, полагавший, что герцогу пошла вторая сотня.

— Нет, какого черта он прыгал? — задумчиво проговорил герцог и, не дождавшись разъяснений, пошел к леди Констанс.

Нашел он ее в гостиной, как и Лаванду Бриггз, которая в этот час приходила за указаниями. Увидев их, он заорал, словно намеревался перейти звуковой барьер.

— О, Аларих! — сказала огорченная леди Констанс. — Ты бы лучше постучался.

— Не ори, — сказал герцог, человек твердый. — Зачем мне стучаться? Я хочу с тобой поговорить про Эмсворта.

— А что с ним такое?

— Сейчас скажу, когда эта мымра уйдет.

— Не покинете ли вы нас, мисс Бриггз?

Лаванда Бриггз гордо удалилась.

— Знаешь, Аларих, — сказала леди Констанс, — ты ведешь себя как свинья.

Герцог стукнул кулаком по столу, перевернув тем самым чернильницу, две фотографии и бокал с розой.

— Свинья! — воскликнул он. — Вот именно. О ней мы и поговорим.

Леди Констанс предпочла бы беседу о чернильнице, фотографиях и розе, но герцог не дал ей такой возможности.

— Свинья… Оставь ты эту чернильницу! Так вот, он помешался на своей свинье.

— Кто?

— Эмсворт, кто еще? Констанс, сколько раз тебе говорить, убери ее!

— Не кричи, Аларих.

— Почему? Свинья ему действует на мозги, сколько их там есть. Помнишь, он хотел, чтоб она участвовала в бегах?

— Я спрашивала. Он говорит, что не хотел.

— А я говорю, хотел! Сам слышал. В общем, он свихнулся…

— Нет!

— Вот как, нет? Так ты думаешь? Ну, послушай. Озеро знаешь?

— Конечно.

— Он там гулял.

— Почему ему там не гулять?

— Пускай гуляет. А ты скажи, зачем туда прыгать? В костюме, заметь.

— Что?!

— Прыгнул в костюме.

— Ну, знаешь!

— Чему ты удивляешься? Вот я — огорчился, да, но не удивился. Что еще делать, если все время возишься со свиньей? Свинью надо убрать. Конечно, здоровым он не станет, чудес не бывает, но все-таки хоть что-то… Чего ты сидишь? Действуй, действуй!

— Как?

— Найми кого-нибудь, чтобы убрали эту пакость.

— Аларих!

— А что еще? Он ее не продаст, я его сто раз просил. Я ему говорил: «Пожалуйста, вот тебе пятьсот фунтов за это сало». Я говорил: «Ты скажи, и я увезу этот шар к себе, за свой счет». Ни в какую! Что там, обидел меня! Одно слово, свихнулся.

— Зачем тебе свинья? Ты же их не держишь.

— Еще бы! Не такой я дурак. А вот за эту заплачу пятьсот фунтов.

— Ради Кларенса? — спросила потрясенная леди Констанс.

— Ну, знаешь! — обиделся герцог. — Я на ней много выручу. Есть один человек…

— О господи! Кто… А, Кларенс!

Лорд Эмсворт ворвался в комнату, дрожа, как камертон.

— Конни! — воскликнул он. — Сделай что-нибудь с этими мальчиками!

Леди Констанс обреченно вздохнула, утро выдалось трудное.

— С какими? Которые живут у озера?

— А? Да, да, да. Знаешь, что они творят? Прихожу я к ней, а один стоит у перил. Нет, кто ему позволил?! Стоит и качает у нее перед носом картофелиной на резинке. Она ее хочет съесть, а он убирает! У нее же испортится желудок! Нет, Конни, что-то надо сделать. Поймай его и накажи.

— Кларенс!

— Непременно. Надо его проучить!

— Кстати, — вмешался в их беседу герцог, — ты продашь мне эту дурацкую свинью? Дам шестьсот фунтов.

Лорд Эмсворт посмотрел на него. Глаза за пенсне горели. Сам Джордж Сирил Бурбон не знал такой ненависти к герцогам.

— Конечно, нет! Я тебе много раз говорил. Ни-за-что!

— Шестьсот фунтов.

— Зачем мне шестьсот фунтов? У меня куча денег, куча!

— Кларенс, — вмешалась теперь леди Констанс, — ты правда купался сегодня одетым?

— А? Э? Да, правда. Не успел раздеться. Это было бревно.

— Что было бревно?

— Мальчик.

— Какой?

— Ну, бревно. Однако мне некогда! — нетерпеливо сказал лорд Эмсворт и вышел, повторив в дверях, что надо что-то делать.

Герцог вздул кверху усы на несколько дюймов.

— Видела? То-то и оно. Совершенно спятил. В опасной фазе. Да, так один человек даст мне за свинью две тысячи. Когда-то я его знал. Тогда его звали Скунс. Скунс, а фамилия — Пайк. Потом стал издавать всякие газеты, получил титул. Ты его видела, лорд Тилбери. Он у тебя тут жил.

— Да, гостил немного. Галахад хорошо его знает. Мисс Бриггз у него служила.

— Какое мне дело до твоей Бриггз?

— Я просто вспомнила.

— Так не вспоминай. Теперь я все забыл. А, да! Встретил я его в клубе, сказал, что еду сюда, заговорил про свиней, он их разводит. С него станется! Разводит, и эту тушу полюбил с первого взгляда. Даст две тысячи.

— Как странно! Хорошо бы убедить Кларенса…

— Кто его будет убеждать? Я, что ли? Сама слышала. Тупик! Ни единого помощника, вот что у вас тут плохо. Нет, больше не приеду. Ничего, перебьетесь! Иду гулять. — И герцог пошел гулять.

3

Лорд Эмсворт не был агрессивен. Не был он и властен. Кроме сестры его Констанс, секретаря — Лаванды, сына — Фредерика и герцога, никто не вывел бы его из терпения. Так и просится слово «миролюбивый».

Однако юные христиане пронзили его доспех. Ярость росла, словно куст, опрысканный патентованным средством, способствующим росту.

Цилиндр — бог с ним, мальчику нелегко удержаться, когда булочка под рукой; не хочешь, а бросишь. Смех, встретивший его по выходе из озера, очень неприятен, но он и тут справился. Но нельзя же, честное слово, подвергать испытанию нежное пищеварение Императрицы! Вот это смердит до небес. И если небеса не раскачаются, не ответят, должен ответить кто-то другой, скорее всего — Икенхем. По всей вероятности, тот уже придумал, как именно.

Покинув леди Констанс, девятый граф побежал к гамаку и рассказал о новой беде. Лорд Икенхем реагировал правильно. Там, где менее глубокий человек засмеялся бы, он остался серьезен, усом не дрогнул.

— Картофелину? — переспросил он, хмурясь.

— Большую.

— На резинке?

— На резинке.

— И забрал обратно?

— Да, да! Она ужасно расстроилась. Она очень любит картошку.

— Вы хотите отомстить? Сделать свой ход?

— Э? А, да, да, ход.

— Как хорошо, — с улыбкой сказал лорд Икенхем, — что я знаю способ! Не уверен, что он вам понравится, но я бы на вашем месте сделал так.

— Как?

— Подкрался бы к озеру пораньше, на рассвете, и перерезал у палаток веревки. Мы это делали в Олдершоте, когда я был в соответствующем возрасте. Прекрасный, точно выверенный ход.

— О господи! — сказал лорд Эмсворт. Сорок шесть лет исчезли, и он, ученик Итона, очутился в Олдершотском лагере. Тогда он был среди жертв, не среди победителей, и прекрасно помнил, как оказался внезапно в каком-то огромном коконе. Вся его жизнь (тогдашняя) прошла перед ним. Да, Икенхем разумен, как всегда, — было бы очень хорошо, если бы юные христиане испытали что-то подобное.

Кроткое лицо засветилось. Потом свет угас. А что скажет Конни? Она все узнает…

— Я подумаю, — сказал он. — Спасибо вам большое.

— Не за что, — ответил лорд Икенхем. — Хорошо, думайте.

Глава V

1

Дойдя до обиталища Императрицы, герцог закурил сигару, оперся о перила и стал глядеть, как прославленная свинья доканчивает поздний завтрак.

Кроме солидности, у Императрицы и герцога не было общих черт. Не было и сродства душ. Десять минут кряду они существовали отдельно — герцог курил сигару, Императрица съедала пятьдесят седьмую с половиной тысячу калорий.

Лорд Эмсворт не поверил бы, но вид Императрицы нагонял на герцога уныние. Не с восторгом глядел он на нее, а с мрачной яростью. Вот, думал он, свиная туша, которая могла бы дать две тысячи фунтов, но вывезти ее невозможно. Эта мысль пронзала его сердце, словно кинжал.

Когда сигара достигла того мгновения, после которого затлеют усы, он отбросил ее, выпрямился и собрался покинуть благородное животное, как вдруг услышал: «Простите!», и, обернувшись, увидел именно ту мымру, которую недавно поставил на место.

— Брысь, брысь! — сказал он. — Я занят.

Другая испугалась бы, отступила, но Лаванда Бриггз и не дрогнула. Никакая лысина, никакие усы не устрашат ту, кто служил под знаменами лорда Тилбери.

— Я хотела бы с вами поговорить, — сказала она спокойным, ровным тоном, которого могут достигнуть лишь те, кто рос в Кенсингтоне и учился в особом колледже. — Речь идет, — продолжала она, не замечая, что герцог стал лиловым, — о свинье лорда Эмсворта. Я случайно слышала вашу беседу с леди Констанс.

Белый каскад вскипел под орлиным носом герцога.

— Подслушиваем, э?

— Мдау, — отвечала Лаванда, привыкшая к крику самого высокого сорта. — На вашу просьбу леди Констанс воскликнула: «Аларих!», показывая тем самым, что не готова к действию. Если бы вы обратились ко мне, вы не получили бы столь жалкого ответа.

— Что-о?

За очками мелькнула искра презрения. Лаванда вращалась в кругах, где с ходу ловили аллюзии, и не назвала герцога невеждой только из воспитанности или практичности.

— Цитата, — пояснила она. — «Когда, душа, о правде вопрошаешь, сколь жалкий получаешь ты ответ». Джордж Мередит, «Современная любовь», станса сорок восьмая.

Головокружение сменилось у герцога невольным уважением.

Вроде бы все эти «станса сорок восьмая» говорят о женской глупости — но нет, что-то в очкастой твари предвещало разумный разговор. Мнение его укрепилось со следующей фразой.

— Если мы договоримся, — сказала Лаванда, — я добуду эту свинью и прослежу за тем, чтобы ее доставили по вашему адресу.

Герцог поморгал, взглянул на свинью, взглянул на Лаванду и сравнил их вес. После чего сказал:

— Не дурите. Куда вам!

— Несомненно, — уточнила Лаванда, — здесь понадобится помощник, для грубой работы.

— Это кто? Не я же!

— Я имела в виду не вас.

— А кого?

— Мне не хотелось бы уточнять.

— Секреты, а? Тайны?

— Мдау.

Воцарилось насыщенное молчание. Лаванда Бриггз стояла словно очкастая статуя, герцог пыхтел новой сигарой. Именно в эти мгновенья появился лорд Эмсворт, пересекавший лужайку той самой поступью, которая напоминала его друзьям и поклонникам о заводной, но плохо заведенной игрушке.

— А, черт! — сказал герцог. — Вон Эмсворт.

— Мдау, — согласилась Лаванда, отчетливо понимая, что беседу придется отложить. — Заходите ко мне, попозже.

— Куда это?

— Бидж вам покажет.

Комната секретарши, куда минут через пятнадцать дворецкий отвел герцога, находилась в конце коридора, а выходила окнами в сад. Стояли там: стол с машинкой, стол с диктофоном, шкафики с ящичками, два деловитых, твердых стула и дань красоте, ваза с цветами. Когда герцог вошел, Лаванда сидела у стола, а он, прикинув, может ли такое сиденье выдержать самый большой зад в палате лордов, опустился на другой, второй стул.

— Я тут подумал, — сказал герцог, — насчет свиньи. Вы найдете помощника?

— Мдау. Собственно, мне нужны двое.

— Э?

— Один будет тянуть, другой — толкать. Свинья очень большая.

— А, да, ясно! Большая, ничего не скажешь. И второго найдете?

— Мдау.

— Ну, значит, все.

— Кроме условий.

— Э?

— Если вы помните, я ставлю условия. Мне нужны деньги, чтобы открыть машинописное бюро.

Герцог, человек здравый, не мот какой-нибудь, спросил:

— Бюро, э? Тут много не надо.

Но Лаванда возразила, что надо много.

— Примерно пятьсот фунтов, — сказала она.

Усы взлетели вверх, глаза вылезли.

— Пятьсот?.. — вскричал герцог.

— Вы предполагали меньшую сумму?

— Ну, десятку!

— Десять фунтов? — Лаванда сочувственно улыбнулась, словно кто-то, цитируя Горация, неправильно скандирует строку. — Это было бы вам выгодно, да?

— Э?

— Вы сказали леди Констанс, что вам обещали две тысячи.

Герцог пожевал усы, коря себя за болтливость.

— Я шутил.

— О?

— Такая, знаете, шутка.

— Да? Я вас поняла аu pied de la lettre.

— Что-о? — взревел герцог, не лучше разбиравшийся во французском языке, чем в английской литературе.

— Поняла вас буквально. Когда, — она заглянула в блокнот, — вы сказали: «…две тысячи», я предположила, что вы говорите всерьез. К несчастью, появился лорд Эмсворт, мне пришлось отойти, и я не разобрала, кто именно обещал вам эти деньги. Иначе я бы обратилась к нему, минуя вас. При настоящем положении дел вы получите полторы тысячи ни за что — казалось бы, вполне удовлетворительно…

Она умолкла, размышляя о том, как некстати пришел тогда ее хозяин — еще полминуты, и она узнала бы имя свинофила. Потом она представила, что бьет хозяина зонтиком. Конечно, то была лишь мечта, но легче ей стало.

Герцог сосал сигару, думая о том, что в словах этой лахудры что-то да есть. Расстаться с пятью сотнями очень тяжело, но тысяча пятьсот — действительно хорошая сумма.

— Ладно, — с трудом выговорил он, и Лаванда слегка скривила губы, так она улыбалась.

— Я знала, что вы примете разумное решение, — сказала она. — Подпишем договор?

— Нет, — сказал герцог, припомнив едва ли не единственный здравый совет своего покойного отца: «Аларих, никогда ничего не пиши». — Чушь какая!

— Тогда я попрошу у вас чек.

Герцог пошатнулся в той мере, в какой это возможно, когда ты сидишь.

— То есть как, заранее?

— Мдау. Книжка с вами?

— Нет, — оживился герцог, неосмотрительно решив, что это меняет все.

— Дадите вечером, — сказала Лаванда. — А теперь повторяйте за мной: «Я, Аларих, герцог Данстаблский, торжественно обещаю Лаванде Бриггз, что, если она украдет свинью графа Эмсвортского по кличке Императрица и переправит в мое уилтширское поместье, я возмещу ее труды, уплатив ей пятьсот фунтов стерлингов».

— Чушь!

— Тем не менее я настаиваю на формальной договоренности, пусть даже словесной.

— Ладно, черт с вами!

Герцог повторил все, хотя по-прежнему считал это чушью. Ничего не поделаешь, надо ее умаслить.

— Благодарю, — сказала Лаванда и отправилась искать Джорджа Сирила.

2

Джордж Сирил перекусывал в сарае у огорода, когда Лаванда нашла его по острому запаху свинарника. Она закрыла дверь; он не без удивления отнял от губ бутылку пива. Знакомы они не были, и он гадал, чему обязан визитом.

Она сообщила это ему, но не сразу, а после соответствующего введения.

— Бурбон, — сказала она, — я наводила о вас справки, и все до единого говорили мне, что положиться на вас нельзя. Судя по отзывам, вы человек бессовестный и продажный.

— Эт кто, я? — возмутился он, моргая. Собственно, он это мнение знал, но получалось как-то хуже при таком барском выговоре. Поначалу он решил, что лучше дать ей в рыло, но передумал — кто ее знает, какие у нее друзья! — и пылко помахал руками, распространяя острый запах. После чего повторил: — Эт кто, я?

Лаванда прижимала к лицу надушенный платок.

— Зубы? — поинтересовался Джордж Сирил.

— Здесь душновато, — сдержанно отвечала Лаванда, возвращаясь к переговорам. — В «Гербе Эмсвортов», например, мне сообщили, что вы продадите за два пенса свою бабушку.

Джордж Сирил сказал, что бабушки у него нет, думая при этом, что хорошая бабушка стоит хотя бы два фунта.

— В «Корове и Кузнечике» мне сообщили, что вы нечисты на руку.

— Эт я? — осведомился Джордж Сирил, думая, что, видимо, речь идет о сигарах. Заметили, значит! Да, рука уже не та…

— А дворецкий сэра Грегори Парслоу, вашего временного хозяина, сообщил, что вы вечно воровали у него сигареты и виски.

— Эт я? — в четвертый раз спросил Джордж Сирил с неподдельным гневом. А он-то думал, что Бинстед ему друг, мало того — пособник! Как пророк Захария, он, Дж. С, «поражен в доме друзей».

— Таким образом, — продолжала Лаванда, — я установила, что вы — безнравственны, и прошу вас украсть эту свинью.

Другой человек в пятый раз возмутился бы, но этот совсем недавно и впрямь крал свинью. История — длинная, запутанная, она никому не делает чести, и мы не будем в нее вдаваться, а сейчас упоминаем лишь затем, чтобы вы поняли, почему Дж. С. почесал подбородок пивной бутылкой.

— Свинью спереть?

— Мдау.

— А зачем?

— Это вас не касается.

Джордж Сирил думал иначе.

— Ну, прям! — сказал он. — Кому она нужна-то на этот раз?

Лаванда решила играть в открытую. Как честный человек, она понимала, что он прав. Жалчайший убийца знал в Средние века, на кого он работает.

— Герцогу, — отвечала она. — Вам придется перевезти животное в Уилтшир, где находится его поместье.

— В Уилтшир? — очень удивился Дж. С.

— Да, поместье там.

— Эт как же мы со свиньей доберемся, а? Ножками?

— Я предполагаю, — нетерпеливо сказала Лаванда, — что у вас есть приятель, у которого, в свою очередь, есть машина. Если вы опасаетесь подозрений, не беспокойтесь. Операция будет выполнена рано утром, в такое время, когда вы предположительно спите.

Джордж Сирил кивнул, думая о том, что вот это — разумно.

— А как я ее упру, — все же сказал он, — такую тушу?

— У вас будет коллега, то есть пособник.

— У меня?

— Мдау.

— А кто ему заплатит?

— Ему возмещение не нужно.

— Псих, что ли? Ладно, понял. А дадите сколько?

— Пять фунтов.

— Эт как?

— Скажем, десять.

— Скажем, пятьдесят.

— Это огромная сумма.

— Вот и ладно!

Лаванда Бриггз, как и герцог, не была мотом, но была реалистом и знала, что иногда надо решать быстро.

— Хорошо, — сказала она. — Я попытаюсь убедить герцога. Он состоятельный человек.

— Ы! — сказал Джордж Сирил и так забылся, что сплюнул, искривив рот. — А почему? Эксплуататор. Нажился на крови вдов и сирот. Ничего! — оживился он. — Еще взойдет красная заря! Кровь кровопийц потечет по улицам, угнетателей вздернут на фонарях. А кого? Этого Данстабла. А кто? Я, и с превеликим удовольствием.

Лаванда Бриггз оставила эту речь без комментариев. В принципе она была согласна с такой программой, но сейчас ее волновало иное. Как и подобает деловому человеку, она думала о сделке, и не без восторга. Да, ей останется четыреста пятьдесят фунтов, а не пятьсот, но она знала заранее, что возможны непредвиденные расходы.

Решив, что переговоры закончены, Джордж Сирил поднес к губам бутылку, и это напомнило Лаванде еще об одной, хотя и побочной теме.

— Должна предупредить, — сказала она, — что употреблять алкогольные напитки вы не будете. Операция нелегкая, рисковать мы не можем. Итак, вы ничего не пьете.

— Кроме пива.

— Нет.

Если бы Дж. С. не сидел на перевернутой тачке, он бы покачнулся.

— Эт как?

— Так.

— То есть пива не пить?

— Именно. У меня есть надежные источники. Выпьете пива, потеряете пятьдесят фунтов. Надеюсь, это ясно?

— Мдау, — отвечал Джордж Сирил.

— Очень хорошо, — сказала Лаванда. — Смотрите, не забудьте.

После чего вышла из сарая — и потому, что там было душновато, и потому, что ей хотелось потолковать с другом лорда Икенхема, Катбертом Мериуэзером.

3

Лорд Икенхем, мирно куривший в гамаке и предававшийся размышлениям, с огорчением заметил, что сзади кто-то сопит. Чуть позже оказалось, что это не герцог, как он было подумал, а Майра Скунмейкер. Что ж, ей он обрадовался.

— Дядя Фред! — вскричала она. — Какой ужас!

Он похлопал ее по плечу. Те, кто приносил к нему свои тяготы, обретали утешение. Иногда (не на собачьих бегах) ему удавалось справиться даже с трепещущими нервами Мартышки.

— Ложись в гамак, — сказал он, — и расскажи, в чем дело. Я не сомневаюсь, что это обычные здешние штуки. Ты заметила, наверное, что Бландингский замок — не для слабых. Так что случилось?

— Это все Билл!

— Что он наделал?

— Не он, она! Вы знаете эту секретаршу?

— Прекрасную Лаванду? Мы с ней друзья. Эмсворт ее не любит, а на мой взгляд, есть в ней своеобразная прелесть. Она напоминает мне учительницу танцев, которую я боготворил. Я имею в виду не столько любовь, сколько страх и трепет. Очень похожи. Мы с Лавандой вчера поговорили. Она мне призналась, что хочет открыть машинописное бюро, но не может, нет денег. Почему призналась — не спрашивай. Вероятно, от меня веет той эмпатией, о которой столько говорят. Циник предположил бы, что она собиралась меня прощупать, но вряд ли. По-моему, это… Что ты делаешь? Гимнастику? — спросил он, ибо Майра странно заломила руки.

— Не говорите вы, дядя Фред! Послушайте!

Лорд Икенхем понял, как она права.

— Прости, — сказал он. — Дурная привычка. Что ты хотела поведать мне о Лаванде?

— Она мерзкая шантажистка!

— Кто? Ты меня удивляешь. Кого же она шантажирует?

— Бедного Билла! Она попросила, чтобы он украл Императрицу.

Казалось бы, трудно удивить лорда Икенхема, но тут он удивился. Он знал, что в Бландингском замке можно ждать чего угодно, но к этому готов не был.

— Что ты имеешь в виду?

— Я же сказала, она просит, чтобы Билл украл Императрицу. Я не знаю, для кого. То есть крадет она, а он ей должен помогать.

Лорд Икенхем тихо свистнул. Он понял, что это правда. В конце концов, трудящийся достоин пропитания, а значит — кто-то осыплет Лаванду золотом, и она откроет свое бюро. Это ясно, это — несложно, только при чем тут преподобный Катберт? Они, в сущности, незнакомы…

— При чем тут Билл?

— Она его подловила. Сказать вам все как есть?

— Конечно.

Заметив для начала, что таких особ лучше бы варить в кипящем масле, Майра начала свой рассказ:

— Билл пошел гулять, а она подходит. Он говорит: «Хорошая погода», она…

— …отвечает: «Мдау».

— Нет, она отвечает: «Нам надо с вами потолковать, мистер Бейли».

— Бейли? Она его знает?

— Еще как! Она что-то делала для бедных там, у них, и сразу его узнала. У него такое лицо…

Согласившись с тем, что забыть Билла трудно, лорд Икенхем опечалился. Он-то думал, что перед ним — девичья прихоть, а тут такая беда! Если Билл не согласится, Лаванда все скажет леди Констанс и та примет меры. Несчастный пастырь будет извергнут из рая, как Люцифер, денница, сын зари.

— А потом?

— Сказала, чтоб украл Императрицу.

— А он что?

— Послал ее к черту.

— Странный совет для священника.

— Ну, он сказал, что лорд Эмсворт с ним очень добр, а он у лорда Эмсворта гостит, и любит его, и не обидит, и вообще, епископ бы не разрешил красть свиней.

Лорд Икенхем кивнул.

— Да, да, — сказал он. — Суровая жизнь у священников. Украдешь свинью — и все, нет тебе пути. А она?

— Сказала, чтоб он подумал, мерзав…

Лорд Икенхем поднял руку.

— Я знаю, какое слово дрожит на твоих устах, — промолвил он, — но не произноси его, удержись. Да, тут есть о чем подумать. Может, ему свернуть шатер?

— То есть уехать? А как же я?

— Это было бы разумней всего.

— Я без него умру. Вы ничего не можете придумать?

— Нам надо выиграть время.

— Как? Эта…

— Pardon!

— …особа просила ответить завтра.

— Завтра? Что ж, пускай он соглашается и попросит два дня на подготовку.

— Всего два дня!

— За эти два дня я напрягу все свои силы. Редкая проблема устоит против них.

— А если устоит?

— Тогда, — признал лорд Икенхем, — положение будет нелегкое.

Глава VI

1

Среди других немаловажных замечаний, которых слишком много, чтобы их привести, поэт Драйден[45] (1631–1700) сказал, что у большого — малая причина; и все здравомыслящие люди с ним согласятся.

Если бы к лорду Эмсворту не залетела муха и не стала бы жужжать над его носом, он вряд ли проснулся бы в четверть пятого; а если бы он не проснулся или снова уснул, он бы не лежал, размышляя о юных христианах, и не вспомнил бы совета, который дал ему лорд Икенхем. Память часто подводила его, но не на этот раз.

Пробраться к озеру, сказал лорд Икенхем, подрезать веревки. Чем больше думал об этом хозяин замка, тем больше соглашался с тем, что другого пути нет. Такие люди, как пятый граф, говорил себе граф девятый, такие осторожные, консервативные люди, не решают сгоряча, они сперва обдумывают, а когда уж дают совет, можно не сомневаться в его надежности.

Утро было самое что ни на есть раннее, а в библиотеке лежал один из тех перочинных ножей, которыми закалывают баронетов в соответствующих романах. Нож был острый, граф им порезался два дня назад. Словом, все складывалось прекрасно — если бы не мысли о Констанс.

«Если она узнает…» — подумал он и содрогнулся. Тут подоспел голос, зашептавший на ухо: «Не узнает», и бедный лорд, напротив, встрепенулся. Пыл, вдохновлявший его крестоносных предков при Акре или Дамиетте[46], поднял его с постели и побудил одеться, если слово это применимо к такому свитеру и таким брюкам. У дверей библиотеки лорд Эмсворт ничем не отличался от тех, кто сокрушал нечестивых.

Когда он уже размахивал ножом, как Артур — Эскалибуром, странная пустота в желудке подсказала ему, что он не завтракал. Несмотря на рассеянность, он догадался, что тут поможет кухня. Теперь он редко там бывал, но в детстве вечно бегал туда, за пирогом, и оттуда, от кухарки. Легко отыскав дорогу, он открыл знакомую дверь, зная, что при всех своих особенностях воду вскипятить сумеет, — и неприятно удивился, ибо в кухне был Джордж.

— Дед! — сказал Джордж не совсем отчетливо, так как жевал.

— Джордж! — сказал лорд Эмсворт, тоже не слишком отчетливо, но по другим причинам. — Как ты рано встал!

Джордж сообщил, что любит вставать рано, можно два раза позавтракать, и спросил, почему встал в этот час его дедушка.

— Я… э… а… — ответил тот. — Бессонница.

— Яичницу зажарить?

— Спасибо, нет. Пойду пройдусь. Воздух очень хороший. До свиданья, Джордж.

— Пока, дед.

— Пройдусь, — повторил лорд Эмсворт и ушел в большой растерянности.

2

Сага о подрезанных веревках достигла замка незадолго до завтрака, когда юный христианин, изможденный дурной ночью, пришел к заднему крыльцу и спросил Биджа. Ему он все и поведал. Бидж велел одному из своих подчиненных отыскать для страдальцев новые веревки и сообщил все леди Констанс, та — герцогу, тот — племяннику, а уж тот — лорду Икенхему, который сказал: «Ай-яй-яй, подумать только!»

— Международная банда, не иначе, — прибавил он, на что Арчи ответил, что злоумышленник, несомненно, не любит юных христиан, и лорд Икенхем с этим согласился.

Вообще-то в такой час он должен был идти к гамаку, но пошел к Эмсворту, чтобы его поздравить. Он знал, что победитель сидит в библиотеке, читая трактаты о свиньях, как всегда после завтрака.

В библиотеке лорд Эмсворт сидел, но не читал, а глядел куда-то. Нельзя сказать, что его терзали угрызения; он чувствовал примерно то, что чувствует чикагский бизнесмен старой школы, удачно взорвавший соперника. Вроде бы все в порядке, а все-таки страшновато.

— А, Икенхем… — сказал он. — Доброе утро.

— Для вас, дорогой мой Эмсворт, прекрасное. Только что слышал новости.

— Да?..

— Замок звенит вашей славой.

— Да?..

— Ну, ну, — укоризненно сказал лорд Икенхем, — со мной не стесняйтесь. Вы обрушили меч Гидеона[47] на этих подлецов. Как тут не гордиться!

Лорд Эмсворт не столько гордился, сколько трепетал, глядя сквозь пенсне на стену, словно хотел разглядеть, где же у нее уши.

— Пожалуйста, Икенхем, не говорите так громко!

— Хорошо, буду шептать.

— Да, прошу вас.

Лорд Икенхем сел и понизил голос:

— Ну, рассказывайте.

— А… э…

— Понимаю. Вы — человек действия. Молчаливый. Как Билл Бейли.

— Билл Бейли?

— Один мой знакомый.

— Была такая песенка, правда? «Вернись домой, Билл Бейли». Я ее когда-то пел.

— Жаль, что не слышал вас. Но теперь расскажите лучше о своем подвиге.

— Я очень боялся.

— Чепуха. Вы себя не знаете.

— Боялся, Икенхем. Я думал, что скажет Констанс.

— Она не узнает.

— Вы уверены?

— Как ей узнать?

— Она все узнаёт.

— Но не это. Мы с вами породили одну из великих тайн истории, вроде Железной Маски[48] или «Марии-Целесты»[49].

— Вы ее видели?

— Кого?

— Констанс.

— Мельком.

— Она… э… расстроена?

— Скажем, в ярости.

— Этого я и боялся.

— Совершенно зря. Ваше имя и не всплывало. Подозрения пали на мальчика, который чистит ножи. Вы с ним знакомы?

— Нет, мы не встречались.

— Зовут его Перси. Видимо, достойная личность. В очень плохих отношениях с этими христианами. Чутко ощущая социальные различия, он смотрел свысока на тех, кто не живет в замке, и это их обижало. Заподозрили его сразу, но он стоял насмерть, пришлось отпустить. Улик совершенно нет.

— Это хорошо.

— Да, конечно.

— Но вот Констанс…

— Не боитесь же вы ее!

— Боюсь. Вы не представляете, какая она въедливая. Помню, я проглотил запонку и прикрепил манишку такой медной штукой для бумаг. Что было!..

— Понимаю. Но сейчас вам бояться нечего. Как ей вас заподозрить?

— Она знает, что я не люблю этих мальчиков. Они сбили с меня цилиндр, а главное — дразнили Императрицу. Догадается…

— Исключено, — заверил его лорд Икенхем. — Вы — вне опасности. А если что, берите пример с Перси, стойте насмерть. Доказательств нет. Ну, мне пора. Меня ждет гамак.

Оставшись один, лорд Эмсворт, утешенный этими словами, все же не мог приняться за книгу о свинье и глядел куда-то, когда раздался стук в дверь и он задрожал.

— Войдите, — пролепетал он, хотя разум подсказывал, что это не Констанс, та не стучится.

Это была Лаванда, заметно приосанившаяся, ибо вечером герцог вручил ей чек и она собиралась в Лондон, развлечься. Нельзя сказать, что она скакала, как холмы, но была к этому ближе, чем обычно. Подходя к библиотеке, она напевала какую-то авангардистскую музыку, размышляя при этом о машинописном бюро.

Все шло у нее прекрасно. Она могла назвать с ходу десяток поэтов и эссеистов, которые вечно что-то пишут. Назначить поначалу не очень высокую цену, и все эти Обри, Лайонелы и Люцианы ринутся к ней, а там разнесется слава, и пойдут клиенты попроще. Она знала, что каждый приличный мужчина, не говоря уж о женщине, пишет роман, а значит — ему нужны как минимум три экземпляра.

По этим причинам она почти весело обратилась к хозяину.

— Простите, лорд Эмсворт, — сказала она, — леди Констанс отпустила меня до завтра в Лондон. Вам ничего не привезти?

Узнав, что привезти ничего не нужно, она ушла, а он остался наедине со своими мыслями. Им он и предавался, когда снова услышал стук в дверь. На сей раз это был новый гость, друг Икенхема из Бразилии.

— Можно с вами поговорить? — спросил он.

3

Допросив и отпустив Лаванду, леди Констанс ушла к себе, просмотреть утреннюю почту. Одно письмо было из Нью-Йорка, от Джеймса Скунмейкера, и она читала его с обычным удовольствием, когда дверь распахнулась. Не успела она проговорить: «Кларенс!», ставя его на место, как увидела его лицо, и уже говорить не могла.

Он был сиреневый, а глаза, в обычных случаях — кроткие, дико сверкали сквозь пенсне. Такие приступы случались раза по два в год и усмиряли даже ее, ибо безответный брат, которому достаточно сказать: «Кларенс!», превращался в ураган канзасского типа. Ярость угнетенных страшна; вспомним Французскую революцию.

— Где эта гадина? — крикнул он, словно никогда не сворачивался в шарик под взглядом секретарши. — Ты ее видела? Ищу, ищу!..

— Я отпустила ее в Лондон, — едва ли не кротко ответила леди Констанс.

— А, да! — воскликнул лорд Эмсворт, который это забыл. — Да, да, да, она говорила.

— Зачем она тебе?

Подутихший было граф разъярился снова. Пенсне плясало на кончике шнурка, как всегда в такие минуты.

— Я ее выгоню!

— Что?

— Да, да, да, да. Этого Бурбона я выгнал.

Нельзя сказать, что леди Констанс заблеяла, но примерно такой звук издает воспитанная овца, если ее напугать во время еды. Она не так уж любила Джорджа Сирила — зато знала, как его ценит Кларенс, и поверить не могла, что тот добровольно расстался с ним, как не могла бы поверить, что она сама добровольно расстанется с Биджем. Слова герцога всплыли в ее памяти; да, он сошел с ума.

— Что ты говоришь! — вскричала она, а лорд Эмсворт, изловивший пенсне, помахал им перед ней, как ретиарий — сетью.

— То, — отвечал он, надевая пенсне и сверкая сквозь него глазами. — Я его уволил и пригрозил застрелить, если он не уйдет.

— Что ты говоришь!

— Опять?!

— Нет, нет, прости. Я просто удивилась.

— Ничего удивительного. Они с этой Лавандой хотели украсть Императрицу.

— Что…

— Ты глухая? Хотели украсть Императрицу.

— Что…

— Если ты еще раз скажешь: «Что ты говоришь», — сурово заметил лорд Эмсворт, — пеняй на себя. По-видимому, ты мне не веришь.

— Как же мне поверить? У мисс Бриггз самые лучшие рекомендации. Она окончила Лондонский экономический колледж.

— Значит, там учат красть свиней.

— Что ты…

— Констанс, я тебя предупреждал!

— Прости! Я хотела сказать, что ты ошибся.

— Как бы не так! Мне все рассказал Мериуэзер, друг Икенхема. Кому-то понадобилась Императрица, и он подкупил твою Лаванду. Парслоу — во Франции, значит — не он. Хотя мог написать…

Леди Констанс сжала виски.

— Мериуэзер?

— Ну, ты его знаешь. Такой, вроде гориллы.

— Кто ему сказал?

— Она.

— Она?

— Да, да, да. Набирала сообщников. Так и сказала: крадите, а то разоблачу. Представляешь, как он расстроился!

Леди Констанс, отпустившая было виски, сжала их снова.

— Разоблачит? — хрипло прошептала она. — В каком смысле?

— То есть как — в каком? Ах, в каком? Да, я не сказал! Он не Мериуэзер. Забыл, кто он. Не в том дело. Эта Лаванда узнала, что он — не он, и стала ему грозить.

— Ты хочешь сказать, что он приехал к нам под чужим именем?

Что это такое, она знала. В последнее время замок просто кишел самозванцами, среди которых не так давно выделялись лорд Икенхем и его племянник. Хозяйка устает, когда каждый второй гость называет себя чужим именем, и леди Констанс иногда казалось, что в Бландингском замке самозванцы просто водятся, как мыши.

— Кто же он такой? — спросила она.

— Не помню, — сказал лорд Эмсворт. — Он говорил, а я забыл. Какой-то священник.

Леди Констанс поднялась и воззрилась на него, словно он не старший брат, а фамильный призрак, который появляется в замке, если верить слухам, когда кто-нибудь в их семье приближается к смертному часу. С той поры, как она узнала о прискорбном увлечении Майры, ей претили упоминания о священниках.

— Что ты сказал?

— Когда?

— Он священник?

— Кто?

— Мериуэзер.

— Ах, да, да, да! — приветливо (или «с идиотским восторгом», как сказали бы некоторые) отозвался лорд Эмсворт, чья ярость уже улеглась. — Священник. Не похож, конечно. Потому он и не хочет красть. Им нельзя. Ты подумай, его могут выгнать, а он меня предупреждает! Не могу, говорит, совесть. Прекрасный человек. А как понимает свиней! Странно, а? Я думал, в Бразилии их нет. Да, вспомнил. Его фамилия Бейли. Это очень трудно, у него две фамилии, своя и чужая. Чужая — Мериуэзер, а своя вот Бейли.

Леди Констанс беззвучно закричала. Надо было знать, горько сокрушалась она, что лорд Икенхем не привезет к ним друга без задней и гнусной мысли. Но что он дойдет до такой низости, она предположить не могла. Вот почему Майра с недавних пор совсем другая! Что ж (тут губы гордой хозяйки грозно поджались), скоро замок лишится пятого графа и его клерикального друга.

— Бейли, — повторил лорд Эмсворт, — преподобный Катберт Бейли. Я сказал Икенхему, что была такая песня, мы ее в детстве пели. Понять не могу, почему его называли Мериуэзером! Глупо, а? Если ты Бейли, при чем тут Мериуэзер? Чепуха какая-то.

— Кларенс!

— А песня хорошая, — продолжал он. — Мелодичная. Слова я забыл, да я их и не знал, а припев такой: «Вернись домой, Билл Бейли, а-а-а-а-а-а!» Как там дальше? Вроде бы: «Я жду тебя». На три такта: «Те-е-бя».

— Кларенс!

— А?

— Сходи за лордом Икенхемом.

— Каким лордом?

— Икенхемом.

— А, Икенхемом! Да, да, да, с превеликим удовольствием. После завтрака он лежит в гамаке.

— Попроси его, если ему не трудно, встать и зайти ко мне, — сказала леди Констанс, опускаясь в кресло, где и дышала через ноздри в полном спокойствии. Губы ее сжались, взор был тверд, и даже отважный Икенхем понял бы, что она вот-вот скажет: «Вышвырните этих людей из замка, если возможно — на что-нибудь острое».

Глава VII

1

Завершив завтрак, герцог вышел на террасу, чтобы выкурить в шезлонге первую сигару и почитать «Таймс», но не успел он выпустить дым и развернуть газету, как покой его потревожил высокий голос. Судя по визгу над ухом, его настиг юный Джордж, снова не предупредив о приближении.

Чтобы ударить Джорджа, пришлось бы встать, но взглянуть можно было и из кресла.

— Пошел вон! — сказал герцог.

— Хотите меня прогнать? — уточнил внук хозяина. — А я вам расскажу про палатку.

— Какую еще палатку?

— Ну, ту, что ночью подрезали.

— А, эту?

— Да, только ее подрезали утром. Как вы думаете, кто?

Герцог раздраженно заерзал, сокрушаясь о том, что доброта снова привела его в Бландингский замок. Старая история… Вспомнишь, как скучно живут Эмсворт или там Конни, пожертвуешь собой, и пожалуйста — прыгают в воду, грабят, визжат над ухом, ад какой-то.

— То есть как, что я думаю? По-твоему, у занятого человека есть на это время? Пошел, пошел, дай газету почитать!

Подобно многим своим сверстникам, Джордж обладал настырностью слепня. Он присел на каменные плиты, сбоку от шезлонга. Моллюски на скалах могли бы поучиться у него технике.

— Газету! — презрительно крякнул он. — Вы лучше меня послушайте.

Герцог невольно заинтересовался.

— А ты все знаешь? — не без иронии спросил он.

— Ну как же! — отвечал Джордж. — Подрезал веревки масон, левша, жует табак, долго жил на Востоке.

— Что-что? — удивился герцог.

— Это я так, для красоты. Дед их подрезал.

— Какой дед?

— Мой.

Герцог лишился речи. Как мы помним, он был невысокого мнения об умственном уровне лорда Эмсворта, но это переходило все границы. Однако, подумав, он понял, что тут что-то есть. В конце концов, от свиньи до веревок — один шаг.

— Почему ты так думаешь? — спросил он.

Джордж охотно ответил бы: «У меня есть свой метод», но остерегся.

— Рассказать с начала? — проверил он.

— Да, да, — отвечал герцог, и прибавил бы: «Я обратился в слух», если бы знал такие выражения. Ему бы хотелось, чтобы мальчик не так верещал, но что поделаешь…

Джордж собрался с мыслями.

— Сижу я на кухне в пять часов…

— Что ты там делал?

— Так, смотрел, — осторожно ответил Джордж, знавший, что не все одобряют двойные завтраки, а герцог может сказать лишнее леди Констанс, главе этой школы. — Просто зашел и сижу.

— Да?

— Тут входит дед с ножом.

— С ножом?

— Вот таким! И сверкает глазами. Я думаю: «Ого!»

— Что?

— Ого.

— Почему?

— А что такого? И вы бы подумали.

Герцог прикинул и решил, что это вполне возможно.

— Я бы удивился, — сказал он.

— Вот и я удивился. И подумал: «Ого».

— Вслух?

— Ну, прямо! Кто это думает вслух? В общем, подумал, а потом пошел за ним.

— Почему?

— У меня свой метод, — с удовольствием ответил Джордж. — Хотел посмотреть, что он замышляет.

— Ага, ага. А он?

— Пошел к озеру. Крадусь за ним, он идет, доходит до палатки — и давай резать!

Герцог грозно запыхтел в усы.

— Если ты будешь шутить… — начал он.

— Какие шутки! Сам видел. Он-то меня не видел, я спрятался за куст. Вы читали «Собаку Баскервилей»?

Герцогу показалось, что идиотизм передался по наследству, через лорда Бошема, который приходился лорду Эмсворту сыном и был одним из самых глупых людей в Англии. Собак не читают. Но тут он подумал, что речь могла идти о книге, и спросил, верна ли его догадка.

— Ну, где Холмс и Ватсон сидят в болоте, — пояснил Джордж. — Вот так и я, только тумана не было.

— Значит, ты все видел?

— Невооруженным глазом.

— А он резал?

— Невооруженным ножом.

Герцог задумался. Как многие мыслители, он скорбел о том, что в этом мире нет совершенства. При его широких взглядах, он не презирал шантажа. Казалось бы, пойди скажи Эмсворту, и все! Отдаст любую свинью. Но нет. Ссылаться он может только на юного Джорджа. Если Эмсворт упрется, кто поверит рыжему кретину, который то и дело врет?

Под гнетом таких мыслей герцог едва слышал мерзкий дискант, верещавший теперь о каких-то съемках. Кино он не любил.

— Какое мне дело до идиотских актеров? — спросил он.

— Это не актеры, — ответил Джордж, — это дед.

— Как?

— Да я ж говорю, что снял его камерой!

Герцог дернулся, словно и впрямь был моржом, а его пронзил гарпун.

— Когда он резал веревки? — еле выговорил он.

— То-то и оно. Пленка — там, у меня. Съезжу сегодня в Маркет-Бландинг проявить.

Герцог трепетал, онемев от эмоций.

— Ни в коем случае! — наконец выговорил он. — И никому не говори!

— Да я только вам. Я думал, вам понравится.

— Что тут может нравиться? Это очень серьезно. А вдруг этот фотограф узнал бы твоего деда?

— Ух, и верно! Думаете, протрепется?

— Конечно. Имя вашего рода будет…

— Опозорено?

— Да. Все решат, что твой дед не в себе.

— Так он и впрямь не в себе!

— Не настолько. Что там, его посадят в сумасшедший дом.

— Кто?

— Врачи.

— Ну?

— Без всяких сомнений.

— Ой!

Джордж видел теперь, почему это очень серьезно. Деда он любил и ни за что не хотел, чтобы того обижали. Вынув из кармана жвачку, он принялся думать. Герцог подвел итоги:

— Ты меня понял?

Джордж кивнул:

— Усек, шеф.

— Не говори идиотских слов. Пленку неси ко мне, я ее сохраню. В конце концов, ты еще ребенок.

— О’кей, хозяин.

— Какой я тебе хозяин? — возмутился герцог.

2

Расставшись с лордом Эмсвортом и опускаясь в гамак, лорд Икенхем улыбался, радуясь тому, что он опять успокоил и утешил человека. Погрузившись в приятные размышления, он услышал свое имя и снова увидел лорда Эмсворта, поникшего, словно лилия. Девятый граф вообще походил на клонящийся цветок; и те, кто хотел сказать о нем что-нибудь хорошее, говорили, что у него — профессорская сутулость. Лорд Икенхем и не ждал, что его друг докажет принадлежность к позвоночным, но даже его испугал такой горестный взгляд.

— Господи, Эмсворт! — воскликнул он. — Что случилось?

Некоторое время казалось, что девятый граф только и может, что изображать глухонемого, которого разбил паралич. Однако в конце концов он сказал:

— Я видел Данстабла.

Лорд Икенхем ничего не понял. Лично он предпочитал герцога не видеть, но как-то выдерживал встречи с ним и ждал того же от других.

— Что поделаешь, он тут гостит, — откликнулся пятый граф. — Поневоле натолкнешься. Может быть, он вас чем-нибудь расстроил?

Взор лорда Эмсворта стал таким, словно вопрос этот коснулся обнаженного нерва. Он издал тот самый звук, какой издавала любимая собака лорда Икенхема, когда собиралась извергнуть все, что съела за день.

— Он хочет забрать Императрицу!

— Кто бы не захотел?

— А я должен отдать!

— Что?!

— Если я не отдам, он скажет Констанс про веревки.

Лорд Икенхем едва не потерял терпение. Казалось бы, он ясно объяснил, как себя вести!

— Дорогой мой, разве вы забыли, что я сказал в библиотеке? Стойте насмерть.

— У него доказательства.

— Какие?

— А? Ну, такие. Мой внук Джордж все это снял и отдал ему пленку. Это я подарил Джорджу камеру, на день рождения! — вскричал он так горестно, словно жалел, что по глупости завел сына, который может завести другого сына, своего. В мире слишком много внуков, думал он, ковыляя прочь, и слишком много фотокамер.

Лорд Икенхем вернулся в гамак. До сих пор он успешно вносил сладость и свет, но что былые триумфы? Человеку, который рад служить, важно настоящее; и пятый граф занялся горестями девятого.

Как их рассеять, он не знал. Когда так боишься сестры, выхода нет, видимо — надо сдаться герцогу. В жизни гораздо чаще, чем в кино, плохой человек побеждает хорошего. Данстабл ничуть не похож на зеленеющее дерево, но, по всей вероятности, расцветет именно он.

Так думал лорд Икенхем, закрыв для ясности глаза, когда к гамаку приблизилась величавая фигура.

Догадавшись со свойственным ей умом, что брат ее Кларенс забудет позвать к ней провинившегося гостя, леди Констанс послала дворецкого. Тот кашлянул; гость открыл глаза.

— Простите за беспокойство, милорд.

— Ничего, Бидж, ничего, — сердечно сказал лорд Икенхем, всегда готовый поболтать со столпом Бландинга. — Вам что-нибудь нужно?

— Не мне, милорд. Миледи.

— А что с ней такое?

— Она бы хотела вас видеть.

Лорд Икенхем удивился. Хозяйка замка еще ни разу его не звала. К чему бы это? Он не считал себя ясновидцем, но дурное предчувствие подняло свою неприглядную голову.

— Зачем? — спросил он.

Дворецкие не выдают своих чувств, и Бидж не выдал, как жалко ему человека, идущего в львиный ров.

— Мне кажется, милорд, ее светлость хочет потолковать о мистере Мериуэзере. Дело в том, что на самом деле он преподобный Катберт Бейли.

Однажды, в ковбойские дни, темпераментный мул лягнул будущего графа в живот. Примерно это ощутил граф теперь; но тоже ничего не выдал.

— Вон как! — задумчиво сказал он. — Значит, ей все известно.

— Да, милорд.

— Откуда же это известно вам?

— Я проходил мимо дверей, а их забыли прикрыть.

— И вы остановились?

— Чтобы завязать шнурок, — с достоинством уточнил Бидж.

— Ага, ага. Что же говорил наш хозяин?

— Он сообщал миледи, что мисс Бриггз, разоблачив мистера Мериуэзера, пыталась вовлечь его в кражу, а мистер Мериуэзер отказался из-за угрызений. По ходу дела обнаружилось, что мистер Мериуэзер — не мистер Мериуэзер, а мистер Бейли.

Лорд Икенхем вздохнул. В принципе ему нравилась честность, но не для заговорщика. Плести заговор хорошо с человеком, который утратил совесть лет в шесть и не узнает угрызения, если вы поднесете его на блюде.

— Да, — сказал он. — Как же приняла это леди Констанс?

— Несколько разволновалась, милорд.

— Представляю. И хочет поговорить со мной?

— Да, милорд.

— Чтобы рассмотреть это с разных сторон.

— Вот именно, милорд.

— Ну что ж, — сказал лорд Икенхем, вставая, — могу уделить ей пять минут.

3

Пока Бидж дошел до гамака, а лорд Икенхем — до будуара, прошло минут десять, и с каждой из этих минут гнев леди Констанс восходил на новую ступень. Когда гость вступил в комнату, она как раз думала, что неплохо бы освежевать его тупым ножом. Когда же он еще и улыбнулся, ей показалось, что улыбка эта прошла сквозь ее нервы, как раскаленная пуля — сквозь масло.

— Бидж передал мне, леди Констанс, что вы хотели меня видеть, — сказал лорд Икенхем, улыбаясь все сердечнее.

Нет, подумала леди, тупой нож — это мало, тут подошло бы что-то вроде разладившейся пилы.

— Садитесь, — холодно сказала она.

— Спасибо, — сказал он и сел. — О! — прибавил он, увидев фотографию. — Да это Джимми Скунмейкер! Недавно снимался?

— Да.

— Постарел. Идут годы, идут. Я и сам старею, но не вижу. Прекрасный человек. Вы знаете, что он сам воспитал нашу Майру? Жена умерла, а он… Ну и я, конечно. Мы ее купали. Намылишь ей спинку… как будто угря массируешь. Давно это было! Помню…

— Лорд Икенхем! — сказала леди Констанс голосом Снежной Королевы. — Я позвала вас не для того, чтобы слушать воспоминания. Вы покинете замок немедленно. — И добавила сквозь зубы: — С мистером Бейли.

Что-то получилось не так. Она надеялась, что при этих словах он просто сгорит со стыда, но ничуть не бывало. Он рассматривал другую фотографию, ее покойного мужа.

— Лорд Икенхем! — снова сказала она, не давая ему начать расспросы.

Он обернулся к ней.

— Ах, простите! Отвлекся. Милые, старые дни… Вы хотите покинуть замок, я не ослышался?

— Это вы его покинете.

Лорд Икенхем удивился.

— Вроде бы я не собирался. Вы уверены, что именно я?

— Вместе с мистером Бейли. Как вы смели его привезти?

Лорд Икенхем задумчиво погладил усы.

— Понимаю, понимаю… Да, в социальном смысле я допустил оплошность. Но посудите сами, стремился я к добру. Два юных сердца, разлученных в мае… не совсем в мае, но не в том суть. Джимми бы меня понял. Он хочет счастья своей дочери.

— Я тоже хочу ей счастья и не разрешу выйти замуж за нищего. Незачем это обсуждать. Хороший поезд…

— Что вы скажете, когда Билл станет епископом?

— …отходит в два пятнадцать. Доброго пути, лорд Икенхем. Я вас не задерживаю.

Другой человек заподозрил бы здесь намек, другой — но не этот.

— Согласен, — сказал лорд Икенхем, — поезд хороший. Однако нам с Биллом он не очень удобен.

— Чем?

— Сейчас объясню. Вы присмотрелись к Биллу Бейли? Он сложный человек. Мухи не обидит — во всяком случае, я не видел, чтобы он обижал мух, и тем не менее…

— Меня не интересует…

— …если его довести, он готов на все. Вы скажете, что священник не станет показывать эти фотографии, и будете правы, но даже священника можно довести до исступления. Как бы ни был хорош поезд два пятнадцать, Билл почувствует, чего доброго, что его выгоняют.

— Лорд Икенхем!

— Да?

— О чем вы говорите?

— Как, я не объяснил? Прошу прощенья. Речь идет о фотографиях. Если Билл впадет в отчаяние, он может их обнародовать. Да, жестоко… да, недостойно священника, но что поделаешь!

Леди Констанс приложила руку к пылающему лбу. Даже с Кларенсом ей не бывало так плохо.

— Какие фотографии?

— Он сфотографировал Биджа, когда тот резал веревки. Как глупо, я же вам не рассказал! Так вот, Билл проснулся очень рано, вероятно — из-за любви, и решил пройтись. Увидел в холле камеру Джорджа, прихватил, идет — и видит, что Бидж, у самого озера, режет эти веревки. Ну, он его снял, получилось неплохо. Разрешите, я закурю? — И лорд Икенхем вынул портсигар.

Леди Констанс молчала, обратившись в соляной столп. Казалось бы, живя в Бландингском замке, ко всему привыкнешь — но нет. Она была потрясена.

Бидж! Бидж, беспорочно прослуживший восемнадцать лет кряду! Все потемнело перед ней, даже лорд Икенхем, истинный Отелло, зажигавший черную сигарету тускло-коричневой спичкой.

— Конечно, — продолжал представитель негритянской расы, — тут угадывается замысел. Лорд Эмсворт день за днем призывал к священной войне против этих христиан, рассказывая о том, что он от них претерпел. Нетрудно понять, как действовали его слова на верного Биджа. Вероятно, вы заметили сходство с историей Генриха II и святого Фомы Бекета[50]. Король твердил: «Неужели никто не избавит меня от мятежного прелата?», пока рыцари не пошли и не избавили. То же самое и здесь. Бидж, очень серьезно воспринимающий свое служение, хотел показать юным злодеям, что рано или поздно отмщение настигнет тех, кто сбивает булочкой цилиндры.

Лорд Икенхем закашлялся, неправильно вдохнув дым, а леди Констанс все так же походила на статую самой себя, заказанную поклонниками и друзьями.

— Видите, как все сложно? — продолжал рассказчик. — Мы не знаем, посылал ли Эмсворт Биджа, велел ли он ему вершить правосудие, но если фотографии станут известны, Бидж, не в силах вынести позора, от вас уйдет. Если же Эмсворт виновен и в этом признается, здешнее общество будет смотреть на него, скажем так, искоса. Может случиться даже, что его не примут на следующую сельскохозяйственную выставку. Словом, леди Констанс, лично я готов уехать в два пятнадцать, хотя мне у вас нравится, но Билла Бейли я бы не гнал. С течением времени его могучая личность покорит вас. Я бы посоветовал подумать еще. — И, приветливо улыбнувшись, лорд Икенхем вышел.

Леди Констанс не двигалась долго; но вдруг очнулась. Она протянула руку к секретеру, в котором хранились бумага, конверты и телеграфные бланки, вынула бланк, взяла перо и написала:

«Джеймсу Скунмейкеру, 1000 Парк-авеню, Нью-Йорк».

Тут она подумала и прибавила: «Приезжайте немедленно…»

4

Человеку доброй воли неприятно позорить невинного слугу, пусть из лучших побуждений, и, сделав это, он хочет немедленно загладить зло.

Покинув леди Констанс, лорд Икенхем направился к Биджу, вручил ему пять фунтов, а потом спросил, не видел ли он преподобного Катберта Бейли. Достойно поклонившись, Бидж ответил, что не так давно упомянутый священнослужитель шел к розарию вместе с мисс Скунмейкер.

Пошел туда и лорд Икенхем. Зная человеческую природу, он полагал, что среди роз влюбленный забывает о времени. Вероятно, думал он, они грустят перед разлукой, а значит — надо поскорей их утешить.

Выйдя на воздух, он узнал, что ошибся, — Майра была не в розарии, а на усыпанной гравием дорожке, и не с Биллом, а с Арчи Гилпином. Собственно, Арчи уже уходил, оставив Майру в большой печали. Лорда Икенхема это не смутило; он понимал, что сейчас она запляшет от радости.

— Майра! — сказал он.

— А, дядя Фред! — откликнулась она.

— У тебя печальный вид.

— Какой же еще?

— Сейчас будет другой. Где Билл?

Она пожала плечами.

— Где-нибудь. Я его оставила в саду.

Лорд Икенхем поднял брови.

— Оставила? Надеюсь, это не размолвка?

— Называйте, как хотите, — сказала Майра, пытаясь прихлопнуть насекомое, которое холодно взглянуло на нее и полетело дальше. — Я с ним рассталась навсегда.

— Рассталась?

— Да.

— Почему?

— Потому что он меня не любит.

— С чего ты взяла?

— Вот с чего! — пылко воскликнула Майра. — Он пошел к лорду Эмсворту и все сказал, хотя знал, что тот скажет леди Констанс. Зачем же он так сделал? Вот зачем: чтоб от меня избавиться. Я думаю, у него есть девица в Боттлтон-Ист.

— Майра, — заметил лорд Икенхем, — сходи-ка ты к психиатру.

— Да?

— Да. Не пожалеешь. Если бы все девицы из Боттлтон-Ист сплясали перед ним танец семи покрывал, он бы не шелохнулся. Он пошел к лорду Эмсворту из-за совести. Разве мог он позволить, чтобы у такого человека забрали свинью? Чем расставаться навсегда, ты бы лучше преклонилась перед его стойкостью. Я всегда старался быть учтивым со слабым полом, но сейчас скажу, что ты ведешь себя как последняя дура.

Майра, глядевшая на жука так, словно хотела попробовать снова, подняла голову.

— Правда?

— Еще бы! Билл Бейли — истинный рыцарь.

Майра глубоко вздохнула.

— Последняя дура, это точно, — сказала она. — Дядя Фред, я сделала ужасную глупость.

— Вот именно.

— Нет, не с Биллом. Это бы я мигом исправила. Я сказала Арчи, что выйду за него замуж.

— Ничего страшного. Почему не поделиться с другом? Пришлет свадебный подарок.

— Ах ты, господи! Не за Билла, за Арчи.

— То есть как?

— Вот так.

— Ну, знаешь! Зачем?

— Со злости. Про меня еще в школе писали: «Слишком импульсивна». О, дядя Фред!

— Ш-ш-ш!..

— Дядя Фред!

— Ты не кричи, ты поплачь. Очень полезно.

— Что мне делать?

— Откажи ему, что ж еще!

— Не могу.

— Чепуха. Легче легкого. Гуляешь с ним при лунном свете. Он говорит, как хорошо вам будет вместе. Ты откликаешься: «Ах, забыла! Все кончено!» Он говорит: «Как?!», ты — «Вот так», и он уезжает в Африку.

— А я — в Нью-Йорк.

— Почему?

— Потому что меня отошлют, если услышат, что я отказала племяннику герцога.

— Разве Джимми такой строгий отец?

— Будет строгий. Он очень любит английских лордов.

— Естественно. Мы — соль земли.

— А Билл поехать не сможет, у него нет денег.

— Да, тут надо подумать. Предоставь это мне.

— Ничего вы не придумаете!

— Не суди сгоряча. Как я недавно говорил одному моему другу, именно такие ситуации будят во мне все лучшее. А лучшее из того, что есть во Фредерике Алтамонте Корнуоллисе Твистлтоне, пятом графе старого доброго Икенхема, — это тебе не кот начхал.

Глава VIII

1

Если вы пойдете по Флит-стрит и свернете в один из переулков, ведущих к реке, вы увидите большое здание, которое напомнит вам и провинциальную тюрьму, и кондитерскую фабрику. Это Тилбери-Хауз, обиталище «Мамонта», или, скажем иначе, тот улей, где тысячи пчел трудятся днем и ночью, изготовляя пищу для масс. Да, бесчисленные газеты и журналы лорда Тилбери — не дары неба, как вам казалось, а изделия рук человеческих.

В здании много окон, но на первые два этажа можете не смотреть, там редакторы. Сосредоточьте взгляд на трех окнах третьего, ибо за ними — апартаменты хозяина. Если вам повезет, он выглянет, чтобы подышать.

Однако в то утро вам бы никак не повезло, поскольку лорд Тилбери недвижно сидел за столом. Перед ним громоздились письма, которые он собирался диктовать секретарше; собирался — но не диктовал. Намеревался он и заседать с дюжиной писателей; намеревался — но не заседал.

Он думал. Увидев его, всякий стал бы гадать, чем занят его могучий разум — бюджетом, кабинетом или журналом «Малыш», который так успешно формирует мысль в наших детских. И не угадал бы; он размышлял об Императрице.

Выдающимся людям всегда чего-нибудь не хватает. У лорда Тилбери были успех, власть, богатство и приятное чувство, что ты властвуешь над душами, остановившимися в своем развитии на двенадцати годах. Но у него не было Императрицы, хотя он мечтал о ней с первой же встречи. Так случалось со всеми свинофилами — придет, увидит, ахнет и ходит потом, как опоенный, словно его поцеловала во сне богиня.

Мрачные мысли прервал телефонный звонок. Лорд Тилбери поднял трубку.

— Алло! — заорал голос, который он тут же узнал, ибо из его многочисленных знакомых только герцог, начиная беседу, вопил, словно уличный торговец, рекламирующий апельсины. — Это кто, Скунс?

Лорд Тилбери нахмурился. Немного осталось людей, употреблявших прозвище, которое не нравилось ему в детстве, а сейчас — и подавно.

— Лорд Тилбери у телефона, — отчетливо выговорил он.

— Кто? — проревел герцог, глухой на правое ухо.

— Да?

— Не мычи. Ничего не пойму!

Лорд Тилбери повысил голос, почти сравнявшись с герцогом.

— Я говорю: «Да!»

— «Да»?

— Да.

— Чушь какая, — определил герцог, а лорд Тилбери еще сильнее нахмурился.

— В чем дело, Данстабл?

— Кто?

— Дело.

— Какое еще дело?

— Ты чего хочешь? — просипел лорд Тилбери, собираясь положить трубку.

— Это не я хочу, — ответил герцог, — это ты хочешь. Свинью.

— Что!

— Я ее достал.

Лорд Тилбери окаменел в кресле, словно его зачаровали местные чародеи. Молчание обидело герцога, не отличавшегося терпением.

— Ты тут? — взвыл он, а лорд Тилбери испугался за барабанную перепонку.

— Да, да, да, да, — сказал он, массируя ухо.

— А чего ты молчишь?

— Я поражен.

— Что-о?

— Поверить не могу. Ты уговорил Эмсворта?

— Мы договорились. Платить будешь?

— Конечно, конечно.

— Две тысячи?

— Да, да.

— Что?

— Я говорю: «Да, да».

— Ну, так забирай ее.

Лорд Тилбери замялся, думая о письмах. Ответить надо… И тут он понял, что возьмет секретаршу с собой. Миллисент вошла на его звонок.

— Где вы живете, мисс Ригби? — спросил он.

— На Шеферд-маркет, лорд Тилбери.

— Берите такси, упакуйте там что-нибудь и возвращайтесь сюда. Мы едем в Шропшир. Данстабл, ты здесь?

— А ты где? Чего ты молчишь?

— Говорил с секретаршей.

— Зря. Ты знаешь, сколько стоит междугородняя?

— Прости. Еду. Где мы встретимся? Я бы не хотел заходить в замок.

— В гостинице «Герб Эмсвортов». Я приду туда.

— Буду ждать.

— Что?

— Ждать.

— Что-о-о?

Лорд Тилбери заскрежетал зубами. Он устал и вспотел. Это часто случалось с собеседниками герцога.

2

Лаванда Бриггз села в поезд двенадцать тридцать, который и довез ее до Маркет-Бландинга.

День был жаркий, вагон — душный, но Лаванда ликовала. В столице удалось буквально все. Она пообедала с друзьями в «Мятом Нарциссе», который славится своей духовностью, а потом пошла на премьеру молодой труппы, предложившей публике одну из тех пьес, в которых со сцены тянет капустой, а человек в котелке оказывается Богом. Прибавьте к этому мысли о преподобном Катберте, и вы поймете, почему она решила на радостях выпить чаю в «Гербе». Говоря строго, в Маркет-Бландинге были и другие заведения — вспомним «Гуся и Гусыню», «Веселых Лодочников», «Сноп», «Клин», «Жука» или «Отдых Возницы», — но только здесь истинная леди могла получить изысканный чай с тостами и печеньем. Прочие заведения подходили скорее Джорджу Сирилу.

Кроме того, в «Гербе Эмсвортов» вам подавали чай в большом саду, сбегавшем к реке, где почти все столики стояли среди кустов или под деревьями. Тот, который выбрала Лаванда, был надежно прикрыт зеленью, предоставляя полное уединение, которое не нарушат крики: «Оставь Кэти в покое!» или «Не дразни Дженни!».

Допивая третью чашку, Лаванда услышала голос из-за кустов. Сказал он: «Два пива», но она оцепенела — шестое чувство подсказало ей, что будет интересно. Голос принадлежал герцогу, а он мог приехать на станцию только ради встречи с таинственным любителем свиней.

Тут раздался другой голос, и Лаванда оцепенела вдвойне. Слов она не разобрала — что-то насчет жары, — но не это важно. Говорил ее прежний хозяин, чьи августейшие уста слишком часто диктовали ей, чтобы она его с кем-нибудь спутала.

3

Сперва разговор интересным не был. Не желая откровенничать при официанте, лорд Тилбери заметил, что жарко, а герцог согласился. Потом герцог сказал, что в городе еще хуже, а согласился лорд Тилбери. Герцог прибавил, что плоха не столько жара, сколько влажность, и не встретил возражений. Тут появилось пиво, и герцог, вероятно, отбросил все приличия, ибо лорд Тилбери сказал:

— Однако ты и пьешь! Шел пешком?

— Нет, подвезли. Это хорошо. А то жара.

— Да, жарко.

— И влажно.

— Еще как!

— Это хуже жары.

— Да, хуже.

Они помолчали. Потом герцог хрюкнул.

— Э? — сказал лорд Тилбери.

— Что «э»? — сказал герцог. — Чего тебе, Скунс?

— Интересно, почему ты смеешься, — холодно пояснил лорд Тилбери. — И не называй меня Скунсом, могут услышать.

— И пускай.

— Так чему ты смеешься? — спросил лорд Тилбери, когда герцог хрюкнул еще раз. Он никогда его не любил, а сейчас, после трудного пути, чувствовал, что общение с ним — слишком высокая плата даже за Императрицу.

Герцог не стал бы говорить с кем попало о своих частных делах, газетчикам же вообще не доверял — ты им что-нибудь скажешь, а назавтра увидишь свой портрет, к которому так и просится подпись: «Разыскиваем…» Но сейчас он выпил пива, а всякий знает, что в пиве Г. Оуэна (это владелец «Герба») есть что-то такое, неведомое. В герцоге плескалась целая пинта волшебного снадобья, и он захотел поделиться радостью со старым другом.

— Обдурил тут одну мегеру, — сообщил он.

— Леди Констанс? — догадался лорд Тилбери.

— Да что ты! Конни еще туда-сюда. Дура, конечно, а так — вполне. Не-ет, жуткую бабу, некую Бриггз. Лаванду, — прибавил он для ясности.

— Лаванду Бриггз? — переспросил издатель. — У меня была такая секретарша.

— Жуткое имя, — заметил герцог.

— Да уж, при ее внешности. Если это она. Длинная, тощая?

— Как глист.

— В клоунских очках?

— Вроде этого.

— На голове какие-то водоросли?

— Водоросли, точно!

— По-видимому, она. Я ее выгнал.

— Что ж с ней еще делать?

— Секретарь хороший, ничего не скажу, но я ее выгнал. Смотрит как на червя. Значит, она у Эмсворта? Жаль его, жаль. Как же ты ее обдурил?

— Долго рассказывать. Хотела вытянуть полтысячи.

Лорд Тилбери сперва растерялся, потом — понял. Он был умный человек.

— Обещал жениться, а? Что ты в ней нашел! Возьмем хотя бы очки. В твоем возрасте можно быть поумней. Как говорится, седина в бороду… Скажи спасибо, ты еще дешево отделался.

Пиво Г. Оуэна действует недолго. Герцог, выпивший одну пинту, уже видел в своем собеседнике не старого друга, а особенно неприятного врага. Фыркнул он так, что Лаванда чуть не выпала из кресла. Он вообще фыркал от всей души.

— Жениться, еще чего!

— Разве дело не в этом?

— Если хочешь знать, она обещала помочь с этой свиньей. Я ей выписал чек, а потом позвонил, чтобы денег не давали.

Лорду Тилбери послышалось, что за кустами кто-то застонал, словно душа в предсмертной муке, но ему было не до этого.

— Значит, ничего не заплатишь?

— То-то и оно!

— Тогда сбавь немного.

— Да? Вот что, Скунс, — сказал герцог, глубоко оскорбленный намеками на возраст, — лучше я прибавлю. Моя цена — три тысячи.

— Что?!

— Три тысячи фунтов.

Внезапная тишина сковала сад. Птицы умолкли. Бабочки застыли на лету. Осы в клубничном варенье сидели так, словно их снимают. Онемел и лорд Тилбери. Когда же он заговорил, голос его был хриплым.

— Ты шутишь!..

— Еще чего!

— Мы же договорились.

— Ничего не знаю. Хочешь — бери, а то продам Эмсворту. Он сколько угодно даст. Ну, Скунс, решай. А я пойду погуляю.

Глава IX

1

Человек, основавший на пустом месте большое дело, обязан решать быстро, и до сих пор лорду Тилбери это давалось легко. Его умение справляться со сто одной проблемой в день вошло на Флит-стрит в поговорку.

Однако сейчас он ничего решить не мог. Ему очень хотелось завладеть Императрицей, очень не хотелось — тратить столько денег. Подписывая чек на крупную сумму, он вообще как-то слабел.

Когда он в сотый раз взвешивал все «за» и «против», на газон перед ним упала тень. У грубого столика стояло что-то вроде женщины, и, поморгав, издатель узнал свою бывшую секретаршу, которая строго глядела на него сквозь клоунские очки.

Строгость ее была по меньшей мере обоснованной. Ни одна девушка не обрадуется, услышав такое описание, особенно если вслед за ним выяснится, что вожделенные пять сотен ушли из-под рук. Лаванда не унизилась бы до беседы, предпочитая стукнуть его по голове герцогской кружкой, но деловой человек не выбирает сообщников. Какие есть, такие есть.

— Добрый день, лорд Тилбери, — холодно сказала она. — Не уделите ли мне минутку?

Владелец «Мамонта» отогнал бы всякого, но мог ли он забыть, что эта особа чуть не нагрела герцога на пять сотен? Нет, не мог; и потому к удивлению примешалось почтение. Мало того, он пригласил ее сесть, и она села, после чего, как деловой человек, взяла быка за рога.

— Я слышала ваш разговор, — сказала она. — Эти требования чудовищны. Они абсолютно абсурдны. И не думайте ему платить.

Лорд Тилбери просто таял. Он и сейчас считал, что герцог точно выбрал слова, описывая ее вид, но не всем же быть мисс Америкой! Красота, в конце концов, преходяща. Главное — сердце, а оно на месте. «Чудовищны»… «абсолютно абсурдны»… Какой слог!

С другой стороны, что-то в ее речах не сходилось.

— Но мне нужна свинья.

— Она у вас будет.

Лорд Тилбери увидел свет.

— Вы собираетесь… э…

— Мдау. Я добуду ее для вас. Распоряжения сделаны, остается их выполнить.

Лорд Тилбери мог узнать хорошую работу, и растаял окончательно. У него будет эта свинья, а главное — он, как сказал бы герцог, кое-кого обдурит.

— Если, — продолжала Лаванда, — мы договоримся о цене. Я бы попросила пятьсот фунтов.

— Когда я получу свинью?

— Нет, сейчас. Я знаю, что вы не расстаетесь с чековой книжкой.

Лорд Тилбери крякнул, но оправился. Трудно выписывать чек на пятьсот фунтов, но бывают минуты, когда выбора нет.

— Хорошо, — хрипловато ответил он.

— Спасибо, — сказала через полминуты Лаванда, опуская в сумочку чек. — Мне пора в замок. Меня хватится леди Констанс. Пойду вызову такси.

Телефон, по которому обитатели маленькой гостиницы вызывали такси (Робинсон-младший, частник), находился в баре. Направляясь туда, Лаванда чуть не столкнулась с лордом Икенхемом, выходящим оттуда.

2

Лорд Икенхем пришел в бар, ибо жара побудила его обновить знакомство с домашним пивом Г. Оуэна. Казалось бы, сиди на террасе с леди Констанс, прихлебывая чай, но он был жалостлив и не хотел огорчать ее своим присутствием. Бывают минуты у всякой женщины, когда ей не нужен даже Икенхем.

Лаванде он обрадовался. Он легко заводил дружбу, и что-то вроде дружбы между ними завелось. Конечно, он не одобрял ее действий, но причины их понимал, побуждениям — сочувствовал. Когда тебе уж очень нужны деньги, чтобы обрести свободу, бывает, что и забудешь материнские наставления. Кроме того, он знал, что ждет ее в замке, и был очень рад, что может предупредить.

— Так, так, — сказал он. — Вернулись?

— Мда-а-ау. Успела на двенадцать тридцать.

— Хорошо провели время?

— Превосходно, спасибо.

— Я вам не мешаю хлопнуть стаканчик?

— Я иду к телефону, вызвать такси.

— Так… Я бы не вызывал. Вы читали «Excelsior»?[51]

— В детстве, — с легким отвращением ответила Лаванда, не любившая Лонгфелло.

— Тогда вы помните, что сказал старик молодому человеку со знаменем, на котором красовалось это неуместное слово. «Не надо, не иди, там буря ждет». Точно то же самое скажет вам немолодой, но изумительно сохранившийся друг. Не надо, забудьте о такси. Зачем они вам? Без них как-то легче.

— Я вас не понимаю!

— Вы многого еще не поняли — например, того, что у вас пятно на носу.

— О, правда? — огорчилась она, открыла сумочку, вынула зеркальце и платок. — Теперь в порядке?

— В идеальном. Хотел бы я сказать то же самое о ваших ближайших перспективах.

— Не понимаю!

— Сейчас поймете. Вы разоблачены. Безжалостный свет полудня высветил ваши козни. Билл Бейли все открыл.

— Что?!

— Да. Вы недооценили его честность. Священники, они такие… Преподобного Катберта Бейли славит весь Боттлтон-Ист. Услышав ваше предложение, он ужаснулся и не швырнул вам в лицо кошелек только потому, что вы его не дали. Затем он пошел к лорду Эмсворту и все открыл. Потому я и советую вам не вызывать такси. Робинсон-младший довезет вас за сходную цену — а что дальше? Лорд Эмсворт, извергающий огонь. Не обманывайтесь, сейчас он — саблезубый тигр. Может откусить ногу.

Челюсть у Лаванды упала куда-то вниз, равно как и сумочка, из которой вылетели компактная пудра, носовой платок, помада, расческа, карандаш для бровей, кошелек с двумя-тремя фунтами, кошелечек с мелочью, пилюли для пищеварения, книга Камю[52] в бумажной обложке и чек лорда Тилбери. Ветерок понес этот чек через тропинку, лорд Икенхем его поймал и вручил ей, подняв брови.

— Однако тариф у вас высокий, — сказал он. — Кто такой Тилбери? Имеет он отношение к Тилбери-Хаузу?

Там, где женщина помельче сломилась бы и заплакала, Лаванда только закрыла рот и поджала губы.

— Да, имеет, — ответила она. — Это лорд Тилбери, владелец «Мамонта». Я у него служила.

— Ах, этот! Господи, что вы делаете?!

— Сейчас порву чек.

Лорд Икенхем остановил ее в непритворном ужасе.

— Дорогая моя, ни в коем случае! Он вам нужен.

— Не могу же я взять деньги.

— Можете, можете. Берите и не выпускайте. У него их слишком много, это портит людей. Помогите ему, пусть он станет лучше, глубже. Может быть, так начнется перелом. Если вам стыдно, хотя вы и не священник, считайте, что взяли у него взаймы. Отдавайте понемногу. Я бы посоветовал — пять фунтов в год, для изящества — с букетиком фиалок. Главное не это, главное — куда вам деваться? Конечно, лучше бы в Лондон, но дорога тяжелая. А, вот что! Мы возьмем такси. Я заплачу, а вы можете отдать, когда бюро наладится. Не забудьте белые фиалки.

— О, лорд Икенхем! — сказала Лаванда, благоговейно глядя на него.

— Рад служить, — отвечал граф.

3

Помахав рукой уходящему такси, лорд Икенхем направился к замку, неназойливо радуясь. Ангел-хранитель, любивший хоть где-то поставить предел, указал ему было на его ошибку, тихо шепнув, что не стоило потворствовать греховным действиям, но ответ не заставил себя ждать. Лаванде Бриггз, напомнил лорд Икенхем, деньги очень нужны, а если даме нужны деньги, ты обязан помочь ей, остальное тебя не касается.

Кроме того, заметил лорд Икенхем, не надо забывать о душе лорда Тилбери. Можем ли мы упустить такой шанс? Ангел-хранитель, весьма понятливый, если ему все толком объяснить, сказал: «Прости, не подумал». «Прости и забудь», — сказал ангел.

Жара спадала, но граф шел медленно, останавливаясь что ни шаг, чтобы осмотреть флору и фауну; и обменивался дружеским взглядом с приятным кроликом, когда услышал быстрые шаги и взволнованный оклик. Обернувшись, он увидел Арчи Гилпина, который быстро шел к нему.

Брата его, Рикки, который дополнял скудный заработок поэта, продавая луковый суп, лорд Икенхем знал давно; Арчи видел только здесь, в столовой. Это не помешало ему приветливо улыбнуться. Судя по спешке, и этот образ Божий нуждался в совете и помощи, а он, как известно, был рад служить, и не только близким друзьям.

— Тренируетесь? — осведомился граф.

Арчи остановился, отдуваясь. Он был исключительно красив. Мартышка говорил об этом тогда, на Милтон-стрит, но явно его недооценивал. Высокий, стройный, изысканный, племянник герцога походил на звезду экрана в самом лучшем стиле. Как ни печально, он не был весел, и лорд Икенхем приготовился озарить его жизнь по мере сил.

Арчи не был весел, но был растерян. Он взлохматил волосы, на вкус лорда Икенхема — длинноватые. Что поделаешь, художник! Спасибо, что без бакенбард.

— Можно с вами поговорить? — спросил Арчи, отпыхтевшись.

— Конечно, конечно!

— Если вы думаете, я не буду вам мешать.

— Я всегда думаю, но минутку уделю. Что случилось?

— Понимаете, я немножко влип, а Рикки говорил мне, что вы непременно поможете. Он говорил: «Не увидишь — не поверишь». Это про вас.

Лорд Икенхем принял такие слова с радостью. Кому не польстит почтительный восторг!

— Вероятно, он имеет в виду времена, когда я раздобыл ему деньги на этот луковый бар. Странно, но я ничего не знал про эти бары. Я жил в деревне, там их нет. Мартышка сказал мне, что они просто кишат вокруг Лейстер-сквер и Пиккадилли-серкус, продавая суп до утра тем, кто выжил после попойки. Идиллия!.. Рикки все еще преуспевает?

— О да! А можно, я скажу о себе?

— Конечно, конечно! Простите. Мы, сельские старики, легко уклоняемся от темы. Когда я заговорюсь, прерывайте меня. Значит, вы влипли. Ничего страшного, надеюсь?

Арчи Гилпин опять взлохматил волосы, словно вот-вот начнет вырывать их клочьями.

— Куда там! Страшнее некуда. Вы собирались жениться на двух девушках?

— Не припомню. Вроде бы нет. Это вообще редко бывает. Царь Соломон, да, — а кто еще?

— Я.

— Вы? Постойте, не понимаю.

Они помолчали; лорд Икенхем как будто бы считал в уме.

— Нет, — сказал он наконец. — Не понял. Вы обручены с маленькой Майрой, но получается одна. Вы не спутали?

Арчи Гилпин возвел очи горе, чего резонней было ожидать от его брата.

— Сядем куда-нибудь, — сказал он. — Это быстро не расскажешь.

Усевшись на приступку у изгороди, как начинающий факир — на ложе, утыканное гвоздями, Арчи Гилпин долго подыскивал слова. Он откашливался, ерошил волосы и напоминал лорду Икенхему нервного оратора на банкете, который, встав на ноги, обнаружил, что не помнит истории о двух ирландцах.

— Не знаю, с чего начать, — сказал Арчи.

— А вы начните с начала, — посоветовал лорд Икенхем. — Очень удобно. Через середину — к концу.

Арчи показалось, что это разумно, и он немного успокоился.

— Хорошо, — сказал он, — началось со старого Тилбери. Вы знаете, что я у него работал?

— Не «работаю»?

— Нет. Он меня выгнал.

— Ай-яй-яй! Почему?

— Ему не понравилась моя карикатура. На него.

— Зачем же вы ее показали?

— Не то чтобы показал… То есть показал, но Миллисент. Хотел ее развлечь.

— Миллисент?

— Его секретарша. Моя невеста. Бывшая.

— Да, да, — сказал лорд Икенхем, — конечно. Мартышка мне говорил, что он встретил знакомого, а тот знал ее знакомого, а уж тому она поведала, что отказала вам. Чем вы ее рассердили, почему она обиделась? Ведь карикатура не на нее, если я правильно понял.

Раздался глухой стон. Арчи поднял руку, и лорд Икенхем подумал, что лучше бы ему, как леди Констанс, сходить к парикмахеру.

— Правильно, правильно, — сказал страдалец. — Я думал, Тилбери обедает. Пошел к ней в комнату, положил на стол, мы как раз вместе смотрели.

— А! — сказал лорд Икенхем. — А он не обедал, да? Он вошел.

— Вот именно.

— И увиден.

— Да.

— И обиделся?

— Да.

— И выгнал?

— Да, да, да. А потом Миллисент сказала, что только полный идиот… ну, и так далее. Слово за слово, сами знаете, и — пожалуйста, порвала помолвку. Кольцо она не вернула, потому что я его не дарил, а так — все честь честью.

Лорд Икенхем немного помолчал, думая о том, как делала все это Джейн много лет назад.

— Понятно, — сообщил он. — Мне вас очень жаль, однако все равно не выходит. У вас одна невеста, не две.

Глухой стон раздался снова, рука поднялась, лорд Икенхем ее удержал.

— Не стоит, — сказал он. — Так лучше.

— Вы не знаете, что случилось! — возопил Арчи. — Я ее встретил. Здесь, на станции.

— Кого, Миллисент?

— Да.

— Видимо, мираж.

— Нет.

— Что ей тут делать?

— Наверное, приехала с Тилбери. Ему тут что-то понадобилось…

Лорд Икенхем кивнул. Он знал, что понадобилось магнату.

— …вот он ее и привез, чтобы диктовать. Она вышла на воздух, тут я иду…

— Прямо как в театре!

— Я удивился.

— Представляю! Она была холодна и надменна?

— Что вы! Она каялась, плакала… ну, и так далее.

— Надеюсь, вы заключили ее в объятия?

— Да, конечно, а главное — мы решили пожениться.

— Вы не упомянули, что обручены с Майрой?

— Как-то не пришлось.

— Понимаю. Да, один плюс один. Виноват. А вы совершенно правы.

— Почему вы смеетесь?

— Я мягко улыбаюсь, думая о том, как просто все решается. Это же очевидно! Вы говорите Майре, чтобы не покупала приданого, поскольку оно не понадобится.

Арчи схватился за кусок рельса, иначе бы он упал. Мгновение-другое казалось, что он взлохматит волосы, но он только глотнул воздуха, как изящная треска.

— То есть порвать с ней?

— Вот именно. Зачем ей зря тратиться?

— Я не могу! Да, это я с горя, хотел показать Миллисент…

— …что свет не сошелся на ней клином?

— Примерно. Когда Майра отказалась, я очень обрадовался. Но она подумала и согласилась. Что же я могу сделать?

— Слово Гилпина — тверже камня? Похвально, хотя и жаль, что вы так часто даете это слово. Но не бойтесь разбить нежное сердце. Уверяю вас, сама по себе Майра бы в жизни не согласилась.

— Так в чем же дело?

— В том же, что и у вас. У нее размолвка с женихом.

— Она обручена?

— Еще как! Вы его знаете. Это мой друг Мериуэзер.

— Господи! — И Арчи зарделся, словно июньская роза. — Как вы меня обрадовали!

— Очень приятно.

— Теперь я знаю, что делать. Только не надо… как это говорят?

— Необдуманной спешки?

— Да. Тут нужна осторожность. Понимаете, я надеюсь вытянуть из дяди Алариха тысячу фунтов.

Лорд Икенхем покачал головой.

— Из герцога? Маловероятно. Вся Англия говорит о его бережливости.

Арчи кивнул, прекрасно зная, что герцог отдает деньги не охотнее, чем отдал бы кость раздражительный волкодав.

— Да, да, — сказал он. — Но тут дело другое. Когда я ему сказал, что женюсь на дочери миллионера, он был, в сущности, вежлив. Тысячу он даст.

— Почему вам нужна именно эта сумма?

— Рикки ищет компаньона. Он сказал, если я внесу тысячу, я буду получать третью часть доходов. Это очень много.

— Да, Мартышка мне говорил. По-видимому, приверженцы спиртного идут к нему толпами, как бизоны к реке.

— Идут. Луковый суп их просто притягивает. Я его в рот не беру, слизь какая-то, но о вкусах не спорят. Значит, так, — воодушевился Арчи. — Все остается, как есть, дядя Аларих дает мне тысячу, Майра расторгает помолвку, я женюсь на Миллисент, ваш Мериуэзер — на Майре, счастливый конец. А?

Горестный, жалостливый взгляд был ему ответом. Лорд Икенхем страдал — легко ли заморозить северным ветром цветущий сад мечтаний? — но другого выхода не видел.

— Майра не может расторгнуть помолвку, — сказал он.

— Почему?

— Ее тут же отошлют в Америку, разлучив с Биллом Бейли.

— Кто это?

— А, забыл сказать! Это Мериуэзер. Точнее, Мериуэзер — преподобный Катберт Бейли. Здесь он инкогнито, леди Констанс почему-то его не любит. Видимо, дело в том, что он беден. Майру увезли из Лондона и заточили в замке, чтобы они не встречались. Словом, если вы разойдетесь, она немедленно окажется в Нью-Йорке.

Наступило молчание. Вечернее небо потемнело, как и лицо Арчи Гилпина. Он смотрел куда-то, не очень далеко, словно ближайшие окрестности причиняли ему боль.

— Да, положение… — сказал он.

— Надо подумать, — сказал лорд Икенхем. — Именно, подумать. Прокрутить все в мозгу.

Глава X

1

Герцог Данстабл не отличался терпением. Если он вел с кем-нибудь дело, он требовал скорости; но сейчас, с лордом Тилбери, склонялся к тому, чтобы подождать. Только на третий день подошел он к телефону и позвонил в Лондон.

— Скунс, — заорал он, — это ты?

Если бы герцог лучше слышал, он бы различил странный звук, словно неопытный шофер переводит скорость в машине старой марки. Это лорд Тилбери заскрежетал зубами. Когда мы слышим знакомый голос, сердце у нас трепещет, как у Вордсворта, увидевшего радугу; с лордом Тилбери этого не случилось.

— Данстабл? — ледяным голосом спросил он.

— Что?

— Я говорю, Данстабл?

— А кто еще?

— Что тебе нужно?

— Что-о?

— Я говорю, что нужно? Я занят.

— Что-о-о?

— Я говорю, я занят.

— Я тоже занят. Дела, дела… Не могу я с тобой болтать целый день! Как со свиньей?

— Что ты имеешь в виду?

— Берешь ты ее или нет? Скажи прямо. Не тяни.

Лорд Тилбери глубоко вздохнул. Какое счастье, подумал он, что судьба свела его с Лавандой Бриггз. Он больше не слышал о ней, но думал, что она в Бландинге, строит козни, блюдет его интересы, — настолько это все думал, что ответил: «Не беру». К этому он добавил несколько наблюдений. Нужно ли было перечислять все то, что отличало герцога от идеального человека, остается спорным. Прав ли он был, мы не знаем, но ему стало гораздо легче и, положив трубку, он бодро вызвал Миллисент.

Никакие слова, даже самые обидные, не могли пронять герцога. После прямого и ясного ответа он, собственно, и не слушал. Отходя от телефона, он думал только о том, что продаст свинью лорду Эмсворту, который уж точно не поскупится; и собрался было к нему пойти, когда пронзительный визг оповестил его о прибытии Джорджа.

— Эй! — крикнул Джордж.

— Сколько тебе говорить?..

— Виноват, забываю. Здорово с этой Майрой, а?

— Что с ней еще?

— Выходит за Арчи Гилпина.

В пылу беседы о свинье герцог совсем об этом забыл, а вспомнив, расплылся (если мог расплыться) и выразил удовлетворение.

— Завтра папец приедет.

— Чей?

— Майрин, в четыре десять. Дед за ним поехал в Лондон. Разоделся — ух! Прямо пижон.

— Какой он тебе пижон! — сказал герцог, неспособный в эту минуту на серьезный упрек.

Джордж задумался о том, кто же вправе называть деда пижоном, но его прервали.

— А с чего он разоделся? — подозрительно спросил герцог, ибо знал, как не любит хозяин замка прилично выглядеть.

— Тетя Конни велела, — честно ответил мальчик.

Герцог подул в усы, думая о том, что Конни что-то слишком трясется над этим янки. Это неспроста. Деньги ей не нужны, своих куча, от покойного Кибла. Значит, тут, как говорится, не только дружеские чувства. И правда, зачем держать на письменном столе изображение человека, у которого голова как испанский лук? Незачем; если ты в него не влюбилась. А тогда, в «Ритце»? Подсел к ним, сидят за столом, воркуют… да. К той минуте, когда он избавился от Джорджа, объяснив ему, что не хочет болтать у озера с христианами, герцог твердо знал, что догадка его правильна, и потому сразу же пошел потолковать с лордом Икенхемом. Он его не очень любил, но с кем тут еще толковать?

Лорда Икенхема он нашел в гамаке, где тот размышлял о недавних проблемах, и немедленно приступил к делу.

— Эй, Икенхем, — сказал он. — Этот тип, как его, Шумейкер…

— Скунмейкер. Джимми Скунмейкер.

— Вы его знаете, что ли?

— Еще бы! Я его очень жду.

— Не вы один.

— Кто же еще его ждет?

— Конни, вот кто. Знаете, Икенхем, вчера я зашел к ней, смотрю — телеграмма. «Еду», и еще там что-то. Подпись — «Скунмейкер». Она его вызвала. А почему?

— Не знаю. Подскажите.

— Коту ясно, втрескалась. У него голова — вылитый лук, а она держит его фотографию. Посылает срочные телеграммы. Что там, заставляет Эмсворта надеть воротничок! За мной он в Лондон не ездил! Ну, что скажете? Тьфу!

Последнее слово он обратил к Биджу, который подошел к гамаку и осторожно покашлял.

— Что нужно?

— Миледи, ваша светлость, поручила мне найти его милость и пригласить к ней, — с достоинством сказал Бидж. Он был не из тех, кто боится герцогов, пусть и с белыми усами.

— Зовет его, а?

— Именно так, ваша светлость.

— Пойдите-ка узнайте, в чем дело, Икенхем. Помните, что я сказал. Смотрите за ней! — прибавил он свистящим шепотом.

Лорд Икенхем задумчиво пересек лужайку. Ему было о чем подумать. Он знал, как мучает брата леди Констанс, и очень хотел облегчить ему жизнь, но устранить суровую сестру он все еще не надеялся. Если она выйдет замуж и уедет в Америку, это будет самой большой радостью для девятого графа с тех пор, как туда же уехал его младший сын Фредерик. Что может быть благородней, чем лишить безобидного человека сестры, которая говорит ему: «О, Кларенс!», превращая замок в хижину дяди Тома, где сама она успешно заменяет Саймона Легри? Конечно, брак заключают двое, надо бы спросить и Джимми, но ответная телеграмма сулила многое. Финансовому монарху не так легко вырваться и перелететь через океан, если его ничто не привлекает на другом берегу. Хорошо бы, думал лорд Икенхем, встретить друга на станции, повести в «Герб Эмсвортов» и накачать домашним пивом. Умягченный животворящей жидкостью, он скорее отбросит запреты и откроет душу.

Леди Констанс сидела у стола, барабаня по нему пальцами, и лорду Икенхему показалось, как всегда в ее присутствии, что время потекло вспять, а перед ним — гувернантка. В те дни он прежде всего думал о том, ударит ли она его линейкой, так что он обрадовался, увидев в руке у леди только перочинный ножик слоновой кости.

Сама она приветливой не была, но была красивой, почему бы Скунмейкеру не влюбиться?

— Садитесь, пожалуйста, лорд Икенхем.

Он сел, она помолчала — видимо, подыскивая слова. Потом со свойственной ей отвагой приступила к делу:

— Завтра приезжает отец Майры, лорд Икенхем.

— Да, я слышал. Я как раз говорил Данстаблу, как хорошо увидеть его после стольких лет.

Судя по легкому облачку на челе хозяйки, ее не волновали чувства этого гостя.

— Интересно, потолстел он или нет. Ему надо следить за калориями, он склонен к полноте.

Судя по тому же облачку, леди Констанс не собиралась говорить и об этом.

— Это я его вызвала. Послала «молнию».

— После нашей с вами беседы?

— Да, — сказала леди Констанс, заметно вздрогнув. — Пусть увезет Майру в Америку.

— Так, так… Вы ему это написали?

— Нет, конечно. Я бы не хотела, чтобы он узнал о ее увлечении. Трудно объяснить, почему я позволила мистеру Бейли приехать в замок.

— Трудно, вы правы. Джимми бы очень удивился.

— С другой стороны, надо как-то объяснить, почему я его вызвала. Вам ничего не приходит в голову, лорд Икенхем?

Сказав все это, она поджалась. Гость широко улыбался ей, а уж этого она совсем не хотела.

— Дорогая леди Констанс, — радостно ответил он, — нет ничего проще. Вы ему скажете, что его дочь обручилась с Арчи Гилпином, а вы хотите, чтобы он с ним познакомился. Как же иначе? Любящий отец обидится, если его не вызовут. Вот и все, не правда ли?

Леди Констанс разжалась. Она по-прежнему считала лорда Икенхема общественно опасным, но была достаточно честна, чтобы признать за ним всеведение.

2

Поезд, отходивший от Паддингтонского вокзала в одиннадцать сорок пять (первая остановка — Свиндон), подошел к станции Маркет-Бландинг, и из него вышли лорд Эмсворт и Джеймс Р. Скунмейкер.

Американские финансисты бывают разных размеров, от маленьких, как уклейка, до величаво-солидных; Скунмейкер принадлежал к последнему виду. Голова у него была крупная, лицо — красивое, хотя и перерезанное, словно маской, очками в черепаховой оправе. В молодости он играл в американской сборной и сейчас выглядел так, словно легко защитит ворота, только не умелым рывком, а властным взором.

Вид у него был точно такой, какой и должен быть, если ты долго едешь вместе с лордом Эмсвортом; однако, увидев стройную фигуру на перроне, он повеселел.

— Фредди! — удивленно воскликнул он. — Ах, черт!

— Привет, Джимми.

— Откуда ты здесь?

— Да так.

— Ну и ну! — сказал мистер Скунмейкер.

— Ну, ну, ну! — сказал лорд Икенхем.

— Ну, ну, ну, ну! — сказал все тот же Скунмейкер. Беседу их прервал лорд Эмсворт, которому не терпелось добраться до блаженной спальни и раздеться. Особенно его мучили ботинки.

— А, Икенхем! — сказал он. — Машина здесь?

— Рвет удила.

— Тогда поедем?

— Вот что, — сказал лорд Икенхем. — Я понимаю, вам нужно переодеться…

— Ботинки снять…

— Они прекрасны.

— Они очень жмут.

— Держитесь, Эмсворт! Вспомните китаянок. Разве они жалуются? Да, так мы с Джимми лет пятнадцать не виделись. Я бы его повел в «Герб». Хочешь пива, Джимми?

— Ах! — сказал мистер Скунмейкер.

— Значит, мы вас грузим в машину, а сами придем позже.

Грузить лорда Эмсворта в машину было всегда нелегко — ноги его обретали сходство со щупальцами спрута, — но все обошлось, и лорд Икенхем повел друга под сень деревьев, где недавно проходили переговоры между лордом Тилбери, герцогом и Лавандой Бриггз.

— Ах! — немного погодя повторил мистер Скунмейкер, опуская на стол пустую кружку.

— Еще одну?

— Да, наверное, — сказал американец с тем благоговением, с каким обычно говорили люди, побывавшие впервые у Г. Оуэна.

Появилась вторая кружка, мистер Скунмейкер в нее погрузился. Пока он ехал, в горле у него пересохло. Сейчас он поглядел вокруг, с удовольствием впитывая в душу мягкий газон, тенистые деревья и серебряный блеск реки.

— А тут ничего, — сказал он.

— Теперь будет еще лучше, — любезно отвечал его друг. — Почему ты приехал?

— Получил телеграмму от леди Констанс. Может, Майк не в порядке?

— Какой Майк?

— Ну, Майра.

— Не знал, что у нее такой псевдоним. Наверное, ты стал ее так называть уже без меня. Майра в порядке. Замуж выходит.

Мистер Скунмейкер подскочил, что опасно, если пьешь пиво.

— Почему? — вскричал он.

— Любовь, Джимми… — не без укоризны сказал лорд Икенхем. — Как не влюбиться в такой романтической обстановке! Воздух располагает. Сильные люди, и не помышлявшие о браке, приезжают сюда, а через неделю вырезают сердца на деревьях. Видимо, озон.

Мистер Скунмейкер хмурился. Он знал, как порывиста его дочь.

— А кто он? — спросил несчастный отец, готовый к худшему, хотя и не предполагавший, что избранником окажется чистильщик обуви и ножей. — За кого она выходит?

— За некоего Гилпина, зовут Арчибальд. Племянник герцога Данстабла, — отвечал лорд Икенхем.

Мистер Скунмейкер просиял. Конечно, лучше бы не Арчибальд, но ничего не попишешь; а герцогов он любил.

— Вот это да!

— Я так и думал, что ты обрадуешься.

— Когда же она успела?

— Только что.

— Странно, что леди Констанс ничего об этом не написала.

— Слишком дорого. Ты представляешь, сколько берут за слово? Денежки счет любят. Ты называешь ее леди Констанс?

— А как же еще?

— Сухо. Вы ведь давно знакомы?

— Да, довольно давно… мы с ней друзья. Поразительная женщина. Но такая гордая… я бы сказал, холодноватая. Держит на расстоянии, если ты меня понимаешь. К ней не подступишься.

— А ты бы хотел подступиться, — уточнил лорд Икенхем, пристально глядя на него.

Мистер Скунмейкер только что допил вторую кружку, и что-то подсказывало графу, что момент настал.

Сперва мистер Скунмейкер вроде бы замялся, но домашнее пиво одолело его. Он порозовел, особенно уши.

— Да, — отвечал он. — А что?

— Дорогой мой, я тебя не упрекаю! Я понимаю и сочувствую. Любой нормальный человек захочет подступиться к Конни.

— Ты зовешь ее Конни?

— Естественно.

— Как ты решился?

— Получилось само собой.

— Ах, мне бы так! — вздохнул мистер Скунмейкер, заглянув в свою кружку и увидев, что она пуста. — Мне бы твою смелость. Если бы я уговорил эту женщину выйти за меня замуж, я был бы самым счастливым человеком в мире.

Кроме ее брата Кларенса, подумал лорд Икенхем, ласково трогая рукав друга.

— Молодец, Джимми. Так ей и скажи. Они это любят.

— Не решаюсь.

— Чепуха. Шестилетний ребенок это скажет, если он вообще умеет говорить.

Мистер Скунмейкер снова вздохнул. Пиво Г. Оуэна веселит сердце человека[53], иногда — даже слишком, но не на этот раз.

— Вот-вот, — сказал он. — Я не умею. Как взгляну на ее профиль, так и лишаюсь речи.

— Не смотри на нее сбоку.

— Я ее недостоин, вот в чем дело. Она выше меня.

— Скунмейкер достоин кого угодно.

— Кто это сказал?

— Я.

— Ну, я с этим не согласен. Я знаю, что выйдет. Она окатит меня холодом.

Лорд Икенхем, убравший было руку, вернул ее на рукав.

— Вот тут ты неправ, Джимми. Я случайно знаю, что она тебя любит. Конни ничего не может скрыть от меня.

— Она сама тебе сказала?

— Не то чтобы сама… Но ты бы на нее посмотрел, когда упоминают твое имя! Поверь, она так сжала руки, что косточки пальцев побелели, а все потому, что кто-то заговорил о тебе. Примени метод Икенхема, победа обеспечена.

— Метод Икенхема?

— Да. Изобрел как-то в молодости. Хватаешь в объятия, сжимаешь, покрываешь поцелуями смущенное лицо и говоришь что-нибудь вроде: «Моя судьба!» Естественно, стиснув зубы. Так верней.

Мистер Скунмейкер воззрился на него в ужасе.

— Ты хочешь, чтобы я все это сделал с леди Констанс?

— А что такого?

— Все.

— Например?

— Я и начать не смогу.

— Где твое мужество?

— С ней? Его просто нету.

— Ну, ну! Кто она, в сущности? Обычная женщина…

— Нет, она — леди Констанс, сестра графа Эмсворта, с родословной до самого потопа.

Лорд Икенхем подумал немного и понял, что это препятствие, но не тупик.

— Вот что, Джимми, — сказал он. — Тебе нужна «Царица мая».

— Что?

— Это напиток, который я обычно рекомендую робким воздыхателям, которые боятся применить метод Икенхема. Полное название: «Завтрашний день, о, завтрашний день, он лучше рая, завтра я стану, о, завтра я стану царицей мая». Берем сухое шампанское, прибавляем немного бренди, кюммеля и шартреза. Действие — поразительное. Карлики без подготовки, но в пенсне, покоряли самых гордых красавиц. Скажу-ка я Биджу, чтобы он все это приготовил и подал тебе к обеду. Потом выведи Конни на террасу и приступай по схеме. Очень удивлюсь, если мы не увидим объявления в «Таймс».

— Значит, хватаю? — печально спросил мистер Скунмейкер.

— Именно.

— Целую?

— Да.

— Говорю: «Моя судьба»?

— Если еще чего не придумаешь, — сказал обстоятельный Икенхем. — Это приблизительный текст. Главное — не тяни.

3

Наутро, когда лорд Икенхем устроился поудобней в гамаке, он услышал хриплый голос, увидел рядом Скунмейкера, присел и посмотрел. Скунмейкер ему не понравился. Он был бледен и уныл. По всей вероятности, завтрашний (теперь — сегодняшний) день не оказался лучше рая.

Слишком хорошо воспитанный, чтоб облачить все это в слова, пятый граф выразил притворную радость.

— Джимми! Я тебя ждал. Какие новости? Начинаю копить деньги на свадебный подарок.

Мистер Скунмейкер покачал головой и тут же издал горестный стон. Качать головой ему было трудно.

— Знаешь ли, эта «Царица»… — выговорил он.

— Да, многие жалуются, — согласился лорд Икенхем. — Я думаю, дело в шартрезе. Ничего, главное — результат.

— Его нет.

— Ну, ну, ну! Я видел, как ты уводил Конни на террасу.

— Да, а что дальше? Испугался, как всегда.

Лорд Икенхем вздохнул. Он знал, что разочарования посылаются нам, чтобы мы стали духовней, но все равно не любил их.

— Ты не объяснился?

— Куда там!

— О чем же вы говорили? О погоде?

— О Майре и этом ее женихе. Я спросил, почему она не написала о нем в телеграмме.

— Что она ответила?

— Она сказала, что не хотела меня пугать. Странно…

— Ничего странного. Нельзя же ответить, что она просто не может без тебя жить. Скромность, сам понимаешь.

Мистер Скунмейкер немного оживился.

— Ты правда так думаешь?

— Конечно. Она тебя любит как сумасшедшая. Придешь в себя, попробуй снова. Опыт показывает, что против этого похмелья средство одно — выспаться. Ложись в гамак.

— А тебе он не нужен?

— Как сказал сэр Филип Сидни, тебе нужней.

— Спасибо, — простонал мистер Скунмейкер, карабкаясь в гамак, ибо недолгое веселье уже покинуло его. — Нет, Фредди, ты неправ. Она меня не любит. Что ж, — и он снова вздохнул, — у меня есть мое дело.

Глаза у лорда Икенхема сверкнули. Его посетила новая мысль.

— А что ты сейчас делаешь, Джимми? Что-нибудь такое, великое?

— Ну, не маленькое. Ты знаешь Флориду?

— Не особенно. Я больше бывал на Западе и в Нью-Йорке.

— Значит, тебе ничего не говорят слова «Остров Юпитера»?

— Нет, почему же, говорят. Такой курорт для миллионеров, да?

— Примерно. Клуб, гольф, теннис, пляж. Снимешь домик на сезон.

— И платишь не так уж мало?

— Ну, естественно. Вот я и задумал такую штуку, только подальше. Корпорация «Остров Венеры».

— Вкладчиков хватает?

— Вполне. А что?

— Просто я подумал, если Майра выходит за этого племянника, не предложить ли герцогу акцию-другую? Денег у него — завались, но лишние не помешают. Он к ним очень привязан.

Мистер Скунмейкер уже засыпал, но все же ответил, что охотно окажет герцогу такую услугу. Он поблагодарил друга за совет, а друг сообщил ему, что каждый день совершает доброе дело, потому что его матушку когда-то напугал бойскаут.

— Живем один раз, Джимми, — сказал он. — Если я что-то могу сделать, я не откладываю. Как лежится?

Мистер Скунмейкер тихо захрапел, а его английский друг пошел потолковать с герцогом.

Глава XI

1

Герцог сидел на террасе, но как бы и на облаке, в небе, опоясанный радугой. Ему в жизни так не везло. В Эмсворте он не сомневался, мало того — какую бы сумму он ни назвал, делиться не надо ни с кем. Припомнив, что он чуть не лишился пятисот фунтов, он вздрогнул от боли.

Поистине, если Провидение начнет, ему нет удержу — племянник Арчибальд, до сих пор только вводивший в расходы, женится на дочке миллионера. Как он ее окрутил, понять невозможно, но факт остается фактом, и герцог был так удивлен, что даже не подул в усы, завидев лорда Икенхема. Он считал, что место этому графу — в не слишком хорошей лечебнице для психов, но сегодня благоволил ко всем.

Лорд Икенхем был серьезен.

— Надеюсь, не помешал, — сказал он. — Вы не решаете кроссворд?

— Нет, — отвечал герцог. — Я думаю.

— Боюсь, — продолжал граф, — я дам вам новую пищу для раздумий, и не очень приятных. Как меняются люди с годами! Вы не замечали?

— Это кто? Не я.

— Нет, не вы. Я говорю о бедном Скунмейкере.

— Чем же он бедный?

— Всем. Пятнадцать лет назад у него было большое будущее, и какое-то время все шло неплохо. Шло — но ушло.

— Куда? — спросил не очень понятливый герцог.

— Он разорился. Только никому не говорите, но он попросил взаймы у меня. Я был потрясен.

Герцогу не пришлось дуть в усы, они взметнулись сами, словно неправильный водопад.

— Да он же миллионер!

Лорд Икенхем горько улыбнулся.

— Он хочет, чтобы вы так думали. Но друзья мне пишут из Нью-Йорка, вот и написали. Полного краха ждут с минуты на минуту. Вы знаете, как у них там. Надрываются… Откусят, а проглотить не могут. Теперь для него и пятерка — деньги. Он просил десятку, и я ее дал, духу не хватило отказать. Между нами, конечно, но вас предупредить я должен.

Глаза у герцога вылезли, как у крупной улитки. Усы вообще не унимались. Джордж, и тот не видел их в такой форме.

— Предупредить? Если он сунется ко мне, ни шиша не дам.

— Он хочет больше, чем шиш. Боюсь, он попытается втянуть вас в дикую аферу. Какая-то липа во Флориде. Корпорация «Остров Венеры». А, каково? Остров Венеры, вы подумайте! Такого и места нет. Я беспокоюсь о вас, потому что он очень настойчивый. Стойте насмерть.

— Как же, как же, — тяжело дыша, отвечал герцог.

Лорд Икенхем подождал, не поблагодарит ли он благодетеля, но герцог только дышал, и он вернулся к гамаку. Мистер Скунмейкер выглядел получше, сон освежил его.

— Голова прошла?

— Не то чтобы прошла, — сказал обстоятельный американец. — Но болит меньше.

— Тогда сходи-ка ты к герцогу, расскажи про этот остров. Он только что говорил мне, что хочет вложить куда-нибудь деньги. В душе он истинный игрок.

— Игрок? — возмутился Скунмейкер. — При чем здесь игра? Дело абсолютно верное.

— Конечно, конечно, — успокоил его граф. — Вот ты ему и скажи.

— Зачем? — не успокоился Скунмейкер. — Деньги у меня есть.

— Ну, ясно. Это — большое одолжение. Только не дай бог, чтобы он это понял! Ты ведь знаешь, какие они гордые, герцоги! Не терпят одолжений. Проси как следует.

— Хорошо, — неохотно согласился миллионер. — Странно, честное слово! Он же получит вчетверо.

— Вот мы и посмеемся, — заверил лорд Икенхем. — Он на террасе. Я сказал, что ты можешь прийти.

Он лег в освободившийся гамак и снова объяснялся с ангелом, когда ощутил, что рядом — Арчи Гилпин. Тот был красив, но тревожен.

— Вот что, — сказал он, — я вас видел с дядей Аларихом.

— Да, мы беседовали.

— Как он?

— Немного взволнован. Из него хотят вытянуть деньги.

— Ой!

— Или захотят. Вам не доводилось читать «Исповедь Альфонса», воспоминания французского лакея? Скорее всего, нет, вы тогда еще не родились. Этот Альфонс говорит: «Я ненавижу тех, кто хочет одолжить у меня деньги». Герцог, как вылитый.

Арчи добрался до волос и занялся ими. Когда он заговорил, голос его был мрачен.

— Значит, сейчас не надо просить у него тысячу?

— Скорее нет. Почему вы спешите?

— Вот почему. Я получил письмо от Рикки. Он дает мне одну неделю, а то он возьмет в компаньоны кого-нибудь еще.

— Да, неприятно. Я сам не люблю ультиматумы. Правда, за неделю многое может случиться. Что там, за день! Вот я вам что посоветую…

Но Арчи не довелось услышать этот совет, без сомнения, ценный: на дорожке появился Скунмейкер. Отец нареченной привел жениха в беспокойное состояние. Видимо, главную роль играли очки в черепаховой оправе, а может быть — и челюсть.

Скунмейкер навис над гамаком, как грозовая туча.

— А, чертов герцог! — сказал он, и лорд Икенхем поднял брови.

— Джимми, мой дорогой! Мне кажется, ваша беседа не очень удачна. Что случилось? Тебе удалось заговорить о корпорации?

— Удалось! — отвечал Скунмейкер, оглушительно фыркнув. — Он просто взбесился. Говорил ты ему, что я занимал у тебя деньги?

— Деньги, у меня? Конечно, нет.

— А он говорит, говорил.

— Удивительно… И сколько же я тебе дал?

— Десять фунтов.

— Поразительно! Эту сумму ты даешь на чай. Знаешь, что я думаю? Я вспоминал старое время, когда нам с тобой бывало нелегко, и мы друг у друга занимали, то один, то другой. Этот герцог все путает. И отец у него был такой. И сестры, и тетки. На чем же вы порешили?

— Я ему сказал, что он не в себе, и ушел.

— Правильно. А что ты будешь делать?

Мистер Скунмейкер зарделся.

— Я бы пошел поискал леди Констанс…

— Конни, — поправил лорд Икенхем. — Думай о ней именно так, иначе ничего не выйдет.

— Не выйдет, если буду думать так, — сдержанно сказал Скунмейкер.

Утро было теплое, всюду что-то звучало — и местные осы, и садовник на дальнем газоне, — а потому лорд Икенхем почти сразу уснул. Но спал он недолго; над ухом раздался вопль:

— Эй!

— Ах, это вы, Данстабл! — сказал он, просыпаясь. — Вы чем-то расстроены?

Глаза у герцога вылезли, усы плясали на ветру.

— Икенхем, вы были правы!

— В чем?

— Ну, с этим янки, как его, Скамейкер. Пришел ко мне и стал тянуть деньги на свой венерический остров.

Лорд Икенхем тихо свистнул.

— Что вы говорите! Так быстро… Подождал бы, познакомился… Приставал?

— Еще как!

— Это он умеет. А вы не поддались?

— Я?!

— Конечно, нет. С вашим здравомыслием…

— Я его прогнал.

— Понятно. Что ж, не виню. Хотя это и неудобно…

— Кому, мне?

— Понимаете, ваш племянник женится на его дочери…

Герцог разинул рот.

— Ну и ну! — воскликнул он. — Забыл!

— Я бы на вашем месте этого не забывал. Хорошо, что вы богаты.

— Э?

— Вам же придется содержать Арчи с семьей, да и не только их — есть Скунмейкер, есть его сестры…

— Не буду.

— Нельзя же им голодать.

— Почему?

— Вы считаете, все мы переедаем? Да, конечно, но удобно ли, если они будут побираться? Так и вижу статейки у Тилбери. Знаете, сплетни, они сами распространяются.

Герцог вцепился в гамак, отчего лорд Икенхем ощутил что-то вроде морской болезни. Гордый Данстабл забыл, как охотно схватится владелец «Мамонта» за скандальные материалы.

Тут его осенила мысль.

— А почему он будет побираться? У него есть жалованье.

— Больше нету.

— Э?

— Ему дали отставку.

— Дали? Что ему дали?

— Его уволили.

— О!

— Так он мне сказал.

— А мне?

— Наверное, боялся огорчить. Арчибальд очень деликатен.

— Он гад и кретин.

— Не скажите. Мне очень нравятся его волосы. А вам? Что ж, работы у него нет, все ложится на вас. Просто не знаю, как вы справитесь. Тысячи по две — по три, и так — годами. Какая жалость, что нельзя ему сказать, чтобы он расторг помолвку! Это бы все решило. Но вы, конечно, не можете…

— Кто, я? Почему? Прекрасная мысль. Сейчас и скажу, а не захочет, пусть пеняет на себя!

— Постойте! Вы не все поняли. А суд?

— Какой суд?

Лорд Икенхем был терпелив, как гувернантка, объясняющая простые правила арифметики слабоумному ребенку.

— Ну, как же! Если Арчи расторгнет помолвку, Майра, естественно, подаст иск. Не догадается — Скунмейкер подскажет. Присяжные будут суровы. Арчи говорит, что у нее много писем.

— Какие письма? Они оба тут живут!

— Видимо, записки. Несколько пламенных слов, которые скользнут ей в руку — днем, под дверь — ночью… Сами знаете, когда сердце молодо…

— Может, там нет ничего о браке.

— Я бы не стал это подчеркивать. Если вы вспомните, что принесло Пиквику упоминание о котлетах и томатном соусе[54]…

— Кому?

— Неважно. Когда эти записки прочитают в суде, вам придется нелегко.

— Мне? А я тут при чем? Если он такой идиот, пусть выкручивается. Я за него платить не обязан.

— Что не очень хорошо прозвучит в газетной хронике. Все-таки он ваш племянник.

Герцог выругал племянника, лорд Икенхем с ним согласился, прибавив, однако, что его племянник Мартышка видит источник зла в дядях.

— Надежда у нас одна, — сказал он после этого.

— Какая? — спросил герцог, не видевший никакой. Глаза у него заблестели, и он подумал, что этот Икенхем — псих, конечно, но с просветами.

— Попытаемся ее подкупить. К нашему счастью, она Арчи не любит.

— Кто его полюбит, кретина?

— Дело сложнее. Вы знаете Мериуэзера?

— Это с такой мордой?

— Очень точное описание. У него есть и сердце, но его не видно.

— А что с ним такое?

— Майра его любит.

— Мериуэзера?

— Да.

— Зачем же ей Арчи?

— Дорогой Данстабл! Когда отец вот-вот разорится, уже не до любви. Она может породниться с вами!

— Это верно.

— Конечно, кому понравится брак по расчету? Но ничего не попишешь. У Мериуэзера денег нет.

— Как это нет? У них в Бразилии все богатые.

— Все, но не он. Бразильские орехи поразила таинственная болезнь, и он утратил всё.

— Кретин.

— Ваше сочувствие говорит о благородстве. Да, денег у него нет, в том и беда. Но именно поэтому Майра кинется на любой подкуп. Тогда они вступят в дело по изготовлению и продаже лукового супа.

— Мой племянник Аларих продает этот суп.

— Неужели?

— Да. Пишет стихи и продает луковый суп. Спросят в клубе: «А как ваш племянник?» — а что ответить? Они-то думают, я скажу, он дипломат какой-нибудь, а тут — суп…

— Как я вас понимаю! Я слышал, он очень питательный, но никому за него не поставили самого захудалого памятника. Однако деньги он приносит. Они расширяют производство и предложили долю моему протеже, если он внесет тысячу фунтов. Так что, когда вы скажете Майре…

— Тысячу фунтов?

— Так говорит Мериуэзер.

— Это очень много.

— В том-то и дело.

Герцог задумался. Думал он медленно, до сути дошел постепенно.

— Ага! — сказал он. — Значит, если я дам этой дуре тысячу фунтов, она передаст их морде, откажет Арчибальду, а за морду выйдет.

— Именно. Какая точность!

До герцога к этой минуте добралась утешительная мысль: он подкупает дуру за тысячу, а получает с Эмсворта три. Если бы он мог бросать благодарные взгляды, он бы бросил один на лорда Икенхема.

— Пойду выпишу чек, — сказал он.

2

Когда герцог ушел, а лорд Икенхем снова стал раскачиваться в гамаке, ему показалось, что ангельский голос произнес его имя, но он поразмыслил и догадался, что ангел не станет называть его дядей Фредом, а потому — привстал, провел рукой по глазам и увидел Майру Скунмейкер. Она была прелестна, как всегда, но странно одета для деревенского утра.

— А, Майра! — сказал он. — Почему ты так одета?

— Еду в Лондон. Что вам привезти?

— Да ничего, кроме табака. А зачем ты едешь?

— Папа дал чек, чтобы я себе что-нибудь купила.

— Очень великодушно. Однако ты не радуешься.

— Чему тут радоваться? Все так запуталось.

— Распутается.

— Ах, если бы!

— На мой взгляд, перспективы прекрасные.

— Скажите Биллу, он совсем скис.

— В моральном упадке?

— Да. Знаете, как бывает, когда ждешь: вот-вот все рухнет.

— Так, так… Он — в напряжении.

— Именно. Он не понимает, почему леди Констанс молчит.

— Ему хочется с ней поболтать?

— А как вы думаете? Он все сказал лорду Эмсворту, лорд Эмсворт — ей…

— Необязательно. Мог забыть.

— Такую важную вещь?

— Для него нет предела, особенно когда он думает о свинье.

— Что там со свиньей? Она прекрасно выглядела.

— Со свиньей то, что герцог ее забрал.

— Как?

— Очень длинная история. Позже расскажу. На какой ты поезд?

— Десять тридцать пять. Я хотела, чтобы Билл со мной поехал. Мы бы поженились.

— Очень здравая мысль. А он хочет?

— Нет. У него угрызения. Он сказал, что мы обидим Арчи.

Лорд Икенхем вздохнул.

— Опять угрызения! Так и лезут, так и лезут… Пусть не беспокоится, Арчи обручен с Миллисент Ригби.

— А со мной?

— С вами обеими. Это неудобно.

— Почему же он мне не скажет?

— Хочет получить у герцога тысячу фунтов, на луковый суп. Примерно как у тебя — порвешь с ним, а Джимми увезет в Америку. До сегодняшнего утра положение было щекотливое.

— А что сегодня случилось?

— Герцог откуда-то взял, что твой отец разорился и ему, то есть герцогу, придется содержать всю семью. Это настолько ему претит, что он пошел выписать для тебя чек. Подкупает.

— Меня??

— Чтобы ты не подала в суд. Бери чек, передай Арчи, пусть немедленно берет деньги. У герцога есть неприятная привычка опротестовывать чеки. Если все успеешь, вполне возможно, что Билл поедет с тобой и завтра вы поженитесь, хорошо договорившись о том, какую вы избрали регистратуру.

Майра издала глубокий вздох.

— Дядя Фред, это все вы? — спросила она.

Лорд Икенхем удивился.

— Я? В каком смысле?

— Это вы сказали герцогу, что папа банкрот?

Лорд Икенхем поразмыслил.

— Вполне возможно, — признал он, — что неосторожное слово ввело его в заблуждение. Да, вспоминаю, что-то я такое говорил. Что поделаешь, сладость и свет! Я думал, всем будет лучше, кроме герцога, естественно.

— О, дядя Фред!

— Ну, ну, ну, дорогая!

— Я поцелую вас.

— Пожалуйста. А теперь скажи, можно справиться с этими угрызениями?

— Еще как!

— Знаешь, по-моему, Билл не должен задерживаться в замке. Никогда не затягивай визита! Пусть оставит леди Констанс любезную записку. Передай через Биджа, он присмотрит. Что ты смеешься?

— Скорее хихикаю. Я представила, как леди Констанс ее читает.

— Жестоко, но простительно. Да, она не обрадуется. Со сладостью и светом всегда много хлопот. На всех не хватает, что поделаешь!..

3

Предположив, что после аудиенций герцогу, Майре, Скунмейкеру и Арчи Гилпину он обретет одиночество, столь необходимое, когда перевариваешь завтрак, лорд Икенхем ошибся. На сей раз дремоту нарушил не голос ангела, а что-то вроде звука, который издала бы немолодая овца, наделенная даром речи. Только один из его знакомых блеял именно так, и потому он не удивился, когда приподнялся в гамаке и увидел лорда Эмсворта. Девятый граф клонился долу, словно какой-то злодей извлек из него позвоночник.

Примирившись с тем, что ему суждена судьба французского монарха, принимавшего посетителей, как только он встал с постели, лорд Икенхем не выказал раздражения, напротив — приветливо улыбнулся и сказал, что погода — хорошая.

— Солнце вот, — пояснил он, показывая вверх. Лорд Эмсворт поглядел на солнце и кивнул.

— Я вам что-то принес.

— Это хорошо. Люблю подарки. А что именно?

— Простите, забыл.

— Жаль.

— Я вспомню.

— Жду с нетерпением.

— И что-то хотел сказать.

— Не забыли?

— Нет, помню. Знаете, Икенхем, я решил купить у Данстабла Императрицу. Он очень много просит. Три тысячи.

Лорда Икенхема было трудно удивить, но он просто охнул.

— Три тысячи? За свинью?

— За Императрицу, — почтительно уточнил лорд Эмсворт.

— Дайте ему в зубы!

— Нет, я заплачу за нее сколько угодно. Я без нее не могу. Вот, иду к ней.

— Кто за ней ухаживает без Бурбона?

— А, я его взял обратно, — сказал лорд Эмсворт. — Что поделаешь! Императрице нужен хороший постоянный уход, а ни один свинарь ее так не понимает. Конечно, я с ним поговорил. Знаете, что он ответил?

Лорд Икенхем кивнул.

— Да, эти сыны природы не слишком осторожны в выражениях. Доходят до шекспировских высот. Как он вас назвал?

— Он меня не называл.

— Что же вас поразило?

— То, что он сказал. Он сказал, что эту Лаванду подкупил Данстабл. Она на него работает. Я в жизни так не удивлялся! Как вы думаете, открыть ему, что я все знаю?

— Не надо, — отвечал лорд Икенхем, — цены не сбавит. Будет стоять насмерть. На что вы сошлетесь? На слово вашего Бурбона, а оно не очень убедительно. Мне лично он нравится, я охотно с ним беседую, но слову его — не поверил бы. На этот раз, против обыкновения, он не солгал. Ну и что? Мы с вами знаем, что Данстабл пройдет десять миль по снегу, чтобы забрать два пенса у голодного сироты. Вот если бы он написал какое-нибудь письмо, со всеми планами…

— О! — сказал лорд Эмсворт.

— Э? — сказал лорд Икенхем.

— Вспомнил, — сказал лорд Эмсворт, роясь в кармане. — Письмо. Его принесли мне. Ну, я пойду к Императрице. А вы? Пойдете со мной?

— Я? А… да, да. Нет, спасибо, — говорил Икенхем рассеянно, так как распечатал письмо и взглянул на подпись. Писала ему Лаванда Бриггз.

Глава XII

1

Дверь будуара распахнулась, и что-то большое, в очках вылетело из нее с такой скоростью, что Бидж, проходивший мимо, чудом избежал столкновения.

— У-у-ух! — сказал мистер Скунмейкер, ибо это был он. — Простите.

— Это вы простите, сэр, — сказал Бидж, исполнивший pas seul[55].

— Нет, нет, вы, — сказал Скунмейкер.

— Хорошо, сэр, — сказал Бидж.

Лунообразное лицо дворецкого озарилось бы удивлением, если бы дворецкие имели право его выражать. Еще утром Бидж подумал, что американский гость бледноват и подавлен, словно у него болит голова, но сейчас он явно выздоровел. Глаза, которые недавно напоминали залежавшихся устриц, просто сияли, щеки — пылали. Тут подошло бы слово «светозарный», если бы Бидж его знал; но когда-то он слышал от лорда Икенхема выражение «как начищенный» и смело применил его к миллионеру.

— О, Бидж! — сказал тот.

— Сэр? — откликнулся Бидж.

— Какая погода!

— Прекрасная, сэр.

— Вы не видели лорда Икенхема?

— Только что он входил в комнату мисс Бриггз. В бывшую комнату, сэр. Ее уже нет с нами.

— Нет? Умерла?

— Уволена, сэр.

— А, вон что! Выгнали? Где ж ее комната?

— В конце коридора, сэр, на следующем этаже. Проводить вас?

— Нет, не надо. Сам найду. О, Бидж!

— Сэр?

Мистер Скунмейкер сунул ему в руку бумажку и убежал, подскакивая, словно ягненок-экстраверт в весеннее время.

Бидж взглянул на бумажку и, поскольку рядом никого не было, позволил себе охнуть. Он увидел десять фунтов, третий щедрый дар за эти часы. Сперва мисс Скунмейкер дала ему записку для миледи, а к ней — пять фунтов. Потом, видимо — прощаясь, столько же дал мистер Мериуэзер. Все это было удивительно, хотя и приятно.

Тем временем мистер Скунмейкер, едва касаясь паркета, прибыл в бывшую комнату Лаванды Бриггз, увидел лорда Икенхема и немедленно воскликнул:

— О, Фредди! Ты здесь.

— Да, я здесь. Присаживайся.

— Не могу. Можно, я похожу по комнате? Я хочу, чтобы ты узнал все первым. Помнишь, я говорил, что, если бы леди Констанс вышла за меня замуж, я был бы самым счастливым человеком?

— Как же, помню.

— Вот, я им стал.

Лорд Икенхем удивился не меньше дворецкого. Он предполагал, что понадобится кропотливый, медленный труд. Однако, без сомнений, что-то превратило робкого кролика в блистательного победителя, с которым не постеснялся бы обменяться опытом Дон Жуан. Причина могла быть только одна.

— Джимми, ты опять пил «Царицу мая»!

— Нет!!!

— Ты уверен?

— Конечно!

— Это хорошо, не стоит пить ее с утра. Однако предложение ты сделал, ответ — успешный. Как же ты справился со своими страхами?

— Мне не пришлось ни с чем справляться. Когда я увидел, что она горько плачет, страхи куда-то исчезли. Я бросился к ней…

— И сжал в объятиях?

— Ну что ты!

— Поцеловал?

— Ничего подобного. Я взял ее руку и сказал: «Конни».

— Конни?

— Да.

— Наконец-то! А она?

— Она сказала: «Джимми».

— Диалог однообразный, но, может быть, потом… Что ты еще сказал?

— «Конни, дорогая, в чем дело?»

— Понимаю твое любопытство. А в чем?

Мистер Скунмейкер, ходивший по комнате, как тигр по клетке, остановился и погас.

— Кто это Мериуэзер?

— Мериуэзер? — переспросил лорд Икенхем. — Разве Конни тебе не сказала?

— Она сказала, что ты его привез.

Лорд Икенхем понял такую сдержанность. В недавней беседе леди Констанс сама предположила, что будет нелегко объяснить их другу, почему она разрешила Биллу Бейли приехать в замок.

— Да, я. Фамилия его, собственно, Бейли, но обычно он путешествует инкогнито. Он — священник, полирует души в Боттлтон-Ист, где его очень ценят. И знаешь, Джимми, по-моему, ему нравится Майра. Я не уверен, он носит личину, но не удивлюсь, если он в нее влюблен. Как же ему неприятно, что она выходит за Арчи Гилпина!..

Мистер Скунмейкер издал такой звук, словно лопнул бумажный пакет. Лорд Икенхем не знал за ним этой привычки и решил, что она в ходу у миллионеров. Есть у них неписаные законы…

— Нет, — сказал миллионер.

— Что «нет»?

— Не выходит за Гилпина. Убежала с Мериуэзером.

— Как странно! Ты не спутал? Откуда ты знаешь?

— Она оставила Конни записку.

Лорд Икенхем явственно обрадовался.

— Не удивляюсь, что ты скачешь на пуантах, — сказал он. — Прекрасный человек! Три года боксировал за Оксфорд. Поздравляю.

Мистер Скунмейкер не смог разделить его радости.

— С чем тут поздравлять? Конни считает, что это — беда, потому она и плакала. Она говорит, ты все подстроил.

— Это кто, я? — удивился лорд Икенхем, не знавший, что копирайт на эти слова у Джорджа Сирила Бурбона. — В каком смысле?

— Ты его привез.

— Решил, что ему не помешает свежий воздух. Честное слово, Джимми, — сурово промолвил лорд Икенхем, — я тебя не понимаю. Если бы я его не привез, он бы не убежал с Майрой, Конни бы не плакала, а ты бы не сказал: «Конни». Ты бы называл ее леди Констанс и трясся, как соленая улитка, завидев ее профиль. Другой бы благодарил меня на коленях, если суставы позволят. Чем тебе плох Билл Бейли?

— Конни говорит, он нищий. У него нет ни гроша.

— Что ж, у тебя есть. Хватит на всех.

— Зачем Майре священник?

— Именно то, что ей нужно. Вернее, тебе. В семье финансиста священник всегда пригодится. Вызывает тебя на ковер сенатская комиссия, а ты и говоришь: «Господа, моя дочь замужем за священником. Разве он войдет в подозрительный дом?» Представляешь, какой у них глупый вид, когда они просят прощения? Да, еще одно. Ты подумал, что было бы, если бы Майра вышла за Гилпина? Ты бы не отвертелся от герцога. Он бы у тебя гостил. Внуки лепетали бы: «Дядя Аларих». Да, тебе повезло, Данстабл в роли сиамского близнеца…

Возможно, мистер Скунмейкер нашел бы возражения, ибо доводы лорда Икенхема, при всей их тонкости, не совсем убедили его, но воздух сотрясся от крика: «Эй!», и оба они увидели герцога.

— А, и вы здесь? — неприязненно спросил он. Мистер Скунмейкер также неприязненно ответил:

— Да.

— Я думал, вы один, Икенхем, — сказал герцог.

— Джимми как раз уходит. Ты уходишь, Джимми? Столько дел, за всем присмотреть… Чем могу служить?

Герцог ткнул большим пальцем в сторону двери.

— Приставал?

— Нет, нет! Мы просто беседовали.

— Да?

Герцог все с той же неприязнью оглядел комнату, связанную с тяжкими воспоминаниями. Мог ли он забыть, что именно здесь это очкастое чучело едва его не обобрало?

— Что вы тут делаете? — спросил он, словно ему было неприятно видеть лорда Икенхема в такой декорации.

— Я получил письмо от мисс Бриггз, — ответил пятый граф. — Она просила сюда зайти. Как вы помните, она уезжала в спешке.

— Почему она вам пишет?

— Вероятно, потому, что я ее единственный друг в Бландингском замке.

— Друг?

— Да, мы подружились.

— Я бы вам посоветовал лучше выбирать друзей. Подружились, а!

— Вы не любите прекрасную Лаванду?

— Мымра.

— Ах, — сказал терпимый лорд Икенхем, — у всех свои недостатки. Даже у меня их находят. Да, вы хотели сказать, зачем я вам нужен.

— А, что? Я хотел сказать, все в порядке.

— Превосходно! А что именно?

— С этой дурой.

— С какой?

— Ну, этой, Сайрой. Чек она взяла.

— Вот как?

— Так и хапнула.

— Это замечательно.

— Значит, в суд она не подаст. Она уехала.

— Да, я ее видел. Итак, молчание куплено?

— То-то и оно. Хапнула, как тюлень. Когда он ловит рыбу. Еще бы не хапнуть, деньги для них — все. Арчибальду я уже сказал.

— Он очень расстроен?

— Вроде бы нет.

— Вероятно, говорит: Бог дал, Бог и взял.

— С него станется. Он тоже уехал в Лондон.

— Тем же поездом?

— Нет, на машине. Идет в ресторан с каким-то Ригби.

— А, да, он мне говорил! Видимо, они очень любят друг друга.

— Какой кретин полюбит Арчибальда?

— У всякого свой вкус. Вы тоже скоро едете?

— Я?

— Ну, неприятно же тут оставаться, как-то неуютно. Все-таки Эмсворт знает, что вы наняли мисс Бриггз…

Если бы метеорит влетел в окно и ударил герцога прямо за ухом, он, возможно, оторопел бы больше, а возможно — нет.

— Ч-ч-что?.. — проговорил он.

— Разве я не прав?

— Конечно, нет.

Лорд Икенхем огорченно пощелкал языком.

— Дорогой Данстабл, я сам всегда советую стоять насмерть, но тут это ни к чему. Джордж Сирил все рассказал Эмсворту.

Герцогу удалось фыркнуть.

— Кто ему поверит?

— Его слова подтверждает мисс Бриггз.

— А ей кто поверит?

— Да кто угодно. Скажем, Эмсворт, когда пленку прослушает.

— Что?

— Я говорил вам, что божественная Лаванда написала мне письмо. Она просила зайти сюда и послушать диктофон — вот он, пожалуйста… «чтобы утереть нос старому гаду» — видимо, вам. Что я сейчас и сделаю, — сказал лорд Икенхем, нажимая кнопку.

Комнату заполнил голос:

«Я, Аларих, герцог Данстаблский, торжественно обещаю Лаванде Бриггз…»

Челюсть у герцога отвисла, он плюхнулся в кресло, словно, как и лорд Эмсворт, лишился костей.

«…пятьсот фунтов».

— Это, — пояснил лорд Икенхем, — ваша беседа с дивной Лавандой. Естественно, она приняла предосторожности. Оно всегда надежней при устных договоренностях. Не знаю, как вам, а мне вы с Эмсвортом напоминаете двух ковбоев, которые одновременно всадили друг в друга пулю. У вас — одна пленка, у него — другая. Рекомендую обменяться. Или вам больше хочется, чтобы я привел Эмсворта и он бы это послушал? Не советую. Кто его знает, что он сделает!

Почти не колеблясь, герцог сунул руку в карман и извлек пленку, с которой не расставался ни на минуту.

— А, чтоб вас! — сказал он.

— О, спасибо. Ну, вот и хорошо. Всем, заметьте. У Эмсворта — свинья, у Билла — Майра, у Арчи — Миллисент Ригби.

Герцог воззрился на него.

— Кто-о?

— Ах да, забыл! Он как раз сейчас женится на очень милой девушке, мисс Ригби. Во всяком случае, он говорит, что она мила, а кому же и знать? Кстати, почему вы так боялись, что Арчи женится на Майре? Никак не пойму. Она прелестна, мало того, она — единственная наследница одного из самых богатых людей в Америке. Вам неприятно богатство?

Усы у герцога буйно зашевелились. Он не был сметлив, но заподозрил, что этот Икенхем его обманул.

— Так вы же сказали, что он разорился!

— Быть не может!

— Он занимал у вас десятку.

— Нет, нет, это я занял у него десятку. Вы не расслышали. Зачем такому человеку у кого-то занимать? Он миллионер. Посмотрите Брэдстрита.

— Это кто?

— Высший авторитет. Вроде нашего Дебре. Только у нас — пэры, у них — миллионеры. Брэдстрит тверд. От Джеймса Скунмейкера просто разит деньгами.

Герцог думал и думал. Он почти не сомневался, что его провели.

— А зачем она взяла чек?

— Великая загадка! Может быть, из девичьей порывистости?

— Я ей покажу порывистость!

— Знаете, у меня есть одна гипотеза. Майра, девушка добрая, хотела помочь Арчи и дала ему чек. Вместо свадебного подарка. Куда же вы?

Герцог тяжело побрел к двери. Уже взявшись за ручку, он сказал:

— Хочу позвонить в банк, чтобы не платили по чеку.

Лорд Икенхем покачал головой:

— Не стоит. Я как раз собирался отдать вам пленку, а так передумаю.

Воцарилась тишина, если она возможна в небольшой комнате, где пыхтят в усы.

— Я отдам ее назавтра после того дня, когда деньги получат. Дело не в том, что я вам не доверяю, Данстабл, просто я вам не доверяю.

Герцог хрипло отдувался. Он многих не любил, но тщетно искал в памяти, кто ему противней пятого графа.

— Икенхем, — сказал он, — вы низкий человек.

— Ах, не верю! — сказал Икенхем. — Вы это всем говорите. — И пошел сообщить Эмсворту, что он потерял секретаршу, сестру и герцога, зато обрел свинью, три года подряд получавшую приз на выставке.

Его красивое лицо озаряла улыбка. Он всегда был рад служить.

Беззаконие в Бландинге

День выдался хороший. Небо сияло синевой, солнце — золотом, бабочки порхали, птицы ворковали, пчелы гудели — словом, природа благодушествовала, чем и отличалась от Фредди Трипвуда. Младший сын лорда Эмсворта сидел в своей двухместной машине у входа в замок и думал о собачьем корме. Рядом с ним сидела прекрасная овчарка.

Фредди приехал ненадолго. Женившись на прелестной дочери Доналдсона Собачьей Радости, он уехал в Америку, где и жил на Лонг-Айленде, трудясь для фирмы. Сейчас он был в Англии, потому что тесть решил расширить сферу влияния. Агги, его жена, соскучилась в замке за неделю и поджидала во Франции.

Вытирая ухо, которое лизнула овчарка, Фредди увидел, что по ступенькам идет изящный и немолодой человек с моноклем в черной оправе. То был Галахад, его дядя, король лондонской богемы, которым издавна гордились театры, скачки и не очень чинные рестораны. Сестры (Констанс, Джулия, Дора, Гермиона и др.) считали его позором семьи, а Фредди очень любил, мало того — почитал, видя в нем неистощимый запас изобретательности.

— Так, так, юный Фредди, — сказал Галахад. — Куда ты везешь эту собаку?

— К Фэншоу.

— В Марлинг-холл? Это там живет хорошенькая девушка, с которой я тебя встретил?

— Да, Валерия. Старик Фэншоу — глава здешних охотников. Сам понимаешь, что это значит.

— Нет, не понимаю.

— Под его началом — несметное множество собак, и каждой нужен корм.

— Ты хочешь продать им свой товар?

— Еще бы! Дочку он любит, ни в чем ей не отказывает, а ей очень понравилась овчарка. Вот я и везу. Она обещала за это, что отец закажет массу корма.

— Фредди, это же не твоя собака! Агги оторвет тебе голову.

— Ничего, ничего. Я все продумал. Скажу, что она умерла, и раздобуду такую же. Ну, мне пора. До скорого! — И Фредди исчез в облаке дыма.

Галли задумался. Долгое общение с букмекерами и жучками воспитало в нем широту ума, но здесь и он покачал головой, а после этого, вернувшись в замок, немедленно встретил Биджа, дворецкого. Тот немного пыхтел, ибо спешил куда-то, а былую стройность утратил довольно давно.

— Мистер Фредерик уже уехал, сэр? — спросил он.

— Только что. А в чем дело?

— Телеграмма. Наверное — важная.

— Нет, вряд ли. Результаты бегов или что-нибудь в этом духе. Дайте мне, я передам.

И он пошел дальше. Он был общителен, ему хотелось с кем-нибудь поговорить. Конечно, он мог поговорить с сестрой, она читала на террасе, но что-то подсказывало ему, что пользы, тем более — радости от этого не будет. Леди Констанс не ценила его рассказов о прошлом. Наконец он решил пойти к брату Кларенсу, с которым всегда приятно обменяться мыслями, и нашел мечтательного пэра в библиотеке.

— А, вот ты где! — сказал он, на что лорд Эмсворт задрожал всем длинным телом и воскликнул:

— Это ты, Галахад!

— Я, и никто другой. В чем дело?

— Какое дело?

— Ты встревожен. Спокойный человек не вскакивает, как вспугнутая нимфа. Скажи мне все.

Граф обрадовался, он именно того и хотел.

— Это Конни, — произнес он. — Ты слышал, что она утром сказала?

— Я не выходил к завтраку.

— Значит, не слышал. Я как раз ел селедку, а она говорит: «Надо уволить Биджа».

— Что?! Биджа?

— Она говорит, «он нерасторопный», «нам нужен молодой, проворный дворецкий». Это ей, не мне. Я просто охнул, селедкой подавился.

— Вполне естественно. Бландинг без Биджа? Этого быть не может. Бландинг с проворным дворецким? Подумать страшно! Так и вижу, юркий хлыщ, ходит колесом, слетает по перилам… Топни ногой, Кларенс.

— Кто, я? — спросил лорд Эмсворт. — Я не могу топать на Конни.

— А я могу, и топну. Нет, уволить Биджа! После восемнадцати лет беспорочной службы! Чудовищно.

— Она говорит, он получит пенсию.

— Пусть не утешает себя, ничего не выйдет. Да с таким же успехом можно уволить архиепископа Кентерберийского!

Он бушевал бы и дальше, но шаги на лестнице оповестили о том, что Фредди, вернувшись от Фэншоу, идет к себе. Лорд Эмсворт заморгал. Как многие отцы-аристократы, он плохо выносил младшего сына, и его раздражало, что в Америке тот приобрел какую-то прыть, какую-то такую скакучесть.

— Это Фредерик, — печально сказал он.

— У меня для него телеграмма, — сказал Галли. — Пойду отдам.

— Пойди, — согласился брат. — А я посмотрю на цветы.

Ушел он в розовый сад и принялся нюхать розы, что всегда его радовало, но сейчас не принесло утешения. Тогда он вернулся и взял с полки любимую книгу про свиней, но и она не помогла. Мысль о том, как дворецкий исчезает из замка, терзала его — хотя слово «исчезать» не очень подходило к корпулентному Биджу.

Печальную задумчивость прервал тот, кто ее вызвал.

— Простите, милорд, — сказал Бидж. — Мистер Галахад просит вас зайти к нему в курительную.

— Почему он сюда не идет?

— Он вывихнул ногу, милорд. Они с мистером Фредериком упали с лестницы.

— Как же это они?

— Мистер Галахад протянул мистеру Фредерику телеграмму. Мистер Фредерик ее открыл, закричал, зашатался и вцепился в мистера Галахада. Ногу он тоже вывихнул. Лежит в постели.

— Ой, господи! Им больно?

— Насколько я понимаю, острая боль прошла. Их лечит судомойка. Она — маленькая фея.

— Кто?

— Маленькая фея, милорд. Разновидность девочек-скаутов. Умеют оказывать первую помощь.

— Какую? А, первую! — сказал лорд Эмсворт, читая между строк. — Всякие бинты, да?

— Именно бинты, милорд.

Когда граф добрался до курительной, фея завершила свой труд и ушла к «Звездам экрана». Галли лежал на тахте, довольно веселый, и курил сигару.

— Бидж говорит, ты упал, — сообщил лорд Эмсворт.

— А что поделаешь, когда в тебя вцепляется безмозглый племянник?

— Бидж думает, он получил неприятную телеграмму.

— Это верно. От Агги.

— Агги? Странное имя…

— Всё родители. Провели там медовый месяц.

— А, я слышал! Это водопад. По нему катаются в бочках. Неприятно, но можно привыкнуть. А чем плоха телеграмма?

— Послезавтра Агги будет здесь.

— Это хорошо.

— Для Фредди — нет. Он отдал ее собаку Валерии Фэншоу.

— Кто такая Валерия Фэншоу?

— Дочь полковника из Марлинг-холла. Ты с ним знаком?

— Нет, — отвечал граф, который очень старался ни с кем не знакомиться. — А почему Франсис не хочет, чтобы Фредерик давал собаку?

— Ниагара. Не вообще собаку, а ее, Ниагарину. Личную и любимую овчарку. Все бы ничего, если бы Валерия была в очках и в веснушках, — но нет! Волосы — золотые, глаза — синие, а годы охоты, рыбной ловли, плаванья, тенниса и гольфа придали ей невиданную стройность. Твоя невестка не любит, чтобы ее муж вступал в нежную дружбу с такими красавицами. Если она узнает, что Фредди дарит Валерии ее собак, она с ним разведется.

— Что ты!

— Да, да. Американке это — раз плюнуть.

— Ой, господи! Что же он будет делать?

— Ну, во-первых, Доналдсон его выгонит. Вернется сюда.

— Куда, в замок? — заволновался граф. — Ой!

— Вот видишь, положение серьезное. Но не волнуйся, я нашел выход. Мы вернем собаку.

— Ты попросишь эту Розалию ее отдать?

— Не совсем. Это бесполезно. Мы ее украдем, конкретней — ты.

— Я?!

— А кто же еще? Мы с Фредди лежим в постели, Конни — не согласится. Ты, больше некому. Быстрый разум уже подсказал тебе, что надо сделать. Когда у людей есть собака, они выпускают ее погулять на ночь.

— Выпускают?

— Неукоснительно. Иначе погибнут ковры. Каждая собака выходит перед сном, посмею предположить — черным ходом.

— Каким ходом?

— Черным.

— А, черным! Да, да, конечно.

— Следовательно, часов в десять ты к нему подходишь. Ждешь собаку, хватаешь, возвращаешься.

Лорд Эмсворт разволновался.

— Галахад! — вскричал он.

— При чем тут «Галахад»? Выбора нет и не будет. Неужели ты хочешь, чтобы Фредди погиб? А, дрожишь! Так я и думал. В конце концов, что тут такого? Постоять у дверей, привести собаку. Ребенок, и тот справится. Если бы не тайна, я бы поручил это фее.

— А вдруг собака не пойдет?

— Я об этом подумал. Покапай на брюки анисовых капель. Собаки их очень любят.

— У меня нет капель.

— У Биджа есть. Он никогда ни о чем не спрашивает, не то что проворный молодой дворецкий. — И Галли нажал звонок.

— А, Бидж! — сказал он, когда тот явился. — У вас не найдутся анисовые капли?

— Найдутся, сэр.

— Принесите-ка блюдечко, ладно?

— Сейчас, сэр, — ответил Бидж.

Если просьба его удивила, он этого не выказал и капли принес. Так что граф, благоухая, уехал в двухместной машине, а брат его закурил сигарету и принялся за кроссворд.

Но сосредоточиться он не мог, и не только потому, что кроссворды пошли заковыристые, а он привык к египетскому богу Ра и австралийской птице эму. Что именно сделает брат? — думал он. Заведет машину в болото? Подъедет к другому дому? Забудет все и присядет у дороги, чтобы помечтать о свиньях? Словом, чувствовал Галли примерно то, что чувствует генерал, измысливший прекрасный план кампании, но неуверенный в войсках. Генералы в таких обстоятельствах жуют усы, и он жевал бы, если бы они были.

За дверью послышалось пыхтенье, вошел Бидж.

— Мисс Фэншоу, — доложил он.

— Добрый вечер, — сказала она. — Надеюсь, не помешала?

— Конечно, нет!

— Я забыла, что тут у вас — два мистера Трипвуда. Вообще-то, я к Фредди.

— Он вывихнул ногу.

Валерия удивилась.

— А вы не спутали? Это у вас нога вывихнута.

— И у него.

— Как, у обоих?

— Да. Мы упали.

— Почему?

— Так, знаете… Передать ему что-нибудь?

— Если вам не трудно. Отец согласился, он возьмет этот корм.

— Замечательно!

— А я привела собаку.

Монокль у Галли падал только в исключительных случаях. Сейчас он мелькнул, словно падающая звезда.

— Что? — закричал больной.

— Фредди дал мне овчарку, а я ее вернула.

— Вам она не нужна?

— Нужна, но ничего не выйдет. Она кинулась на отцовского спаниеля. Отец его очень любит. Он орал: «Кто пустил в дом эту истеричку?» Я сказала: «Я. А дал мне ее Фредди». — «Вот к нему и вези!..» В общем…

— Кричал?

— Голосил. «Я беру ружье и считаю до десяти! Будет здесь — молись о ее душе!» Ну, я поскорей ее увезла. Она пошла в людскую, поужинать. Жаль, конечно. Что поделаешь! Даром получили…

И прекрасная Валерия ушла, передав Фредди привет, а также выразив надежду, что ногу ему не отрежут.

Если бы ее отрезали у Галли, он бы не заметил, радуясь за любимого племянника. Вероятно, думал он, это все ангел-хранитель; хорошо бы хлопнуть его по спине и поблагодарить. Переведя часы вперед, он сказал: «А наутро — радость» — и вызвал Биджа, чтобы тот принес ему виски с содовой.

Бидж принес их не скоро.

— Простите, что так долго, — сказал он. — Меня задержал у телефона полковник Фэншоу.

— А миссис Фэншоу у них есть?

— Насколько я знаю, да.

— Непременно зайдет, сегодня — их день. Чего же он хочет?

— Спрашивал милорда, но я не мог его найти.

— Он вышел погулять.

— Да, сэр? Не знал. Полковник Фэншоу просил его приехать завтра в Марлинг-холл как мирового судью. Они поймали грабителя у черного хода и заперли в погребе.

Монокль упал во второй раз за этот вечер. Чего-чего, но такого Галли не ждал, тут перебор даже для Кларенса.

— Это не грабитель, — сказал несчастный. — Это Кларенс, девятый граф Эмсвортский.

— Сэр!

— Уверяю вас. Я послал его в Марлинг-холл с секретной миссией. Какой погреб, винный?

— Угольный, сэр.

— Мы должны его вызволить. Минуточку, минуточку…

Обычный человек думал бы долго, хмуря брови, скребя в затылке и перебирая пальцами; обычный — но не Галли.

— Бидж! — воскликнул он.

— Да, сэр?

— Идите ко мне, откройте шкаф и возьмите с той полки, где платки, баночку с таблетками. Принесите, естественно.

— Сейчас, сэр. Эта, сэр? — вернувшись, спросил он.

— Да, эта. Теперь — необходимые сведения. Вы знакомы с дворецким из Марлинг-холла?

— Конечно, сэр.

— Значит, он не удивится, если вы зайдете?

— Скорее нет, сэр. Я часто бываю у него.

— И он вас угощает?

— Сэр?

— Выпиваете бокальчик-другой?

— О да, сэр!

— Тогда все ясно. Видите эти таблетки, Бидж? Они называются «Микки Финн». Слышали?

— Нет, сэр.

— Снотворное. Распространено в Соединенных Штатах. Когда я там был, один мой друг был поражен, что я не держу их. До сих пор не было случая их использовать, но сейчас — самое время. Вы поняли меня, Бидж?

— Нет, сэр.

— Бросаете штучку в бокал своего приятеля, и он никнет, как усталая лилия. Вы идете в погреб, освобождаете графа и ведете домой.

— Мистер Галахад!

— Что такое?

— Я не могу…

— Какое легкомыслие! Если мы не вытащим Кларенса, он погиб. Его опозорят, и ничто…

— Да, конечно, сэр, но я…

— И еще: он отблагодарит вас. Верблюды, обезьяны, павлины, слоновая кость прибудут в Бландинг.

Оба подбородка перестали дрожать. Бидж выпрямился и сверкнул глазами, как и советовал Генрих V.

— Вы обижаете меня, сэр! — сказал он. — Я иду.

Галли вернулся к кроссворду. Удостоверясь, что автор страдает размягчением мозгов, и задремав было над «7 по горизонтали», он услышал пыхтенье Биджа. Вид у дворецкого был такой, какой бывает после тяжких духовных испытаний.

— Ну, как? — спросил Галли. — Все в порядке?

— Да, мистер Галахад.

— Ваш лорд на свободе?

— Да, мистер Галахад.

— Молодец. Где он?

— В ванне, мистер Галахад.

— Что же, идите спать, спокойной ночи.

— Спокойной ночи, сэр.

Через несколько минут, посвященных «12 по вертикали», Галли с удивлением увидел сестру свою Констанс.

— Привет, Конни, — сказал он. — Ты умеешь решать кроссворды?

Леди Констанс не воскликнула: «Да ну их к черту!», но только по своей воспитанности. Ею владел именно тот царственный гнев, который обращал лорда Эмсворта в виноватое желе.

— Галахад, — спросила она, — ты не видел Биджа?

— Да, только что. А в чем дело?

— Я звоню ему полчаса! Он совершенно отбился от рук!

— Кларенс говорил мне, что ты так думаешь. Хочешь его уволить?

— Да!

— Я бы не советовал.

— Что ты имеешь в виду?

— Разреши рассказать одну любопытную историю.

— Не говори глупостей! Нет, ты еще глупей Кларенса!

— История эта, — продолжал он, — о феодальной верности. Бидж…

— Ты напился?

— Я бы с радостью выпил за его здоровье. Так вот…

И он рассказал все, со вкусом, с подробностями, не обращая внимания на то, что леди Констанс становится мертвенно-бледной и дышит так, что ею бы заинтересовался любой специалист по легочным болезням.

— Ну, вот, — закончил он. — Если ты не умилилась и не восхитилась, ты все же поняла, что выгонять его — чистое безумие. Он разнесет сплетни по всему графству, и ты ему не помешаешь. Я бы на твоем месте немного подумал.

И он с удовольствием взглянул на развалины прекрасной леди. Судя по всему, она подумала.

Полная луна

Глава 1

1

Печальная луна, приставленная к Бландингскому замку, почти достигла полноты, и обиталище девятого графа из рода Эмсвортов заливал серебряный свет. Он играл на башнях и бойницах, почтительно заглядывал к леди Гермионе, удобрявшей кремом лицо в синей спальне, глядел в соседнюю спальню, где, не задернув занавесок, лежала прекрасная дочь леди Гермионы, думая о том, что нечего надеть на бал, нет приличных бриллиантов.

Конечно, девушке нужны лишь алмазы юности, чистоты и здоровья, но тот, кто возьмется объяснить это Веронике Уэдж, будет обречен на провал.

Двигаясь дальше, лунный свет встретил полковника Уэджа, вылезавшего из местного такси, а там и самого хозяина. Девятый граф стоял, точнее, висел у ограды небольшого участка, где жила Императрица.

Упоение и умиление, посещавшие графа, когда он бывал со своей свиньей, полноты не достигли, ибо в этот вечер она предпочла вигвам у задней стенки и он ее не видел. Но слышал — она глубоко дышала, и дивные звуки услаждали его не меньше, чем самый лучший концерт, пока запах сигары не оповестил о том, что рядом кто-то есть. Надев пенсне, лорд Эмсворт с удивлением увидел своего бравого зятя. Удивился он потому, что вчера полковник явно уехал в Лондон; но тут же понял, что тот мог и вернуться. Так оно и было.

— А, Эгберт!.. — учтиво сказал он, отрываясь от ограды.

Полковник решил пройтись и честно думал, что он наедине с природой. Узнав внезапно, что ворох старых тряпок — это человек, да еще родственник, он немного оторопел.

— Господи, Кларенс, это ты? — сказал он. — Что ты здесь делаешь?

У лорда Эмсворта не было тайн, особенно от близких. Он ответил, что слушает свинью. Полковник дернулся, словно у него заболела старая рана.

— Слушаешь эту свою свинью? — повторил он. — Ты бы лучше лег. Простудишься, опять будет прострел. Ну подумай сам!

— И то правда, — сказал лорд Эмсворт, приноравливаясь к его шагу.

Сперва они молчали, думая каждый о своем. Потом, как часто бывает, заговорили сразу оба: полковник — о том, что встретил в Лондоне Фредди, лорд Эмсворт — о том, зашел ли зять в Лондоне к Мэйбл. Полковник удивился:

— К Мэйбл?

— Ну, к Доре. К моей сестре.

— Ах, к Доре! Нет. Когда я езжу на один день, я время зря не трачу.

Это лорд Эмсворт понял и одобрил.

— Ясно, ясно, — поспешил заверить он, — кто к ней пойдет по доброй воле!.. Понимаешь, я ей послал письмо, чтобы нашла художника. Хочу написать ее портрет. А Дора так грубо ответила: «Не позорь себя». Нет, какие у нас ужасные женщины — ты посмотри на Констанс, ты посмотри на Джулию! Посмотри на Гермиону…

— Она моя жена, — сухо заметил полковник.

— Вот именно. — Лорд Эмсворт погладил его по руке. — Да, почему я спросил, видел ли ты Дору?.. Зачем-то ведь спросил… А, вот! Гермиона получила от нее письмо, Дора горюет.

— О чем?

— Страшно горюет.

— Почему?

— Понятия не имею.

— Гермиона тебе сказала?

— Сказала, как не сказать. Все объяснила, а я забыл. Что-то про кроликов.

— Кроликов?

— Так она сказала.

— Зачем Доре кролики?

— Кто ее знает… — огорченно промолвил граф и вдруг просиял: — Наверное, они объедают клумбы.

Полковник сердито хрюкнул.

— Твоя сестра Дора, — напомнил он, — живет на четвертом этаже, в центре. У нее нет никаких клумб.

— Тогда не знаю, — отвечал лорд Эмсворт. — А вот ты скажи, ты правда получил письмо от Фредди?

— Нет.

— Нет?

— Я встретил его.

— Встретил?

— Да. На Пиккадилли. С каким-то пьяным типом.

— Типом?

Полковник не отличался терпением. Собственно, подражание горному эху довело бы кого угодно.

— Да, с типом. С молодым человеком, выпившим больше, чем нужно.

— А, да-да!.. С пьяным типом, конечно, только это был не Фредди. Кто-то еще.

Полковник стиснул зубы. Человек послабее ими заскрежетал бы.

— Что я, кретин? Почему это кто-то еще?

— Фредди в Америке.

— Нет.

— Да, — не сдавался лорд Эмсворт. — Ты не помнишь? Он женился на дочери собачьего корма и уехал в Америку.

— Значит, вернулся.

— Господи!

— Тесть его послал, у них будет английское отделение.

— Господи! — повторил граф. Долгий опыт внушил ему, что его сын может открыть рот, когда ест, но не чаще.

— Он с женой, она сейчас в Париже, — продолжал полковник. — А завтра он приедет сюда, к тебе.

Лорд Эмсворт подпрыгнул, потом застыл. Здесь, в замке, Фредди слонялся как опечаленная овца, и самый вид его длинной сигареты замораживал райские сады.

— Сюда? Фредди? Ненадолго?

— Надолго. Скорее всего навсегда. А, забыл! Типа он тоже привезет. Спокойной ночи. — И, радуясь тому, что вконец нарушил покой ближнего, полковник быстро зашагал к синей спальне, где его жена, удобрив кремом лицо, лежала и читала.

2

Когда полковник вошел, она радостно вскрикнула:

— Эгберт!

— Здравствуй, дорогая, — отозвался он.

В отличие от сестер, леди Гермиона была невысокой и круглой. В лучшие минуты она походила на кухарку, довольную последним суфле, в худшие — на кухарку, заявляющую об уходе, и в те и в другие — на кухарку с характером. Однако взор любви проникает глубже, и преданный муж, избегая крема, нежно поцеловал ее в чепчик. Брак у них был счастливый. Почти все, встречаясь с леди Гермионой, тряслись от одного ее взгляда, как лорд Эмсворт, но полковник Уэдж ни разу не пожалел о том, что ответил когда-то: «А? Что? Ну конечно!» на вопрос: «Берешь ли ты, Эгберт, эту Гермиону?» Грозным взглядом он восхищался.

— Вот и я, старушка, — сообщил он. — Поезд запоздал, и я еще прошелся по саду. Встретил Кларенса.

— Надеюсь, он не гулял?

— Именно гулял. Схватит простуду. Что это с Дорой? Утром я встретил Пруденс, она вывела этих своих собак, но ничего мне не сказала. А Кларенс говорит, Дора горюет из-за кроликов.

Леди Гермиона поцокала языком, что бывало, когда речь шла о графе.

— Лучше бы он слушал, а не зевал, — сказала она. — Я ему говорила, что Дора огорчена, потому что какой-то мужчина назвал Пруденс кроликом своей мечты.

— Вон что! А кто он такой?

— Она понятия не имеет, потому и волнуется. Вчера дворецкий сказал, что кто-то просит Пруденс к телефону, а ее не было дома, Дора подошла и услышала: «Алло! Кролик моей мечты?..»

— А она что?

— Рассердилась, что же еще! Как всегда, глупо. Надо было подождать, послушать, а она сказала, что это не кролик. Он охнул и повесил трубку. Конечно, она спросила Пруденс, кто это может сказать, но та ответила: «Кто угодно».

— И то верно, — заметил полковник. — Чем только теперь друг друга не называют!

— Но не кроликом мечты.

— Ты думаешь, это слишком?

— Если бы Веронику так назвали, я бы уж все перевернула. Дора говорит, Пруденс в последнее время часто виделась с Галли. Кто-кто, а он подсунет впечатлительной девушке любого проходимца — игрока, шулера…

Полковник Уэдж замялся, как всякий человек, чья любимая жена не одобряет его кумира. Он знал, что сестры считают Галахада позором их гордой семьи.

— Да, — сказал он, — у Галли есть странные друзья. Один залез мне в карман. Он был на обеде.

— Вор?

— Нет, Галли.

— Где ему и быть!

— Ну, старушка, это же не оргия! И потом, Галли живет полезной жизнью. Смотри, как он выглядит в свои годы. Он приедет к Веронике на день рождения.

— Знаю, — сказала леди Гермиона без особой радости. — И Фредди. Кларенс тебе говорил, что приедет Фредди с приятелем?

— Я ему говорил. Понимаешь, я встретил Фредди в городе. Разве Кларенс уже знал? Он очень удивился, потом расстроился.

— Сил никаких нет от его тупости.

— Тупости? — Полковник Уэдж не любил эвфемизмов. — Это не тупость, старушка. Он сумасшедший. Ничего не попишешь, спятил. Когда я на тебе женился, он уже был того и лучше не стал. Где, ты думаешь, я его встретил? У свинарника. Смотрю, на ограде что-то висит, думаю — свинарь оставил куртку, и тут он взвивается, как кобра, и кричит: «Эгберт!» Я чуть сигару не проглотил. Спрашиваю, что он делает, а он говорит: «Слушаю свинью».

— Слушает свинью?

— Вот именно. А что она, по-твоему, делала? Читала стихи? Нет. Сопела. Это же ужас какой-то — сидеть тут в полнолуние вместе с Кларенсом, Фредди и еще каким-то Плимсолом. Просто необитаемый остров с цирковыми клоунами!

— Плимсол?

— Это приятель Фредди.

— Его фамилия Плимсол?

— Ну, мне Фредди сказал. Сам он ничего сказать не мог. Пока мы разговаривали, он одной рукой держался за фонарь, а другой ловил невидимых мошек. Черт знает что, как набрался!

Леди Гермиона чуть-чуть наморщила лоб, словно пыталась что-то вспомнить:

— Какой он с виду?

— Длинный и тощий. Вроде Кларенса. Если ты можешь представить, что Кларенс молодой, пьяный и в роговых очках, это будет он. Ты что, его знаешь?

— Вроде бы да. Фамилию точно слышала. Фредди ничего о нем не говорил?

— Не успел. Он вечно куда-то бежит. Сказал, что приедет в замок и привезет Типтона Плимсола.

— Типтон! Ну конечно!

— Так ты его знаешь?

— Мы не знакомы. Мне показали его в ресторане, сейчас, перед отъездом. Он учился в Англии. Ужасно богатый.

— Богатый?

— Ужасно.

— Господи!

Они взглянули друг на друга и, словно сговорившись, перевели взгляд на стену, отделявшую их от комнаты, где лежала и размышляла Вероника. Леди Гермиона задышала чаще. Полковник, перебиравший пальчики ее ног, мурлыкал: «Едет свинка на базар». Лицо у него было точно такое, как у мистиков. Наконец он откашлялся и сказал:

— Веронике с ним будет веселей.

Жена согласилась:

— Молодым людям… э… в сельской местности… очень полезно гулять вдвоем.

— Да. Он приятный с виду?

— Очаровательный. Правда, насосался, как селедка…

— Это не так важно. Видимо, не умеет пить.

— Именно. А с Фредди только держись. И потом, Веронике всякий понравится.

— То есть как?

— Она была помолвлена с Фредди.

— Ой, и правда! Надо ей сказать, чтобы она об этом молчала. Предупреди Кларенса.

— Пойду скажу.

— Спокойной ночи, дорогой.

Четкое лицо полковника Уэджа мягко светилось. Он редко мечтал, но сейчас выхода не было. Он видел, что стоит в библиотеке замка, положив руку на плечо высокого стройного молодого человека в красивых роговых очках, который только что спросил, можно ли поговорить с ним наедине.

— Ухаживать за моей дочерью? — говорит он, полковник. — Конечно, дорогой, ухаживайте на здоровье!

3

Дочь, лежа в алой спальне, размышляла и печалилась. Она привыкла сверкать на балах вроде канделябра, но сейчас на это было мало надежды. Опыт учил ее не ждать ко дню рождения бриллиантовых колье. Самое большее, дядя Галахад подарит брошку, а Фредди — какую-нибудь мелочь. Исполнялось ей двадцать три года. Размышления ее прервал скрип двери, светлая полоска под которой и привлекла полковника. Вероника приподняла голову и обратила к отцу огромные глаза.

— Привет, пап-па, — сказала она приятным голосом, очень похожим на взбитые сливки, если обратить их в звук.

— Здравствуй, Ви. Как живешь?

— Хорошо, пап-па.

Полковник присел на край кровати, удивляясь, как всегда, почему у них с Гермионой, напоминающих репу, именно такая дочь. Без всяких сомнений, Вероника была самой красивой из всех, кто упомянут в книге знатных родов. Куриные мозги (если курица еще и стукнется головой о землю) сочетались с сияющей красотой, порождавшей среди фотографов ожесточенное соревнование.

— Когда ты вернулся, пап-па?

— Только что. Поезд запоздал.

— Хороший обед?

— Прекрасный. Там был твой дядя Галахад.

— Он приедет на день рождения.

— Да, он говорил. И Фредди приедет.

Вероника Уэдж не проявила особых чувств. Если разрыв с кузеном и его женитьба причинили ей муки, они, несомненно, прошли.

— С другом. Такой Типтон Плимсол.

— Вот как!

— Ты его видела?

— Да, нам с мамой его показали. В ресторане. Он очень богатый. Мама хочет, чтобы я вышла за него замуж?

— Господи, — сказал полковник, — откуда ты взяла! Ей и в голову не приходило.

Вероника немного подумала. Это бывало редко, давалось нелегко, но сейчас пришлось.

— Я не против, — сказала она. — Он ничего.

Джульетта, по всей вероятности, говорила иначе о Ромео, но полковнику эти слова усладили слух. Радостно чмокнув дочь, он пошел к двери, но вспомнил, что это не все.

— Да, кстати, — сказал он, — тебя не называли кроликом чьей-нибудь мечты?

— Нет, пап-па.

— Как бы ты к этому отнеслась? Теперь друг друга называют чем угодно — но это ведь слишком, да?

— Конечно, пап-па.

— Ха! — сказал полковник.

Вернувшись в синюю спальню, он позвал:

— Старушка!

— Ой, Эгберт, я сплю!

— Прости. Я думал, тебе важно, что мы с Вероникой поговорили. Она заинтересовалась. Кажется, она была с тобой, когда ты его видела. Он ей скорее нравится. Да, кстати. «Кролик мечты» — это слишком. Даже для них. Ты бы сказала Доре — за Пруденс нужен глаз да глаз. Ну, спи. Я пойду загляну к Кларенсу.

4

Лорд Эмсворт не спал. Он читал в постели о свиньях, но, когда полковник вошел, как раз отложил книгу, чтобы подумать о своей беде. Мало им Фредди, еще и какой-то пьяный тип. Тут дрогнет храбрейший из графов.

— А, Эгберт… — печально сказал он.

— Прости, я на минуту. Помнишь, я тебе говорил, что Фредди привезет Плимсола?

Лорд Эмсворт затрепетал:

— И пьяного типа?

— Плимсол и есть пьяный тип. Так вот, не говори при нем, что Вероника была обручена с Фредди. Ты запиши — забудешь.

— Конечно, конечно. Есть у тебя карандаш?

— Вот.

— Спасибо, спасибо, — сказал лорд Эмсворт, записывая что-то на обороте титульного листа. — Спокойной ночи. — И положил было карандаш в карман.

— Спокойной ночи, — ответил полковник, карандаш отнимая. Потом закрыл дверь, а бедный граф вернулся к невеселым мыслям.

5

Бландингский замок спал. Полковнику Уэджу снились богатые зятья. Леди Гермиона напоминала себе, засыпая, что утром надо будет позвонить сестре. Вероника смотрела в потолок, мягко улыбаясь. Она внезапно поняла, что Типтон Плимсол — именно тот человек, который подарит бриллианты, что там — просто ими осыплет. Лорд Эмсворт снова взял свою книгу и смотрел сквозь пенсне на такие слова: «Плимсол. Сказать, что Вероника была обручена с Фредди». Он не совсем понял, почему полковник сам этого не скажет, но давно перестал искать логику у тех, кто его окружал. Найдя сорок седьмую страницу, бедный граф перечитал золотые слова о болтанке из отрубей и забыл обо всем.

Луна светила на башни и бойницы. Она еще не достигла полноты, но надеялась достигнуть завтра-послезавтра.

Глава 2

Стрелки тех лондонских часов, которые случайно не отстали от Гринвичской обсерватории, показывали девять двадцать, когда распахнулись узорные двери особняка на Гросвенор-сквер, а оттуда вышли ровным строем старый спаниель, молодой спаниель, ирландский сеттер средних лет и девушка в синем. Перейдя дорогу, девушка отомкнула калитку огороженного садика, и ее питомцы кинулись к траве — сперва молодой спаниель, потом старый, потом сеттер, которого отвлек по дороге интересный запах.

Никто не определил, какие свойства дают девушкам право называться кроликом чьей-то мечты, но непредвзятый судья без колебаний причислил бы к достойным юную Пруденс, дочь леди Доры и покойного сэра Эверарда. Конечно, ее красота не валила с ног, фотографы не бегали за ней, как за ее кузиной Вероникой, но в своем роде — миниатюрная, беленькая, нежная — она вполне заслуживала таких слов.

Привлекательней же всего была в ней редкостная радость. Так и казалось, что она вот-вот взлетит. Глаза у нее сияли, ножки приплясывали, и ко всему этому она пела — не так громко, чтобы побеспокоить соседей, но вполне достаточно, чтобы молодой человек, появившийся рядом с нею, сурово ткнул ее в спину зонтиком.

— Уймись, юная Пру, — сказал он. — Нашла время!

Часы, как мы говорили, показывали девять двадцать, и тем не менее то был Фредерик, младший сын лорда Эмсворта. Да, он уже встал и вышел — все ради своей фирмы. Верный корму Доналдсона, он хотел потолковать о делах со своей тетей Дорой.

Конечно, победа над ней не так уж важна, флаг над Лонг-Айлендом не поднимут, но все же хозяйку двух спаниелей и одного сеттера со счета не спишешь. Прикинем так: двадцать галет в день на спаниеля, немного больше на сеттера — сколько же это в год? Мастер своего дела не упустит и такой малости.

Появление Фредди удивило его кузину не меньше, чем появление полковника удивило вчера лорда Эмсворта.

— Ой, Фредди! — воскликнула она. — Уже встал!

Слова эти явно уязвили мастера.

— Уже? То есть как — уже? Дома я выхожу в семь ноль-ноль, а в это время мы готовимся ко второму заседанию.

— Тебя туда пускают?

— Еще как!

— Ну, знаешь!.. Я думала, ты вроде рассыльного.

— Я? Вице-президент. А тетя дома?

— Да. Ей сейчас кто-то звонил из замка.

— Мне надо с ней поговорить. Насчет собак. На чем они у вас живут?

— На креслах.

Фредди пощелкал языком. Такие шутки занятны, но неуместны и мешают делу.

— Не дури. Чем вы их кормите?

— Чем-то таким. Мама скажет. Какой-то Питер…

Фредди вздрогнул, словно его укусили за ногу:

— Не собачий корм Питерсона?

— Он самый.

— О господи! — вскричал Фредди, не помня себя. — Вы что тут, с ума сошли? Пятый случай за две недели. А еще говорят, англичане любят животных. Хотите, чтобы у собак был ревматизм, рахит, радикулит, гастрит и малокровие? Что ж, травите их кормом, в котором нет витаминов! Питерсон — нет, не могу! Доналдсон — вот кто им нужен. Корм Доналдсона во дворцах и в хижинах! Собака, которую им кормят, сильна, стройна, смела, благородна, уверенна. Спаниель превзойдет себя! Сеттер станет суперсеттером! Ясный взгляд, бодрый хвост, холодный нос — вот что такое корм Доналдсона! Содержит…

— Фредди!

— Да?

— Заткнись!

— Это я?

Пруденс Гарланд проявляла признаки нетерпения:

— Да, ты. Господи, прямо шквал какой-то! Тут поверишь в эти заседания. Наверное, ты там самый шустрый.

Фредди поправил галстук и заметил:

— С моим мнением считаются.

— Еще бы! А то и оглохнуть недолго.

— Я повысил голос?

— Да.

— Что ж, увлекаешься…

— Именно. Ты что, правда такой мастер?

— Ну, если шеф доверил мне Англию… Посуди сама.

— А ведь никогда ничего не делал!

— Да, опыта у меня не было. Но вдохновение…

Пруденс глотнула воздух:

— Что ж, ясно. Если ты преуспел — значит, всякий может.

— Я бы так не сказал.

— А я бы сказала. Какое счастье, что ты пришел! Теперь я смогу убедить Генри.

— Генри?

— Теперь он от меня не уйдет. Это же ясно. Самый обычный кретин…

— Прости, это кто?

— … женится и превращается в истинную акулу. Значит, главное — жениться.

Тут Фредди был согласен:

— Да, ты права. Я обязан буквально всем моей же…

— Никто ничего не добьется, пока не женится.

— …не, лучшему другу и суро…

— Возьми Генриха VIII.

— …вейшему критику.

— Или Соломона. Так и Генри. Он говорит, он художник, не делец какой-нибудь. А я говорю, ты женись, там посмотрим. И приведу пример. «Ну а Фредди?» — скажу я. Ответить нечего.

— Кто этот Генри?

— Один мой знакомый. Крестный сын дяди Галли. — Пруденс огляделась, потом прибавила: — Вот он.

Нельзя сказать, что человек на фотографии был красив. Нос несколько расплылся, уши торчали, подбородок выдавался вперед. Словом, вполне могло оказаться, что снималась приветливая горилла. Да, приветливая; и на любительском снимке было видно, что глаза добрые, улыбка искренняя. Общий же вид подсказал бы писательнице Викторианской эпохи словосочетание «великолепное уродство»; и Фредди удивился, зачем такой человек снимается.

Чувство это, однако, сменилось неподдельным интересом. Поправив монокль, Фредди вгляделся в фотографию:

— А я его не встречал?

— Откуда мне знать?

— Встречал.

— Где же ты его видел?

— В Оксфорде.

— Он там не учился. Он художник.

— Я говорю не про университет, а про город. На окраине есть кабачок под названием «Шелковица». Я там часто бывал, а он — просто все время. Поговаривали, что он служит привидением.

— Нет. Он племянник владельца.

— Вон что? Тогда понятно. Я туда заходил три раза в день, не меньше, и мы немало общались. Его фамилия была Листер.

— Сейчас тоже.

— Генри Листер. Называли — Глист. Он художник, это ты права. Я еще удивлялся. С таким лицом…

— С каким?

— Ну, с таким.

— Ты на себя посмотри, — холодно сказала Пруденс. — Генри очень красивый. Странно, что ты с ним дружил.

— Ничего странного. Его все любили. Значит, он племянник владельца?

— Нет, он владелец. Дядя умер.

— Собаки есть?

— Откуда мне знать?

— Ты спроси. Есть — скажи мне. Да, так этот кабачок. За него много дадут. Права, движимость, недвижимость, погреб — сама понимаешь.

— В том-то и суть! — вскричала Пруденс. — Я не понимаю — я хочу, чтобы кабачок был наш. Расстояние от колледжей — точно такое, как надо, клиентура обеспечена. Сделаем корт, устроим бассейн, дадим рекламу в столичные газеты. Будут ездить, как в Бекингемшир. Конечно, нам нужны деньги.

Если дело не касалось корма, Фредди не очень быстро думал, но и более тупой человек удивился бы выбору местоимений:

— Кому это «нам»?

— Мне и Генри. Мы поженимся.

— Вот это да! Ты что, его любишь?

— Пламенно и безумно.

— А он?

— Еще безумней.

— Ну, знаешь! А что тетя Дора?

— Она об этом не слышала.

Фредди помрачнел. Он любил кузину и боялся за ее счастье.

— Услышит — не обрадуется.

— Да.

— Не хотел бы ее осуждать, но она снобиха номер один.

— Мама — ангел.

— Возможно, я этой стороны не видел. Но социальные различия ощущает очень остро. Племянник кабатчика… Может быть, этот дядя — аристократ-эксцентрик? А кто там папа?

— Спортивный репортер. Наш Галли с ним выпивал в одном кабачке.

— Все время у тебя кабачки! А мама?

— Гимнастка из мюзик-холла. Большой друг дяди Галли. Вообще-то она умерла, он ее раньше знал. Он говорит — вязала банты из кочерги.

Фредди вынул и протер монокль. Он был очень серьезен.

— Итак, — подытожил он, — у Глиста есть кабачок и сердце.

— Да.

— Конечно, для тебя это много. Сердце, думаешь ты, дороже короны. А тетя? Галли для нее не авторитет. Вряд ли ей все это понравится.

— Поэтому мы и женимся сегодня, сами.

— Что?!

— То, что ты слышал. Я все продумала. Мы должны поставить их перед… как это по-французски?

— Oh la la?

— Fait accompli[56]. Против него не поспоришь. Понимаешь, нам нужны деньги. Даст их дядя Кларенс.

— Ты думаешь?

— Ну, он же глава семьи. Это его долг. Так вот, ставим перед fait accompli, идем к дяде Кларенсу и говорим: «Я ваша племянница. Генри теперь тоже ваш племянник. Кровь не водица. Помогите нам с этим кабачком, что вам стоит? Дело верное». Права я?

Энтузиазм ее передался Фредди. В конце концов, и он женился тайно, а что вышло! Вспомнив день, когда они с Ниагарой стали мужем и женой, он совсем расчувствовался:

— Вообще-то права.

— Фредди, ты душечка! — вскричала Пруденс, сияя светлыми глазами. Теперь ей казалось, что она всегда любила принца кормоторговцев, и страшно было вспомнить, как в десять лет она сбила с него цилиндр уголком кирпича. — Спасибо! Ты сейчас занят?

— Да нет, не особенно. Должен зайти к ювелиру, а так — нет.

— Зачем тебе ювелир? Подарок для Ви?

— Я ей куплю кулончик, но вообще-то надо отдать в починку Ниагарино ожерелье. Неудобно получается — она мне его оставила, то-се, я не иду, она пишет, а сегодня пришла телеграмма. Почему ты спрашиваешь? Я тебе нужен?

— Скорее да. Генри непременно забудет привести свидетеля. А шофера такси не хотелось бы.

— Я тебя понимаю. Мы с Агги позвали именно шофера, и он нам все испортил. Шумный такой… Увязался в ресторан. А разве Галли не придет? Вроде бы он ваш покровитель.

— Что ты, дядя Галли к двенадцати не встанет. Я думаю, он лег часов в шесть. Ну Фредди, ну миленький!..

— Чего там, приду. Мы, Трипвуды, верны друзьям. Со мной будет такой Плимсол.

— Зачем?

— Надо. Я его везу в замок, он может сбежать. Это очень важно.

— Он что, особенный?

— Еще какой особенный! Он Типтон.

— Это что такое?

— Ты не слышала о магазинах Типтона? Сразу видно, в Америке не была. Они есть в любом городке. Продают все, включая наш корм. То есть я хотел бы, чтоб наш, у них всякий бывает. Если поставить коробки корма, который они продают за год, выйдет от Мэна до Флориды. Может, и дальше.

— А твой Плимсол — переодетый Типтон, да? Я ему скажу: «Привет, Плимсол!», а он сорвет баки и закричит: «Первое апреля! Я Типтон».

Фредди поставил ее на место.

— У Плимсола, названного Типтоном в честь дяди, — контрольный пакет акций, — сказал он. — Моя цель — чтобы они брали корм только у нас. Если это мне удастся, я смогу отпраздновать самую большую из моих побед.

— Твой тесть обрадуется. Он тебя назначит… что у вас выше вице-президента?

— Вообще-то, — признался честный Фредди, — с вицепрезидента у нас начинают. Я бы хотел стать помощником главного продавца… ну, чем-нибудь таким.

— Что ж, желаю удачи. А надежда есть?

— То есть, то нету. Понимаешь, Типпи недавно принял наследство, месяца два, и все не просохнет.

— Такой человек понравится дяде Галли. Родственная душа.

— Никак не поймаю нужной минуты. То он пера держать не может, то ему все противно, кроме питьевой соды. В Бландинге легче, то есть мне, ему труднее. Он там не достанет всего, что нужно.

— И никуда не денется, ты загонишь его в угол.

— Верно! Этого я не учел. Ну, козявка, мне пора. Где эта ваша свадьба?

— На Бромтон-роуд. За гостиницей «Парк-отель».

— Когда?

— Ровно в двенадцать.

— Так. Успею поработать с тетей Дорой и заглянуть к ювелиру. Потом звоню Типпи, договариваюсь — и к вам.

— Маме не проговорись.

— Дорогое дитя! О чем ты? Если я замкнул уста — они, это… замкнуты.

Минут через двадцать он вышел от леди Доры, серьезный и печальный. Работал он тщетно. Верный слову, уста он замкнул, и сейчас ему казалось, что он мог бы их вообще не отмыкать.

Тетя не отвергла его, но была рассеянна и неоднократно намекала, что лучше ей остаться одной. Она пообещала испытать образчик корма, и все же, выходя уже от ювелира, Фредди понимал тех, кто тщетно охмурял глухого аспида.

Однако он позвонил в пристанище богатых, отель «Баррибо», вызвал мистера Типтона и услышал хриплый голос:

— Алло!..

— Привет, Типпи. Это Фредди.

— А, Фредди… Привет. А я как раз ухожу.

— Куда это?

— К доктору.

— Худо тебе?

— Да нет, ничего. Даже очень хорошо, только сыпь какая-то. У тебя бывала сыпь на груди?

— Вроде нет.

— Была бы, ты бы знал. Такая розовая, похожа на летнюю зарю. А я корью не болел.

— Что ж это ты? Ладно, можешь прийти к двенадцати на Бромтон-роуд? В регистратуру. Один приятель женится.

— Бывают же идиоты! Ну, желаю удачи. Не обещаю — это нет, но желаю. Значит, Бромтон-роуд, регистратура, двенадцать часов.

— Там рядом гостиница. Можно поесть.

— Это хорошо.

— Вещи не забудь, я на машине. Поедем прямо в Бландинг. К обеду успеем.

— Бландинг… — сказал Плимсол. — Ах да, конечно! Я же знал, что должен тебе что-то сказать. Я не еду.

— Что?!

— Не еду. Зачем мне чистый воздух? Я и так бодрее некуда.

— Да, Типпи…

— Все, — твердо сказал миллионер. — А вот поесть — это я согласен. Ты удивишься, какой я бодрый. Алкоголь — лучшее лекарство, я всегда говорил. Мало пьют, потому и не знают. В двенадцать, ну, там. Прекрасно. Замечательно. Ура-ура. — И Плимсол повесил трубку.

Фредди подумал было, не вызвать ли его заново, но тут же решил, что надежней обрабатывать медленно, за столом. «Доналдсон Инкорпорейтед» хорошо тренирует своих сынов. Они могут споткнуться — но не упасть.

Что до Плимсола, он взял шляпу, пожонглировал зонтиком, вышел и вызвал лифт. Через несколько минут бывший король Руритании подсаживал его в такси.

— Харли-стрит, — сказал миллионер шоферу, — лошадей не жалейте.

Как известно, именно на Харли-стрит собираются в шайку врачи, а потому по всей улице проступила сыпь медных табличек. Только один квартал соединил Хартли Ремпинга, П. П. Борстала, Г. В. Чизрайта, сэра Аберкромби Фиг-Фига и Э. Джимсона Мергатройда. К Мергатройду Типтон и ехал.

Глава 3

1

Выбирать доктора наугад, по справочнику (Типтону понравилось его второе имя, потому что он когда-то был обручен с некоей Дорис Джимсон), выбирать наугад плохо тем, что, пока к нему не зайдешь, ничего о нем не знаешь, а когда зайдешь — уже не выйдешь. Поистине, ты прыгаешь во тьму.

Увидев Э. Джимсона Мергатройда, Типтон понял, что влип. Он надеялся на веселого, разбитного медика, который ткнет тебя в бок стетоскопом, сделает комплимент, расскажет анекдот, пропишет мазь и проводит с великой сердечностью, — нашел же угрюмого дядю с баками, который испарял йодоформ и с ранних лет ненавидел людей.

Ничуть не удивившись редкой в наше время бодрости, Э. Джимсон глухо и сухо предложил показать сыпь. Рассмотрев, он покачал головой и сказал, что она ему не нравится. Типтон ответил, что не нравится она и ему, так что, раз они согласны, они с ней что-нибудь сделают. Главное, пояснил он, — единодушие, истинная спайка. Есть такая песня, про добрую старую команду…

Тяжело вздохнув, Э. Дж. М. присобачил к его бицепсам резиновую ленту и стал ее стягивать, глядя при этом на какой-то аппарат. Сняв ее, он заметил, что не нравится ему и давление. Типтон осведомился, что это, — он и не знал, что у него есть давление; а Э. Дж. М. сказал — да, есть, и очень высокое, после чего принялся стучать по спине. Задав несколько нескромных вопросов, он произнес приговор.

Сыпь как таковая, сказал он, это еще ничего. Сыпь как сыпь. Но вкупе со всем прочим она показывает, что у пациента застарелое алкогольное отравление. Слова о том, что в жизни он не чувствовал себя лучше, Э. Дж. М. парировал фразой: «Да, так оно и бывает». Затишье перед бурей, образно выразился он, подъем перед крахом.

Когда Типтон поинтересовался, что означает здесь «крах», Э. Дж. М. (первое имя Эдвард) сказал без обиняков, что, если пациент немедленно не уедет в тихое место, на воздух, у него начнутся галлюцинации.

— Галлюцинации?

— Да.

— Какие?

— Это сказать трудно. Одни видят одно, другие — другое. Ящериц, пауков… разные лица… К примеру, один весьма знатный пациент, тоже развлекавшийся в Лондоне, видел карлика с черной бородой.

Выходя от врача, Типтон уже не сиял, но бормотал: «Три гинеи… нет, три гинеи просадил! И на что?» Бормотал он горестно, ибо, несмотря на мотовство, был человеком бережливым. К довершению бед в такси он заметил, что оставил сигареты на ночном столике, и велел ехать в отель.

Врачу он не верил. Если бы тот попал на один из тех ранних часов, когда молодой миллионер сидел со льдом на лбу и пил соду, ему бы удалось внушить свои дикие замыслы. За эти два месяца были минуты, когда Типтон Плимсол пошел бы в монастырь; но сейчас, в солнечное утро… Чушь какая-то. Надо его проучить, чтобы зря не трепался.

Как это сделать, он знал. Идем прямо в бар, выпиваем, возвращаемся к нему и говорим: «Вот что, любезный Мергатройд! Я насосался, как пылесос, — а поглядите! Где лица? А? Что скажете? Заливайте другим, мой милый».

Сказано — сделано. Бодро напевая, Типтон уселся у стойки и посоветовал бармену всерьез взяться за дело.

В эту самую минуту молодой человек, глядевший в бар с улицы, кинулся во вращающуюся дверь. Он был похож на приятную гориллу, но очень взволнован. Звали его Генри Галахад Листер. В ресторан он пришел, чтобы заказать свадебный завтрак.

2

Когда высокий и обстоятельный мужчина пылко влюбляется в маленькую, но удалую девушку, он нередко чувствует, что душу его размешивают багром. С тех самых пор как в его жизнь ворвалась юная Пруденс, Генри Листер ощущал именно это, или, если хотите, находился в вихре бури.

Повторим, он был обстоятелен. Любовь у таких людей течет разумно и медленно, от пристойнейшего знакомства к пышной свадьбе. Если кто-то создан для свадебной фотографии, то это Генри Галахад.

И что же? После месяца тайных встреч и пылких писем он украдкой идет в регистратуру.

Конечно, все это пустяки. Пожелай Пруденс голливудской свадьбы с оркестрами и киносъемкой, он бы сжал зубы и согласился. Главное, самая суть — что она будет его женой, остальное — частности; и все же иногда он падал духом. К примеру, ему не очень нравился этот ресторан.

Отель «Баррибо», обиталище миллионеров и магарадж, гордится тем, что лучше всех отелей поставит на место неподходящего клиента, так как обслуживающий персонал подбирают по одному признаку: умеешь ли ты скривить губы и правильно приподнять бровь.

Прекрасно понимая, что его одежда больше подходит для артистического кафе, Генри совершенно пал духом после разговора с метрдотелем. Этому вседержителю явно не нравился его галстук, и он не совсем понимал, как можно ходить в таких мешковатых штанах. Чувствуя себя чем-то вроде бродяги-мотоциклиста, несчастный Листер пошел к дверям, где поджидал, по всей видимости, бывший король Руритании, еще при входе обдавший его презрением. Чтобы пройти мимо него, надо было выпить. И Генри свернул к двери, ведущей в бар.

Заботливый архитектор сделал верхнюю часть этой двери стеклянной, чтобы посетитель мог проверить, нет ли там его кредиторов. Прижавшись к стеклу носом, Генри Листер увидел изящного молодого человека и растерялся, ибо не был уверен, что вынесет сейчас изящных молодых людей.

Но выпить хотелось, и он заглянул снова. Изящный человек был явно из тех, кто кинет взгляд на брюки и отвернется с сардоническим смешком. На третий раз впечатление это усилилось, тем более — на четвертый.

Типтон Плимсол заметил его со второго раза. За стойкой есть зеркало, в нем отражается дверь. И вот в этом зеркале между бутылками замелькало какое-то лицо.

Поначалу миллионер отнесся к нему легко.

— Никак не решится, — заметил он бармену.

— Сэр? — отозвался бармен.

Типтон ему объяснил, что нечто вроде гориллы смотрит в дверь и скрывается, но бармен сказал, что ничего такого не видел. Типтон задумался; ему показалось, что горилла очень пристально на него смотрит. Однако страху он не поддался.

— Да вон же! — сказал он, когда Генри заглянул в четвертый раз.

— Где? — поднял голову бармен.

— Исчез, — отвечал Типтон.

— Вот как? — вежливо заметил бармен. — Погода хорошая, сэр.

Типтон думал дольше. Легкий трепет сменялся страхом. Чтобы стряхнуть его, он взял и открыл дверь.

За время, истекшее между этим поступком и четвертым появлением Генри, в игру вступил новый фактор: фамильная гордость Листеров. Генри Галахад устыдился самого себя. Победитель прошлогоднего матча боксеров-любителей испугался дылды в ливрее? Нет! Он кинулся во вращающуюся дверь головой вперед и был вознагражден — руританский король помогал выйти из такси герцогу или маркизу, а его не заметил. Чувствуя примерно то же, что отроки после печи, Генри Листер побежал к регистратуре.

Так и получилось, что Типтон увидел лишь пустоту. И ледяная рука сжала его сердце.

Вернувшись к стойке, он увидел и полный бокал, но не взял его. Новые чувства к Э. Дж. Мергатройду поднимались в нем. Да, противный голос. Да, баки. Но этот медицинский Иеремия знает, что говорит.

3

Генри двигался к Бромтон-роуд. Короткий подъем прошел, ему снова хотелось выпить, он снова был тем взволнованным желе, каким стал, когда понял, что сегодня его свадьба. Как олень на источники вод, стремился он к выпивке.

Приближаясь к «Парк-отелю», он догадался, что здесь последний его шанс. Отойдешь хоть на шаг к западу — и ты в пустыне.

Он вошел и сел к стойке. Через пять минут Типтон Плимсол, завидев тот же отель, постучался к шоферу.

— Эй! — сказал он, а шофер откликнулся:

— Да!

— Стоп машина, — сказал Типтон. — Я выхожу.

Хорошему такси от «Баррибо» до «Парк-отеля» — это минут десять, а Типтон взял очень хорошее. За десять минут сильный человек вполне придет в себя. Стоя у входа, Типтон краснел при мысли о своих страхах. Подумать только, оставил коктейль из-за каких-то лиц!

Над стойкой в «Парк-отеле» тоже висит зеркало. Заглянув в него, чтобы поправить галстук, миллионер застыл, потом попятился. Там было лицо, то самое, приятной гориллы.

4

Сказать, что сердце остановилось, нам не позволит наука. Сердце не останавливается. Что бы ты ни чувствовал, ему приходится работать. Типтон бы этому не поверил, но у него сердце билось.

Вот глаза — те вылезли как у несчастной улитки; и снова он подумал, что Э. Дж. Мергатройд, быть может, плохой приятель, но первоклассный пророк. За тридцать секунд Типтон обрел те чувства, какие испытывает дикарь к своему знахарю.

Тем более странно, что еще минуты через две он их начисто утратил. Причина в том, что, закрыв глаза, он их и открыл, сосчитав до ста, — но ничего не увидел. Абсолютно ничего.

Он все понял. Тот случай потряс его, и он сам себя загипнотизировал; дух взвился вверх. От нескольких центов он вернулся к миллиону долларов, а потому ворвался в бар и заново начал переговоры с барменом.

За вторым коктейлем он поведал, что идет к регистратуре, и бармен ему подсказал, что она в переулке. «Да?» — заметил Типтон, и бармен, с помощью двух коктейлей и бутылки шерри, показал ему, как идти. Типтон бодро поблагодарил, взял бутылку и, балансируя ею, вышел на улицу.

Примерно тогда же Генри, не усидевший в баре и нервно прохаживающийся по улице, взглянул на часы и решил, что пора идти в регистратуру. Если их нет, подождет в приемной. Разве можно, чтобы Пруденс его не застала! И он пошел к востоку.

Типтон, который шел к западу, увидел его с налета, и сердце, танцевавшее веселый танец, снова повело себя так, словно оно не работает.

Пойдя по испытанному пути, он закрыл глаза. Все повторилось. Когда он их открыл, ничего не было.

На сей раз это его не успокоило. Он понял: это лицо — какая-то горошина под наперстком. То оно есть, то его нет. Хорошо, оно исчезло, но кто их знает, эти лица! Выглянет откуда-нибудь. Словом, лицо его доконало.

Он обиделся. Вот знатному пациенту мерещился карлик с бородой. Чем он хуже? Карлик вроде кота — он маленький. А такая морда…

С горя Типтон решил пойти в парк посмотреть на уток. Эти милые птицы нередко утешали его в беде, успокаивали, ободряли. Есть что-то такое в утке. Что бы с нами ни творилось, она сама по себе — живет, и все.

Поглядев на табунок, подплывший к берегу, он вернулся, отыскал нужный переулок, а там и контору, и вошел в приемную, где сидел один человек, напряженный, как все в день свадьбы. Сидел он к Типтону спиной, и тому захотелось тронуть его за плечо, еще погибнет.

Когда он приблизился к нему, человек обернулся.

Пришел в себя он на улице. Его окликнул знакомый голос. Туман рассеялся, он увидел Фредди, сурово глядевшего на него.

— Это ты — здоров? — спрашивал Фредди. — Да я тебя таким не видел! Когда ты швырял яйца в люстру, и то было получше. С ума ты сошел, Типпи? Едем в Бландинг.

Типтон погладил его рукав дрожащими пальцами.

— Хорошо, — выговорил он, — едем. И вот что, старик, ты там следи, чтобы мне не попадались… напитки. Нет, я не вру. Я прозрел. — Тут он вздрогнул, припомнив, что же именно он видел. — А теперь, ты уж прости, пойду погляжу на уток.

— Зачем тебе утки?

— Бывает, старик, — серьезно сказал Типтон. — Утки, кто ж еще… А поем я у себя в отеле, молока выпью. Заезжай за мной по дороге. — И Типтон удалился, глядя в землю.

Фредди удивленно посмотрел ему вслед и отправился в контору, где поджидал Генри Листер, глядя в пустоту.

5

Летописец не станет вдаваться в самое начало встречи Фредерика Трипвуда и Генри Листера. Достаточно сказать, что они обрели друг друга и стали связывать оборванные концы. Разговоры после разлуки всем хороши, но в них слишком много всяких «Как там этот?» и «Ну, знаешь, вон тот…».

Поэтому мы прямо перейдем к мгновению, когда Листер, менее обеспокоенный уделом былых друзей, взглянул на часы и удивился, что никого еще нет.

Посмотрев на часы снова, Фредди увидел, что уже половина первого, и признал, что все это странно. Невеста, как тяжеловес, защищающий свой титул, естественно, хочет, чтобы жених явился на ринг первым, но не настолько же!

Генри, чьи нервы просто торчали сквозь кожу, заворачиваясь и даже завязываясь узелками, раз-другой глотнул воздуху и выразил свои чувства так:

— О черт, неужели передумала?

— Ну, Глист, ну что ты!

— Очень может быть.

— Не может. Я ее утром видел, она собиралась прийти.

— Когда это?

— Так в полдесятого.

— Три часа назад. Могла сто раз передумать. Я никогда не понимал, что она во мне нашла.

— Ну, Глист! Ты такой… чистый. Я тебя очень уважаю.

— Ладно, чистый. А морда? Ты посмотри.

— Я смотрю. Хорошая, открытая морда. Предположим, красоты в ней нет — но что такое красота? Рифма к суете, ты уж мне поверь. Какая-то белесая пигалица отхватила такого парня!

— Пигалица?!

— По меньшей мере.

— Ну уж, прости!

Фредди подумал, что он неудачно выбрал слова утешения, и стал сосать набалдашник зонтика, тогда как Листер, вскочив со стула, словно с раскаленной плиты, принялся бегать по комнате.

— Вот что, Глист, — сказал наконец Фредди, — а не мог ей кто-нибудь настучать?

— Ты что имеешь в виду?

— Знаешь, девушки часто говорят про женихов. Какой-то осел насплетничал Агги, что я был помолвлен с Ви. Агги ангел, но все-таки, все-таки… Даже с этим кулоном и то страшновато. Вот и Пру могли рассказать про твою частную жизнь.

— Частную?

— Ну, сам знаешь. Художник, он вообще… Попойки в мастерской и все такое прочее.

— Чушь какая! Моя жизнь… это…

— Чиста?

— Вот именно.

Фредди пососал набалдашник.

— Что ж, — сказал он, — гипотеза не оправдалась. Готовься к худшему, Глист. Видимо, она не придет.

— О господи!

— Давай подумаем, — предложил Фредди и снова принялся за зонтик. — Ясно, — сказал он через несколько секунд. — Иду к ним, смотрю. А ты меня ждешь в ресторане.

Генри побледнел:

— В том?

— Да. Я там встречаюсь с одним типом. Везу его в Бландинг. Надо посмотреть, в какой он форме. Что-то он мне не понравился. Молока, говорит, выпью. Не исключено, что это маска. Ты подождешь в вестибюле.

— Только не в вестибюле, — сказал Генри, именно там встретивший мальчика в пуговицах (возможно — из королевского рода), который окинул его тем самым взглядом. — Лучше на улице.

Конечно, на улице будет смотреть бывший король Руритании, но что поделаешь…

Нервное напряжение действует по-разному. Генри, всегда ходившего пешком, оно побудило взять такси, тогда как Типтон, вечно ездивший на машине, решил пройтись. Поэтому они встретились.

Генри был в беспамятстве и Типтона не заметил. Типтон заметил его и кинулся в отель. Бывший владетель Руритании, почтительно притрагиваясь к фуражке, подумал, что он напоминает не совсем готовое бланманже.

6

Когда два человека отделены от прочих в замкнутом пространстве, обычно случается так, что социальные перегородки рушатся и люди эти начинают сближаться. Бывший король Руритании жил в блеске и величии, но иногда ему бывало одиноко, и предрассудки его смягчались.

Поэтому довольно скоро он забыл о мешковатости Листеровых брюк и снисходительно заметил, что погода — хорошая. Листер, чья потребность в симпатии неуклонно росла, ответил на это, что погода погодой, а вообще-то день мог быть и лучше.

Он спросил короля, женат ли тот, и король кивнул. Тогда он сообщил, что и сам был бы женат, если б невеста не исчезла, и король заметил, что такая удача выпадает раз в сто лет. Тут Листер спросил, что бы могло задержать его суженую, и король предположил, что ее переехала машина, когда остановилось такси, а из него вышел Фредди.

Глядя печально и серьезно, Фредди взял Листера под руку и отвел в сторону. Король же, удивившись, что его новый друг водится с такими элегантными лицами, крутанул ус и застыл.

— Ты ее видел? — спросил тем временем Листер.

— Нет, — отвечал Фредди. — И вот почему: ее не было дома.

— Где же она была?

— Ехала к Паддингтонскому вокзалу.

— Что ей там нужно?

— Ничего. Ее увезли в наручниках под стражей (это дворецкий) и посадили на поезд двенадцать сорок две в Маркет-Бландинг. В общем, Глист, наделал ты дел. Умный человек не звонил бы ей домой и не называл ее кроликом, а если называл, сперва бы проверил, она это или ее мамаша.

— Ой!

— Естественно, тетя Дора всполошилась. На допросе Пруденс была уклончива, и тетя обратилась к другой тете, Гермионе, которая еще страшней. Гермиона сейчас в Бландинге. Утром она позвонила и велела подождать, пока юная Пру выйдет с собаками. Кстати, у этих собак скоро будет рахит…

Генри стал похож на гориллу пылкого и нетерпеливого нрава, у которой смотритель отнимает банан.

— Да-да, — миролюбиво сказал Фредди. — Я тебя понимаю. Тебе нужны факты. Ну вот, тетя Гермиона велела тете Доре подождать, пока Пру выйдет, и поискать у нее в комнате, нет ли компрометирующих документов. Они были, целая куча — пятьдесят твоих писем, одно другого лучше, перевязанные розовой ленточкой. По возвращении под пыткой Пру во всем призналась, среди прочего в том, что ты не богат и не знатен. Через десять минут паковали вещи. Тетя надзирала. Пру плакала.

Генри взлохматил волосы. Для художника они были не очень длинны, но человек с отчаяния взлохматит что угодно.

— Плакала? Это палач какой-то!

— У тети Доры трудный характер, — согласился Фредди, — но ты бы видел тетю Констанс или тетю Гермиону! В общем, Пру едет в Бландинг. Надо заметить, младшее поколение моей семьи высылают в Бландинг, как только оно влюбится. Наш чертов остров. Ну прямо вчера я утешал мою кузину Гертруду! Она влюбилась в священника. Да и меня бы сослали тогда с Агги, но я уже был там. В общем, юная Пруденс в неволе. Конечно, ты думаешь, что делать.

— Думаю, — ответил Генри, с надеждой глядя на друга; но тот покачал головой.

— Не смотри ты на меня, Глист, как мой тесть на заседании, — попросил он. — Он стучит по столу и кричит: «Быстро, быстро, жду предложений!» А у меня их нет. Я тебе лучше скажу, что я сделал. Я вспомнил, что ты крестный сын дяди Галли, и позвонил ему, он сейчас приедет. Если кто-нибудь и может что-нибудь придумать, то это он. Очень умный и хитрый. Да вот он! — воскликнул Фредди, когда, скрипнув тормозами, рядом остановилось такси. — Ватсон, это наш клиент.

Король Руритании помог выйти легкому, юркому, блистательному человеку, и тот беспечно двинулся к ним — не поправив лихо съехавшей шляпы, сверкая моноклем.

— Ну, Генри, — сказал он, — рассказывай. Фредди говорит, ты попал в беду.

И он сердечно обнял крестника, удивляя бывшего короля, у которого покосилась вся система ценностей. Хотя сам он снизошел до беседы с Листером, он полагал, как и прежде, что тот из низов общества, если вообще не художник. И что же? Его обнимает, ему улыбается сам Галли Трипвуд, светило театров и скачек, краса ресторанов, легенда. Этого король понять не мог и утратил веру в себя.

Во всем роде Эмсвортов прославился только Галахад Трипвуд. Да, его старший брат получил приз за тыкву, а за свинью — даже три раза, но мы не можем сказать, что он занял высокое место в общественной жизни. А вот Галли занял. Букмекеры, шулеры, разносчики на скачках задумались бы, если бы вы упомянули Эйнштейна, но кто такой Галли Трипвуд, они знали.

На пятьдесят седьмом году он сохранил, как ни странно, редкостное здоровье. Казалось бы, он не имел на него права; но даже Э. Джимсон Мергатройд признал бы, что он крепок. Когда современники его сдались и уехали на курорты лелеять подагру, он смело шел вперед и вверх по ступеням напитков. Галли открыл тайну вечной молодости — пей и никогда не ложись раньше четырех. Взор его был ясен, сердце на месте, и все любили его, кроме сестер.

Он вошел в вертящуюся дверь (король прикладывал руку к фуражке раз сорок, как заводной), прямо направился к столику и рассадил свое малое стадо. Улыбки сменились серьезностью. Фредди сообщил по телефону не все, но вполне достаточно. Генри он любил и хорошо помнил, как совсем недавно, когда тому было лет десять, подбивал его на интереснейшие дела.

— Ну, — сказал он, — так что там такое?

Как мы видели, Фредди рассказывал об этом Листеру с исключительной ясностью. Точно так же рассказал он и дяде. Тот глубокомысленно кивал, а выслушав все, заметил, что это «хорошенький компот». Племянник и крестник с ним согласились.

— Отослали в Бландинг, — сказал Галли, медленно полируя монокль. — Давно это повелось… Когда вас обоих еще не было, отослали меня, чтобы я не женился на одной девушке из мюзик-холла, Долли Хендерсон. — Он вздрогнул. — Что же, все ясно. Разве мы оставим несчастную жертву среди диких теток? Генри едет в Бландинг.

При всем уважении к дяде племянник покачал головой.

— Его выгонят! — сказал он. — Войти не успеет…

— Разве я говорил, что он войдет? — удивился Галли. — Да, я допустил неточность — не в Бландинг, а в Маркет-Бландинг. Поселишься в «Гербе Эмсвортов». Тебе понравится, там очень хорошее пиво. Интересно, у них тот же слуга, что прошлым летом? Приятный человек. Большой мой друг. Если тот, кланяйся ему от меня.

— Все равно не понял, — вмешался Фредди. — Что Глисту делать в «Гербе»?

— Жить. Надо же ему где-то спать, как ты думаешь? Днем он будет в замке рисовать свинью.

— Рисовать?..

— Точнее, писать. Твоя тетя Дора сообщила мне вчера, что твой отец просил найти портретиста для своей свиньи Императрицы.

— Вот это да! — вскричал Генри.

— Возможно, — ответил Галли. — Так вот, Дора, как все мои сестры на ее месте, его высмеяла, посоветовала не дурить и не сделала ничего. Значит, художника нет. Ты им и будешь. Как тебе это?

Генри восторженно ухал.

— Я говорил, он умнее всех, — напомнил Фредди.

— Надеюсь, — продолжил Галли, — Кларенс примет моего ставленника.

Фредди отмел все сомнения.

— Ты не беспокойся, — сказал он. — Пошли ему телеграмму, а остальным займусь я. Распишу ему Глиста, это я умею. Я таких американцев уламывал, а тут — отец! Глист, ты умеешь писать свиней? Ну, тогда садись на следующий поезд и жди в «Гербе» новостей. Бери кисти, краски, холсты всякие, что там у вас… Только вот что, я бы рад за тобой присматривать, но не могу — сразу поеду по делам. Завтра надо побывать в Чешире…

— Ничего, — отвечал Генри, — я справлюсь.

Такая беспечность Фредди не понравилась.

— Да? — не без строгости спросил он. — Ловушек много.

Галахад кивнул:

— Согласен. Скажем, как тебя называть?

— Вот именно. Из Пру сразу вытянули, что ее соблазнитель — Генри Листер, лучше назовись Мессмером Бримуорти.

— Не могу, — возразил Генри. — Таких имен нет.

— Есть. Это еще один наш вице-президент.

— Мессмер… Очень хорошо, — сказал Галахад. — Теперь — грим.

— Грим?

— Конечно. Мой старый друг Рожа Биффен одно время без него не выходил. Боялся букмекеров.

— Нужно, Глист, нужно, — поддержал Фредди.

— Да зачем? Никто меня не знает.

— Тетя Дора могла найти твое фото и послать туда.

— У Пру только одно, она его носит с собой.

— А если тетя Гермиона ее обыскала?

— Рекомендую бороду, — сказал Галли. — Могу одолжить, она сейчас у Рожи Биффена, но я заберу.

— Не надо мне никаких бород!

— Подумай. Она светло-горчичная, очень тебе к лицу. Рожа в ней был похож на ассирийского монарха, у которого выгорели волосы.

— Нет!

— Это твое последнее слово?

— Да. Спасибо вам большое, но я…

— Не за что, не за что. В конце концов, ты мне крестник. Что ж, не любишь бород — дело твое. Но ты рискуешь. Не вини меня, если моя сестра Гермиона будет гоняться за тобой с зонтиком. Что поделаешь, у всякого свои вкусы. Значит, бороду отменяем. Остальное идет?

— Конечно.

— Хорошо. Ну, мне пора. Должен встретиться с одним человеком в «Свинье и Свистке», на Руперт-стрит.

— А я, — прибавил Фредди, — пойду к тому типу. Дай Бог, чтобы он не насосался!

Беспокоился он зря. Типтон Плимсол в своем номере подкреплял силы сухарем и принялся за молоко, как и думал. Пока он его пил, он оглядывался и, успокоившись, снова припадал к животворящей струе.

Глава 4

1

Скорый поезд идет до Маркет-Бландинга примерно три часа сорок минут. Пруденс Гарланд, которую дворецкий сунул в вагон в двенадцать сорок две, достигла места назначения чуть раньше пяти, когда самое время выпить чаю и как следует выплакаться.

Невеста, оторванная от жениха в самый день свадьбы, редко бывает веселой; не была и Пруденс. Типтон Плимсол, наверное, удивился бы, как можно страдать, что ты не выйдешь замуж за такую образину, но Пруденс страдала.

Поэтому мы не удивимся, что тому же Типтону Плимсолу родовое гнездо Эмсвортов показалось печальным. Приехал он на час позже, с Фредди, и, хотя Пруденс в те минуты не было, ощутил атмосферу беды, словно запах вареной капусты. Он не читал Эдгара По, не слышал о доме Эшеров, но более начитанный человек подумал бы, что попал туда.

Особенно печален был лорд Эмсворт. По доброте своей он всегда мучился, когда одну из его многочисленных племянниц ссылали в его замок за неразумную любовь. К тому же из некоторых слов Пруденс он вывел, что она собирается заняться добрыми делами.

Он знал, что это такое. Его племянница Гертруда рьяно убирала его кабинет, и не было оснований полагать, что Пруденс ее не превзойдет. За чаем и пончиками она говорила, что займется катехизацией, но что-то подсказывало лорду Эмсворту, что это только разгон.

Прибавим обычное воздействие младшего сына, и мы поймем, почему чувствительный пэр сидел в углу, обхватив голову руками, дрожал и в разговоре не участвовал. Мы не говорим, что хозяин так и должен делать. Мы ничего не говорим, просто понимаем.

Мрачность полковника и его супруги была лишь отчасти вызвана племянницей. Случилась и другая беда. В такой важный день, когда надо быть в блистательной форме, Веронику укусил комар, и куда — в кончик носа! Сверкающая красота поблекла на 60, а то и на 70 процентов!

Самая лучшая мазь делала, что могла, но родители, как и хозяин, были не очень веселы, и Типтон уже подумывал, стоит ли избавляться от призрачных горилл такой ценой. Когда раздался обеденный гонг, он почувствовал себя примерно как гарнизон в осажденном замке, услышавший дальний звук волынок. Хоть полчаса, хоть переодеваясь, он побудет один!

Было это в половине восьмого. Без пяти восемь он побрел вниз. Без трех минут восемь все изменилось. Зазвучала мягкая музыка, воздух засветился, и при этом запахло фиалками.

— Моя дочь Вероника, — произнес некий голос.

Типтон Плимсол покачнулся, а глаза за очками вылезли из орбит.

Мы ничего не знаем о местном аптекаре. Может быть, он добр к животным и все его почитают. Может быть, он плохой человек. У нас нет сведений. А вот о его мази мы скажем твердо: она исключительно хороша.

Когда Вероника Уэдж смотрела на Типтона Плимсола, словно корова — на кормовую свеклу, никто бы не догадался, что несколько часов назад носик ее походил на небольшой шар. Волшебная мазь вернула ему совершенство. Воздадим же ей должное.

— Моя племянница Пруденс, — продолжал голос из тумана под аккомпанемент арф, цитр и лютней.

Типтону было не до племянниц. Едва заметив что-то мелкое и не очень радостное, он вернулся к созерцанию Вероники. Чем больше он смотрел, тем больше понимал, что создана она по его заявкам. Его настигла любовь, и в первый раз. То, что он принимал за нее с Дорис Джимсон и еще с полдюжиной девиц, было бледным подобием, вроде тех поддельных мазей, против которых предостерегают в особой записке.

2

Обед в английских усадьбах бывает долгим и скучным. Если у наших правящих классов есть изъяны, то мы заметим, что эти классы склонны молча жевать пищу, ничем не способствуя пиршеству духа и цветению душ. Но в этот вечер в этом замке царило неподдельное веселье.

Полковник и его супруга заметили, как подействовали чары их дочери на богатого гостя; заметила и дочь. Пруденс узнала от Фредди о планах ее избранника. Фредди, возобновив давнюю дружбу с Вероникой, легко и блестяще беседовал с ней о собачьем корме. Лорд Эмсворт, узнав от Пруденс, что она передумала, делами заниматься не будет, наслаждался тем тихим счастьем, которого достоин такой прекрасный человек. Если он и не участвовал в разговоре, то лишь потому, что украдкой принес свою книгу и читал под скатертью.

Но веселее всех был Типтон Плимсол. Даже вынужденная трезвость и соседство хозяйки не угашали его духа. Время от времени он бросал взгляд на Веронику и черпал новое вдохновение.

Именно он подавал самые блестящие реплики. Именно он рассказывал смешные случаи. Именно он, между супом и рыбой, развлекал общество, балансируя вилкой и бокалом. Словом, он был воплощенным весельем.

Был — но не остался. Когда дело пошло к жаркому, фигуры на гобеленах заметили что-то неладное. Почетный гость отказался от очередного блюда в манере, которую мы вправе назвать байроновской. Да, что-то случилось с Типтоном Плимсолом.

Случилось то, что он взглянул на Веронику и увидел, как она хлопнула Фредди по руке, присовокупив: «Не глупи ты!»

— Нет, спасибо, — холодно сказал он лакею, пытавшемуся заинтересовать его куриной печенкой.

Он не знал, что Фредди, доверительно рассказав о корме Доналдсона, прибавил, что его могут есть и люди, а Вероника, как и следовало ожидать от девушки ее умственных способностей, игриво хлопнула его по руке.

Он этого не знал и умолк, повергнув в печаль леди Гермиону. Заметив все, она решила поговорить с Фредди, как только кончится обед. Решила она поговорить и с дочерью.

Последнее из этих решений ей удалось выполнить, когда женщины ушли в гостиную, и так хорошо, что Типтон Плимсол, встав из-за стола, увидел Веронику в какой-то мохнатой накидке на божественных плечах.

— Мам-ми говорит, не хотите ли вы посмотреть сад при лунном свете? — сказала она в своей манере.

Мягкая музыка послышалась снова, и снова запахло фиалками, мало того — розами. Что до тумана, Типтон вообще едва видел.

— Хочу ли я! — в экстазе прохрипел он.

— Хотите?

— Да!

— Холодно, — заметил Фредди. — Черта с два я пошел бы в сад. Сидите тут, я вам советую. Не перекинемся в триктрак, Ви?

Порода — это порода. Быть может, леди Гермиона Уэдж и походила на кухарку, но в жилах ее текла голубая кровь бесчисленных графов. Подавив желание ударить племянника по голове тупым, но тяжелым предметом, она сказала:

— Ничуть не холодно. Прелестный летний ветер. Вам даже шляпа не понадобится, мистер Плимсол.

— Какая шляпа! — воскликнул Плимсол. — Пошли.

Когда он через французское окно вышел в сад со своей ослепительной спутницей, леди Гермиона сказала:

— Фредди!

Вид у нее был такой, словно она засучила рукава и поплевала на руки.

Примерно в те же минуты Генри Листер, отдыхавший после обеда, сидел в саду, смотрел на луну и думал о Пруденс.

Только что ему пришло в голову, что в такой вечер нетрудно и пройти две мили, чтобы посмотреть на ее окно.

3

Летописец снова растерян — описать первую прогулку Типтона Плимсола с Вероникой Уэдж не легче, чем передать встречу Фредди Трипвуда с Генри Листером. Конечно, он мог бы воспроизвести все фразы, но не уверен, заинтересует ли, а главное — возвысит ли это тех, для кого он пишет. Мудрее, думает он, сделать краткий очерк.

Типтон начал неплохо, заметив, что сады при луне красивы, а Вероника ответила «да». Он прибавил, что без луны они хуже, и она это подтвердила. До сей поры обмен репликами не посрамил бы салона мадам Рекамье; но тут вдохновение иссякло, и наступила тишина.

Дело в том, что Типтон Плимсол, способный развлечь целый стол своих гостей мужского пола, молодого возраста и невысокого умственного уровня, немедленно терял прыть, оказавшись наедине с девушкой. Естественно, с этой девушкой он совсем притих. Великая любовь, ослепительная красота и ячменная вода за обедом сделали свое дело.

Немного погодя Вероника сказала, что утром ее укусил комар. Потрясенный Типтон ответил, что всегда не любил этих мошек. Вероника тоже их не любила, но полагала, что они лучше мышек, хотя и значительно хуже кошек.

И с тем и с другим Типтон пылко согласился.

После этого беседа потекла легко, и текла, пока Вероника не сказала, что пора возвращаться. Типтон ответил на это: «Ах ты!..» Вероника откликнулась: «Нет, правда», Типтон: «Ну что ж». Сердце у него плясало и прыгало. Теперь он точно знал, что они созданы друг для друга. Он поражался, что они согласны во всем, включая кошек. Да, Вероника хлопнула Фредди по руке, но, по-видимому, невольно.

Весь вечер, до самой ночи, он ощущал то, что бывало только в начале второй бутылки. Он был так счастлив и спокоен, что в десять тридцать твердо взял с подноса ячменную воду, удивляясь, почему полковник и Фредди предпочитают виски.

В одиннадцать леди Гермиона возглавила исход, в одиннадцать десять он был в своей комнате, на втором этаже, и смотрел на луну в том странном волнении, которое охватывает, когда впервые встретишь родственную душу противоположного пола.

Поистине глупо было бы спать. Он спустился вниз и вышел на террасу.

Кто-то сказал рядом: «Ой господи», — и он увидел лорда Эмсворта.

В минуты волнения пенсне девятого графа слетало и ловко плясало на шнурочке. Было так и теперь, когда лорд Эмсворт заметил, что из стеклянной двери выходит человек. Подумав, он понял, что воры лезут в дом, а не из дома, успокоился и пенсне изловил.

Поэтому он увидел, что это никакой не вор, а просто его гость то ли Попкинс, то ли Перкинс, то ли Уилбрахам.

— А, это вы! — удачно воскликнул он.

Владелец Бландингского замка не очень любил беседовать с молодыми людьми. Он их избегал. Но сейчас он сочился, истекал, сиял благоволением, и не только из-за Пруденс. Из разговора за портвейном он вывел, что сын его Фредерик не приклеится к замку, как моллюск к скале, а будет все время ездить по этим своим делам. Шропшир и соседние графства кишат собаковладельцами, и вице-президент решил их объехать, иногда оставаясь на ночь, иногда — на несколько дней.

Какой отец не обрадуется такой вести! И лорд Эмсворт был исключительно сердечен.

— Вышли погулять, мистер Эхм? — осведомился он.

Типтон сказал «Да» и прибавил, что ночь лучше некуда.

— Красивая, — объяснил хозяин и, ясности ради, повторил это слово еще четыре раза. — Луна вот, — заключил он, показывая на луну.

Типтон с этим согласился.

— Светит, — сказал лорд Эмсворт.

— Еще как, — поддержал его Типтон.

— Да, да, да, да, — ответил граф, — именно как. Кстати, мистер Э… м-м, вы интересуетесь свиньями?

— Плимсол, — неуместно подсказал гость.

— Нет, не плимсом, — поправил его хозяин. — Свиньями.

Плимсол пояснил, что это его фамилия.

— А, вон как? — откликнулся граф, мучительно что-то вспоминая. — Да, так я иду к свинье. Ее фамилия Плимсол.

Типтон удивился такому совпадению.

— Я хотел сказать — Императрица. Она три раза получала медаль на сельскохозяйственной выставке.

— Ну!

— Подряд.

— Ну-уу!

— Ни одна свинья…

— О!

— Да, поразительно.

— Наверное, очень толстая.

— Толще некуда.

— Как же иначе! — не без раздражения откликнулся Типтон. В конце концов, он собирался думать о Веронике, а не о свиньях. — Не хочу вас задерживать. Вы спешите к своей свинье.

— Я и вас возьму, — сказал лорд Эмсворт. — Вот сюда, по тропинке.

Типтон смирился. Он не знал, как стряхивать с себя пэров, а учиться сейчас не мог.

Как обычно в эти часы, Императрица ушла в свой домик, и лорду Эмсворту пришлось рассказать о ее красоте. Правда, он обещал сводить к ней гостя наутро.

— Или днем, а то утром я занят с художником, — поведал он. — Я давно хочу заказать ее портрет. Написал сестре, попросил найти портретиста, она очень грубо ответила. Это Дора. Гермиона тоже против. Вы с ней рядом сидели. А рядом с Фредди была ее дочь Вероника.

Типтон оживился.

— Она очень красивая, — сказал он, намереваясь завести интереснейшую беседу.

— Кто? — удивился граф. — Гермиона?

— Мисс Уэдж.

— Я с ней не знаком, — огорчился граф. — Так мы говорили про мою племянницу. Очень хорошая девушка.

Типтон благоговейно запыхтел.

— Очень добрая, любит свиней. У Императрицы укатилась картошка, она ее подбросила. Свернула с пути! Это не каждая сделает.

Потрясенный таким совершенством, Типтон сказал:

— Вот это да!

— Мой сын Фредерик, он тоже там сидел…

Лорд Эмсворт умолк с разгона. Он вспомнил. Да, да, да… Эгберт просил… Он еще записал и вложил в книжку о свиньях…

— Да, Фредерик, — продолжал он. — Именно, Фредерик. Они с Вероникой были помолвлены.

— Что?

— Были. Потом что-то случилось… кажется, он женился… но они очень любят друг друга. С детства. Моя жена всегда говорила: «Голубки». Про Фредерика и Веронику. Она была еще жива, — объяснил граф, чтобы не подумали, что это голос из могилы.

Когда-то на одном сборище Типтону дали в переносицу печеным мясом. Что он чувствовал тогда, то же чувствовал и теперь. Точно так же ему казалось, что мироздание рушится.

Многие утешились бы тем, что Фредди женат. Но Типтон был не так воспитан. Родители его сразу после свадьбы стали с редкостным упорством вступать в другие браки, и он принадлежал к тем растерянным детям, которых передают с рук на руки, словно мяч. Среди друзей он видел целый сонм брошенных жен и мужей, а потому не верил в прочность семейных уз.

Возьмем Дорис Джимсон, которая в рекордный срок становилась Дорис Бул, Дорис Басбридж и Дорис Эплджон.

Итак, Фредди был женат, но не вышел из игры. По-видимому, устав от миссис Фредди, он отослал ее в Париж, чтобы обеспечить себе развод, и, встряхнувшись, возвратился к былой любви. За обедом, по всей вероятности, шла пристрелка.

Вот что решил Типтон, и хотя луна не погасла, как перегоревшая лампочка, ему показалось, что она фукнула, а кругом темно.

— Пойду-ка я, — глухо сказал он. — Поздновато.

Поспешая к себе, он понимал, что — лица там или не лица — выпить надо. Сам Мергатройд, узнай он все, похлопал бы его по плечу и поднес стаканчик. Такие потрясения вредны; да и всякий разумный медик признает, что он с двух часов не пил, сведя опасность на нет.

Графин стоял в гостиной, полный наполовину. Схватить его и хлебнуть — минутное дело. После этого, как человек разумный, Типтон стал думать о будущем. Он сказал Фредди какую-то чушь насчет напитков. Чтобы этот графин не оказался последним, надо принять меры.

Действовать пришлось быстро. Он кинулся к себе, отыскал большую флягу, без которой никуда не ездил, а сюда привез и по привычке, и по своей чувствительности, сбегал в гостиную, наполнил. Потом, ощущая, что больше ничего сделать нельзя, вернулся в свою комнату.

Луна снова светила, и Типтон, глядя в окно, хвалил себя за расторопность. Конечно, нехорошо жить на одной планете с Фредди, но соперничества он не боялся. Добрый глоток помог осознать, что справляются и не с такими, и он подумал, не сделать ли для верности еще один.

Он сидел и думал о третьем, когда рука его застыла. На газоне, внизу, что-то двигалось — вроде бы человек.

Человек это и был, а точнее, Генри Листер, добравшийся до своей Пруденс. Собственно, он не знал, где ее окно, и собирался, тоже для верности, смотреть на все подряд. Угадал он почти сразу. Ее окно было рядом с Типтоном, а балкон общий.

Сейчас он смотрел на Типтона. Луна осветила его лицо. Типтон попятился и упал на кровать, словно у него вынули все кости.

Только через несколько минут решился он вернуться к окну. Лица не было. Как он и думал, оно исчезло. Всегда так: появится — ухмыльнется — исчезнет… Он вернулся к кровати, сел, подпер рукой подбородок. Похож он был на роденовского «Мыслителя».

Немного позже лорд Эмсворт, возвращавшийся к себе, увидел зыбкую длинную фигуру и подумал, что это привидение, хотя ожидал бы Белую Даму или рыцаря, держащего под мышкой голову, а не молодых людей в черепаховых очках. Поморгав, он узнал, как и прежде, симпатичного гостя, который так любит свиней.

— Вы не окажете мне услугу? — сказал этот гость как-то надрывно.

— Хотите сходить к свинье? Вообще-то поздно, но если вы…

— Вот что, — сказал Типтон, — суньте куда-нибудь эту фляжку.

— Фляжку? Фляжку? Фляжку? Конечно, мой дорогой, конечно, всенепременно, — сказал лорд Эмсворт.

— Спасибо, — сказал Типтон. — Спокойной ночи.

— А? Да, да, да, да, ночи. Конечно, конечно.

Глава 5

1

«Герб Эмсвортов», старинная гостиница, в которой расположился Листер с кистями, красками, холстом, мольбертом и скребками, стоит на живописной улице маленького городка. На третий день после его приезда, ближе к вечеру, к этой гостинице подъехала двухместная машина. Взвизгнули тормоза, счастливо спаслась кошка, из машины вышел Фредди. Проведя две ночи у чеширских Брекенбери, он ехал к вустерширским Фэншоу-Чедвикам.

Визит к сэру Руперту Брекенбери был на редкость удачным. Его мастерство пленило старого Р. Л. О.; а если знать, что буквы эти означают «Распорядитель лисьей охоты», можно понять, как это важно.

Съедутся охотники, увидят собак, удивятся их сверкающей силе. «Эге, сэр Руперт! — скажут они. — Ничего собачки!» На что он ответит: «Неудивительно, ведь они едят только корм Доналдсона, особенно богатый витаминами А, В и С». «Доналдсона?» — воскликнут охотники и вынут записные книжки. А там в свое время уже к ним приедут другие, и все повторится. Сами видите — как лесной пожар.

Входя в гостиницу, Фредди весело насвистывал. Он и мысли не допускал, что с Генри Листером может что-нибудь случиться. Наверное, думал он, уже зовет отца «дядя Кларенс», тот сам и предложил.

Тем сильнее был удар.

— Уезжает!

— Да, сэр.

— Отсюда? Да он только приехал. Вы не спутали?

— Нет, сэр. Он заплатил и едет шестичасовым.

— Он у себя?

— Нет, сэр, гуляет.

Фредди мрачно вернулся в машину. Что-то сорвалось, думал он, и надо немедленно узнать что.

Работники Доналдсона быстры, как молния, вернее — мысль их быстра, и потому они бывают растерянны минуту с четвертью, не больше. Фредди понял, что свет на тайну может пролить только Пруденс.

Человек, просидевший ради нее четыре часа в поезде и поселившийся в такой дыре, не уедет без ее ведома.

Он свернул к замку. Что ж, Фэншоу-Чедвикам придется потерпеть. Нельзя оставить Глиста в беде; долг велит узнать все из первых рук.

Въехав в ворота, он замедлил ход и посигналил.

— Эй, Типпи! — позвал он. Да, спешка, но надо же хоть помахать рукой приятелю, с которым не виделся два дня.

Типтон Плимсол остановился, оглянулся и нахмурился.

— Гык, — сдержанно произнес он. Отвечать надо и змиям, но никто не обязан быть с ними приветливым.

Мрачность его заметил бы всякий, если он не на похоронах. Но Фредди она скорей обрадовала. Когда человек отказывается от пищи насущной (питья), он веселым не бывает. Такое сходство с Гамлетом наводило на мысль, что Типтон все еще держится, а это похвально. И Фредди понизил голос, словно у ложа скорби.

— Пру не видел? — прошептал он.

— Ты что, охрип? — неприязненно спросил Типтон.

— Я? Нет, Типпи, я не охрип.

— Чего ж ты сипишь, как удушенный комар? Ладно, что тебе надо?

— Я говорю, ты Пру не видел?

— Пру? А, эту козявку!

— Я бы ее так не назвал.

— Козявка, кто же еще. Ну, фитюлька.

— Конечно, она невысокая, — уступил Фредди. — Так уж получилось. Одни повыше, другие пониже. А вообще-то как мне ее найти?

— Никак. Уехала с твоей тетей к каким-то Бримблам.

Фредди пощелкал языком. Он знал эти сельские визиты.

Выпьют чаю, посмотрят сад, поохают, вернутся, посмотрят альбом с фотографиями, а там и обед. Ждать бесполезно. Кроме всего прочего, нельзя же совсем извести вустерширских Фэншоу-Чедвиков.

Он уже вел машину к воротам, когда подумал, что Пру могла излить душу своей кузине.

— А где Ви? — спросил он.

Типтон Плимсол задрожал. Он знал, что так будет. Все эти экивоки его не обманули.

— Ее тоже нет, — холодно сказал он. — А что?

— Да так, хотел поговорить.

— О чем? Я могу передать.

— Нет-нет, не надо.

Наступило молчание, и, как на беду, Фредди вспомнил наставления тети Гермионы. В конце концов, он и сам был бы рад такому союзу. Если человек, владеющий контрольным пакетом акций, женится на его ближайшей родственнице, интересы Доналдсона не пострадают. На добрую старую Ви можно положиться. Что-что, а семейный дух в ней есть. Коря себя за беспамятливость, он решил немедленно все исправить, почему и заметил, что Вероника — истинный пупсик, а точнее, персик.

Типтон, похожий с виду на Отелло, а голосом — на волка в капкане, ответил:

— Ы-ы-ы.

— Волосы, а?

— Ы-ы-ы.

— А профиль?

— Ы…

— А глаза, глаза! Как блюдечки. И заметь, душа, характер очень хороший.

Мастер своего дела умеет расписывать товар. За несколько минут Фредди посрамил придворных поэтов. Типтон извивался, как плясунья, исполняющая танец живота. Да, он знал, что змий все это чувствует, но не настолько же!

— Ладно, — заключил Фредди, — мне пора. Вернусь дня через три.

— Да? — сказал Типтон.

— Да, — заверил Фредди. — Не больше трех.

И он нажал на педаль, удивляясь, что скрип такой сильный. Это Типтон Плимсол скрежетал зубами.

2

Более приятные новости поджидали его в «Гербе». Генри Листер вернулся и укладывал вещи. Прыгая через три ступеньки, Фредди кинулся к нему.

Хотя увидел он только заднюю часть штанов, Фредди понял, что перед ним человек, в чью жизнь ворвалась трагедия. Появившееся вскоре лицо подтвердило это мнение.

— Глист! — закричал Фредди.

— Привет, Фредди. Вернулся?

— Я проездом. А с тобой что случилось?

— Вот, уезжаю.

— Это я вижу. И внизу сказали. Ты мне ответь — почему?

Генри положил в чемодан фуфайку, как кладут венок на могилу, и выпрямился. Вид у него был такой, словно он надкусил испорченный кокос.

— Выгнали, — сказал он.

Фредди огорчился, но не удивился. Он знал, что это может случиться, если оставить Глиста без присмотра.

— Так я и знал, — серьезно сказал он. — Надо мне было сидеть здесь. Что, отцу портрет не нравится?

— Да.

— Ты же его не кончил.

Листер немного оживился и положил в чемодан две пижамы довольно резко.

— Вот я ему и говорил! — воскликнул он. — Это же набросок. А старый хрыч… Прошу прощения.

— Ничего, ничего, я понимаю.

— Я говорил, что портрет свиньи надо оценивать в целом. Как об стенку!

— Где портрет?

— Вон, на кровати.

— Посмотрим, по… Господи, Глист!

— Что-нибудь не так?

— Что-нибудь? Ну, знаешь!

— Он не закончен.

Фредди покачал головой:

— Не надо, Глист. Скажи спасибо, что не кончен. Почему ты решил изобразить ее пьяной?

— Пьяной?

— Насосалась как свинья. Глаза стеклянные. Улыбка кривая. Типпи бывает точно таким. Знаешь, на кого она похожа? На этих комических свинок в рождественском журнале.

Генри подошел к кровати, всмотрелся в картину и поневоле признал, что друг его прав. На кротком лице Императрицы он различил признаки опьянения.

— Странно, — проговорил он.

— Хуже, — поправил его Фредди. — Жутко. Не удивляюсь, что отец взбеленился.

— Кажется, я вижу, в чем неправ, — сказал Генри, отступив на шаг и прищурив один глаз. — Ты не можешь себе представить, как трудно писать такую натуру. Лежит, вроде бы спит, изо рта торчит кожура какая-то. Веласкес бы опустил руки. Я ее потыкал палкой, чтобы схватить выражение, но нет, не то!

— А почему она… прямоугольная?

— О, это пустяки! Пробовал одну идею… Понимаешь, я последнее время увлекаюсь кубизмом.

Фредди взглянул на часы, представил себе вустерширских Фэншоу и вздохнул. Но оставить все так он не мог.

— Расскажи мне все по порядку, — сказал он. — Кое-что я себе представляю. Ты у мольберта, отец ходит вокруг, поправляет пенсне. Останавливается. Заглядывает тебе через плечо. Отпрыгивает, хрипло кричит. А потом что?

— Выгнал!

— Никаких надежд?

— Нет.

— А если ты смоешь это и опять начнешь?

— Понимаешь, я немного разволновался. Не помню точно, что я сказал, но примерно так: если вам нужна коробка для конфет, я этим не занимаюсь. Еще про свободу видения. Да, и послал к черту.

— Отца? М-да… — сказал Фредди. — Гм… Это, знаешь… нехорошо, Глист.

— Да.

— Пру рассердится.

Генри вздрогнул:

— Уже.

— Ты ее видел?

Генри вздрогнул еще раз.

— Да, — глухо сказал он, — видел. Она там была.

— И что?

— Разорвала помолвку.

— Поразительно. А может, ты не понял?

— Понял. Она сказала, что не хочет меня видеть и займется добрыми делами.

— А ты?

— Я не успел. Она захохотала и исчезла, как электрический заяц.

— Захохотала? Нехорошо. Иногда мне кажется, она немного того…

Генри стал грозным.

— Умереть хочешь? — спросил он.

— Нет, — отвечал Фредди. — Нет, нет. А что?

— Не оскорбляй Пру.

— Значит, ты ее любишь?

— Конечно.

— Я думал, ты рад избавиться от девицы, которая поднимает скандал — из-за чего? Из-за портрета свиньи!

Генри задрожал:

— Это не все.

— Видимо, я не понял.

— Она сказала, чтоб я бросил живопись.

— А, ясно. Кабачок.

— Ты все знаешь?

— Она мне сказала, ну, тогда, перед свадьбой. Ты получил в наследство эту «Шелковицу»…

— Да. Мы вечно об этом спорим.

— Вообще-то она права. Ты хоть посмотри. Дело хорошее.

— Ладно, съезжу. От тебя убегала в истерике любимая девушка?

— Скорее нет. С Агги разное бывает, но в другой манере. Я думаю, это неприятно.

— Что-то такое случается, Фредди. Видишь, какая ты гадина, скажем — свинья.

— Понимаю. Угрызения.

— Я теперь готов на все. Бросить живопись? Пожалуйста!

— Это хорошо.

— Я ей так и напишу.

— А тетя Гермиона перехватит.

— Да, верно.

— Куда уж верней! Когда девицу нашего рода высылают в Бландинг, письма просматривают.

— Тогда передай ей записку.

— Нет, я сейчас не в замок. Ладно, я туда заеду. Если она вернулась — сам поговорю. Подожди. Я скоро.

И он уехал, представляя себе, как Чедвики прижимаются носами к стеклу, жадно глядя вдаль.

Прошло не очень много времени, когда Фредди появился снова.

— Обернулся, как смог, — сказал он. — Если заждался, прости, о тебе же хлопотал.

— Ну как?

— Видел ли я Пруденс? Нет. Она не вернулась. Но ты сперва скажи, ты правда хочешь помириться? Ты готов пресмыкаться и ползать?

— Да.

— Зная при этом, что для брака нет ничего хуже?

— Да.

— Я бы не торопился, Глист. Я знаю твою Пруденс. Дай ей палец — отхватит еще что-нибудь. Со мной она вежлива, где там — почтительна, — но почему? Не распускаю. Эти… э… невысокие девушки — вроде болонок. Ты видел разъяренную болонку? Она…

— Ты рассказывай! — напомнил Генри. — Рассказывай, расска…

— Ладно. Увидев, что ее нет, я позвонил Галли.

— Галли?

— Кому же еще? Если кто-то и подскажет, что делать, то это он. Выслушав все, через две минуты, после одного бокала виски с содовой, он дал нам совет.

— Какой человек!

— Именно. Я тебе рассказывал, как он женил Ронни Фиша на хористке, хотя с ним боролись все наши тети?

— Нет. Так и женил?

— А то! Пределов для него нет. Тебе повезло.

— Что же он предложил?

— Замечал ли ты, — начал Фредди, — что хозяева замков, вроде моего отца, не знают толком, сколько человек у них служит? Возьмем садовников. Выйдет отец утром, идет и видит — оперся кто-то на лопату. Что ж, он скажет: «А, вот верный старый Джо, или Перси, или Питер, или Томас»? Нет. Он скажет: «А, садовник!» Таким образом…

— Ты бы рассказывал, — предложил Генри. — К чему тут садовники? Что предложил Галли?

— Я об этом и говорю. Дядя Галли, из Лондона, сказал, что буквально всякий может наняться к нам садовником. Ясно тебе? Ты заметишь, что ничего не смыслишь в садоводстве. И не надо. Ходи себе с граблями или с тяпкой и гляди поревностней. Купить их можно здесь, у Смитсона. Главное — ревностный вид.

Генри онемел, пораженный величием этой мысли; но тут же увидел и препятствия:

— Разве за ними никто не присматривает?

— Как же, присматривает, Макалистер. Все в порядке. Дал ему пять фунтов. Если к тебе подойдет шотландец, похожий на малого пророка, не пугайся. Кивни и похвали сад. Увидишь отца — кланяйся.

— Потрясающе! — вскричал Генри.

— Я тебе говорил.

— Буду бродить…

— …пока Пру не вернется…

— Поговорю с ней…

— …и помиришься. А то передай записку с верным человеком. Приготовь заранее. В чем дело?

— О господи!

— Что с тобой?

— Ничего не выйдет. Твой отец меня знает.

— Неужели ты думаешь, — удивился Фредди, — что дядя Галли это упустил? Он вышлет первой же почтой.

— Кого?

— Ее.

Генри побледнел:

— Не ее?

— Именно ее. Он сразу пошел к Биффену и забрал.

— Ой!

— Честное слово, Глист, я тебя не понимаю! Сам я ее не видел, но ассирийский царь — это очень солидно. В конце концов, нужен же тебе грим, вот и бери, от всей души советую. Ладно, пока! Желаю удачи.

Глава 6

1

Полковник Уэдж сидел в ногах постели и беседовал с женой, пока она завтракала, как у них повелось. Он встал, подошел к окну, нервно позвякивая ключами в кармане.

— Нет, что за человек! — сказал он. — В жизни такого не видел.

Если бы рядом случился добрый друг и проследил, куда он смотрит, ему бы показалось, что эти слова относятся к садовнику с граблями, который стоит внизу, на газоне, и он бы с ним согласился. Природа создала в свое время много странных существ, в том числе вот это. Особенно в нем поражала борода — светло-горчичного цвета, ассирийской формы.

Но друг ошибся бы. Полковник говорил не о нем. Когда сердце гнетет забота — до садовников ли, даже бородатых? Говорил он о Типтоне Плимсоле.

Многие отцы смотрят на поклонников дочери, как пастухи, у которых хотят увести овечку. Полковник был не из них. Не принадлежал он и к тем, кто сидит сложа руки, пуская все на самотек, тем более если поклонник — миллионер.

— Чего он ждет? — сварливо спросил он, возвращаясь к постели. — Ясно, что он влюбился. Чего же он ждет, а?

Леди Гермиона печально с ним согласилась. И она любила расторопность, сочувствовала смелости. Вид у нее был такой, словно кухарка учуяла, что подгорает обед.

— Да, странно, — сказала она.

— Странно? — переспросил полковник. — Я бы сказал — мерзко.

Леди Гермиона опять согласилась.

— Так хорошо все шло, — прибавила она. — Вероника сама не своя. Она страдает.

— Ты заметила? Молчит и молчит.

— Как будто размышляет.

— Именно. Напоминает эту девушку, у Шекспира… Как это там? Черви какие-то, щека… А, вот! «Она молчала о своей любви, но тайна эта, словно червь в бутоне, румянец на щеках ее точила». Размышляет. А что ей делать? Влюбилась с первого взгляда. Знает, что и он влюбился. Казалось бы, все хорошо? Нет!.. Мычит, гудит, топчется. Трагедия! Знаешь, что мне Фредди сказал? — Полковник понизил голос. — Этот Плимсол держит контрольный пакет самой большой сети магазинов. Сама понимаешь.

Леди Гермиона кивнула, как кухарка, которая видит, что спасти обед нельзя.

— Он такой милый, — сказала она. — Тихий, деликатный. Совершенно не пьет. Что такое?

Вопрос был вызван криком, сорвавшимся с уст ее мужа. Если не считать одежды, полковник Уэдж походил на Архимеда, выпрыгивавшего из ванны с криком «Эврика!».

— Старушка, — вскричал он, — дело ясно! Не пьет. Пить-то он пьет — но что? Ячменную воду. Разве можно сделать самый трудный, самый решительный шаг на ячменной воде? Да раньше чем подойти к тебе, я выдул кварту пива с шампанским! Ну все. Иду прямо к нему, кладу руку на плечо и так это по-отцовски говорю: «Опрокинь стаканчик — и вперед!»

— Эгберт! Этого делать нельзя!

— А что?

— Нельзя, и все.

Полковник растерялся, лицо его угасло.

— Вообще-то ты права, — признал он. — Но кто-то должен ему намекнуть. На карту поставлено счастье двух сердец. Сколько можно тянуть бодягу?

Леди Гермиона села в постели, расплескивая чай. Похожа она была на женщину-Архимеда.

— Пруденс!

— Пруденс?

— Намекнет.

— Что-то в этом есть… Пруденс, э? Я тебя понимаю. Серьезная, порывистая девушка… Любит кузину… Страдает за нее… «Не обижайтесь, пожалуйста, мистер Плимсол…» Да, что-то есть. А она согласится?

— Согласится. Ты не заметил, как она изменилась? Стала тише, рассудительней… делает добро. Вчера говорила, что надо помочь викарию с этим базаром. Это очень показательно.

— Да уж, викарию не поможешь, если ты не… хм… хороший.

— Пойди поговори с ней.

— Ладно, старушка.

— Я думаю, она у Кларенса, — подсказала леди Гермиона, допивая чашку и наливая себе новую. — Вчера она говорила, что надо там прибрать.

2

«О гнезда родовитых англичан, — пела Фелисия Доротея Химанс, явно их любившая, — как вы прекрасны!»; и гнездо девятого графа Эмсвортского вполне подходило под это определение. Тяжелое, серое, величественное, окруженное садами и парками, с собственным озером и личным флагом на самой высокой башне, оно и впрямь радовало глаз. Даже Типтон Плимсол, не такой уж поэтичный, щелкнул языком, произведя звук, похожий на хлопанье плетки, и сказал: «Вот это да!»

Но, как бывает часто с этими гнездами, надо зайти внутрь, чтобы все понять. Топчась перед замком на террасе, Типтон Плимсол испытывал всякие чувства к его обитателям. Ну и типы, подумал он, ну и экземпляры! Один к одному. Сами посудите:

Лорд Эмсворт — чучело

Полковник Уэдж — петух

Леди Гермиона — колбаса

Пруденс — козявка

Фредди — змий

Вероника…

Тут он остановился. Даже сейчас, когда он чувствовал себя как пророк Израиля, обличающий грехи своего народа, он не мог подобрать определения к этому имени. Ее, и ее одну, он должен был пощадить.

Нет, он не простил ее — если уж девушка, поддавшаяся чарам Фредди, не заслуживает разящего определения, я и не знаю, кто его заслуживает. А что она поддалась, доказывал ее вид после того, как этот змий уехал. Сразу ясно — тоскует.

Однако, на свою беду, он все равно ее любил. Как вы помните, то же самое было с королем Артуром и Гиневерой.

Проклиная свою слабость, Типтон пошел к сплошной двери, которая вела в гостиную, и столкнулся с кем-то, оказавшимся этой козявкой.

— Ах, здравствуйте, мистер Плимсол! — сказала она.

— Здрасте, — отвечал Типтон.

Он бы прошел мимо, но тут она прибавила, что ищет его и думает о том, может ли он с ней поговорить.

Мало-мальски воспитанный человек не способен отшить женщину, тем более когда она так к нему обращается. «М-м-м-да» можно сказать и более приветливо, но он это сказал, отошел к каменной скамье и сел. Пруденс смотрела на него, он — на корову.

Несколько напряженное молчание нарушила козявка.

— Мистер Плимсол, — проговорила она ангельским голосом.

— А?

— Я хочу вам кое-что сказать.

— Да?

— Только вы не сердитесь.

— Э?

— Насчет Вероники.

Типтон оставил корову. Собственно, он на нее насмотрелся. Красивая — это да, но какая-то однообразная. Разговор ему начал нравиться. Он думал, что фитюлька попросит что-нибудь для благотворительного базара.

— Да-да! — живо откликнулся он.

Пруденс помолчала. Разрыв с возлюбленным обратил ее в монахиню, для которой только и осталось чужое счастье, но она сомневалась, надо ли было так быстро соглашаться на просьбу дяди Эгберта. Ей могут дать по носу будь здоров.

Что-что, а храбрость в ней была. Она закрыла глаза и сказала:

— Вы влюблены в Веронику, правда?

Глаза открылись сами собой от какого-то грохота. Типтон упал со скамьи.

— Вот, влюблены, — повторила она, помогая ему подняться. — Оп-ля! Это всякому видно.

— Неужели? — не очень приветливо спросил Типтон. Как многие люди, которые молоды и открыты, он был уверен, что главное в нем — стойкость и непостижимость.

— Конечно! — заверила Пруденс. — Почему вы ей не скажете? Она очень страдает.

Типтон уставился на нее, как золотая рыбка.

— Вы считаете, у меня есть шанс? — спросил он.

— Шанс? Да это верный выигрыш.

Типтон хрюкнул, глотнул и стал валиться снова.

— Верный? — обалдело повторил он.

— Абсолютно.

— А Фредди?

— Фредди?

— Разве она в него не влюблена?

— Какая дикая мысль! С чего вы взяли?

— В первый вечер, за обедом, она его хлопнула по руке.

— Наверное, там был комар.

Типтон покачал головой:

— Нет, он ей что-то шепнул. А она сказала: «Не глупи».

— А, тогда? Я все слышала. Он говорил, что этот корм могут есть люди.

— Господи!

— Между ними ничего нет.

— Они были обручены.

— Сейчас он женат.

Типтон мрачно усмехнулся:

— Женат… Женат, ха!

— Да и обручены они были дней десять. Это случилось тут, в замке. Шли дожди, нечего было делать. Не играть же все время в триктрак. Честное слово, беспокоиться не о чем. Вероника вас любит, мистер Плимсол. Я просто уверена. Вы бы послушали, как она восхищалась, когда вы жонглировали бокалом и вилкой.

— Ей понравилось? — совсем оживился Типтон.

— Забыть не могла. Ей очень нравятся деятельные люди. Я бы на вашем месте сейчас же сделала ей предложение.

— Прямо сейчас? — переспросил он, удивляясь, что считал ее козявкой. Разве дело в росте? Душа — вот что важно.

— Не теряя ни минуты. Давайте я пойду и скажу, что вы хотите с ней поговорить. Решать вам, но мне кажется так: стойте там, за рододендронами, а когда она выйдет, хватайте ее, целуйте и говорите: «О, моя жизнь!» Зачем тратить слова? Р-раз — и готово.

Фильм, показанный ею, очень понравился Типтону. Какое-то время он прокручивал его, потом покачал головой:

— Не выйдет.

— Почему?

— Не решусь. Надо сперва хлопнуть.

— Что ж, хлопайте. Я как раз хотела сказать — вы пьете только эту воду. Дерните как следует.

— Хорошо вам говорить! А лицо?

— Какое лицо?

Он ей все рассказал. Она посидела молча, глядя на корову.

— Да, — сказала она наконец, — это очень неприятно.

— Очень, — согласился Типтон. — Противно.

— Еще как!

— Ну хоть бы карлик с черной бородой. А это…

— Но вы его больше не видели?

— Нет.

— Вот!

Типтон поинтересовался, что она имеет в виду, и она объяснила, что, по всей вероятности, дело идет к выздоровлению. Тут он предположил, что лицо просто спряталось, но Пруденс возразила, что, на ее взгляд, ячменная вода его извела, а потому — умеренно, немного — выпить можно.

Тон ее был так тверд, словно она-то знала все повадки призрачных лиц, и Типтон этому поддался.

— Ладно, — сказал он. — Пойду хлопну. Загляну к себе. Там у меня… Ах ты, нету!

— Что вы хотели сказать?

— Я хотел сказать, что там у меня фляжка. Но вспомнил, что я ее отдал лорду Эмсворту. Понимаете, я как раз увидел лицо и решил — так будет вернее.

— Она у дяди Кларенса?

— Наверное.

— Я пойду возьму.

— Что вы, не беспокойтесь!

— Ничего, я хотела у него убрать. Кабинет убрала, теперь — спальню. Я занесу фляжку к вам.

— Спасибо большое!

— Не за что.

— Спасибо! — не сдался Типтон. — Вы просто ангел.

— Людям надо помогать, правда? — осведомилась Пруденс, кротко и светло улыбаясь, как Флоренс Найтингейл у ложа скорби. — Что еще остается!..

— А я могу вам помочь?

— Дайте что-нибудь для базара, если вам нетрудно.

— Дам что угодно, — пообещал Типтон. — Ну, я иду к себе. За вами — рододендроны и фляжка, остальное сделаю сам.

3

Через четверть часа с небольшим Типтон Плимсол не был ни мрачен, ни робок. Эликсир дал ему ровно то, что нужно, чтобы хватать девушек и целовать их, говоря при этом: «О, моя жизнь!» Излучая уверенность и силу, Типтон взглянул на небо, словно бросал ему вызов; взглянул и на рододендроны, чтобы ничего себе не позволяли; поправил галстук; стряхнул с рукава пылинку; прикинул, не заменить ли «жизнь» на «счастье», и отверг за сладковатость.

Словом, пещерный человек, примеряющий к руке дубинку перед любовным свиданием, охотно пожал бы Типтону руку.

Однако мы вас обманем, если дадим понять, что он не испытывал никакого смущения. Как-никак он бросил вызов лицу. Если оно возникнет, что тогда? Такую тонкую операцию не выполнишь, когда у локтя болтаются всякие лица. Так думал он, когда резкий свист побудил его обернуться.

По ту сторону дорожки, окаймляя газон, росли густые кусты. Из них, прямо из них, глядело оно. На сей раз его украшала квадратная борода, словно оно явилось с маскарада, но Типтон хорошо его помнил и поник в тупом отчаянии. Свои возможности он знал. При всяких лицах он не сможет хватать, целовать, восклицать. Куда там…

Резко повернувшись, он побежал по дорожке. Сзади доносился свист и вроде бы даже «Эй!», но он не оглянулся и скрылся из виду, когда Вероника Уэдж весело вышла из замка. Щеки ее горели, глаза сверкали. Фотограф, завидев ее, издал бы восторженный вопль.

Через несколько секунд, подойдя к рододендронам, она растерянно остановилась. Плимсола не было. Она огляделась. Нет и нет. Тут она удивилась. Именно в это мгновение до нее донесся тихий свист.

Удивляясь уже тому, что исчезнувший Ромео открывает чувствительнейшую сцену так прозаично, она повернулась — и застыла. Из кустов торчало лицо с бежевой бородой.

— Ик! — сказала Вероника.

Доброго, рыцарственного Генри очень бы огорчили заголовки, проносившиеся перед ее мысленным взором. Самым приятным был «ЗЛОДЕЙ РАЗРУБАЕТ НА ЧАСТИ КРАСАВИЦУ». Он думал о другом, он хотел передать записку, забыв при этом, что и без бороды внешность его — на любителя. С бородой Рожи Биффена он напугал бы и Жанну д'Арк.

На встречу с самой Пруденс он уже не надеялся. Где-то она гуляла, но не там, где он. Да и вообще, в записке все как-то яснее. Не сумев вручить ее типу в роговых очках, он положился на эту девицу. Она не слышала. Он вылез из кустов и двинулся к ней.

К довершению бед он зацепился за корень, покачнулся и стал хвататься за воздух, окончательно сокрушая дух Вероники. Если бы он долго тренировался, он бы не сумел лучше воплотить Злодея, который вот-вот РАЗРУБИТ НА ЧАСТИ КРАСАВИЦУ. «СТРАШНОЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ В БЛАНДИНГСКОМ ЗАМКЕ», — думала Вероника, бледнея под румянами «Розовый цвет». «ИЗУВЕЧЕНА ДО НЕУЗНАВАЕМОСТИ». «ОБЕЗГЛАВЛЕННОЕ ТЕЛО СРЕДИ РОДОДЕНДРОНОВ».

Дочь воина, она не унаследовала смелости. Там, где другая подняла бы брови и процедила «Простите?», она кинулась по дорожке, как гончая светлой окраски. Сзади раздавался топот.

Мать (лучший друг дочери) стояла на террасе. Дочь кинулась к ней, громко вереща.

4

Генри вернулся на свой газон. Бывают в жизни минуты, когда все не ладится. Вот Фредди говорил, передай записку — а как ее передашь? Тут нужен ум Макиавелли, да и время поджимает. В любой момент могут обнаружить, что ты не настоящий садовник, а синтетический.

Утром он было подумал, что момент этот настал, когда лорд Эмсворт завел разговор о цветах, которых он не все знал по имени. Он отражал опасность, умело вворачивая «Да, милорд» — но надолго ли? Знакомство с девятым графом подсказывало ему, что тот мыслит нечетко, и все же…

Теперь он понял свою ошибку: надо спуститься ниже. Тип в очках, нервная барышня — это все аристократия. Тут нужен простой человек, с которым можно разговаривать по-деловому, тот свою выгоду знает.

И только Листер это подумал, как на газоне появилась плотная тетенька, в которой каждый узнал бы кухарку. Сердце у него запрыгало, словно он увидел радугу. Сжимая записку в одной руке, полкроны — в другой, он побежал ей навстречу. Недавно он решил, что Вероника послана небом. Сейчас он совершил ту же ошибку относительно ее матери.

В том, что он принял ее за кухарку, ничего необычного не было. Неточность он допустил, приняв ее за добрую кухарку, приветливую, сердечную, которая только рада помочь влюбленному в беде, тогда как походила она на кухарку грозную.

К тому же она задыхалась от злости. Самая кроткая женщина рассердится, если ее дочери угрожает бородатый злодей, а она кроткой не была. Когда она подошла к Листеру, лицо ее налилось пурпуром, и ей столько хотелось сказать ему, что она заговорила не сразу, выбирая самое лучшее.

Именно тогда Генри Листер сунул ей в руку монету и записку, настоятельно предупредив, чтобы она избегала Гермионы Уэдж.

— Мымра, — сообщил он, — палач первой руки. Да вы и сами знаете. — Тут он улыбнулся, представляя себе, сколько стычек с демонической теткой претерпела эта милая женщина.

Странное оцепенение сковало леди Гермиону.

— Кто вы такой? — спросила она хрипло и глухо.

— Не беспокойтесь, — заверил Генри, которому очень понравилась такая серьезность, — все в порядке. Фамилия моя Листер. Мы с мисс Гарланд хотим пожениться. А эта чертова баба держит ее взаперти. Мымра, иначе не скажешь. Ей бы подлить мышьяку в суп. Вы не могли бы? — пошутил он. Все шло так хорошо, что как-то напрашивалась шутка.

5

Нежноголосые часы над конюшней только что пробили двенадцать, неназойливо, словно дворецкий, оповещающий: «Кушать подано», когда сияющая красота Бландингского замка умножилась, ибо приехал Фредди Трипвуд. Оторвавшись от вустерширских Фэншоу-Чедвиков, он ехал к шропширским Финчам, еще на сутки, но сделал большой крюк, чтобы узнать, как идут дела у Генри Листера.

В саду его вроде не было, зато был отец, пристойно, если не роскошно, одетый. Стоял он у свинарника, общался со свиньей.

Привыкнув видеть родителя в извилистых штанах и старой куртке, Фредди невольно ахнул, тот обернулся и тоже ахнул.

— Фредди! А я думал, ты у этих… как их… Ты надолго? — тревожно спросил он.

Сын усмирил его страхи:

— Проездом. Финчи ждут ко второму завтраку. А ты что, собрался на карнавал?

— Э?

— Костюм. Вырвиглаз, иначе не скажешь.

— А! — понял лорд Эмсворт. — Я еду в Лондон.

— В такую погоду? — удивился Фредди. — Наверное, что-то очень важное.

— Да. Очень. Еду к твоему дяде Галахаду, насчет художника. Тот, первый… — Девятый граф замолчал, чтобы справиться с чувствами.

— Почему не послать телеграмму? Или позвони.

— Телеграмму? Позвони? Ой господи! Правда. Но теперь уже нельзя, — вздохнул лорд Эмсворт. — Завтра у Вероники день рождения, а я не купил ей подарок. Гермиона требует, чтобы я поехал и купил.

Что-то сверкнуло. Это был монокль, выпавший из глаза.

— Ох ты! — воскликнул Фредди. — И верно! Спасибо, что напомнил. Вот что, отец, можно тебя попросить?

— А, что?

— Что ты собирался ей купить?

— Твоя тетя сказала — часики.

— Это хорошо. Зайди к ювелиру на Бонд-стрит, фирма «Эспиналь». У них часов сколько хочешь. И скажи: Ф. Трипвуд поручил тебе вести дела за него. Я отдавал в чистку ожерелье, Агги просила, и еще купи кулон для Ви. Ты следишь за мыслью?

— Нет, — отвечал лорд Эмсворт.

— Так следи. Это очень просто. Кулон — для Ви, ожерелье — для Агги. Ожерелье надо послать в отель «Риги», Париж, на ее имя…

— На чье?

— Агги!

— Кто это? — с неназойливым любопытством поинтересовался граф.

— Ну-ну, отец! Ты ли это? Агги — моя жена.

— Я думал, она Франсис.

— Нет, Ниагара.

— Какое странное имя! Это город в Америке?

— Не столько город, сколько водопад.

— А я думал, город.

— Тебя обманули. Давай вернемся к делу. Ожерелье надо послать моей жене в Париж, а кулон привезти сюда, нашей девочке.

Лорд Эмсворт заинтересовался снова.

— У тебя девочка? — спросил он. — А сколько ей лет? Как ее зовут? На кого она похожа, на тебя? — прибавил он, ощутив острую жалость к злосчастной малютке.

— Я имел в виду Веронику, — объяснил Фредди. — Платить не надо, я заплатил. Все ясно?

— Конечно!

— Повтори, пожалуйста.

— У них ожерелье и кулон.

— Только не спутай!

— Я никогда ничего не путаю. Кулон послать Франсис… или скорее наоборот. А вот скажи мне, почему ты зовешь Франсис Ниагарой?

— Потому что ее зовут Ниагарой, и не иначе.

— Что — не иначе?

— Зовут.

— А ты сказал, не зовут. Она взяла дочку в Париж?

Фредди вынул голубой платок и вытер лоб:

— Вот что, отец, давай все это оставим. Не ювелира, а имена, девочек…

— Мне очень нравится имя Франсис.

— И мне. Музыкальное такое. Но давай оставим, а? Обоим легче будет.

Лорд Эмсворт издал радостный крик:

— Чикаго!

— Что?

— Не Ниагара, а Чикаго. В Америке есть такой город.

— Да, вроде был. А как тут у вас дела? — спросил Фредди, решив сменить тему раньше, чем отец спросит, почему дочку назвали Индианой.

Лорд Эмсворт подумал. Рацион Императрицы… нет, не то. У сына не хватает глубины. Наконец он припомнил:

— Твой дядя Эгберт очень ругается.

— Почему?

— Садовники гонялись за Ви.

Фредди удивился, мало того — он был шокирован. Конечно, его кузина очень привлекательна, но он надеялся, что британский садовник лучше владеет собой.

— Гонялись? Садовники? Что, шайка?

— Нет, не все, какой-то один. Я не понял, но он не садовник, а влюблен в твою кузину Пруденс.

— Что?!

Фредди схватился за перильца свинарника; монокль куда-то улетел.

— Так Эгберт сказал. Странно… Гонялся бы тогда за ней. Вероника побежала к Гермионе, та вышла к нему, а он ей дал записку и полкроны. Этого я тоже не понимаю, — признался лорд Эмсворт. — У Гермионы куча денег.

— Прости, отец, — выговорил Фредди, — мне надо подумать.

Он медленно пошел по дорожке и довольно скоро увидел одну из тех скамеек, которые стоят то там, то сям в сельских усадьбах. Для человека с таким бременем скамейка — ничто, и он бы прошел мимо, если бы на ней не сидела Вероника. Когда он к ней приближался, надрывный всхлип рассек воздух, и он увидел, что кузина рыдает. Только это одно и могло увести его мысли от Листера. Он был не из тех, кто оставит деву в беде.

— Эй, Ви! — сказал он, кинувшись к ней. — Что с тобой?

Веронике Уэдж было нужно именно это. Она стала рассказывать, и вскоре добрый Фредди уже обнимал ее, а там и нежно, по-братски целовал, вздыхая и приговаривая: «Нет, это подумать!», «Ну, знаешь!», «Ужас какой» и т. п.

Неподалеку, за деревом, Типтон Плимсол чувствовал себя так, словно его метко ударили за ухом шкуркой от угря, набитой камешками.

6

Лорд Эмсворт прибыл в Лондон часов в пять и взял такси, чтобы ехать в клуб «Старых Консерваторов», где и думал остановиться. Генри Листер прибыл в то же время тем же поездом и направился прямо к Галли Трипвуду. С той минуты, когда леди Гермиона взорвалась, как бумажный пакет, он мечтал посоветоваться с умным, бывалым человеком. Да, тут уже никто не поможет — а все-таки человек, женивший Ронни на хористке при всех этих тетках, способен на чудо.

Достопочтенный Галахад стоял у входа рядом с машиной и болтал с шофером. Родственные обязательства были для него святыней. Он ехал в Бландинг, к Веронике.

Увидев Генри, он недоуменно поморгал, но тут же понял, что стряслась беда. Такой разум не обманешь.

— Господи, это Генри! — воскликнул он. — Что ты тут делаешь?

— Можно с вами поговорить? — спросил Листер, угрюмо косясь на шофера, чьи большие розовые уши встали как у жирафы.

— Отойдем немного, — предложил Галахад. — Ну, в чем дело? Почему ты не в замке? Неужели выгнали?

— Вообще-то да. Но я не виноват. Откуда мне знать, что она не кухарка? Каждый бы ошибся.

— Ты говоришь о моей сестре Гермионе?

— Да.

— Принял ее за кухарку?

— Да.

— И?

— Дал ей полкроны и записку для Пруденс.

— Теперь понятно. А она схватила пламенный меч и выгнала тебя из сада?

— Именно.

— Как же ты на нее напоролся?

— Она вышла сказать, чтобы я не гонялся за ее дочерью.

— Племянницей.

— Нет, дочерью. Такая лупоглазая слабоумная девица.

— Вот как? Это необычно, чаще ее называют богиней. А вообще так лучше. Не хватало тебе перекинуться на нее. Хорошо, если она тебе не нравится, почему ты за ней погнался?

— Чтобы передать записку Пруденс.

— А, ясно. Что же ты написал?

— Что я готов на все — бросить живопись, осесть в этом кабачке. Фредди вам говорил?

— Да, в общих чертах. Ну, можешь успокоиться. Я еду в Бландинг. Передам.

— Спасибо вам большое.

— Не за что. Значит, решился взять «Шелковицу»? Это умно. Очень верное дело. Приведешь все в порядок, усовершенствуешь…

— Вот и Пру говорит. Бассейны, корты всякие.

— Конечно, тут нужны деньги. С удовольствием бы дал, но я младший сын. Есть у тебя кто-нибудь на примете?

— Пру думала, лорд Эмсворт даст. Когда мы поженимся. Но я послал его к черту.

— Ну и что?

— Он обиделся.

— Все равно не понимаю.

— Вы не считаете, что мои шансы снизились?

— Конечно, нет. Кларенс ничего не помнит.

— Он меня узнает.

— Вспомнит, что где-то видел, не больше.

— Вы так думаете?

— Да.

— Зачем же вы заставили меня носить эту бороду?

— Из педагогических соображений. Каждый человек рано или поздно должен ее носить. Укрепляет дух. И потом, скажи спасибо, что Гермиона видела тебя с бородой. Теперь не узнает.

— Когда?

— Завтра.

— Почему?

— Ах, я не сказал? — спохватился Галли. — Все очень просто. Кларенс приедет ко мне насчет художника. Я представлю тебя. Понятно?

Генри хватал ртом воздух. Великую мудрость уважаешь, но с ней нелегко.

— Ничего не выйдет.

— Еще как выйдет! Дорогой мой, я близко общаюсь с Кларенсом больше половины века. Сомневаюсь я только в другом — сможешь ли ты выдержать то небольшое время, которое пройдет, прежде чем вы с Пруденс сбежите и поженитесь. До сих пор не выдерживал.

Генри заверил его, что сможет, Галли понадеялся, что это так, и в эту же минуту из-за угла появился лорд Эмсворт.

— А, вот и он! — сказал его брат. — Слушай внимательно. Подожди немного, скажи, что тебе пора, и медленно иди до Сент-Джеймсского дворца, а потом обратно. Остальное предоставь мне. Привет, Кларенс!

— А, Галахад! — сказал лорд Эмсворт.

— Ну, мне пора, — сказал Генри, все-таки немного смущаясь.

Смущался он и тогда, когда пришел обратно. Галли беспечно его приветствовал.

— Вернулись? — сказал он. — Прекрасно. А то я хотел вам звонить из замка.

— Я вас где-то видел, — сказал девятый граф.

— Да? — сказал Генри.

— Еще бы, — сказал Галли. — Кто ж его не видел! Это Лендсир. Фотографии во всех газетах. А вот скажите мне, дорогой, вы не слишком заняты?

— Нет-нет! — сказал Генри.

— Могли бы кое-что написать?

— Да-да!

— Прекрасно. Понимаете, мой брат очень хотел бы пригласить вас в свой замок. Вы слышали об Императрице?

— Да-да!

— Слышали? — обрадовался лорд Эмсворт.

— Мой дорогой, — тонко улыбнулся Галли, — как же ему не слышать? Наш лучший анималист следит за прославленными свиньями. Он давно изучает ее фотографии.

— Много лет, — прибавил Генри.

— Вы видели таких свиней? — спросил граф.

— Никогда!

— Она жирнее всех, — сказал Галли, — кроме Лорда Берслена из Бридпорта, но тот уже стар. Вы получите огромное наслаждение. Когда ты едешь в замок, Кларенс?

— Завтра, в двенадцать сорок две. Может быть, мистер Лендсир, мы встретимся на вокзале? Мне пора. Надо зайти к ювелиру.

Когда он ушел, Галли повернулся к Генри. Он был доволен:

— Ну вот, что я тебе говорил?

Генри часто дышал, как дышит человек после тяжелого испытания.

— Почему Лендсир? — спросил он погодя.

— Кларенс очень любит «Загнанного оленя», — отвечал Галли.

Глава 7

1

Следующее утро застало Бландингский замок в полном блеске. Солнце поднялось с петухами и, набирая силу, сверкало в сапфировом небе, позлащая угодья, обращая воды в серебряный огонь. Пчелы жужжали в цветах, насекомые свиристели, птицы осушали горячий лоб прохладной листвой, сады дышали каждой порой.

Золотые лучи не проникали лишь в одно место — в маленькую комнатку за холлом. Они доходили до нее только под вечер, а потому Типтон Плимсол, выпив чашку кофе, закусив мыслями, пошел туда подумать о своей беде. Он не вынес бы сияния. Собственно говоря, ему подошла бы погода, описанная в «Короле Лире», акт III.

Нетрудно ввергнуть в тоску влюбленного человека, а вчерашнее зрелище, Фредди с Вероникой на скамейке, ввергло бы всякого. Типтон безучастно листал еженедельник, испытывая все горести похмелья без труда и затрат. Э. Джимсон Мергатройд был бы оскорблен и разочарован, заподозрив самое худшее.

Еженедельник бодрости не прибавлял. Он просто кишел изображениями немолодых аристократок, и Типтон удивлялся, что люди тратят деньги на созерцание таких морд. Сейчас он смотрел на фотографии трех лахудр в бальных платьях (справа налево — Куку Бэнкс, Лулу Бессемер и леди Тутти Фосдайк), размышляя о том, что в жизни своей не видел ничего подобного. Поспешно перевернув страницу, он обнаружил актрису с большой розой в зубах.

Собираясь перелистнуть и ее, он вздрогнул, присмотрелся и понял, что это никакая не актриса, а Вероника Уэдж. В заблуждение его ввела роза; он не думал, что она их ест, словно какой-нибудь Навуходоносор.

Непролитые слезы сверкали в его глазах, когда он разглядывал иллюстрацию. Какое лицо! Какое нежное, прелестное, чарующее лицо! А если ты годами видишь его по ту сторону стола? Все это так, но ведь и коварство какое! Простодушный поклонник обманется чистым взором — а тут и змии на скамейках. Мысли несчастного Типтона так смешались, что, уставясь на Веронику горящими очками, он не знал, поцеловать ее хочет или ткнуть в глаз.

К счастью, он этого не решил. Веселый голос сказал: «Привет! Доброе утро, доброе утро», и он увидел в окне голову и плечи изящного человека в сером костюме.

— Да, прекрасное утро, — заключил незнакомец, приветливо глядя сквозь монокль в черной оправе.

— Гыррр, — отвечал Типтон с той же сдержанностью, с какой недавно ответил «Гык» Фредди Трипвуду.

Он понял, что незнакомец — Вероникин дядя Галахад, и не ошибся. Тот обходил владения, словно добрый король, вернувшийся из Крестового похода.

— Но жаркое, — сказал он.

— Что? — сказал Типтон.

— Жарко.

— Где?

— Здесь.

— А!.. — сказал Типтон, глядя в журнал.

— Что ж, — сказал Галли, — я пойду. Увидимся в столовой.

— Где?

— В столовой.

— Что там?

— Мы увидимся.

— Гырр, — сказал Типтон и вернулся к журналу.

2

Когда Галахад Трипвуд посещал замок, он чувствовал то, что чувствует добрый король, много лет сражавшийся с неверными там, за морем, и, как все тот же король, хотел видеть веселые лица.

Угрюмость молодого гостя его озаботила. О ней он и думал, когда встретил полковника, который грелся на солнышке в розовом саду.

— Эгберт, — сказал Галли, — кто этот тощий длинный тип? Американец. В роговых очках. Похож на одного моего знакомого.

— Это Типтон Плимсол, — отвечал полковник. — Фредди привез. Вообще-то ему место не здесь, а в сумасшедшем доме. Хотя, — прибавил он, — я особой разницы не вижу.

Имя это явственно взволновало Галахада.

— Типтон Плимсол? А он не связан с магазинами Типтона?

— Связан? — Полковник был сильной личностью, а то бы он застонал. — Фредди говорит, он ими практически владеет.

— То-то он показался мне знакомым! — обрадовался Галли. — Видимо, он племянник Чета Типтона. Большой мой друг. Умер, бедняга, а так — прекрасный человек. С одной особенностью: денег уйма, но пил только даром. Разработал целую систему. Болтая с барменом, он невзначай замечал, что подцепил где-то оспу. Тот кидался на улицу, посетители — за ним, а Чет оставался среди бутылок. Великий ум. Ради него я готов любить молодого Плимсола как сына. Почему он такой мрачный?

Полковник горестно махнул рукой:

— Кто его знает!..

— А почему ему место в сумасшедшем доме?

Полковник хмыкнул с такой силой, что пчела, опустившаяся на лавандовый куст, упала, отряхнулась и улетела подальше.

— Потому что он псих. Так себя вести…

— Что он делает? Кусается?

Счастливый тем, что нашел слушателя, полковник выразительно рассказал о беде, постигшей его с женой и дочерью. Когда он дошел до рододендронов, Галли охал и качал головой.

— Не нравится мне это, — сказал он. — Если бы старый Чет услышал, что в рододендронах есть девушки, он бы кинулся туда головой вперед. Здесь что-то не так.

— Вот и поправь, — мрачно сказал полковник. — Ты бы знал, как противно смотреть, когда у твоей дочери разбито сердце! Вчера Вероника отказалась от второй порции горошка. И от жареной утки. Сам видишь.

3

Двухместная машина Фредди Трипвуда въезжала в родовые угодья. Ночь он провел у шропширских Финчей и одержал одну из самых блистательных побед. Майор и леди Эмили Финч кормили собак изделиями Тодда, что еще хуже Питерсона, и нелегко было их спасти. Но он их спас. Они заказали много корма, и по дороге в Бландинг Фредди просто ликовал.

Однако под конец он подумал, что ему-то хорошо, а другим не очень. Генри Листер — раз. Пруденс — два. Вероника — три. Он задумался, остановившись у свинарника.

Когда появился Галли, он размышлял о Веронике, но перебросился на Генри, тесно связанного с дядей, и сразу же о нем заговорил.

— А, дядя Галли! — сказал он. — Ну как, дядя Галли? Держись, я сейчас тебя огорчу. Бедный Глист…

— Знаю, знаю.

— Ты слышал, что его выгнали?

— Я его видел. Ты о нем не беспокойся. Тут все в порядке. Сейчас главное — тайна Плимсола и Вероники.

— И о них слышал?

— Сейчас говорил с Эгбертом. Ничего не понимаю. Ты друг этого Плимсола. В чем там дело? Я его видел и удивился, до чего он похож на дождливый день у моря. Влюблен он в Веронику?

— Вроде бы да.

— И молчит. Мало того — не идет, когда она ждет в рододендронах. Это неспроста.

— Боится?

Галли покачал головой:

— Сомневаюсь. Племянник Чета Типтона… Да Чета надо было бы связать! Хотя вообще-то с ним бывало — положит ноги на стол и поверяет душу. Очень глубокий человек. Как Пробка Бэшем. Ну, Пробку мы вылечили, попробуем тот же метод. На наше счастье, животное под рукой.

— Животное?

— Императрица. Помню, были мы в Норфолке, охотились на фазанов, и Пробка загрустил. Мы одолжили свинью на соседней ферме, хорошенько смазали фосфором и поместили в его комнате. Как рукой!

Фредди несколько удивился:

— Ты хочешь сунуть к Типпи эту свинью?

— Хочу. Нельзя упустить такой случай. У меня выход в сад, втащим единым духом.

— Но…

— В чем дело, мой друг?

— Ты думаешь, это поможет?

— Пробке помогло. Помню, он закричал… Из глубин души!

— А наоборот не выйдет?

— Не совсем понимаю.

— Если он трезвый, он напьется.

— Пробка не был трезвый!

— Не он. Типпи.

Галли был удивлен и оскорблен:

— Племянник Чета Типтона?

— Нет-нет, — поспешил объяснить Фредди. — Он не пьет всего несколько дней. Два месяца не просыхал, и что-то с ним случилось. Перешел на молоко. Честно говоря, я не верю, что ты его вылечишь.

Галахад был сметлив и мудр. Доводы он понимал.

— Понимаю, — сказал он. — Хорошо, что ты мне сообщил. Планы придется менять. Давай подумаем.

Он походил немного, опустив голову, заложив за спину руки. Время от времени, правда, он вынимал и чистил монокль.

— Есть, — сказал он, вернувшись. — Все ясно. Свинью отведем к Веронике.

Фредди испугался. Вообще-то он был согласен, но ему не понравилось первое лицо множественного числа.

— Ты что, меня втянешь? — осведомился он.

Галахад очень удивился.

— Какое неудачное слово! — сказал он. — Я думал, друг Плимсола, брат Вероники только рад им помочь.

— Да, я рад, но…

— И в таком простом деле! Ты пойдешь и посмотришь, нет ли опасности. Трудную работу беру на себя.

Фредди полегчало, но он еще не все понял:

— А зачем?

— Прости?

— Какой в этом смысл?

— Дорогой мой, неужели у тебя нет воображения? Что будет, если девушка находит у себя свинью?

— Ну, она орет благим матом.

— Совершенно верно. Орет, а рыцарь кидается на помощь.

— Откуда ты знаешь, что он услышит?

— За этим я присмотрю. Я займу его разговором, а ты найди предлог, чтоб загнать Веронику в спальню. Какой именно? Дай подумать.

— Она хотела мне показать школьные фотографии.

— Прекрасно. Как только она двинется, бей в гонг. По этому сигналу я отпускаю Плимсола. Все сверили?

— Вроде бы да. Хорошо, что отец в городе. Успеешь вернуть свинью.

— Это верно.

— Это очень важно. Из-за своей свиньи он готов на все. Пробуждается спящий тигр.

— Не беспокойся. Я не хочу огорчать Кларенса. Лучше всего — второй завтрак. Ты можешь опоздать минут на десять?

— Давай на пять.

— Попробуем. А сейчас найдем Пру. У меня для нее записка. Если не ошибаюсь, она пустится в пляс. Где она, как ты думаешь? Я ее искал, искал…

Тут Фредди мог ему помочь:

— Я ее видел в деревне. Шла к викарию насчет базара.

— Пойду ей навстречу, — сказал Галли.

И, повторив инструкции, весело пошел по дорожке. Он любил добрые дела, а сегодня подобрались очень удачные.

4

Типтон Плимсол стоял на террасе, мрачно глядя на приветливый парк.

По зеленой траве среди благородных деревьев ходили коровы — и бурые, и пегие, — и он с неудовольствием смотрел на них. Пролетела пчела, не обрадовался он и ей. Шел третий час, кончился второй завтрак.

Он был печален. Никто и ничто не рассеяло тьмы за вторым завтраком, и Типтон с облегчением ушел, поскорее выпив кофе.

Стремясь на воздух, к одиночеству, он вышел на террасу, где воздух был — одиночества не было. Посмотрев на коров неполную минуту, он заметил, что сверкнул монокль и рядом появился Галли.

— А! — сказал Галли. — Вот вы где.

Когда гостишь в английском поместье, хорошо то, что всегда можно юркнуть в свою комнату. Через две минуты Типтон был там; еще через две он понял, что и здесь нет одиночества: раздался стук в дверь, и вошел изящный человек в сером.

Если вы хотите представить, что чувствовал Типтон Плимсол, перелистайте «Лиса Ренара». Ощущение загнанности смешивалось с острой досадой. Даже в сельском доме ты не можешь остаться один. Куда мы катимся?

— Что-нибудь ищете? — грозно спросил он.

Не считаясь с тем, что за очками пылает мрачный огонь, Галахад ответил мягким тоном, который не раз укрощал самых буйных букмекеров:

— Нам надо бы поговорить, мой дорогой.

— Уже говорили.

— Долго, доверительно, о вашем счастье. Вы племянник моего друга…

— Знаю.

— …и я не допущу, просто не допущу, чтобы вы погубили свое будущее. Возьмем быка за рога. Вы любите мою племянницу.

Типтон Плимсол дернулся. Он хотел было все отрицать, открыл рот — и увидел фотографию с розой. Нет, она осталась в комнатке, но он ее увидел; а потому судорожно глотнул, как бульдог, подавившийся хрящом. Галли несколько раз стукнул его по спине.

— Ясно, — сказал Галли, — спорить не стоит. Любите. Все это видят. Почему же вы так странно себя ведете?

— Что значит «странно»?

— То и значит. Многие бы сказали, что вы играете ее чувствами.

— Играю?!

— Чувствами. А вам известно, как относятся к этому порядочные люди? Дядя Чет неоднократно выражал живейшее негодование.

Слова «к черту дядю Чета» трепетали на устах племянника, но он сдержался. Были вещи поважней.

— А она?! — вскричал он. — Она не играет? Это Иезавель какая-то…

— Не Далила?

— Может, и Далила.

— Скорей всего. Иезавель съели собаки.

— Какая мерзость!

— Да, приятного мало. Больно, прежде всего. Что ж, вы обвиняете мою племянницу. Конкретней?

— Она крутит!

— Не понимаю.

— А почему она обнимается со всякими Фредди?

— Обнимается? С Фредди?

— Да. И целуется. Она плакала, а он ее целовал.

— Когда это было?

— Вчера.

Галли все понял. Он был сметлив.

— До рододендронов, — спросил он, — или после?

— После, — ответил Типтон и тут же раскрыл рот, как морской лев, когда он ожидает новую рыбку. — Ой! Вы думаете, она из-за этого плакала?

— Конечно. Дорогой мой, разве можно позвать девушку к рододендронам и не прийти? Нельзя. Они чувствительны. Я все так и вижу. Не дождавшись вас, она добрела до скамейки и заплакала. Проходивший мимо Фредди увидел ее в слезах и по-братски утешил.

— По-братски? Вы так думаете?

— Ни малейших сомнений. Они знают друг друга всю жизнь.

— Да, — заметил Типтон, — их еще называли голубками.

— Кто вам сказал?

— Лорд Эмсворт.

Галли покачал головой:

— Чтобы сохранить здравый разум в Бландинге, не слушайте Кларенса. Ничего такого не помню.

— Он был с ней обручен.

— Ах, кто из нас не был! Не с ней, вообще. Вы были?

— Был, — признал Типтон. — Раз шесть.

— И они вам безразличны?

— Ну, не совсем… Вот Дорис Джимсон… Да, безразличны.

— То-то и оно. Не беспокойтесь, Фредди любит жену.

Типтон немного ожил:

— Вы так думаете?

— Уверен. Исключительно счастливый брак. Целый день воркуют.

— Бывает же! — сказал Типтон и немного подумал. — А двоюродные братья целуют двоюродных сестер?

— Непрестанно.

— И это ничего не значит?

— Абсолютно. Скажите, мой дорогой, а почему вы ушли от этих рододендронов?

— Долго рассказывать, — отвечал Типтон.

Однако он рассказал. Галли вращался в богемных кругах, где чего только не видят, и знал, как нежны и чувствительны страдальцы, как охотно снимают они напряжение напитком. Да, Фредди был прав. Вести свинью к Типтону Плимсолу никак нельзя.

— Так-так, — сказал он, когда рассказ подошел к концу. — Лицо выглядывало из кустов?

— Не просто выглядывало, — поправил обстоятельный Типтон, — оно ухмылялось. И, кажется, сказало «Эй!».

— Вы дали для этого основания?

— Ну, я хлебнул из фляжки.

— А! Она с вами?

— Она в столе.

Галахад поднял бровь:

— Может быть, мне за ней присмотреть?

Типтон закусил губу. Тонущему нелегко расстаться со спасательным кругом.

— Поверьте, — сказал Галли, — она вам не нужна. Я знаю точно, что Вероника влюблена в вас по уши. Пить совершенно незачем.

— Козявка думает иначе.

— Козявка?

— Такая, с голубыми глазами.

— Она советовала хлопнуть?

— Да.

— Она ошибалась. Хватит лимонного сока.

Типтон еще колебался, когда снизу раздался звон меди. Галли был к этому готов и не шелохнулся; Типтон принял это за трубы Страшного суда. Подпрыгнув вершка на два, он спросил:

— Что такое?

— Забавляется кто-нибудь, — ответил Галахад. — Скорее всего, Фредди, не обращайте внимания. Идите прямо к ней.

— К ней?

— Она пошла к себе.

— Нельзя заходить к девушке без приглашения.

— Вы постучите, она выйдет.

5

Лень повторять, что самые лучшие замыслы срываются из-за мелочей. Как вы помните, поэт Бернс особо об этом напоминает. История с гонгом послужит неплохой иллюстрацией.

Галахад не учел, что Вероника принадлежит к тому типу девушек, которые, услышав гонг, бегут узнать, кто ударил в него и зачем. Фредди вешал палочку с приятным сознанием выполненного долга, когда заметил огромные и удивленные глаза.

Состоялся такой диалог:

— Фред-ди, это ты?

— Что — я?

— Ударил в гонг.

— В гонг? А, да. Ударил.

— Почему?

— Не знаю. Захотелось.

— А для чего?

Это могло длиться долго, но тут из гостиной вышла леди Гермиона:

— Кто ударил в гонг?

Теперь ответила Вероника:

— Это Фред-ди.

— Ты ударил, Фредди?

— Э… да. Я.

— Почему?

Вероника сообщила, что уже об этом спрашивала.

— Я шла за альбомом, — пояснила она, — а он ударил.

Из-за зеленой гардины в глубине холла появился дворецкий:

— Кто-то бил в гонг, миледи?

— Да. Мистер Фредерик.

— Очень хорошо, миледи.

Бидж удалился. Получилось так, что Фредди ударил в гонг из прихоти. Из чего? Из прихоти. Ну что вы, не видели! Бывает. Захочешь — и ударишь. Знал бы, что будет такой тарарам, не ударял бы. Вероника сказала: «Ну, Фред-ди», леди Гермиона предположила, что в Америке он лишился последнего разума, и тут ей пришло в голову, что надо немедленно сказать горничной, чтобы та сменила лямки на бюстгальтере. Послала она, естественно, дочь.

Послушная Вероника сказала: «Сейчас, мам-ма» — и ушла в ту комнату, где шила горничная. Леди Гермиона вернулась в гостиную. Фредди, махнув на все рукой, скрылся в бильярдной, где и думал о собачьем корме. А Галахад тем самым пустил Типтона преждевременно.

Дойдя до алой комнаты, Типтон постоял перед дверью. Он тяжело дышал и качался то на одной ноге, то на другой.

Оспорив предположение Фредди, что племянник Чета Типтона подвластен страху перед девушками, Галахад ошибся. Наследственность сложнее. Сердце у Типтона сотрясалось как мотоцикл, дышал он с трудом. Чем дольше он стоял, тем было яснее, что без стимулятора не обойдется.

Он кинулся к себе, схватил фляжку, вздрогнув при мысли, что он ее чуть не отдал, и поднес к губам, закинув при этом голову.

Это помогло. Решимость и отвага окатили его огнем. Он огляделся, бросая вызов, но никаких лиц не увидел. Такая удача окончательно его укрепила.

Вернувшись, он твердо постучался в дверь. Ответа не было. Он удивился: Вероника явно двигалась там, внутри. Пока он об этом думал, раздался грохот, словно кто-то свалил столик вместе с вазой.

Он приложил губы к скважине и напряженно проговорил: «Эй!»

На сей раз усилия его оправдались. Из-за двери донесся странный звук — видимо, приглашение. Он не ждал, что Вероника именно хрюкнет, но не очень удивился. Вероятно, решил он, она держит что-то во рту, девушки часто берут в рот всякие шпильки. Вот Дорис Джимсон…

Он повернул ручку.

Через несколько минут дворецкий Бидж, проходивший через холл, услышал сверху «Эй!» и, подняв взор, увидел, что это американский гость.

— Сэр? — спросил он.

Типтон Плимсол явственно волновался. Он был бледен, глаза за очками налились тайной печалью. Дышал он так, что вызвал бы большой интерес у легочника.

— Эй! — повторил он. — Где комната мистера Трипвуда?

— Мистера Фредерика, сэр?

— Нет, другого, Галли.

— Мистер Галахад занимает комнату, выходящую на лужайку. По правую руку, первый этаж. Позвать его?

— Нет. Он мне не нужен. Так, занесу кое-что. Спасибо.

Дойдя до искомой комнаты, он поставил фляжку на стол с горестным сожалением русского крестьянина, бросающего волкам младенца-сына. Потом он медленно пошел наверх.

Достигнув первой площадки, он внезапно вскинул голову, как боевой конь при звуке труб, и запрыгал через три ступеньки.

Сверху, из алой комнаты, раздавался вопль:

— Иии-иии-иии-иии!!!

6

Девушка с хорошими легкими не может вскрикнуть «Иии-иии-иии!!!», не вызвав волнения и интереса. Правда, многие гуляли (Галли, полковник, Пруденс), Фредди был в бильярдной, но леди Гермиона сидела в гостиной.

Когда летний покой разлетелся на миллион осколков, она перечитывала в третий раз телеграмму, которую принес ей на серебряном подносе дворецкий Бидж. Подпись была «Кларенс», место отправления — Паддингтонский вокзал, время — двенадцать сорок, а текст такой:

«Приедем чаю эликсиром».

Получив этот текст за две минуты до отхода поезда, телеграфист смело расшифровал «приметы» как «приедем», «чан» — как «чаю», но последнего слова не понял. Подходило «линсиром», «ликсиром» — и «эликсиром». Первые слова он отверг, потому что их нет. Оставалось третье. В конце концов какой-то смысл в нем был.

Оптимизм подвел его. Леди Гермиона тупо смотрела на бланк. Самое простое решение — глава рода везет к чаю животворящий эликсир — она отмела.

Галахад — другое дело, он может привезти что угодно. Но не Кларенс. Он рассеян и о семье не заботится.

Она прикинула, какая тут подойдет болезнь, это с ним бывало, но тут раздался крик.

Если читатель забыл, мы напомним, что кричала Вероника: «Иии-иии-иии!!!» Потрясенная мать, застыв на мгновение, кинулась наверх быстрее Типтона. Разве усидишь в гостиной, когда твое дитя верещит?

Перед дверью алой комнаты она резко остановилась, увидев такое поразительное, такое радостное зрелище, что она подумала, не мерещится ли ей. Она поморгала, посмотрела снова — мираж не исчез.

У дверей, в коридоре, один из богатейших людей Америки прижимал к груди ее дочь и, на глазах у матери, прильнул к ее устам несомненнейшим поцелуем.

— Вероника! — воскликнула мать. Более слабая женщина воскликнула бы «Ого!».

Рыцарственный Типтон, только сейчас заметивший ее, поспешил сообщить, что перед нею не одна из тех сцен, которые вырезают из фильма.

— Все в порядке, — сказал он. — Мы обручились.

Леди Гермиона еще не отдышалась и не сразу выговорила:

— О Типтон!

— Вы не теряете дочь, — сообщил находчивый Типтон. — Вы обретаете сына.

— О Типтон! — повторила леди Гермиона. — Я счастлива! Ты счастлива, Вероника?

— Да, мам-ма.

— Такой подарок ко дню рождения!

Слова ее пронзили Типтона Плимсола. Да, кто-то говорил за столом про этот день рождения, а он ни о чем не спросил. Ему показалось, что речь идет о козявке.

— Господи! — воскликнул он, сгорая от стыда. — Я не купил подарок. Я сейчас куплю. Где их продают?

— В Шрусбери, — сказала Вероника, умевшая ответить кратко.

— Сколько туда ехать?

— Меньше часа на машине.

— Магазины там есть?

— О да.

— Ювелирные?

— О да!

— Тогда я буду у рододендронов часа через два. Да, кстати! Там свинья.

— Свинья?

— Да, мам-ма.

— Поразительно, — сказала леди Гермиона, а могла бы не говорить, ибо Императрица высунула в дверь кроткое и любопытное рыло.

— Пожалуйста, — сказал Типтон.

И побежал к гаражу, оставив дело в надежных руках. В гараже был Фредди.

7

Еще не так давно, увидев его, Типтон Плимсол был бы холоден, но теперь, завоевав прекраснейшую девушку в мире, он плавился от доброжелательности. «Нет, не змий, — думал он, — невинный брат». Конечно, позже надо будет позаботиться, чтобы не было этих братских поцелуев, но вообще — лучший друг.

— Угадай, что случилось, — сказал он. — Я женюсь!

— Женишься?

— Ага.

— На Ви?

— А то на ком?

— Ну, знаешь! — сказал Фредди. — Молодец.

Он так сердечно улыбался, так горячо пожал руку, что исчезли последние сомнения; и Типтон так сердечно улыбнулся, что Фредди решил испытать судьбу.

— Кстати, старик, — сказал он.

— Да?

— Я хотел спросить — ты не дашь нам концессию?

— О чем говорить! — воскликнул Типтон, сияя, как герой Диккенса. — Я сам хотел предложить.

Фредди глубоко вдохнул воздух.

— Старик, — почтительно сказал он, — ты большой молодец. Я всегда говорил.

— Правда?

— Еще как! Желаю счастья, старик.

— Спасибо, старик. Можно я возьму машину? Съезжу в Шрусбери за подарком.

— Я тебя отвезу.

— Спасибо большое!

— Не за что, не за что, — заключил беседу Фредди. Нажимая на стартер, Фредди мельком подумал, что все к лучшему в этом лучшем из миров.

Глава 8

1

Человек, которому приятно видеть молодых счастливыми, рад, когда о том узнает; а в этот летний день достопочтенный Галахад Трипвуд узнал немало хорошего.

Встретив Веронику на пути к рододендронам, он узнал от нее, какое счастье привалило ее дому. Еще до этого он встретил Пруденс, бледную и угасшую, передал ей письмо, и она порозовела. Когда он вышел на солнце из прохладной полумглы, он тихо напевал мюзик-холльную песенку своей молодости.

Наступил тот час, когда благоухание чая и бодрящий запах тостов осеняют, как благословение, английские дома. Бидж и его помощники приготовили все в гостиной. Галли пошел туда ради общения, ибо чаю не пил с той поры, как друг его Желтобрюх решил заменить им спиртные напитки и вскорости погиб. Да, он попал в аварию на Пиккадилли, но он бы выкрутился, если бы не ослабил организм.

В гостиной сидела одна Гермиона перед чашкой чаю, чтобы приступить к делу, как только прозвучит сигнал. Увидев его, она застыла, глядя на него неприятным взглядом, словно воспитанный василиск.

— А, вот ты где, Галахад! — сказала она с сестринской прямотой. — Зачем ты притащил эту свинью к Веронике?

То было не ясновидение. Леди Гермиона это вычислила. Обдумав свойства и намерения небольшого общества, она пришла к заключению, что только один человек способен притащить в спальню свинью, и человек этот перед ней.

Появление Биджа с миской клубники и двух лакеев (сливки, сахарная пудра) помешало ей получить немедленный ответ. Когда процессия удалилась, Галли беспечно сказал:

— Значит, ты слышала?

— Слышала? Мерзкая тварь скакала по всему коридору.

— Хорошая мысль, — скромно и гордо продолжал Галли. — Да, сам и скажу, хорошая. Эгберт плакал мне в жилетку сегодня утром. Я понял, что не время для полумер, и стал действовать. Верещала Вероника?

— Кричала, — холодно поправила сестра, — у бедняжки страшный шок.

— Не понимаю, чего ты ноешь, — сказал Галли, в отличие от лорда Эмсворта твердый с сестрами. — Ворчит, пыхтит…

Леди Гермиона отринула эти обвинения. По ее словам, она была огорчена.

— Огорчена? Да чем же?

— Эта тварь съела у Вероники кофточку.

— Ну и что? Зашла, поела. Что лучше, по-твоему, — какая-то кофточка или богатый и преданный муж? Да Плимсол накупит ей бриллиантовых кофт, если нужно. Не ругайся, улыбнись своей лучезарной улыбкой. Неужели ты не понимаешь, что сегодня лучший день в году?

Побежденная его доводами, леди Гермиона немного отошла. Лучезарной улыбкой она не улыбалась, но стала помягче, не так похожа на очень строгую гувернантку.

— Что со свиньей? — спросил Галли.

— Бидж сходил за свинарем. Какой-то гном без нёба, очень вонючий.

— Вонючий? Ничего не поделаешь, такая работа. А нёбо — не всем же его иметь. Когда ты ждешь Кларенса?

— К чаю.

— Вечно он пьет чай! Не понимаю. Жуткий напиток, погубил моего друга…

— Вот телеграмма. Она пришла перед этим кошмаром.

Галли поморщился.

— Я бы тебя попросил не ворчать о кошмарах! — сказал он. — Подумаешь, обычная свинья. Ну, удивилась Вероника — и что? Да, так что пишет Кларенс?

— Он приедет с эликсиром.

— С чем?

— Читай сам.

Галли укрепил монокль и стал читать. Лицо его прояснилось:

— Совершенно ясно. Он едет с Лендсиром.

— Лендсиром?

— Такой художник.

— Он умер.

— Не сказал бы. Вчера был жив.

— Лендсир, который писал оленей?

— Свиней.

— В жизни не слышала.

— Ничего, услышишь. Мало того — увидишь. Кларенс заказал ему портрет Императрицы.

Леди Гермиона пронзительно вскрикнула:

— Ты его подговорил?

— Что ты! Он приехал в Лондон, дыша решимостью. Я просто помог найти художника. Он тебе понравится, приятнейший человек.

— Из твоих друзей?

— Да. Близкий друг. Что ты сказала?

Леди Гермиона ответила: «Ничего» — и не солгала: она фыркнула. Галли был тверд с фыркающими сестрами, но ответить не успел, ибо по гравию прошуршали шины.

— Кларенс, — сказал Галли.

— И твой Лендсир, — прибавила его сестра.

— Не надо так говорить, — строго заметил брат. — Он не будет красть ложки.

— Если он твой друг, будет. Ищет его полиция?

— Нет. Он ей не нужен.

— О, как я ее понимаю! — вздохнула леди Гермиона.

Из холла раздался тенор лорда Эмсворта:

— Бидж покажет вам комнату, мой дорогой. Скажет, где она. И проводит, а потом приходите в гостиную.

Сеньор Бландингского замка вошел, вдыхая приятный запах, кротко глядя сквозь пенсне.

— А, — сказал он, — чай. Славно, славно. Чай. — Для верности, как обычно, он повторил это слово еще три раза, и леди Гермиона, скорбно фыркнув, протянула ему чашку. — А, чай! — обрадовался граф. — Спасибо, душенька. — Он разумно положил сахару, подлил молока, размешал и сообщил: — Вот и я, Галахад.

— Как ты прав, Кларенс! — воскликнул Галли. — А где Лендсир?

— Кто это? А, да, Лендсир. Я с ним сейчас разговаривал. Лендсир, — объяснил он сестре, — это художник.

— Галахад мне говорил, — сказала леди Гермиона так сухо, что тот решил вмешаться.

— Гермиона против него настроена, — сказал он.

— Ничего подобного, — сказала его сестра. — Вполне возможно, что он приличный человек, хотя и дружит с тобой. Я просто считаю, что смешно тратить деньги на портрет этой свиньи.

Лорд Эмсворт застыл. Он не понимал, как можно назвать ее «этой свиньей».

— Императрица получила призы на выставке, — сдержанно напомнил он.

— Вот именно, — поддержал его Галли. — Единственная знаменитость нашей семьи. У нее больше прав на галерею, чем у каких-то бородатых разбойников.

Теперь застыла леди Гермиона. Как и ее сестры, она почитала предков с благоговением китайца.

— Не будем спорить, — закрыла она дебаты. — Надеюсь, ты не забыл купить подарок для Вероники?

— Конечно не забыл, — с достоинством ответил граф. — Прекрасные часы. Они в жилетном кармане.

Он вынул их с тихой гордостью, равно как и еще один пакетик, на который растерянно посмотрел.

— Что бы это могло быть? — задумался он. — А, да, Фредди просил забрать подарок для Вероники. Где Фредди?

— Часа два назад, — ответил Галли, — унесся куда-то на своей машине. С Плимсолом.

— В Шрусбери, — объяснила леди Гермиона, — за подарком. Они обручились, Кларенс.

— Э?

— Обручились.

— А! — заметил лорд Эмсворт, склоняясь к сандвичам. — Сандвичи, э? Сандвичи, сандвичи. — Он взял один. — Сандвичи.

— Они обручились, — сказала леди Гермиона несколько громче.

— Кто?

— Вероника и дорогой Типтон.

— Какой?

— Дорогой, — объяснил Галли. — Это Плимсол.

— Плимсол? Плимсол? Плимсол? О, Плимсол! Помню, — сказал лорд Эмсворт. — В таких очках. Что же с ним?

— Я пытаюсь тебе втолковать, — терпеливо сказала сестра, — что он обручился с Вероникой.

— Господи! — воскликнул лорд Эмсворт. — Огурцы! Я думал, ветчина. В жизни бы не взял с огурцами.

— О, Кларенс!

— Я их не люблю.

— Кларенс, одумайся! Неужели тебе нет дела до племянницы?

— А что с ней такое?

— Все от тебя скрывают, — вмешался Галли. — Ничего, я скажу. Она выходит замуж за Плимсола.

— А! — обрадовался граф. — Это хорошо. Он прекрасный человек, разбирается в свиньях.

— А Гермионе нравится, что он миллионер, — сказал Галли. — Каждому свое.

Леди Гермиона объясняла, что ей нравятся в Типтоне очарование, культура и любовь к Веронике; Галли стоял на своем; граф рассказывал, почему он не ест огурцов, когда из сада вошел Фредди.

— Привет, привет, привет, — сказал он. — Простите, задержался. Типтон скупил все. Машина гнется от слоновой кости, павлинов и верблюдов. Ты не забыл эту штучку, отец?

— Конечно нет, — обиделся лорд Эмсворт. — Вечно меня спрашивают, забыл, не забыл! Я никогда ничего не забываю. Вот, пожалуйста.

— Спасибо. Глотну чаю и пойду отдам.

— Где Вероника? — спросила леди Гермиона.

— Типпи думает, что в рододендронах. Он туда пошел.

— Приведи его. Он устал после такого путешествия.

— Не заметил. Изрыгает пламя. Ах ты господи, только вспомню! И я скрывался в кустах. Ладно, передам любезное приглашение, но ни за что не ручаюсь. Святыня есть святыня. Подойду — и удалюсь на цыпочках. Ну, я пошел. Пип-пип, отец!

Он выпил чай, ушел, а лорд Эмсворт огорченно подумал, каким бойким Галли стал в Америке, когда послышались глухие звуки и вошел Генри.

2

Выглядел он лучше, чем должен бы после четырех часов с лордом Эмсвортом в закрытом вагоне. Дело в том, что граф спал, а ему оставалось глядеть в окно и думать о Пруденс.

Хотя такие мысли скорее ободряют, мы преувеличим, если скажем, что, входя в гостиную, он не ведал забот. Сравним его с кошкой, которая входит в чужую аллею, не ведая, кто обитает там и какие у них воззрения.

Неприятно быть с человеком, которого ты послал к черту, но графа он уже не боялся. Несколько удивленные взоры, которые тот бросал, прежде чем вытянул ноги, закрыл глаза и стал посвистывать, опали, как тупые стрелы. Генри верил Галахаду и беспечно встречал растерянный взгляд за пенсне.

А вот страшная женщина за чайным столом — это дело другое. Это опасно. Быть может, леди Гермиона уступала красотой Елене или мисс Америке, но ум у нее был. Оставалось надеяться на то, что борода выполнила свою безмолвную работу.

Начало было вполне приличным. Несчастная леди не могла совершенно скрыть свои чувства, но все же не вскрикнула. Она сказала: «Здравствуйте, мистер Лендсир» — и дала ему чашку чаю. Тон у нее был такой, словно она надеется, что врачи отпустили ему три недели жизни.

Завязался общий разговор. Лорд Эмсворт, вдыхая благоуханный воздух, входящий в открытые окна, заметил, что приятно вернуться к цивилизации; Галли возразил, что никогда не мог понять, почему его брат не любит Лондон, этот земной рай. Он обратился за поддержкой к Листеру, который мечтал о Пруденс, и тот, дернувшись, свалил маленький столик. На его извинения леди Гермиона заверила его, что это не важно. Всякий, кто не видел бы ее, а только слышал, решил бы, что она предпочитает ковры, залитые чаем.

Она спросила, впервые ли ее гость посещает Шропшир, и, потрясенный этим невинным вопросом, он опрокинул другой столик, с пирогом. Дело в том, что, при всех своих прекрасных качествах, он был неуклюж. Чтобы он ничего не переворачивал, его надо было бы отправить в пустыню Гоби.

Тут леди Гермиона, глядевшая на него со сдержанным отвращением, вздрогнула и всмотрелась пристальней. Как и лорду Эмсворту, ей показалось, что она его где-то видела.

— Ваше лицо мне знакомо, мистер Лендсир, — сказала она.

— Я все время говорю, — поддержал ее старший брат, глядя сквозь пенсне на художника, который стал темно-красным. — Галахад объяснил, что это из-за фотографий.

— Вот как? — сказала леди Гермиона. — Фотографии мистера Лендсира появляются в газетах?

— Конечно, — отвечал Галли. — Он очень знаменит.

Лорд Эмсворт его поддержал.

— Он написал этого оленя, — почтительно сказал он.

— Нет, — сказала леди Гермиона. — Оленя написал сэр Эдвин Лендсир, который давно умер.

— А Галахад говорил, «Загнанный олень»… — начал растерянный граф.

Галли снисходительно улыбнулся:

— «Загнанный кабан», Кларенс, кабан. Мистер Лендсир пишет только свиней.

— Ой господи! — воскликнул лорд Эмсворт. — Ой, милостивый! Знаю, на кого вы похожи. На этого ужасного человека, который нарисовал карикатуру и послал меня к черту. Как его звали?

— Мессмер Бримуорти, — ответил Галли. — Да, сходство есть. Оно и понятно — сводные братья…

— Э?

— Мать мистера Лендсира, овдовев, вышла замуж за Бримуорти. Их сын — Мессмер. Неплохой художник, но я бы в жизни его не пригласил, если бы знал, что вы согласитесь. Никаких сравнений.

— Странно, — заметила его сестра. — Оба художники…

— Что тут странного? Фамильное призвание.

— Да, это бывает, — согласился лорд Эмсворт. — У нас тут один человек разводит кокер-спаниелей, а его брат в Кенте — селихемских терьеров.

Леди Гермиона промолчала. Подозрения зрели в ней. Одно отделяло ее от догадки — ей все же казалось, что у ее брата Галли есть какой-то предел. Да, она знала, что он нагл, как армейский мул, но и мул, думала она, не решится привезти в замок нежеланного поклонника, от которого одну из его священных племянниц строго оберегают.

Поглядев на Генри, она закрыла глаза, пытаясь восстановить тот разговор на газоне.

Летописец понимает, что он рассказал слишком мало о бороде Рожи Биффена, но, читая между строк, вы могли вывести, что она густа. Человек с этой бородой был не человек с бородой, а куст, из которого что-то выглядывает; а потому леди Гермионе не удавалось ничего вспомнить.

Тем временем ее старший брат, уже выказывавший признаки беспокойства, сказал, что пойдет к Потту, свинарю, узнать, как там что. Галли всполошился. Он еще Потта не видел и ни о чем его не просил. Если лорд Эмсворт встретится с ним раньше, он узнает много лишнего. Младший брат очень любил старшего и ни в коем случае не хотел его огорчать. А вот объяснений и споров он не любил.

Решился он не сразу — все ж опасно оставлять Листера в такой нелепой, деликатной ситуации. Убедило его поведение леди Гермионы: она, по всей видимости, впала в созерцание. Пока он сбегает взад-вперед, ничего случиться не должно. Четверть часа, не больше.

Так случилось, что, очнувшись от мечтаний, Генри увидел одну леди Гермиону.

Оба они молчали. Когда молодой и робкий человек, привыкший к богемному обществу, оказывается наедине с дочерью сотни графов, которую он принял за кухарку, а эта дочь подозревает его в злодействе, стоит ли ждать от них легкой, живой беседы?

Друзья говорили, что умная, начитанная леди Гермиона могла бы, если бы хотела, держать салон. Сейчас она не хотела.

Они посматривали друг на друга, когда на озерцо солнечного света упала тень и вошел Фредди.

Позже он предъявлял своему дяде такие обвинения:

а) «Какого черта ты вздумал, что я знаю?»

б) «Почему не предупредил?»

Дураку понятно, говорил Фредди: если изгой и пария сидит за столом, пьет чай, значит, его приняли в лоно семьи. Особенно, прибавлял он с мягким укором, если тебе сказали, что «все в порядке».

Сказал это Галли? Не сказал? Что-то такое он говорил. Ну вот! Тогда несправедливо и нелепо называть своего племянника кретином.

К беде привели, продолжал Фредди, эти скрытности и экивоки. Скажи хоть слово, намекни, что ты его привез инкогнито, и все. В таких делах главное — единство. Без единства и доверия ничего не выйдет, не ждите.

Так говорил он позже. А сейчас воскликнул:

— Глист!

При этом слове леди Гермиона подпрыгнула в кресле.

— Это хорошо! — ликовал Фредди. — Очень хорошо. Прекрасно. Значит, ты одумалась, тетя Гермиона? Я надеялся на твой разум. Кто-кто, а ты можешь убедить тетю Дору. Ну, теперь все в порядке! Передай ей от меня, если она упрется, что Генри Листер — идеальный муж для Пру. С этой гостиницей они прекрасно устроятся. Дело верное. Да, нужно кое-что вложить, но это поправимо. Соберем семейное заседание, обсудим… Держись, Глист! От души поздравляю.

В течение этой речи леди Гермиона ломала руки и сверкала глазами. Более внимательный племянник заметил бы, как она похожа на пуму перед прыжком.

— Ты все сказал, Фредди? — спросила она.

— Э? Да, вроде все.

— Тогда попрошу тебя сходить к Биджу. Пусть упакует вещи мистера Листера и отошлет их в «Герб Эмсвортов». Мистер Листер сейчас уезжает.

Глава 9

1

Если племянник с юных лет привык быстро и покорно выполнять желания теток, у него вырабатывается рефлекс, который не пропадет, когда он становится солидным, женатым и уважаемым человеком, выполняющим важнейшую работу в крупнейшей фирме собачьей еды. Леди Гермиона послала Фредди за Биджем, и Фредди не ответил, что она могла бы и позвонить, но убежал безотлагательно.

Лишь у дверей того логова, в котором скрывался дворецкий, он вспомнил, что такие поручения недостойны вице-президентов, и остановился. Остановившись же, увидел, что он снова там, откуда не должен был уходить, — там, где своим несравненным красноречием он пытался сломить сопротивление леди Гермионы. Нелегко это сделать — но не тому, кто совсем недавно играл на майоре Р. Б. и леди Эмили Финч, как на струнных инструментах.

Вернувшись в гостиную, Фредди обнаружил, что за это короткое время Генри исчез — вероятно, вышел в сад через французское окно, смиренно опустив голову. Но, восстановив до прежнего уровня процент влюбленных, тут была Пруденс, чей вид показывал, что она все знает. Не помня себя от горя, она жевала тостик.

Леди Гермиона все еще сидела за чаем, так гордо и прямо, словно скульптор уговорил ее позировать для статуи «Идеальная тетя». За все годы знакомства Фредди не видел, чтобы она выполняла с таким совершенством самую суть этого родства. Он загрустил. Даже леди Эмили, очень похожая на мула и внешностью и нравом, не так пугала его.

— Ушел? — спросил он, сочиняя в уме фразы посерьезней.

— Да, — сказала Пруденс, горестно доедая тостик. — Без единого крика. Скрылся в снегу раньше, чем я его увидела. Если бы у людей было сердце, этот замок стал бы гораздо лучше. Чище.

— Хорошо излагаешь, — похвалил ее Фредди, — золотые слова. Что нужно нашей старой ночлежке? Милость, вот что!

Не внемля его призыву, леди Гермиона спросила, нашел ли он Биджа, и Фредди сказал «Нет», а потом пояснил, что надеется на ее разум, который ей и подскажет, что тут нужен не Бидж, а добрый совет в пользу разлученной пары.

Леди Гермиона, склонная к грубости, сказала: «Чушь»; Фредди покачал головой и посетовал на состояние духа; а Пруденс, тяжко вздыхая через какие-то промежутки времени, припомнила к месту Саймона Легри и Торквемаду, удивившись, почему привязались к этим несчастным людям, когда есть другие, не в пример жестче.

— Хватит, — сказала ей леди Гермиона, а Фредди возразил:

— Нет, не хватит! Мы должны все выяснить. Разреши спросить, чем тебе не нравится Генри?

— А я у тебя спрошу, — сказала тетя, — причастен ли ты к этой мерзкой афере?

— Э?

— Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю. Галахад привез его под чужим именем.

— А, вот ты о чем? — воскликнул Фредди. — Ну, выдумал это не я, но, если ты спросишь, как я к этому отношусь, я скажу: «Полностью согласен». Глист и моя сестрица созданы друг для друга.

— Ура, ура! — одобрила его сестрица.

— Чушь! — снова сказала леди Гермиона. — Он похож на гориллу.

— Да, — признал пылкий, но честный Фредди, — в зоологическом саду его бы встретили как родного. Но при чем это тут? Почему горилла не может стать прекрасным мужем и отцом? Извини, Пру, заглянул в том второй.

— Молодец, — сказала Пруденс. — Давай, давай. Все правильно.

— Понимаешь, тетя Гермиона, — продолжал Фредди, — ты слишком привержена внешности. Ты смотришь на Глиста и думаешь: «Не хотела бы я его встретить ночью, в одинокой аллее…» Хорошо, а сердце? Что важнее — сердце или внешность?

— Фредди!

— А?

— Ты замолчишь?

— Нет, тетя Гермиона, не замолчу. Выясним все. Итак, сердце у него — лучше некуда. Кроме того, у него есть сельская гостиница, куда надо вложить немного денег.

Леди Гермиона вздрогнула. Она не любила питейных заведений.

— Блистательная карьера кабатчика, — сказала она, — не слишком удачный довод. Во всяком случае, для меня. Нет ли чего-нибудь еще?

Ответа она не получила. За французским окном послышались шаги, и вошел Галли, весьма довольный собой. Он не знал, каков европейский рекорд по бегу на двести ярдов, туда и обратно с перерывом, но предполагал, что он превзойден.

— А где Лендсир? — спросил он. Сестра его напоминала кухарку, которая заявляет об уходе перед званым обедом.

— Если ты имеешь в виду твоего друга Листера, — ответила она, — он ушел.

Пруденс очень глубоко вздохнула и прибавила:

— Тетя Гермиона выгнала его, дядя Галли.

— Что?

— Она узнала, кто он.

Галли посмотрел на сестру, поражаясь ее проницательности.

— Как это ты? — поинтересовался он.

— Фредди любезно сообщил мне.

Галли обернулся к племяннику; монокль изрыгал пламя:

— Ну ты и кретин!

Именно здесь состоялся описанный выше разговор, в который внесла свою лепту и Пруденс, сообщая чистым сопрано, что выйдет замуж за того, кого любит, невзирая на тупоумных родственников. Леди Гермиона исполняла примерно ту роль, которую исполняет председатель шумного собрания. Она стучала ложкой по столу, когда вошла Вероника, нередко усмирявшая споры. Те, кто знал ее, понимали, что она попросит ей все объяснить, а этого никакие нервы не выдержат.

Галли перестал обзывать Фредди. Фредди перестал размахивать руками и взывать к справедливости. Пруденс перестала говорить, что у них будет очень глупый вид, когда ее найдут в озере. Леди Гермиона перестала стучать ложкой по столу. Словом, все было так, будто в котельную ударила молния.

Вероника сияла. Фотография, сделанная на маскараде в помощь униженным учителям, где она воплощала Дух Итонских Кортов, и та не была столь прекрасна. По-видимому, у нее разрослись глаза, щеки же обрели цвет, который неведом ни земле, ни морю. На руке сверкал браслет. Были и другие украшения, но чего-то ей явно не хватало.

— Фред-ди! — сказала она. — Дядя Кларенс не приехал?

Фредди устало провел рукой по лбу. Победа была близка, помехи его огорчали.

— Э? Да, он где-то тут. Наверное, у свиньи.

— Ты привез подарок?

— Что, подарок? Да-да. Вот, держи.

— Спасибо, Фред-ди! — сказала Вероника и отошла в уголок.

Как мы уже говорили, споры при ней прекращались; прекратились и теперь. Вернее, помолчав немного, все стали спорить шепотом, но незаметно голоса повышались, пока котельная не заработала во всю силу.

Галли сказал, что всегда ставил низко умственные способности племянника и никогда бы не держал пари, если бы тот вступил в соревнование с трехлетним дебилом, но такого все же не ждал. Это вне человеческих возможностей. Много лет назад, вспомнил он, ему пришло в голову, что новорожденного Фредерика надо было утопить в ведре, не считаясь с затратами, и он своих взглядов не изменил.

Фредди сказал, что в мире, вполне возможно, нет правды. Почему его никто не предупредил? Если суд потомков не решит, что во всем виноват Галли, а сам он чист и невинен, это уж бог знает что!

Пруденс сказала, что утопиться в озере — самое милое дело. Конечно, лучше стать миссис Листер, но, если ее ангела вышвырнули, она просто не понимает, что ей еще остается. К этому она присовокупила занимательную картину: дядя Кларенс ныряет перед завтраком и ударяется головой о ее раздутое тело. Тогда он задумается, объяснила она.

Леди Гермиона не сказала ничего, но стучала ложкой.

К чему бы все это привело, мы не знаем, ибо гул голосов прервал пронзительный звук:

— Иии-иии-иии-ии?!!

Летописец уже говорил однажды о таком же звуке, и вы не забыли, должно быть, какие были последствия.

Были они и теперь, хотя не совсем такие же. Галли, сравнивающий Фредди с полоумным продавцом устриц, которого он как-то встретил в Херст-парке, остановился на полуслове. Фредди, пытавшийся растолковать, что он понимает под духом единства, приводя примеры из жизни «Доналдсон Инкорпорейтед», застыл с открытым ртом. Пруденс, припомнившая к месту Офелию и вопрошавшая, чем она хуже, подскочила. Леди Гермиона уронила чайную ложку.

Все обернулись, и Фредди закричал.

Как прелестная юная мать держит младенца, Вероника держала ослепительное колье.

— О Фред-ди! — сказала она.

2

— А, черт! — сказал Фредди, потрясенный до глубины души.

Другие откликнулись иначе, но все — пылко. Галли воскликнул: «Погляди!», Пруденс, забыв об Офелии, произнесла: «Вот это да!..», леди Гермиона спросила: «Вероника, откуда у тебя это прелестное ожерелье?»

Вероника ворковала, как горлица по весне.

— От Фред-ди, — объяснила она. — Какой ты ми-и-лый! Я никогда не думала, что ты мне подаришь…

Рыцарственному человеку очень трудно отнять чашу радости от уст красоты. Но Фредди не колебался. Хирургический нож, думал он, и больше ничего.

— Я и не дарил, — сказал он. — Еще чего! Бери кулон.

— Кулон?

— Да. Он скоро прибудет. Вот и бери.

Вероника растерялась.

— Мне больше нравится это, — сказала она. — Нет, правда!

— Очень возможно, — сказал добрый, но твердый Фредди. — Как и многим. Но это ожерелье принадлежит моей жене. Долго рассказывать и не совсем почтительно, отец выступает не в лучшей роли. В общем, я попросил отослать эту штуку в Париж, а тебе привезти кулон. Заявляю официально: больше я его ни о чем просить не буду. Если его пошлешь за яблоками, он приведет слона.

Леди Гермиона зашипела, как жир на сковороде.

— Кларенс, как вылитый! — сказала она, и брат ее с этим согласился. — Я часто думаю, не вызвать ли психиатра.

Фредди кивнул. Сыновнее почтение не позволило ему воплотить мысль в слово, но она была. Иногда и ему казалось, что девятому графу самое место в психиатрической лечебнице.

— Такая жалость, дорогая! — сказала дочери леди Гермиона.

— Просто ужас, — сказал Галли.

— Не повезло, — сказала Пруденс.

— Я тебя понимаю, — сказал Фредди. — Жуткие муки.

Вероника еще далеко не все поняла. Волна сочувствия подстегнула мыслительный процесс.

— Значит, — спросила она, — это не мое ожерелье?

Фредди кивнул.

— А можно, я надену его на бал?

Леди Гермиона приободрилась.

— Конечно, — отвечала она. — Оно тебе очень пойдет.

— Это мысль, — вставил Галли. — Никто не обижен. Надевай на бал, потом верни, и Фредди его отошлет.

— Я тебя не увижу, — дополнила Пруденс, — я уже утону, но будет очень красиво.

Фредди снова решил прибегнуть к хирургии.

— Прости, старушка, — сказал он с мужественной жалостью, которая была ему к лицу, — прости, но об этом и речи быть не может. Твой бал недели через две, Агги его ждет немедленно. Она прислала четыре телеграммы, завтра жду пятую. Подумать страшно, что будет, если я его задержу.

Галли гневно фыркнул. Он не был женат и счел племянника трусом. Как далеки друг от друга семейный человек и холостой!

— Ты мужчина или мышь? — спросил он. — Она тебя не съест.

— Съест, — ответил Фредди. — Ты забыл, что Агги — дочь американского миллионера, а если ты их видел…

— Сотнями.

— …ты знаешь, что их дочери ждут от мужей кротости. Лет в шесть Агги поняла, что ее слово — закон. Она истинный ангел, но если бы меня спросили, нет ли в ней властности, я честно ответил бы: «Есть». Если мне предложат выбрать: нарушь ее волю или ударь полисмена по каске, я твердо предпочту полисмена. И не называй меня подкаблучником, — обратился он к Галли, — мне нравится такая жизнь. Я понимал, на что иду, когда регистратор делал свое дело.

Все помолчали. Потом Вероника посоветовала:

— А ты бы мог сказать Агги, что одолжил его мне.

— Мог бы, — согласился Фредди, — и сказал бы, если бы соскучился по землетрясению. Вы все упускаете важное обстоятельство, весьма деликатное, но здесь все свои. Какой-то кретин сообщил Агги, что мы были помолвлены.

— Смешно! — заметила леди Гермиона. — Детские глупости.

— Сколько лет прошло! — прибавил Галли.

— Несомненно, — сказал Фредди. — Но вы послушайте Агги, и вам покажется, что это было вчера. Так что я его тебе не одолжу, Ви. Как ни жаль, попрошу вернуть.

— О Фред-ди!

— Прости, ничего не поделаешь. Такова жизнь.

Вероника протянула руку. Губы ее задрожали, глаза моргали, но руку она протянула. Когда оратор, прошедший школу Доналдсона, покажет свое мастерство, всякая ее протянет.

— Спасибо, — сказал Фредди.

Он поторопился. То ли Веронике явилось видение бала (и она сама, практически обнаженная без этого колье), то ли что еще, но губы ее сжались, глаза засверкали опасным блеском. Руку она убрала.

— Не дам, — сказала она.

— Что? — сказал Фредди.

— Не дам, — повторила Вероника. — Это твой подарок, и я его не верну.

— Не вернешь? Ты что, навсегда его взяла?

— Конечно.

— Да оно не твое!

— Купи другое.

Такое удачное решение успокоило леди Гермиону.

— Как умно, дорогая! — похвалила она. — Странно, что ты сам не догадался, — обратилась она к Фредди.

— Прекрасный выход, — одобрил Галли. — Вот, выкрутиться можно всегда!

— Да что вы, не понимаете? — вскричал Фредди. — Я же вам говорил: Агги оторвет мне голову! Подарить Веронике — нет, Веронике! — ее ожерелье! Она со мной разведется.

— Чушь.

— Разведется, вы уж мне поверьте. Американки, они такие. Чуть что, и — бамц! Спросите Типпи. Его мать развелась с отцом, потому что он привез ее в десять ноль семь к поезду семь десять.

Галахад оживился.

— Это напоминает мне, — сказал он, — одну занятную историю…

Но ее никто не узнал. Сестра его натянуто кашлянула, оповещая о том, что входит Типтон Плимсол.

3

Типтон сиял, опровергая предположения хозяйки, что он утомлен после долгой дороги. Очки сверкали; сам он, по всей вероятности, летел.

Реклама настойчиво рекомендует лекарства, которые обеспечат дивный полет, высокую отрешенность, истинную цельность, изгонят же ту раздражительность, из-за которой мы барабаним пальцами, скрежещем зубами и притоптываем ногой. По видимости, Типтон Плимсол давно принимал что-то такое; и поэт Колридж, окажись он здесь, сказал бы, указывая на него: «Вот, теперь понимаете, что я имел в виду, когда писал: «Питается медвяною росою, пьет воду райскую».

— Гип-гип! — крикнул счастливец, несколько забывшись.

Хорошо кто-то сказал, что только решишь: мир и безопасность — и, пожалуйста, пагуба! Не успел Типтон пролететь полдюжины футов, как увидел Веронику с ожерельем, и ему показалось, что его стукнули чем-то тяжелым.

— Что это? — воскликнул он, еще не грозно, но и не без того. — Кто это подарил?

Леди Гермиона всполошилась. Она помнила тот первый вечер, когда будущий зять так бурно откликнулся на невиннейшую сцену. Увидев очами души, как фактический владелец типтонских магазинов разрывает помолвку и уезжает домой, она на секунду едва не потеряла сознание.

Только она пришла в себя, чтобы подумать, как увести Веронику в угол и уговорить меньше чем за сорок минут, необходимость эта отпала.

— Фредди, — ответила Вероника.

Типтон издал низкий, глухой, душераздирающий звук. Если бы здесь был лорд Эмсворт, он бы его узнал — именно такой звук издавала Императрица, тщетно пытаясь достать картошку, выкатившуюся из свинарника.

Он все понял. Теперь, когда сердце его спускалось до самых носков, он увидел, что Фредди играл, радуясь его счастью. Это не друг — это змий, из самых неверных. Неудивительно, что Типтон пошатнулся: кто тут не пошатнется!

И какая наглость, какое бесстыдство! Ну, подари простой кулон, никто и слова не скажет — подарок брата. Но бесценное ожерелье… Братья их не дарят. Дарят их змии.

Фредди тем временем сильно побледнел. Все, о чем думал Типтон, он видел четко, как верхнюю строку у окулиста, и сам думал о том, что, если ничего не предпринять, концессии не будет.

— Это моей жены! — крикнул он.

Лучше бы он молчал. Такого цинизма Типтон вынести не мог. Как это ни трудно, мы простим змия, который соблазняет невинную жертву на свои средства. Но если он еще и крадет — нет слов.

— То есть я…

Бормотание это прервал мягкий, но властный голос — голос человека, сотни раз мирившего жучков на скачках и разнимавшего лотошников:

— Минуточку, Фредди.

Галахад Трипвуд был добр. Он любил, чтобы все радовались. Заметив, что сестра его отрешенно и неприязненно на все это смотрит, он решил, что самое время вмешаться разумному человеку.

— Фредди пытается сказать, что эта штука принадлежала его жене, — объяснил он. — Она ей надоела, и теперь он волен делать с ней что хочет. Почему не отдать сестре такую безделушку?

— Безделушку? — выговорил Типтон. — Она стоит тысяч десять.

— Десять тысяч? — искренне удивился Галли. — Дорогой мой, что с вами? Нет-нет, я не поверю, что вы обманулись! Неужели человек с таким вкусом, с таким чувством приличия подарит десятитысячное колье чужой невесте? Есть вещи, которых просто не делают, Агги купила это в галантерее. Я не спутал?

— Все правильно, дядя Галли.

Типтон мучительно наморщил лоб:

— В галантерее?

— Вот именно.

— Шутки ради?

— Конечно! Женский каприз.

Это Типтон понял. Он знал своих соотечественниц. Скажем, Дорис Джимсон купила как-то двенадцать воздушных шаров, и они по дороге домой протыкали их сигаретой. Лицо его посветлело, да и сам он расслабился.

Как на беду, Вероника сочла уместным сказать свое слово.

— Тип-пи! — воскликнула она. — Я его надену на бал.

Типтон опять потемнел.

— Да? — спросил он. — Вот как, на бал? А я разрешу моей будущей жене носить всякую галантерею? Ха-ха. Все, что нужно для этого бала, куплю я сам. Я!

И левой рукой он указал на себя, правой — схватил ожерелье. Оглядев комнату, он остановился на Пруденс, которая пробиралась к дверям, поскольку все эти споры мешали ей думать об озере.

— Уходите? — осведомился он.

— Да, — призналась она.

Типтон остановил ее властным мановением руки:

— Минутку! Вы говорили, вам нужно что-нибудь для базара. Прошу!

— Спасибо, — ответила Пруденс и вышла, оставив по себе напряженное молчание.

4

Комната ее, соседняя с комнатой Типтона, выходила не в парк, а на луга. Туда она и смотрела со своего балкона, пытаясь обрести утешение в этом мирном пейзаже. От перелесков и кущ она ждала того, чего ее сосед некогда ждал от уток.

Но когда дух сломлен, толку от них мало; с усталым вздохом вернулась она к себе — и тут же взвизгнула. В кресле кто-то сидел.

— Не хотел беспокоить, — приветливо сказал Галли. — Ты размышляла, дорогая. Тебе показалось, что я вор?

— Мне показалось, что это Фредди.

Галли поправил монокль и заметил, серьезно на нее глядя:

— Тебе повезло, что это не он. Ожерелье валялось на столе. Да, ты могла все испортить! Я его взял. Дорогая моя, неужели ты не поняла, что оно для тебя значит?

Пруденс устало махнула рукой, как христианская мученица, которой приелись львы:

— Ничего оно не значит. Мне на все наплевать, если со мной нет Генри.

Галли встал и погладил ее по голове, хотя для этого пришлось покинуть кресло. Однако смотрел он на нее озадаченно. Он думал, что она умнее.

— Будет и Генри, — сказал он. — У нас в руках талисман. Мы можем диктовать оппозиции любые условия.

Он вынул монокль, протер носовым платком, вставил обратно.

— Давай я расскажу, что было после твоего ухода. Плимсол увел Веронику в сад, мы остались. Слово взял Фредди. Он прекрасно описал нам, что сделает с ним Агги. Гермиона приняла это холодно, заметив, что у него болезненное воображение. Мой острый ум все спас: вот и хорошо, больше ее ничего не интересует. На ее взгляд, инцидент исчерпан.

— А разве это не так?

— Было бы так, если б не Фредди. Америка что-то с ним сделала. Мастер! Мы слушали как зачарованные.

— Что же он сказал?

— Сейчас, сейчас. Он сказал: если мы не вернем ожерелье, он все откроет Типтону, мало того — признает, что это его подарок. Вероятно, при этом он потеряет концессию, но Бог с ней, один он страдать не хочет. Успех был огромный. В жизни не видел Гермиону такой синей.

Пруденс восторженно глотнула воздух.

— Ох! — сказала она. — Кажется, понимаю.

— Так я и думал. На Гермиону больно смотреть. Заглянул Кларенс и заметил для верности, что он сказал Плимсолу насчет этой помолвки, Эгберт просил. Зашел и Эгберт и утверждал, что он просил не говорить.

Пруденс глядела в потолок, видимо, благодаря небо за такую благосклонность к деве в беде.

— Дядя Галли, это же очень хорошо!

— Еще бы.

— Они разрешат мне выйти за Генри!

— Именно. Это наша цена.

— Мы не уступим!

— Ни на йоту. Подлезет к тебе — посылай к своему поверенному.

— Они вас замучают.

— Дорогая моя, я немолод, меня мучили люди и почище. Но не преуспели. Меня минуют просьбы, словно это легчайший воздух.

— Шекспир?

— Очень может быть. Уж он скажет. Великий человек.

Пруденс радостно вздохнула:

— Нет, это вы великий человек, дядя Галли. Повезло Генри с крестным!

— Я тоже так думаю. Есть и другая школа. Ну, я пошел, спрячу его получше. Придумал прекраснейшее место, никто не догадается. А потом погуляем.

— Я бы рада, но придется написать Генри. — Вдруг ее поразила новая мысль: — Фредди жалко!..

Мысль эта посетила и Галахада.

— Да, немного, — признал он. — Что ж, не разбив яиц, не сделаешь яичницы. Это не Шекспир. Кажется, я. А может, слышал где-то. И потом, ему недолго мучиться. Гермиона сложит оружие, ты уж мне поверь.

Глава 10

1

Если бы Пруденс лучше слышала — или, точнее, если бы она не приоглохла с горя, — она бы уловила с балкона какой-то короткий крик. Если бы она пристальней глядела на луга и кущи — точнее, если бы она не приослепла от слез, — она бы заметила, что издал его Генри Листер, сидевший на пеньке у второй кущи справа.

Но она не увидела его, не услышала, хотя он кричал и махал руками словно семафор, и ему пришлось смотреть, как она исчезает в доме. Теперь ему оставалось запомнить, где ее окно, и пойти на поиски лестницы.

Предположив, что он понуро ушел из гостиной, Фредди не ошибся. Задержавшись лишь для того, чтобы свалить кресло и еще один столик, он покинул комнату. О багаже он мог не беспокоиться, так сказала сама хозяйка.

Чувства человека, приехавшего надолго, а изгнанного через двадцать минут, по необходимости хаотичны, но одно Генри знал — времени у него бездна. Шел шестой час, день растягивался до бесконечности. Чтобы занять его, он пошел побродить, инстинктивно избегая лужаек перед замком, и добрался наконец до упомянутой кущи, где и присел поразмышлять о том, как бы увидеть Пруденс.

Судьба настолько причудлива, что он увидел ее в первые же минуты. Да, она больше напоминала кукушку в часах, но он ее видел. И, как мы уже говорили, пошел раздобыть лестницу.

Ничего удивительного в этом нет. Ромео подумал бы о том же, и даже Чет Типтон, если Галли не ошибся. Чем Генри хуже их? Ничем. Любой влюбленный, увидев на балконе возлюбленную, захочет присоединиться к ней.

В английских усадьбах то хорошо, что лестницу где-нибудь да найдешь. Генри попалась прислоненная к дереву. Лестница, даже средних размеров, — нелегкое бремя. Он нес ее легко, едва ли ею не играя.

Он прислонил ее к стене, поставил потверже и начал взбираться вверх. Любовь окрылила его. Легко, как перышко, достиг он балкона, вбежал в комнату — а снизу на все это смотрел полковник Уэдж, решивший прогуляться, чтобы усмирить разум, кипящий после встречи с лордом Эмсвортом.

Если бы подошли к нему и спросили: «Полковник Уэдж, испил ли ты горькую чашу?» — он бы резонно ответил: «Уж кто-кто, а я ее испил». Но нет, его ожидало еще одно испытание — какой-то взломщик без зазрения совести лезет в дом, не дождавшись ночи!

Вот почему давление его очень огорчило бы Э. Дж. Мергатройда. Ночью — да, рано утром — лезь, бывает. Но когда обитатели замка еще не переварили пятичасовые бутерброды… Полковник содрогнулся от негодования и дернул лестницу.

Она растянулась на траве — он побежал на генеральные квартиры, просить подкрепления.

2

После дядиного ухода Пруденс не сидела в комнате. Влюбленная девушка, терзаемая совестью, пишет так же быстро, как писал лорд Эмсворт на вокзальном телеграфе. Кончив письмо и пометив: «Г. Листеру, эскв.», она лизнула конверт и запечатала задолго до того, как сам эсквайр подошел к лестнице.

Теперь надо было найти горничную, с которой она успела завязать нежную дружбу, и подкупить ее; так что она пошла на поиски.

Вот почему, войдя в ее комнату, Генри никого не обнаружил. Точнее, так ему показалось, но вскоре он понял, что главное есть. На столе лежало письмо, которое автор благоразумно оставил до конца переговоров. При нынешнем положении в замке опасно носить с собой письма, когда выходишь на линию противника.

Генри Листер дрожащими пальцами открыл конверт и прочитал слова: «Мой дорогой, золотой, миленький Генри!» Почувствовал он примерно то, что чувствовал на футбольном поле, когда откормленные члены другой команды вставали с его живота. Разум подсказал ему, что, если девушка тебя не любит, она так не напишет.

Письмо было просто прекрасное — ни прибавить, ни убавить. Оно было настолько лестным, что кто-нибудь, скажем — леди Гермиона, решил бы, что речь идет о ком-то другом. Даже сам он, перечитав его сорок раз, удивлялся, что богоподобное создание — это он и есть.

Правда, к концу тон немного менялся. От чистой лирики он сворачивал к сводке военных действий. Речь заходила об ожерелье, но Генри Листер читал дивную сагу с неменьшим восторгом, признавая, что случилось самое истинное чудо. Он тоже пожалел было Фредди, который нечаянно превращался в футбольный мяч судьбы; но утешился той же мыслью, что и Галахад, а именно — насчет яичницы. Мало того, он тоже решил, что леди Гермиона скоро сдастся. Казалось бы, ничто не омрачало его радости.

Однако кое-что ее омрачило. За дверью послышались голоса, один из них — вышеупомянутой леди Гермионы.

— Ты уверен? — говорила она.

Ответил ей голос незнакомый, ибо Генри Листер еще не имел чести познакомиться с Эгбертом Уэджем.

— Да, старушка. Прислонил огромную лестницу и лезет, как фонарщик. Сам видел. Вон она, пойдем, посмотришь.

Какое-то время было тихо — видимо, говорившие смотрели из коридорного окна. Потом заговорила леди Гермиона:

— Поразительно! Да, это лестница.

— Полез на балкон, — сказал полковник, словно один из Капулетти, увидевший Ромео.

— А слезть не может.

— То-то и оно. Если бы он спускался по лестнице, мы бы его встретили. Значит, он в одной из комнат. Обыщем.

— Эгберт, не надо!

— Э? Что? Револьвер при мне.

— Не надо! Подожди Чарльза и Томаса. Что-то их нет.

— Хорошо, старушка. Спешить некуда. Мерзавец от нас не уйдет.

Когда беды обступили со всех сторон, рано или поздно наступает мгновение полной загнанности. Вспомним кабанов. Бывает это у индейцев. Пришло и к Генри.

Он не знал, кто такие Чарльз и Томас. Были они, заметим, лакеями и вносили в гостиную на наших глазах сливки и сахарную пудру. Сейчас, в людской, они без особого пыла слушали Биджа, который объяснял им, что именно от них требуется. Объяснял он обстоятельно, но они полагали, что странно ловить воров, когда самое время для чая с бутербродами.

Генри их не знал и узнать не хотел. Человек его силы и храбрости не испугался бы сотни Чарльзов с Томасами, тысячи полковников — боялся он леди Гермионы. Она побуждала его к действию, словно кактус, положенный в брюки.

Прежде всего он запер дверь. Потом поспешил к балкону. Полковник Уэдж считал, что мерзавцу не уйти; но он не учел, как воздействует на разум его супруга. Вдохновленный ею, Генри быстро понял, что на стенах бывают водосточные трубы, а там одну и увидел. Сердце у него упало. До нее было футов десять.

Для дрессированной блохи это пустяк. Раскланявшись с публикой, улыбнувшись друзьям в первом ряду, отряхнув с усиков пыль, она бы, конечно, воскликнула: «Алле-гоп!» — и прыгнула. Генри этого не мог. Когда-то один молодой человек летал на особой трапеции — но сколько лет он тренировался! Он не Генри.

Однако надежда не исчезла. Стену замка всплошную увивал плющ, на вид — успокоительно-крепкий. Но кто его знает! Покрасоваться всякий может, ты покажи на деле.

Так размышлял Генри, понимая, что в случае неуспеха окажется на траве, с виду жидкой и неприветливой. Он так и видел, что лежит бездыханный, словно человек из стихов Лонгфелло под названием «Excelsior».

Он взвешивал «за» и «против», когда услышал женский голос:

— Дверь закрыта. Он здесь. Взломайте ее, Чарльз!

В конце концов лежать бездыханным на траве — еще не самое худшее. Генри перекинул ногу через балконные перила и коснулся ею плюща.

Одновременно с этим Типтон, пробежав мимо стоявших в коридоре, юркнул к себе, словно кролик в норку.

3

Радостно хрюкнув, Типтон опустился в кресло. Сторонний наблюдатель заметил бы, что под пиджаком у него слева — какая-то штука, вроде большой шишки.

Когда Генри Листер, узнав все, что нужно, о Чарльзах, Томасах и револьверах, вышел на балкон и начал разглядывать плющ, Типтон покинул комнату Галахада, осторожно, словно кабан, который еще не загнан, но хотел бы не привлекать лишнего внимания. Он бежал по коридору, уже на втором этаже заметил группу, включавшую леди Гермиону, полковника, дворецкого и лакеев. То, что они глядели на соседнюю дверь, вызвало в нем не любознательность, но благодарность. Они стояли спиной к нему.

Теперь, в безопасности, он вынул фляжку, нежно на нее посмотрел и сделал пробный глоток. Кабана он еще напоминал, но не загнанного, а прибывшего на источники вод. Он облизнул губы.

Благосклонность переполняла его. Он был рад, что предоставил концессию Фредди, истинному брату (не змию). Почему, в сущности, нельзя подарить сестре какую-то безделушку?

Но избавление от нелепой враждебности, равно как и чувство, что ты обручен с единственной девушкой в мире, еще не подвигли бы его на кражу фляжки. Была и третья причина: он знал, что долина сени смертной позади. Сам Э. Дж. Мергатройд с чистой совестью сказал бы: «Здоров».

Вы смотрите — да, он хлебнул для смелости и увидел свинью. Но какую? Настоящую. ЕЕ видели все. Будь там Э. Дж. М. — и он бы увидел, а к тому же с удивлением узнал бы, что нет никаких лиц. Впервые за время испытания Типтон выпил — а лица нет.

Что это значит? Поворот. Чистый воздух сделал свое дело. Он здоров и может пить сколько душе угодно.

Собираясь продолжить, он заметил краем глаза что-то странное и посмотрел получше. Лицо он недооценил. Что его раньше задержало, трудно сказать — наверное, дела; но, решив, что оно отстанет, Типтон ошибся.

Оно прижалось к стеклу и пристально на него глядело, словно хотело что-то сказать.

4

Глядело оно потому, что Типтон в окне был для него тем, чем был парус для Робинзона. Сказать же оно хотело, что не прочь войти.

Когда ты лезешь по плющу к трубе, может случиться, что, увидев трубу вблизи, ты в ней разочаруешься. Генри усомнился в ней, подобно тому как прежде сомневался в плюще.

Поэтому, увидев Типтона, он изменил весь свой план. В приятном обитателе замка он сразу признал длинного и пугливого обитателя рододендронов, но понадеялся, что в особых обстоятельствах он переборет свой страх. По-видимому, он застенчив, чурается незнакомых, но если речь идет о жизни и смерти — великодушен и прост.

Тем самым он может впустить его и дать скромное прибежище — скажем, под кроватью, — пока пыл погони не угаснет в сердцах загадочного Чарльза, таинственного Томаса, неопознанного типа с револьвером, а главное — леди Гермионы. Ни мешать, ни навязывать знакомство он, Листер, не станет. Если хочет, пусть не здоровается и впредь.

Все это нелегко сообщить через закрытое окно, а потому, для начала, Генри приложил к стеклу губы и сказал «Эй!».

Именно это междометие ввергло Типтона во тьму и мрак, напомнив ему о недавней встрече. Ладно, пускай эти лица молчат, если иначе нельзя, но издавать звуки — нет, это слишком! Он взглянул на Генри именно тем взором, каким глядел на мучителей святой Себастьян.

Листер же чувствовал то, что чувствует осажденный гарнизон, когда морская пехота США прибудет — и уйдет, повернувшись на пятках. Неохотно ухватившись за трубу, он стал спускаться, размышляя о том, что никогда больше не понадеется на длинных, тощих типов. «Чем толще, тем лучше», — думал он, осторожно спускаясь по трубе.

Труба не подкачала. Казалось бы, что ей стоит подшутить, отделившись от стены, и отфутболить его, словно летучую звезду? Но нет, она не колыхнулась. Генри понемногу ободрился и даже возвысился духом. Да, Пруденс он не застал, зато его не застали невидимый Томас, неведомый Чарльз, тип с револьвером, а главное — леди Гермиона. Наверное, они очень глупо себя чувствуют.

Дух вознесся выше всего, когда он тронул ногой твердую землю. Но ненадолго. Острый запах свинарника хлынул на него, и кто-то сказал высоким голосом:

— Уо уы ууу уеуеуе?

5

Голос принадлежал немолодому и невысокому человеку в вельветовых штанах. Ему было лет сто, а может, восемьдесят, но беды и заботы рано его состарили. Для Генри он был незнакомцем, а вот леди Гермиона сразу бы узнала в нем свинаря. Да, это у него не было нёба. Не всем же их иметь, в конце концов.

Однако, если вы слезаете по трубе, лучше, чтобы у стоящих внизу оно было. Легче понять друг друга. Генри Листер не понял Эдвина Потта.

Тем самым он не ответил, а свинарь, приняв на себя всю тяжесть диалога, сказал: «Уауа уа, уа?», имея в виду: «Поймал вас, а?» Генри, не ответив снова, попытался его обойти, словно корабль, обходящий буек.

Однако Эдвин Потт, сказавши «Поймал вас, а?», поступил соответственно, то есть схватил беглеца за пиджак. Тот попытался вырваться — и не смог.

Когда-то мы сказали, что Генри был храбр и силен. Это правда. Повстречайся он с бешеным быком, он бы знал, что делать. Но перед ним, одной ногой в могиле, стояло жалкое существо, с которым возможны только рыцарство и милость. Порекомендовать ему хорошую микстуру — да, пожалуйста. Дать ему в зубы — вот это нет.

Рыцарственно, милостиво, но тщетно Генри потянул пиджак. Ситуация, как говорится, была тупиковой. Листер хотел вырваться — и не мог. Потт хотел позвать на помощь, но издавал тонкий звук, похожий на посвист газа. (Голосовые связки он сорвал, пытаясь воззвать к толпе в «Гербе Эмсвортов», защищая консерваторов.)

Именно в этот натюрморт вписался полковник Уэдж со своим револьвером.

Предполагая, что он его провел, Генри прискорбно ошибся. Капитана — да, майора — не исключено, но не полковника. Мысль о трубе посетила Эгберта Уэджа, когда Чарльз начал со вкусом взламывать дверь (какой лакей не рад поломать что-нибудь хозяйское?).

— Руки вверх! — крикнул полковник. Он хотел прибавить «негодяй», но забыл это слово.

— Уауо уа! — заметил Эдвин Потт, и полковник, неплохой лингвист, понял, что слова эти означают «Это я!».

— Молодец! — сказал он. — Так держать. Сейчас загоню его в дом.

Генри это предвидел, но все же закричал.

— Молчать! — пролаял полковник. — На-ле-во кругом! Шагом марш! Револьвер заряжен.

Шествие обогнуло замок, направляясь к террасе. Галахад, находившийся там, ощутил специфический запах и очнулся от забытья. Увидев Генри, полковника и Потта, он удивился.

— Господи, это Генри! — воскликнул он, укрепляя в глазу монокль. — В чем дело?

Удивился и полковник. Он не знал, что взломщики вращаются в таких кругах.

— Генри? — спросил он. — Ты что, знаком с ним?

— Знаком? Да я его носил на руках!

— Не может быть, — сказал полковник, окинув взломщика взглядом. — Он куда сильнее.

— Он был еще маленький, — объяснил Галли.

— Маленький? Ты что, знал его в детстве?

— И очень близко.

— Какой он был?

— Просто прелесть.

— Значит, изменился, — печально признал полковник.

— Уо уо уа, — заметил Потт.

— Потт его поймал, — перевел полковник. — Он слезал по трубе.

Генри счел нужным вмешаться:

— Я лазил к Пру. Она стояла на балконе, и я притащил лестницу.

— Правильно, — одобрил Галли. — Хорошо поговорили?

— Ее не было. Она мне оставила письмо. Все в порядке, она меня любит.

— Господи! — воскликнул теперь полковник. — Это про него говорила Гермиона?

— Да, — отвечал Галли. — Это демонический друг нашей племянницы.

— А, черт! А я думал, взломщик. Простите.

— Не за что, не за что.

— Вы, наверное, перепугались.

— Ничего, ничего.

Полковник Уэдж питал склонность к романтике. Кому приятно, думал он, когда у тебя утащат из-под носа невесту и запрут в замке? Любил он и храбрость. Доверие к лестницам и трубам ему понравилось.

С другой стороны, он был хорошим мужем, а жена этого субъекта не любила, это он точно знал.

— Вот что, Галли, — сказал он, — лучше я пойду. Ты меня понял?

Галахад его понял и даже одобрил:

— Да, Эгберт, не вмешивайся. Беги и забери своего спутника. Мне надо кое-что сказать Генри.

Полковник ушел, уводя Потта, и Галли стал серьезен.

— Генри, — начал он, — случилась неприятная вещь. А, черт!

Это он прибавил, потому что на террасе появился Типтон Плимсол. Генри оглянулся и тоже увидел тощего типа, нарушившего простейшие законы гостеприимства. Лицо его омрачилось. Как правило, он был добродушен и терпим, но есть же пределы!

Взгляд у того осветился; он понял: люди здоровые просто проходят через этих призраков. Он сам читал. Результаты блестящие. Призраки теряются — и в переносном, и в прямом смысле слова.

Препоручив душу Богу, он наклонил голову и пошел на Генри.

— Ой! — сказал тот.

— О-ох! — сказал Типтон.

Трудно сказать, кто удивился больше, кто больше рассердился. Поскольку Генри переводил дух, первым заговорил его противник.

— Да он настоящий! — обратился он к Галахаду. — Отвязаться от него не могу! Куда он только не совался — и в бар, и в эти кусты… Только что смотрел в мое окно, висел, заметьте, в воздухе. Если он думает, что я это буду терпеть, — сколько можно!

Галахаду снова пришлось лить масло на взбаламученное море.

— Это Генри вы все время видите? — сказал он. — Поразительно! Он мой крестник. Генри Листер. Генри, перед тобой Типтон Плимсол, племянник моего старого друга. Когда вы встретились впервые? В отеле «Баррибо»?

— Он смотрел в бар.

— Я выпить хотел, — сообщил Генри. — Я шел жениться.

— Жениться? Вот почему вы мотались у регистратуры?

— Да.

— Черт знает что!

— Все это легко объяснить, — вмешался Галли. — Его невесту, мою племянницу, схватили и заточили. Он последовал за ней.

Типтон совершенно смягчился, он даже улыбнулся, но нелегкое воспоминание снова насторожило его.

— А зачем эта мерзкая борода? — поинтересовался он.

— Маска, — объяснил Галли. — Камуфляж. А в окно он смотрел, потому что лез от Пруденс. Она ваша соседка.

— Да, — подтвердил Генри. — Он меня не впустил.

— О чем сожалеет, — предположил Галли. — Помню, мой любимый друг, по прозванию Хобот, часто видел лица в окне и убегал, как ошпаренная кошка. К несчастью, он умер. Цирроз печени. Так что бывает. Честно говоря, мы не виним Плимсола.

— Не виним, — сварливо согласился Генри.

— Надо ставить себя на чужое место, — продолжал Галли. — Что он еще мог сделать?

— Вроде бы ничего, — согласился Генри немного приветливей.

Что до Типтона, он забыл и простил. Улыбка вернулась и так сияла, что заменила бы вечернее солнце, если бы ему надоело освещать террасу.

— Нет, какое бремя свалилось! — вступил он в беседу. — Вы не представляете, как я мучился! Чуть что, глянь — эта пако… в общем, физиономия. Я бы больше не выдержал. Теперь, когда я женюсь…

— Вы женитесь?

— А что?

— Поздравляю!

— Спасибо, старик!

— Желаю счастья, старик.

— Это уж точно. Так вот, теперь, когда я женюсь, я буду пить только под Новый год…

— Конечно, — вставил Генри.

— …и по большим праздникам.

— Естественно.

— Но приятно знать, что опасности нет. Как-то глупо дуть эту воду, если другие пьют коктейль. Хорошо, что я на вас наскочил.

— Именно, наскочили, — заметил Генри.

— Ха-ха, — откликнулся Типтон.

— Ха-ха, — поддержал его новый друг.

Типтон хлопнул его по спине; он хлопнул Типтона. Галахад умилялся, глядя на эту сцену. Потом он спросил, не обессудит ли Типтон, если он отведет в сторону своего крестника. Типтон ответил: «Что вы, что вы!» Галли обещал, что они обернутся в минуту. Типтон сказал на это: «Сколько угодно, сколько угодно».

— Генри, — сказал Галли, когда они отошли, — хорошо, что вы подружились с Плимсолом. Теперь все зависит от него.

— В каком смысле?

Монокль затуманился:

— Когда он пришел, я говорил, что случилась неприятность. Пру хотела взять деньги на гостиницу у моего брата Кларенса. С этим ожерельем мы могли диктовать. Она про него написала?

— Да.

— Вот. Могли диктовать. Но я его потерял.

— Что?!

— Его украли. Захожу к себе — его нет.

— Господи!

— Взывайте не к Господу, а к Гермионе. Или она украла, или… Не важно. Деньги надо взять у Плимсола.

— Я не могу. Мы едва знакомы.

— Верно. Но он очень рад, что вы не призрак, и сделает что угодно. Поговорю с ним я. Да я уламывал таких букмекеров! Ничего, справлюсь.

6

— Скажите мне, дорогой, — начал Галли. — Можно называть вас по имени?

— Конечно, просто Типпи. И вы тоже, — обратился он к Генри.

— Спасибо, Типпи.

— Не за что, Генри.

— Так вот, — вмешался Галли, — вы не задумывались о современных веяниях?

— Вообще-то, — отвечал Типтон, впервые о них услышавший, — скорее нет.

— Под этими веяниями, — продолжал Галли, — я подразумеваю сферу развлечений. Просто поражаешься, как изменились вкусы. Tempora mutantur et nos mutamur in illis[57].

— Золотые слова, — согласился вежливый Типтон.

— Возьмем такую простую проблему, как выпивка. В мое время человек шел в бар.

— И правильно делал, — поддержал Типтон.

— Несомненно, но вы только взгляните, что стало в эпоху машин! Всех тянет на воздух. Теперь хватают девушку, сажают в машину — и на простор! Чем задыхаться в городском баре, люди пьют на террасе, под Оксфордом.

— Под Оксфордом?

— Да.

— Почему именно там?

— Потому, — объяснил Галли, — что таковы современные веяния. Доехать легко — Лондон близко. Человеку, у которого там гостиница, можно позавидовать.

— Да уж, — сказал Типтон.

— Например, Листеру.

— Листеру?

— Да.

— Вот этому?

— Этому. Я ему вечно твержу, что надо ее усовершенствовать. Золотое дно. Вы согласны?

— О да.

— Так я и думал. Какие места! Люди поедут туда ради одних пейзажей. Прибавьте погреб, теннисный корт, первоклассный джаз, изысканную кухню, два зала — на террасе и в обитой панелями столовой, для разной погоды. Машины потянет как магнитом.

— Столовая обита панелями?

— Еще нет. Как ее обобьешь без денег? Тут нужен капитал.

— Конечно. Капитал — это главное.

— Закрыв глаза, — продолжал Галли, — я все это вижу. Сворачиваешь с шоссе, попадаешь в сказочный сад, усеянный цветными фонариками.

— С фонтаном.

— Естественно, с фонтаном.

— В разноцветных лучах.

— Вот именно. Приятно слышать, как вы все схватываете. Я знал, что вам понравится.

— Как же! На чем мы остановились?

— На лучах. Справа — сад, полный самых разных цветов. Слева, за таинственными стволами, мерцает серебро.

— Почему?

— Там пруд.

— И пруд есть?

— Будет. Какой пруд без капитала?

Типтон задумался:

— Я бы сделал искусственные волны.

— Блестящая мысль. Запиши, Генри. Теперь — терраса.

— Это где зал?

— В хорошую погоду.

— Вот что, — заволновался Типтон, — увьем ее розами.

— Увьем.

— Тут нужно это… Ну, сверху… как его?

— Зонтик? — предположил Генри.

— Генри! — с упреком сказал Галли. — Зонтик — и розы! Я тебе удивляюсь. Типпи ищет слово «пергола».

— Она самая. Увьем ее розами, а джаз поместим за густой жимолостью. Красота! Сколько с человека за обед?

— Шиллингов восемь.

— Лучше десять. Они и не заметят. Смотри-ка, двести обедов по десять монет — чистых сто фунтов. А если прикинуть, что так все лето, три месяца… И напитки. Вот где главная выручка! Коктейли — на столиках, у фонтана.

— И у пруда.

— Генри! — вскричал Типтон, прохаживаясь взад и вперед. — Это золотая жила!

— Верно, Типпи.

— Повалят отовсюду! Придется нанять полицейских. Да ты оглянуться не успеешь, как станешь миллионером.

— Вот и я ему говорю, — поддержал Галли. — Одно тут нужно — капитал.

— Именно!

— Тысячи три.

— Кладите четыре.

— Или пять.

— Да, может, и пять. Круглое такое число.

Галли положил руку Типтону на плечо.

— Вы дадите пять тысяч? — нежно спросил он.

— Я? — удивился Типтон. — Я ничего не дам. Я не могу потерять деньги! Да вы их достанете, чего там. Поспрашивайте. Ну, я пошел. Мы с Вероникой собирались покататься на лодке.

Быть может, он знал, что оставляет разбитые сердца; быть может, не знал. Он думал о себе.

7

Галли посмотрел на Генри, Генри — на Галли. Какое-то время они не могли говорить. Мысли их были слишком глубоки для слов.

— Что ж, бывает, — сказал наконец высокородный Галахад. — Есть люди, которые просто не могут вынуть чековую книжку. Приходится это принимать мрачно и твердо. Вернемся к Кларенсу. Чего бы я ни отдал, чтобы узнать, кто стащил ожерелье! Если не Гермиона, счастье еще возможно. А, вот и она!

Генри подскочил, словно червяк на крючке.

— Что? Где? — Он кинул лихорадочный взгляд на двери и увидел, что дурная весть верна. Леди Гермиона в сопровождении лорда Эмсворта выходила из гостиной. — Галли, я бегу.

Галахад кивнул:

— Да, предоставь все мне. Я бы на твоем месте поговорил с Пру, она шла в розовый сад. Я приду попозже. — И он обернулся к родственникам. Монокль сверкал решимостью, сам он дышал твердостью и отвагой, словно боксер в весе пера, поджидающий чемпиона.

Когда сестра подошла поближе, он увидел, что она не победна, а мрачна.

«Держи хвост!» — сказал он сердцу, и сердце отвечало: «А то!»

К нашему счастью, в знатных домах Англии редко бывает, что два человека выпивают горькую чашу в один и тот же день. Но это случилось. Вспомним полковника Уэджа; а теперь посмотрим на леди Гермиону. Чем больше она размышляла, тем больше соглашалась с тем, что брат ее Галахад оказался прав. Гордые женщины этого не любят. Выхода она не видела.

Ультиматум Фредди казался ей гласом судьбы. Она уже поняла, что с Типтоном шутки плохи. Откроет обман — разорвет помолвку, это ясно. Да, какой-нибудь жених появится, но не этот. Такие мысли разъели вконец ее железную волю.

Галли был из тех, кто верит в быстроту и натиск. Времени он не терял.

— Ну? — сказал он.

Леди Гермиона задрожала, но не ответила.

— Передумала? — не отстал он.

— Галахад, — попыталась она, — ты же не хочешь, чтобы твоя племянница вышла за нищего?

— Он не нищий. Он будущий миллионер, если Кларенс вложит немного денег.

— А? — откликнулся лорд Эмсворт.

— Кларенс, — сказал Галли, — хочешь разбогатеть?

— Я и так богатый, — сказал девятый граф.

— Тогда представь себе, — продолжал его брат, — сельский сказочный пейзаж, а в пейзаже приветливую гостиницу. Там и сям люди пьют разноцветные напитки. На террасе едят — прямо под розами. Фонарики. Фонтан. Пруд — заметь, он всегда волнуется. Ну как?

Лорд Эмсворт сказал, что это очень приятно, и Галли его похвалил за точное слово.

— А что для этого нужно? — спросил он. — Пять тысяч.

— Э?

— Ты не веришь? Правда! Такая малость! А если ты откажешь, подумай сам: я не отдам ожерелье, Плимсол разорвет помолвку, Агги разведется с Фредди…

— Э?!

— …и бедный Фредди проведет остаток дней в Бландингском замке.

— Ой!

— А как иначе? Раненая птица в родном гнезде. Что ж, будете вдвоем коротать старость.

— Сейчас все дам, — сказал граф. — Пойду и выпишу. На чье имя?

— Генри Листер. Ларингит, ипекакуана, салицилка…

Но лорда Эмсворта уже не было. Галли снял шляпу и ею обмахнулся.

Сестра его Гермиона тоже что-то испытывала. Глаза ее вылезли, щеки полиловели.

— Дай мне это ожерелье, — сказала она. — Будь так добр.

— У меня его нету, — отвечал Галахад.

— Что!

— Прости, не виноват. Понимаешь, я его положил в очень надежное место, во фляжку Плимсола. Он вчера мне дал…

Страшный крик прорезал тишину сада. Леди Гермиона походила на кухарку, которая увидела таракана, а последний порошок израсходовала еще вчера.

— Во фляжку?!

— Да. А она исчезла. Не понимаю, кто ее взял.

— Я понимаю, — сказала леди Гермиона. — Он дал ее мне, просил подержать. — Она скорее вздыхала, чем говорила. — Галахад, тебе бы стать профессиональным мошенником.

— Да, многие советуют, — согласился польщенный Галли. — Вот и хорошо. Оно у тебя, ты его отдашь Фредди, и дело с концом. Все счастливы. Схожу-ка я к Кларенсу, а потом у меня свидание в розовом саду.

И он поскакал к дому, словно постаревший Кристофер Робин.

Как стать хорошим дельцом

День был так ясен, ветер — свеж, небо — сине, а солнце — солнечно, что лорд Эмсворт, любивший хорошую погоду, мог бы предаться радости, тем более что смотрел он на цветы, которые тоже любил. Однако лицо, торчавшее над оградой, отделявшей лорда от цветов, казалось скорее печальным, ибо мечтательный и недалекий граф думал о своем младшем сыне.

Приехав в Америку на свадьбу одной из племянниц с местным миллионером, лорд Эмсворт встал перед выбором. Правительство его страны, известное своей скупостью, не разрешило ему взять столько денег, чтобы жить в отеле, и пришлось выбирать между тетей жениха и вышеупомянутым сыном, обосновавшимся на Лонг-Айленде. Когда верные люди сообщили, что у мисс Плимсол (это тетя) не меньше пяти болонок, старый граф выбрал Фредди (это сын), а теперь понял, что ошибся. Болонка уязвляет тело, сын — душу.

Цветы росли в соседнем саду, у большого красивого дома. Лорд Эмсворт глядел на них минут сорок, он любил глядеть на цветы, как вдруг услышал автомобильный сигнал и плохой голос, распевающий модную песенку. Фредди сидел за рулем новой машины.

— А, вот ты где! — сказал Фредди.

— Да, — отвечал правдивый граф. — Смотрю на цветы. Красивые… Тут вообще красиво.

— Прекрасно все, лишь человек дурен, — сурово заметил Фредди. — Держись отсюда подальше. Наш сосед позорит округу.

— А что такое? — всполошился лорд Эмсворт.

— Плохой человек, — объяснил Фредди. — Жена уехала, а он развлекается с блондинками. Забыл его фамилию, то ли Григз, то ли Фолансби. Мы его зовем Лесная Акула. Торгует лесом.

— И развлекается с блондинками?

— Без всякого перерыва. Это нехорошо. Вот у меня жена уехала, а где блондинки? То-то и оно. Ну, до свиданья.

— Куда же ты?

Фредди укоризненно пощелкал языком.

— В клуб. Я вчера говорил и сегодня утром два раза. Тебя не зову, встреча деловая. Еда на столе. Холодная. В четверг слуги гуляют.

И он уехал, дыша деловитостью, а лорд Эмсворт совсем загрустил.

Казалось бы, у его сына все шло прекрасно. Работал он в фирме Доналдсона, продававшей корм для собак, и за три года чудом превратился из лондонского бездельника в нью-йоркского дельца. Каждый день рассказывал он отцу о своих успехах, не скрывая, что повезло не столько ему, сколько фирме.

Младший сын, преуспевающий в Америке, лучше младшего сына, разоряющего вас в Англии, тут и говорить не о чем, но лорд Эмсворт все больше убеждался, что былой бездельник считает бездельником его. Деловитый Фредди презирал тех, кто не трудится, не прядет, и с отцом говорил свысока; а что может быть хуже для гордого аристократа? И мы не удивимся, что по дороге к дому старый граф горько улыбался. Спасибо, что не скрежетал зубами.

Холодная еда его не утешила. На тарелке, как тела после битвы, лежали багровый ломтик ветчины, бежевый ломтик буженины, сиреневатый ломтик паштета и, что хуже всего, болотно-зеленый маринованный огурец. Лорду Эмсворту показалось, что слуги его сына не способны отличить пожилого, не очень здорового человека от бродяги, который ищет, чем бы закусить.

Оглядев неприятный натюрморт, несчастный граф подумал, что в холодильнике должны быть яйца, — и не ошибся.

— Ха! — сказал он, вспоминая, как в школьные годы ловко делал омлет.

Но с тех времен миновало полвека, а время не щадит даров младой поры. Ловкость он утратил. Пришла минута, когда лорд Эмсворт не понимал, он взбивает яйца или яйца — его. Чтобы об этом подумать, он опустил вилку. Тут в дверь позвонили, и он пошел открывать, весь в белке.

Перед ним стояла девушка. Оглядев ее сквозь пенсне тем отрешенным взглядом, который раздражал его родственниц, граф решил, что она ему нравится. У него было очень много племянниц, которые вечно мешали читать любимую книгу о свиньях, и девушкам он не доверял, что там — он их боялся. Но эта ему понравилась, ибо он не заметил в ней ни гордой красоты, ни пламенной силы, которыми славились племянницы.

— Доброе утро, — сказал он.

— Доброе утро, — ответила гостья. — Вам не нужна спортивная энциклопедия в роскошном переплете?

— Не нужна, — признался граф. — Вы умеете взбивать яйца?

— Конечно, — сказала девушка.

— Заходите, заходите, — сказал пэр Англии. — А я пойду, переоденусь.

Женщины бывают и хорошие. Пока лорд Эмсворт надевал костюм, в котором был особенно похож на очень мелкого служащего, незнакомка создала мироздание из хаоса. Она не только уняла вконец разгулявшиеся яйца, но и поджарила тосты с теми ломтиками, и сварила кофе. Словом, получился истинный пир, и повеселевший аристократ принялся было за еду, как вдруг заметил непорядок.

— А ваша тарелка где? — спросил он.

— Моя? — удивилась гостья. — Мне тоже можно?

— Еще бы! — ответил лорд.

— Спасибо вам большое, — сказала она. — Я очень хочу есть.

— Омлет, — сказал он сквозь омлет, — просто замечательный. Соли?

— Спасибо.

— Перцу? Горчицы? А вот скажите мне, — решился он, — почему вы спросили про энциклопедию? Очень любезно с вашей стороны, — поспешил прибавить он, — но в чем тут дело?

— Я их продаю, — честно отвечала она.

— Продаете?

— Да.

Хотя о лорде Эмсворте говорили, что он ненамного глупее средней медузы, он понял.

— А, да! — сказал он. — Понятно. Вы их продаете.

Она не возражала, но уточнила:

— Только никто не покупает.

— Почему?

— Не хотят.

— Не хотят?

— Да.

— Энциклопедию в переплете?

— Ну, может, и хотят, но скрывают.

— Ах ты господи! — сказал лорд Эмсворт, глотая ломтик ветчины. — Это же вам неприятно!

Девушка согласилась.

— Зачем же вы их продаете?

— Ну… как бы это… В общем, я рожаю.

Лорд Эмсворт испугался.

— Нет, — сказала она, — не сейчас. Зимой. А это дорого, понимаете?

Лорд Эмсворт понял.

— Когда родился Фредерик, — сказал он, — моя покойная жена все жаловалась на расходы. Она говорила: «Боже мой, Боже мой, Боже мой». Она еще была жива, — пояснил он.

— Эд работает в гараже, — сообщила гостья.

— Правда? — откликнулся граф. — Простите, а кто это?

— Мой муж.

— Ах, муж! Значит, муж. В гараже.

— Он очень мало получает, совсем не остается на лишнее.

— Это на детей?

— Ну… да, на детей. Вот я и нанялась. Конечно, Эд ничего не знает, а то он упал бы в обморок.

— У него обмороки?

— Ну… он хочет, чтобы я побольше отдыхала.

— Это хорошо.

— Хорошо-то хорошо, а как? Вот и продаю энциклопедии.

— Спортивные?

— Да. В переплете. Один доллар с пяти. Мозоли натерла, вы бы видели!

Лорд Эмсворт начал было: «С превеликим удовольствием…», но тут явилась мысль. Это с ним бывало, весной тысяча девятьсот двадцать первого года и летом тридцать третьего.

— Я их продам, — сказал он.

— Вы?

Мысль была такая: далеко не всякий продаст спортивную энциклопедию; он продаст; значит, он не хуже всяких там Фредди.

— Я, — подтвердил он.

— Да вы не сможете.

Волна достоинства и уверенности захлестнула его.

— Кто, я? — удивился он — Мой сын Фредерик продает этот корм, а я что, хуже? — Он прикинул, удастся ли выразить, как жалок его сын, и решил, что не удастся. — В общем, положитесь на меня.

— Как же… — начала она.

— Не спорьте, — властно сказал он. — Отдыхайте.

Через две минуты он шел к соседнему саду. Волна где была, там и осталась. Граф вспомнил, что он знает про соседа. Уехала жена, развлекает каких-то блондинок… Конечно, похвального здесь мало, но есть какая-то смелость, спортивный дух. Кому еще и читать эти энциклопедии!

Жизнь так трудна отчасти и потому, что волны достоинства и уверенности держатся недолго: нахлынет — и отхлынет, а ты крутись. Когда лорд Эмсворт подошел к воротам, мысли у него путались, ноги — дрожали.

Как вести дело, он знал: стучишься в дверь — задаешь вопрос — очаровываешь хозяина. Легче легкого. Но, войдя в сад, лорд Эмсворт снял пенсне, протер, снова надел, поморгал, что-то проглотил и потрогал подбородок. По удачному выражению Шекспира, «не смею» вступило в спор с неумолимым «надо», как у злосчастной кошки из присловья, когда дорогу огласили гудки, визг тормозов и визг женщин.

— О господи! — сказал лорд Эмсворт, пробуждаясь. Автомобиль, едва не нанесший урон палате лордов, был набит блондинками. Одна сидела за рулем, другая — рядом с ней, третья и четвертая — сзади, а у передней боковой на коленях сидела белокурая собачка. Все верещали, собачка — по-китайски.

— О господи! — сказал лорд Эмсворт. — Простите меня, пожалуйста. Я задумался.

— Да? — откликнулась блондинка-за-рулем, усмиренная его кротостью. Не обижайте блондинок, и они вас не обидят.

— Задумался, — пояснил граф, — о собачьем корме. Такой, знаете, корм. В общем, для собак. Не нужен ли вам, — спросил он, куя железо, — прекрасный собачий корм?

Блондинка-за-рулем немного подумала.

— Нет, — сказала она. — Я его не ем.

— И я, — поддержала левая задняя блондинка. — Доктор запретил.

— А Эйзенхауэр, — сказала боковая передняя, целуя собачку в нос, — ест только курицу.

— Когда я говорю «корм», — уточнил лорд Эмсворт, — я имею в виду спортивную энциклопедию.

Блондинки переглянулись.

— Может быть, — предположила главная из них, — вам стоит заняться другим делом?

— Стоит, стоит, — поддержала ее боковая.

— Конечно, — согласились задние.

— Вам не сделать карьеру, — объяснила первая. — Все-таки корм — одно, энциклопедия — другое. Сразу не поймешь, но вы пойдите, подумайте и увидите сами.

— Вас просто осенит, — откликнулась одна из задних.

— Р-раз — и все! — обобщила главная блондинка. — Просто не поверите! Ну, пока! Приятно было познакомиться…

Автомобиль двинулся к дому, а лорд Эмсворт, стараясь не слышать смеха, побрел обратно. Дух его был сломлен. Ему оставалось тихо сидеть дома.

И тут он остановился. Гостья! Эта милая миссис Эд, у которой зимой будет обморок… нет, ребенок! От его успеха зависит все. Разве можно ее обмануть?

Очевидный ответ «Можно» был побежден на корню рыцарством, унаследованным от череды предков, непрестанно выручавших из беды прекрасных дам. В те давние дни не успевал дракон или двуглавый великан напасть на даму, как раздавался крик: «Где Эмсворт?», и тогдашний обладатель титула, наскоро натянув кольчугу, выскакивал из-за круглого стола. Неужели теперь, в нашем веке, потомка их испугают какие-то блондинки?

Залившись краской, лорд Эмсворт повернулся и снова пошел к воротам.

В гостиной красивого дома было прохладно — у самого окна раскинулось дерево, но там начиналось одно из тех жарких пиршеств, которые бывают в наших вавилонах, когда к лесной акуле приедет достаточно блондинок. Коктейли ходили по кругу, а главная блондинка с большим блеском изображала старичка, который не может отличить собачий корм от энциклопедии. Портрет был в духе импрессионистов, не слишком лестный.

Она как раз начала все снова, на «бис», когда из-за окна раздался громкий лай.

— Кто-то дразнит Эйзенхауэра, — сказала вторая блондинка.

— Кошку увидел, — предположил хозяин. — Да, а какой этот старик?

— Высокий, — сказала одна блондинка.

— Худой, — сказала другая.

— Старый, — сказала третья.

Четвертая прибавила, что он — в пенсне.

Хозяин был печален. Он вспомнил, что последние дни именно такой человек рыскал у ограды. Что там, он видел его сегодня утром. Стоит, смотрит…

У акул, развлекающих блондинок, когда уехала жена, тоже есть скелет на пиру, ложка дегтя в бочке меда. Можно ли поручиться, что жена, хотя бы и робея, и стыдясь, не пригласит частного сыщика? Именно эта мысль свистела, словно ветер, в уме несчастной Акулы, которую, кстати сказать, звали не Григзом и не Фолансби, а Джорджем Спенлоу.

Тем временем одна из блондинок воскликнула:

— Смотрите-ка!

И пояснила:

— Эйзенхауэр загнал его на дерево.

Джордж Спенлоу посмотрел и убедился, что она права. Человек, о котором он думал, сидел среди ветвей, нежно дрожа и поправляя пенсне. Глаза их встретились.

Много чего написано о языке взглядов, но только влюбленные знают его как следует. Джордж Спенлоу не понял вести лорда Эмсворта.

Лорд говорил, что он просит прощения; поступки его могут показаться странными, но дверь ему не открыли, и он пошел на голоса, обогнул дом, исключительно и только для того, чтобы предложить спортивную энциклопедию в роскошном переплете. Однако прямо под ногами что-то загрохотало. Посмотрев вниз, он увидел небольшую, но очень злую собачку и, естественно, залез на дерево. Сказав все это глазами, лорд кротко улыбнулся.

Улыбка его пронзила Джорджа Спенлоу. Он понял, что соглядатай над ним еще и глумится.

— Сидите здесь, — хрипло сказал он блондинкам. — Я с ним поговорю.

После чего вылез в окно, взял собачку, вручил ее дамам и неуверенным голосом обратился к пришельцу:

— Эй, вы!..

Лесные акулы умны. Он знал, что делать.

Держа лорда Эмсворта под руку, Джордж Спенлоу ходил с ним по газону. Сам он был круглым, розовым, и рыцарственный граф вспоминал любимую свинью Императрицу.

— Вот что, — сказал Акула, — мы с вами поладим.

Чтобы его не обидеть, лорд Эмсворт опять улыбнулся.

— Да, да, знаю, — закивал Акула. — А все-таки… Что ж, скажу прямо. Жена выдумывает всякое…

Это лорд Эмсворт понял.

— Моя покойная жена тоже много выдумывала, — поведал он.

— Все женщины такие, — объяснил Акула. — Видимо, строение черепа. Воображают, подозревают…

И это лорд Эмсворт понял, а потому сказал, что сестра его, Констанс, вечно что-то подозревает.

— Вот-вот! — обрадовался хозяин. — Сестры, знаете, жены… Им только дай волю! Значит, так: вы ей говорите, что у меня были университетские друзья… Постойте! Минуточку!

Он заметил, что гость качает головой. Лорда Эмсворта укусил в ухо комар, но движения, связанные с этим, ненамного понятней, чем язык взглядов.

— Минуточку! — сказал Акула. — Дослушайте до конца. Вы человек умный, современный… э-хм… широкий. Сколько?

— Простите?

— Ну, сколько?

— Э-э?

— Сколько, я вас спрашиваю?

— Энциклопедий?

— Да, да, да, да! — возликовал Джордж Спенлоу. — Я вас не сразу понял. Так сколько штук? Пятьдесят?

Комар вернулся. На этот раз лорд Эмсворт тряс головой сильнее.

— Конечно, конечно, — заторопился хозяин. — Я хотел сказать, «сотню». Круглое такое число…

— Круглое, — согласился граф. — А может, лучше оптом?

— Лучше, — отозвался Акула.

— Вы можете дарить их друзьям.

— Ну, конечно! На день рождения.

— Или на Рождество.

— Вот-вот. Вечно думаешь, что бы такое подарить…

— Не говорите!

— Скажем так, пять тысяч?

— Прекрасно! — обрадовался граф.

— Значит, — напомнил хозяин, — друзья по университету.

Прохожий, увидевший лорда Эмсворта на обратном пути, подумал бы: «Вот счастливый старик!», и угадал бы. Ощупывая тугую пачечку в кармане брюк, граф не верещал от радости, но был к этому близок.

Гостья спала на диване. Стараясь ей не помешать, он взял ее сумку и положил туда пять тысяч долларов. Потом вышел на цыпочках и направился к местному клубу, чтобы поскорее увидеть Фредди.

«Фредерик! — собирался сказать он. — Вот ты продаешь этот корм. Корм всякий продаст, а ты продай роскошную энциклопедию. Я продал все, оптом, в первом же доме. Так что не говори мне про свой корм. Вообще не говори, надоело. А главное — не пой!»

Может, лучше вот как — Фредди запоет, а он все это и скажет?

Notes

1

…поднимет свою мерзкую голову — слова из детективного романа «Цветы для судьи» (1936) Марджори Аллингэм (1904–1966).

2

Мятный ликер (франц.).

3

Малдун — санаторий в штате Нью-Йорк, в селенье Уайт-Плейнз, основанный Уильямом Малдуном.

4

…дала небытию и дом, и имя — см. «Сон в летнюю ночь» V, 1.

5

…после тощих лет… — то есть лет голода (см. Быт., 41).

6

Земля, текущая молоком и медом — так во многих местах Библии говорится о земле, которую Бог обещал своим избранникам (Земля обетованная).

7

Ломшир — вымышленное графство в Южной Англии, место действия романов разных авторов.

8

Шхуна «Геспер» — слова из хрестоматийного стихотворения Генри Уодсворта Лонгфелло (1807–1882) «Крушение “Геспера”».

9

Глухой аспид — Пс. 57: 5.

10

Такой же всадник слабый… — см. «Генрих IV», пер. Е. Бируковой.

11

Мэй Уэст (традиционно — Вест, 1892–1980) — знаменитая американская киноактриса, блондинка типа «вырвиглаз».

12

Королева фей в «Иоланте» — «Иоланта, или Пэр и пери» (1882) — комическая опера Гилберта и Салливана. Сэр Уильям Швенк Гилберт (1836–1917) написал слова; сэр Артур Сеймур Салливан (1842–1900) — музыку.

13

Макс и Мориц — герои одноименной книжки в картинках Вильгельма Буша (1832–1908), создавшего жанр, который позже назвали комиксом.

14

О, женщина, ангел-хранитель! — слова из поэмы Вальтера Скотта «Мармион». Восходят к «Гамлету», V, 1 (в подлиннике там сказано «ангел-служитель»).

15

Обеденном зале (франц.).

16

Полцарства за свинью — см. «Ричард III», V, 4. В русский язык вошел старый перевод строки «Полцарства за коня»; на самом деле — «царство». В другом переводе — «корону за коня», в 8-томнике (пер. А. Радловой) — «венец мой за коня».

17

Табби — собственно говоря, «Табби» — это «бочонок». Мы везде переводим прозвища, но здесь рука не поднялась, очень уж красивое слово.

18

Эмили Пост (1892–1960) — американская писательница, автор книги «Этикет» (1922).

19

Львиный ров — см. Книгу Даниила, гл. 6.

20

Огненная печь — см. там же, гл. 3.

21

Марианна — вошедшие в поговорку слова «как Марианна на ферме, окруженной рвом» обычно связывают с поэмой А. Теннисона (1809–1892), но восходят они к IV действию шекспировской «Меры за меру».

22

Когда в соборе я ждала — песенка Фреда Ли (ум. 1924).

23

Пусть мертвые хоронят своих мертвецов — см. Мтф. 8:22 и соответствующие места из других Евангелий.

24

Светская дама (франц.).

25

Соломон и царица Савская — см. 3-ю Книгу Царств, гл. 10.

26

…послала в море — слова из «Доктора Фауста» Кристофера Марлоу (1564–1593). Речь идет об Елене Прекрасной.

27

…день — не самый лучший в году, а мир — не самый лучший из миров. — Вудхаус перефразирует (поставив в отрицательную форму) фразы из «Королевы мая» А. Теннисона и вольтеровского «Кандида».

28

Эдвард Гиббон (1737–1794) — английский историк.

29

Джон Китс (1795–1821) — английский поэт-романтик.

30

…во времена немого кино — роман написан в 1952 г. («Летняя гроза» — в 1929 г., когда действительно кино было немым).

31

Поллианна — героиня одноименной повести (1912) Элинор Портер (1868–1920), которая видит во всем хорошую сторону.

32

…ад не знает… — слова из пьесы Уильяма Конгрива (1670–1729) «Невеста в трауре», III, 18 (1697).

33

Птифур (от франц. petit four — «маленькая печь») — крохотные пирожные.

34

Томас Харди (1840–1928) — английский романист и поэт.

35

Буйабес — густая рыбная похлебка.

36

Дитя могло бы играть с ней — измененный стих Исх. 11:8.

37

Как на стадо волки — слова из стихотворения Байрона «Сеннахериб», пер. А. К. Толстого.

38

Это могло случиться — слова из поэмы Джона Г. Уитьера (1807–1892) «Мод Маллер».

39

…добрую весть из Ахена в Гент — стихи Роберта Браунинга (1812–1889).

40

…хлеб… в пепел — точнее, «ем пепел, как хлеб». Пс. 101:10.

41

Кто нашел жену… — см. Притчи Сол. 18:22.

42

Харроу — одна из старейших «public schools», привилегированных гимназий. Основана в 1571 году. Итон основан еще раньше, в 1440-м, как и Сент-Полз (1509). Всего самых «престижных» — 9. Итон и Харроу соперничают, как и два старейших университета, в которые поступают многие их ученики.

43

«Ночи Лаймхауза» — сборник рассказов Томаса Беркли, вышедший в 1916 г.

44

«Тетка Чарлея» — комедия Брендона Томаса (1856–1914), модная в конце XIX — начале XX века. Экранизирована по меньшей мере дважды, один раз — в России («Здравствуйте, я ваша тетя!»). Конечно, правильней назвать ее «Тетка Чарли», но старый перевод прижился, видимо — потому, что иначе неясен падеж.

45

Джон Драйден (1631–1700) — не только поэт, но и драматург, и критик.

46

Акра (Акка) — порт на северо-западе Палестины. Крестоносцы брали его в 1104-м и 1191 гг. Дамиетта (древн. Тамиатис) — город в Египте. Его они брали в 1219-м и 1249 гг.

47

Меч Гидеона — см. Книгу Судей, гл. 6–8.

48

Железная Маска — таинственный узник времен Людовика XIV.

49

«Мария-Целеста» — корабль, с которого таинственно исчезла команда.

50

Генрих II (1139–1189) — король Англии с 1154 г., родоначальник династии Плантагенетов (от planta genista — дрок, который рыцари этого рода прикрепляли к шлему). Поставил епископом Кентерберийским своего друга, Томаса Бекета (1118–1170), но тот стал защищать права Церкви и был убит, хотя король такого приказа не отдавал. Тем не менее через несколько лет он каялся в соборе, на том месте, где умер св. Фома, и велел, чтобы его там высекли.

51

«Excelsior» — «Выше» (лат.) — стихи Генри У. Лонгфелло (1807–1882). Вудхауз часто вспоминает их; видимо, они, как и «Крушение Геспера», очень надоели ему в детстве.

52

Камю, Альбер (1913–1960) — стал знаменит в послевоенные годы. Вудхаус, как мы видим, беспечно обращается с временем — действие каждого романа происходит тогда, когда роман написан (этот — в 1962-м). Передвигаются и годы, о которых герои вспоминают; скажем, молодость Галахада придется не на конец прошлого века, а на 20-е, а то и 30-е гг. Удивительно, что все сходится, это ничему не мешает.

53

…веселит сердце человека… — Пс. 103:15 (там — вино).

54

Пиквик, котлеты, соус — см. «Записки Пиквикского клуба», гл. XXXIV.

55

Сольное па (франц.).

56

Свершившийся факт (фр.).

57

Времена меняются, и мы меняемся с ними (лат.).

Content

Пелам Гренвилл Вудхаус
Перелетные свиньи. Рад служить. Беззаконие в Бландинге. Полная луна. Как стать хорошим дельцом

Перелетные свиньи

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Рад служить

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Беззаконие в Бландинге

Полная луна

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Как стать хорошим дельцом

Notes