Маккензи Ли

Руководство джентльмена по пороку и добродетели

THE GENTLEMAN’S GUIDE TO VICE AND VIRTUE by Mackenzi Lee

Copyright © 2017 by Mackenzie Van Engelenhoven

Cover design © by HarperCollins, 2017

Cover photo © by Caren Limpens, originally commissioned by Blossom Books.

© Екатерина Морозова, перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. Popcorn Books, 2022

* * *

Посвящается Брианне и Бет

L’amour peut soulever des montagnes[1].

Европу всю исколесил

И грех под солнцем всяк вкусил.

Дворцов был гостем и борделей,

Играл со славою и элем…

‹…›

Отведал яства все и вина,

Пил чинно, пировал обильно.

Александр Поуп, «Дунсиада»

Тот, кто всерьез всматривается здесь во все, что его окружает, и кому глаза даны, чтобы видеть, должен набраться ‹…› солидности, даже если ранее она была вовсе чужда ему[2].

Гёте, «Итальянское путешествие»

Графство Чешир, Англия

1

Утром в день нашего отъезда на континент я просыпаюсь в одной кровати с Перси. Продирая глаза, я мучительно пытаюсь понять: переспали мы с ним или просто спали в одной кровати?

Перси до сих пор при вечернем костюме, хотя не осталось ни одной детали туалета, которая была бы на своем месте или в приличном состоянии. Постельное белье несколько смялось, однако же никаких следов возни. Так что, хотя на мне самом только камзол – какая-то нечистая сила застегнула его не на ту сторону – и один ботинок, думаю, ни один из нас не покушался на честь другого.

Странным образом эта мысль приносит облегчение: впервые переспать с ним я хотел бы трезвым. Если такое однажды все-таки случится. Признаться, я уже теряю надежду.

Лежащий рядом Перси переворачивается на бок и закидывает руку за голову, по пути чудом не стукнув меня по носу. Утыкается лицом мне в сгиб локтя и, не просыпаясь, подгребает к себе львиную долю одеяла. От его волос воняет табачным дымом, изо рта разит. Впрочем, судя по вкусу, засевшему глубоко у меня в горле, – омерзительной смеси разбавленного джина и чьих-то духов, – от меня смердит и того хуже.

На другом конце комнаты с треском раздергивают шторы, в глаза ударяет солнце. Я закрываюсь ладонями. Перси подскакивает, открывает глаза и издает хриплый стон, похожий на воронье карканье. Переворачивается на живот, силясь отвернуться от солнца, врезается в меня, но не останавливается – и вот уже лежит на мне всем телом. Мой мочевой пузырь бурно протестует. Сколько же мы вчера выпили, если до сих пор не оправились? А я-то уже гордился своим талантом чуть не каждый день надираться до потери чувств и назавтра к обеду просыпаться здоровым и полным сил. К позднему, конечно же, обеду.

Тут-то я и понимаю, отчего мне так дурно и почему я все еще пьян: сейчас далеко не вечер – мое обычное время подъема. Еще утро, притом весьма раннее: сегодня мы с Перси отправляемся в гран-тур по Европе.

– Джентльмены, доброе утро, – произносит с другого конца комнаты Синклер. Я вижу только его фигуру на фоне окна: он продолжает пытать нас проклятущим светом. – Господин, – продолжает он, приподняв бровь в мою сторону, – ваша матушка приказала вас разбудить. Экипаж отбудет в течение часа. Мистер Пауэлл с супругой пьют чай в обеденной зале.

Перси, уткнувшийся головой куда-то мне в пупок, услышав про своих дядю с тетей, что-то бурчит. На человеческую речь он, похоже, пока не способен.

– А ваш отец, господин, еще вечером прибыл из Лондона, – сообщает Синклер мне. – Он желал переговорить с вами до вашего отъезда.

Мы с Перси встречаем новость не шевелясь. Одинокий ботинок, из последних сил цеплявшийся за мою ногу, наконец признает свое поражение и падает на пол, гулко стукнув деревянным каблуком по персидскому ковру.

– Желаете привести себя в порядок наедине? – уточняет Синклер.

– Да, – хором отвечаем мы.

Синклер уходит: со щелчком закрывается дверь. Слышно, как на улице шуршат по гравию колеса кареты и понукают лошадей кучера.

У Перси вырывается душераздирающий зевок, и на меня нападает беспричинный смех.

Перси замахивается, но удар уходит в воздух.

– Чего ты?

– Ревешь как медведь.

– А ты разишь как барный пол.

Он головой вперед соскальзывает с кровати, путаясь в простыне, опускается щекой на ковер и застывает: будто пытался встать на голову, но забыл распрямить ноги. Его пятка врезается мне в живот, слишком, на мой вкус, низко, и мой смех сменяется стоном.

– Ну-ну, мой дорогой, угомонись.

Нужда облегчиться становится нестерпимой, и я кое-как поднимаюсь на ноги, держась за штору. От карниза отрываются несколько петель. Боюсь, наклоняться и нашаривать под кроватью ночной горшок не стоит – если не скончаюсь на месте, то, во всяком случае, прежде времени опустошу мочевой пузырь. Так что я распахиваю окна и мочусь на живую изгородь.

Сделав дело, я оборачиваюсь: Перси так и лежит на полу вниз головой, не спустив ног с кровати. Во сне с его волос соскользнула стягивавшая их лента, и теперь они обрамляют лицо лохматой черной тучей. Я хватаю с серванта графин хереса, наливаю бокал и осушаю в два глотка. Во рту у меня минувшей ночью издохло нечто мерзкое, и вкуса я почти не чувствую, но в голове приятно гудит, значит, я как-нибудь переживу прощание с родителями. И несколько дней в одной карете с Фелисити. Боже, дай мне сил.

– Как мы вчера добрались до дома? – спрашивает Перси.

– Где мы были-то? После третьей сдачи пикета все как в тумане.

– Ты ту сдачу вроде выиграл.

– Я не вполне уверен, что вообще еще играл. Признаться, к тому моменту я уже немного выпил.

– Признайся, не так уж и немного.

– Ну я же не совсем напился…

– Монти, ты пытался снять чулки, не разуваясь!

Я набираю из оставленного Синклером таза горсть воды, плещу в лицо, потом закатываю себе несколько пощечин в слабой надежде взбодриться и достойно встретить новый день. За спиной раздается глухой стук: Перси наконец свалился на ковер всем телом.

Я стягиваю через голову камзол и швыряю на пол. Перси, лежа на спине, тычет пальцем мне в живот:

– У тебя там внизу кое-что любопытное.

– Что там? – Я опускаю взгляд: под пупком пятно ярко-алой помады. – Однако!

– И как же, по-твоему, это вышло? – ухмыляется Перси, глядя, как я, плюнув на руку, пытаюсь оттереть пятно.

– Джентльмены не рассказывают о своих похождениях.

– О, тут замешан джентльмен?

– Богом клянусь, Перс, помнил бы – рассказал бы. – Я отхлебываю херес прямо из графина и, едва не промахнувшись, громче, чем рассчитывал, ставлю его обратно на буфет. – Знал бы ты, как тяжела моя доля…

– Какова же твоя доля?

– Я совершенно неотразим. Ни одна живая душа не устоит предо мною.

Перси смеется не размыкая губ.

– Бедный Монти, какая напасть!

– Куда-куда упасть?

– Да не упасть! Все немедля страстно в тебя влюбляются.

– Что уж тут поделать, я бы и сам перед собой не устоял, – отвечаю я, улыбаясь ему улыбкой обаятельного пройдохи. Из ямочек на моих щеках можно пить чай.

– Красавчик, да еще и скромный. – Перси театрально потягивается: выгибает спину, вжимая голову в ковер и воздевая вверх сплетенные пальцы. Он редко собой любуется, но по утрам становится настоящей оперной дивой. – Готов к великому дню?

– Пожалуй?.. Я почти не интересовался, что нас ждет, всем занимался отец. Он бы не отослал нас, не продумав всего до мелочей.

– Фелисити перестала визжать про свой пансион?

– Не представляю, что у нее на уме. Почему она вообще едет с нами?

– Только до Марселя.

– Да, но перед этим два проклятых месяца в Париже!..

– Уж как-нибудь переживешь еще одно лето с сестрой.

Наверху принимается реветь младенец – шум прекрасно проникает через потолок. На плач бросается кормилица: ее туфли стучат по полу, как конские копыта по булыжнику.

Мы с Перси, не сговариваясь, возводим глаза к потолку.

– Вот и Гоблин проснулся, – беспечно замечаю я. Слегка приглушенные вопли ввинчиваются в мозг, подкармливая пульсирующую головную боль.

– Сколько в твоем голосе обожания!

Моему брату лишь три месяца, и за все это время я его почти не видел. Успеваю только дивиться: какой он странный, красный и сморщенный, точно помидор, на все лето забытый на солнце. Поразительно, как такое крохотное создание ухитрилось взять и разрушить всю мою жизнь.

Я слизываю с пальца каплю хереса:

– Знаешь, я его боюсь.

– Чего там бояться, он же вот такусенький! – Перси показывает руками, какой Гоблин маленький.

– Он вдруг вылез из ниоткуда…

– Ну не совсем из ниоткуда…

– …без конца плачет, не дает нам спать и вообще занимает место!

– Вот наглец!

– Не слышу в твоем голосе сочувствия.

– А чего тебе сочувствовать?

В ответ я кидаю в него подушкой. Он еще не настолько проснулся, чтобы вовремя поднять руку, и снаряд летит прямо ему в лицо. Я смеюсь над его вялой попыткой все-таки кинуть подушку в ответ, потом падаю животом на кровать и свешиваю с нее голову. Мое лицо оказывается прямо над лицом Перси.

Он вскидывает брови:

– Ну и сосредоточенный у тебя вид! Думаешь, как бы продать Гоблина труппе бродячих актеров, чтобы растили из него циркача? С Фелисити не вышло, но, может, хоть со второй попытки удастся.

На самом деле я думаю о том, как же обожаю именно такого Перси – всклокоченного, слегка сонного, похмельного. Думаю, что, если эта поездка на континент – наши с ним последние светлые деньки, надо постараться, чтобы каждое утро в ней начиналось именно так. Думаю, что весь год буду жить словно последний: надираться при любой возможности, любезничать с красавицами иностранных кровей – и просыпаться рядом с Перси, наслаждаясь тем, как сильно бьется рядом с ним мое сердце.

Протянув руку, я касаюсь безымянным пальцем его губ. Хочется еще подмигнуть. Это, пожалуй, немного слишком, но я всегда считал, что тонкие намеки – пустая трата времени. Судьба помогает любвеобильным.

И если Перси до сих пор не догадывается о моих чувствах, не моя вина, что он такой непонятливый.

– Я думаю о том, что сегодня мы уезжаем в гран-тур, – говорю я вслух, – и я не собираюсь терять зря ни минуты.

2

Когда мы спускаемся, в столовой уже сервирован завтрак и почти вся прислуга успела скрыться. Застекленные двери широко распахнуты, на веранду несмело забираются первые лучи утреннего солнца, кружевные занавеси вздуваются парусами, поймав порыв ветра. Завитки на золотых рамах сверкают теплыми искрами, будто капли росы.

Матушка, судя по всему, поднялась не один час назад. На ней голубой халат, великолепные черные волосы собраны в аккуратный шиньон. Я запускаю пальцы в собственную шевелюру, силясь придать ей обычный отточенно-небрежный вид, как бы говорящий: «Я только что встал с кровати» – и все же эффектный. Напротив матушки молча, с постными лицами сидят дядюшка и тетушка Перси. На столе достаточно еды, чтобы накормить целый полк, однако матушка ковыряет ложечкой одно-единственное вареное яйцо на подставке делфтского фарфора (с самого рождения Гоблина она доблестно сражается за былую изящность стана), а опекуны Перси и вовсе ограничились одним кофе. Мы с Перси тоже вряд ли много съедим: мой желудок еще не вполне оправился, а Перси очень уж переборчив в еде. Вот уже год он не ест мяса, будто у него затяжной Великий пост. Говорит, это полезно для здоровья, однако болеет он по-прежнему куда чаще меня. Во мне нет к нему жалости. Ведь я весь год повторял: или он придумает объяснение получше, или его вегетарианство – бред сивой кобылы.

При нашем появлении тетушка Перси делает движение нам навстречу, и он берет ее за руку. У них одинаково тонкие черты лица: аристократические носы, точеная кость, совсем как у отца Перси на портретах. Однако Перси природа наградила шапкой жестких черных кудрей. Их толком не убрать под парик, не заплести в косицу – словом, никакой надежды придать им мало-мальски модный облик. Перси всю жизнь прожил с дядюшкой и тетушкой: когда-то его отец привез из имения в Барбадосе младенца-сына цвета сандалового дерева и французскую скрипку – и в несколько дней сгорел от тропической лихорадки. Перси повезло: его взяли к себе дядя с тетей. Повезло и мне: подумать только, мы могли никогда не встретиться. Лучше умереть!

Матушка поднимает на нас взгляд, разглаживая пальцами морщинки вокруг глаз, будто складки скатерти:

– Вот и пробудились наши джентльмены.

– Доброе утро, матушка.

Перси, перед тем как сесть, слегка ей кланяется, будто он гость в этом доме. Смешной жест: этого юношу я знаю лучше, чем родных брата и сестру. Гораздо, гораздо лучше. Эта самая сестра, кстати, на нас даже глаз не подняла. Она прислонила к хрустальной вазочке для варенья какой-то очередной сентиментальный роман и читает, прижимая страницы сервировочной вилкой.

– Гляди, Фелисити, так и мозг вытечет, – замечаю я, падая в соседнее кресло.

– От джина вытечет быстрее, – бросает она, продолжая читать.

Отца, слава богу, в зале нет.

– Фелисити, – шипит матушка с другого конца стола, – сидеть за столом в очках неприлично!

– Они нужны мне для чтения, – отвечает Фелисити, не отрываясь от своей чепухи.

– Не время читать. У нас гости!

Фелисити, лизнув палец, переворачивает страницу. Матушка опускает недовольный взгляд на приборы. Я беру с серебряного подноса ломоть тоста и готовлюсь наблюдать их перепалку. Когда вместо меня отчитывают Фелисити – всегда радость.

Матушка кидает взгляд на сидящего напротив Перси – тетушка как раз пытается оттереть от его расшитой манжеты отчетливую сигаретную подпалину – и шепотом обращается ко мне:

– Утром одна из моих горничных обнаружила в клавесине ваши брюки. Если не ошибаюсь, те самые, в которых вы отбыли вчера вечером.

– Как… странно, – отвечаю я.

Мне думалось, я остался без них задолго до дома. Вдруг вспоминается, как мы с Перси ввалились в салон с первыми лучами рассвета, и я принялся разоблачаться, скидывая одежду под ноги, будто палую листву.

– А ботинка она случаем не находила?

– Вы хотели добавить их к багажу?

– Полагаю, мне и так хватит вещей.

– Стоит хотя бы взглянуть, что будет в поклаже.

– Зачем же? Если что, всегда можно послать за недостачей слуг, а в Париже мы все равно закупимся вещичками.

– Мне все же не по душе посылать вашу роскошную одежду в неизвестно какие апартаменты во Франции. И слуги там непроверенные!

– И апартаменты, и слуг подбирал отец. Если вам неспокойно, с ним и беседуйте.

– Мне неспокойно оттого, что вы с Перси целый год будете колесить по Европе совсем одни.

– Ну, в день отъезда об этом уже поздновато тревожиться.

Матушка, поджав губы, возвращается к своему яйцу.

Вдруг, как не вовремя помянутый черт, в дверном проеме возникает отец. Сердце заходится как сумасшедшее, и я ныряю лицом в свой тост, как будто могу закрыться им от ищущего взгляда отца. Его золотистые волосы аккуратно убраны в косицу. Мои могли бы лежать так же, если бы их львиную долю времени не ерошили в порыве страсти чужие руки.

Отец явно пришел по мою душу, что не мешает ему сперва почтить вниманием матушку, быстро чмокнув ее в макушку, а потом наброситься на сестрицу:

– Фелисити, снимай свои проклятые стекляшки.

– Они нужны мне для чтения, – отвечает она, не отрываясь от книги.

– Обеденный стол не место для чтения.

– Отец…

– Живо снимай, а то я их переломаю. Генри, я хотел бы поговорить.

Слышать свое имя из уст отца оказывается так больно, что я не могу подавить гримасу. Нас с ним зовут одинаково, и каждый раз, произнося это проклятое «Генри», он еле заметно стискивает зубы, будто глубоко раскаивается, что назвал меня в свою честь. Я не удивился бы, если бы они и Гоблина назвали Генри, чтобы еще хоть кто-то имел шансы не опозорить это имя.

– Может быть, позавтракаете с нами? – предлагает матушка. Руки отца лежат на ее плечах, и она накрывает его ладонь своей, пытаясь усадить его на пустое кресло по другую сторону от себя. Однако отец высвобождается.

– Мне нужно переговорить с Генри с глазу на глаз.

Он мельком, почти не глядя в их сторону, кивает дядюшке и тетушке Перси: подобающим образом приветствовать пэров ниже себя титулом он не считает нужным.

– Но мальчики сегодня уедут! – возражает матушка.

– Я помню. О чем, по-вашему, я собираюсь говорить с Генри? – Он бросает на меня хмурый взгляд: – И поживее.

Я кидаю на стол салфетку и вслед за ним выхожу из залы. Когда я прохожу мимо Перси, он сочувственно мне улыбается. Россыпь еле заметных веснушек у него под глазами идет рябью. Я успеваю ласково щелкнуть его по затылку.

Мы с отцом заходим в его кабинет. Окна распахнуты, кружевные шторы отбрасывают на пол узорчатые тени, с улицы несется тошнотворный дух загнивающих на лозе цветов. Отец садится за стол и принимается рыться в стопках бумаг. Сперва мне кажется, что он так и уйдет в работу, а я буду сидеть и пялиться на него, как умственно отсталый. Оценив перспективы, я тянусь к буфету за бренди, но отец окликает меня:

– Генри.

И я замираю.

– Да, сэр.

– Ты помнишь мистера Локвуда?

Я поднимаю голову: оказывается, у камина стоит какой-то ученого вида хлыщ. Рыжий, краснощекий, с клочковатой бородкой. Я так усиленно пялился на отца, что сразу его не заметил.

Мистер Локвуд коротко мне кланяется, и с носа у него соскальзывают очки.

– Мой господин, уверен, в нашем предстоящем путешествии мы познакомимся поближе.

Меня снедает искушение опустошить свой желудок прямо на его туфли с пряжками, но я воздерживаюсь. Я с самого начала не хотел путешествовать с сопровождающим: меня ни капли не волнуют всякие высоколобые штучки, которым он должен учить своих подопечных, и я более чем способен сам находить развлечения на свой вкус, особенно вместе с Перси.

Отец оборачивает документы, с которыми возился, кожей и протягивает Локвуду.

– Сопроводительные бумаги. Паспорта, денежные обязательства, медицинские справки, письма моим французским знакомым.

Папка исчезает в полах сюртука сопровождающего, и отец оборачивается ко мне, опершись одним локтем на стол. Я подкладываю ладони себе под бедра.

– Выпрямись, – бросает отец. – И так-то коротышка.

Я с бóльшим усилием, чем требуется, расправляю плечи и смотрю отцу в глаза. Он хмурится, и я едва не горблюсь снова.

– Генри, как ты думаешь, о чем я хочу с тобой поговорить? – спрашивает он.

– Не знаю, сэр.

– Тогда угадай. – Я опускаю взгляд. Добром это не кончится, но я просто не могу иначе. – Смотри в глаза, когда с тобой разговаривают.

Я поднимаю глаза и упираюсь взглядом в точку над отцовской головой, чтобы лишний раз не видеть его лица.

– Вы хотели обсудить, как именно я проведу год в Европе?

Он на секунду возводит глаза к небу: ровно настолько, чтобы я успел почувствовать себя последним простаком. На меня накатывает гнев: зачем задавать глупые вопросы, только чтобы поиздеваться надо мной? Но я молчу. В воздухе, как грозой, пахнет приближающейся нотацией.

– Перед твоим отбытием я хотел убедиться, что ты полностью осознаёшь условия своего путешествия. Я все еще убежден, что мы с твоей матерью не должны были так тебя баловать, особенно после того как тебя исключили из Итона. Однако же я готов вопреки здравому смыслу дать тебе еще год, чтобы ты поумнел. Ты меня понял?

– Да, сэр.

– Мы с мистером Локвудом разработали наилучший возможный план твоего гран-тура.

– План? – повторяю я, переводя взгляд с одного на другого. До сих пор я был уверен, что этот год проведу по своему усмотрению. Сопровождающий пусть заботится обо всякой скукоте: еде, жилье, – но в остальном править бал будем мы с Перси.

Мистер Локвуд весьма звучно прочищает горло, выходит на бьющий из окна свет и тут же отступает обратно, моргая от ударившего в глаза солнца.

– Ваши родители, – произносит он, – выбрали меня вашим сопровождающим и вверили мне заботу о вашем благополучии. Уверяю вас, я подойду к этому вопросу крайне серьезно. Мы с вашим отцом обсудили ваши… склонности, и можете быть уверены: под моим присмотром не будет никаких азартных игр, никаких сигар и табак в строго ограниченном количестве.

Что-то это перестает мне нравиться.

– Будут строжайше запрещены посещения обителей разврата, – продолжает он, – а также любых злачных мест. Никакого буянства. Никаких внебрачных связей с особами женского пола. Никакого распутства. Также я не потерплю праздности и пренебрежения режимом дня.

Кажется, он нарочно решил пробежаться по семи смертным грехам, причем напоследок припас мои самые любимые.

– А еще, – забивает он последний гвоздь в гроб гран-тура, – распитие спиртных напитков будет строго ограничено.

Я уже открываю рот, чтобы громко возмутиться, но сдуваюсь под жестким взглядом отца.

– Я полностью доверяю решениям мистера Локвуда, – добавляет он. – Во время вашего путешествия он будет выражать мою волю.

Да уж, марионетка отца – последнее, что я хотел бы взять с собой в Европу.

– Надеюсь, – продолжает он, – что в нашу следующую встречу ты будешь трезв, уравновешен и… – Он кидает взгляд на Локвуда, будто не зная, как деликатнее выразиться. – …по крайней мере, чуть более сдержан. Я больше не потерплю твоих незрелых попыток привлечь внимание. По возвращении ты начнешь помогать мне управлять имением и ознакомишься с делами пэрства.

Признаться, я предпочел бы, чтобы мне выкололи глаза десертной вилкой и мне же их скормили, но лучше промолчу.

– Мы с вашим отцом обсудили путь следования. – Локвуд выуживает из кармана записную книжку и, прищурившись, читает: – Лето мы проведем в Париже…

– Я хотел бы, чтобы там вы навестили некоторых моих товарищей, – перебивает его отец. – Важно приобрести полезные знакомства. Когда займетесь имением, их нужно будет поддерживать. Кроме того, я попросил дозволить вам сопровождать господина посла, лорда Роберта Уортингтона, с супругой на бал в Версале. И не вздумайте меня опозорить.

– Разве я когда-нибудь вас позорил? – бормочу я.

Мы оба тут же принимаемся перелистывать страницы памяти, заполненные воспоминаниями о том, как я снова и снова оказывался недостоин отца. Страницы всё не кончаются. Вслух мы об этом не заговариваем. При мистере Локвуде это недопустимо.

Локвуд решает махом разбить неловкое молчание, сделав вид, что паузы не было.

– Из Парижа мы отправимся в Марсель, где оставим вашу сестру. Там мисс Монтегю будет посещать школу. Я уже нашел нам апартаменты в Париже и Марселе. Перезимуем в Италии: я предлагаю Венецию, Флоренцию и Рим, ваш отец со мной согласен. Потом, в зависимости от уровня снега в Альпах, отправимся в Женеву или Берлин. На обратном пути мы заберем вашу сестру, и лето вы проведете здесь, в поместье. Мистер Ньютон отправится на обучение в Голландию уже без вас.

В комнате слишком душно, и это начинает действовать мне на нервы. Или, быть может, на нервы мне немножко действует столь кислая прощальная речь. А еще меня по-прежнему пугает то, что после нашего гран-тура Перси уедет в свою проклятую школу проклятых адвокатов в проклятую Голландию, и я впервые в жизни окажусь с ним совершенно разлучен.

Но отец одаряет меня ледяным взглядом, и я опускаю глаза.

– Ясно.

– Прошу прощения?

– Хорошо, сэр.

Отец продолжает сверлить меня взглядом, сложив руки на груди. На секунду повисает молчание. Слышно, как на улице лакей торопит конюха. Ржет лошадь.

– Мистер Локвуд, – произносит отец, – вы позволите мне сказать сыну пару слов с глазу на глаз?

Все мои мышцы тут же сводит судорога предчувствия.

По пути к двери мистер Локвуд, секунду помедлив возле меня, коротко, но с неожиданной силой хлопает меня по плечу. Я вздрагиваю: удара я ждал, но не от него – и отнюдь не такого добродушного.

– Мы прекрасно проведем этот год, господин, – произносит он. – Вы насладитесь поэзией и классической музыкой и увидите все главные сокровища Европы. В путешествии вы созреете духовно и будете полностью подготовлены ко взрослой жизни.

Гос-по-ди все-мо-гу-щий. Воистину, Фортуна повернулась ко мне задом и исторгла мистера Локвуда прямиком из своего кишечника.

Стоит Локвуду закрыть дверь, как рука отца тут же устремляется в мою сторону. Я невольно отшатываюсь. Однако он всего лишь отодвигает бутылку бренди подальше, чтобы я не дотянулся. Боже, какой я стал трус.

– Генри, я даю тебе последний шанс.

В его голосе пробивается нотка былого французского акцента, как всегда, когда он злится. Если он начинает тянуть гласные, это знак беды. Я еле сдерживаюсь, чтобы не закрыться руками.

– После путешествия ты начнешь учиться управлять имением. Под моим присмотром. Потом поедешь со мной в Лондон и ознакомишься с делами лордов. Но если за год ты не повзрослеешь, не возвращайся вообще. Для тебя здесь больше не будет ни крова, ни денег. Ты будешь вычеркнут из завещания.

Угроза лишить меня наследства высунула свою мерзкую голову точно по расписанию. Но сколько бы раз я ни выслушивал все это раньше: веди себя прилично, не напивайся, прекрати по ночам таскать через окно всяких юношей, а то худо будет, – мы оба знаем, что теперь он впервые серьезен. Ведь каких-то несколько месяцев назад у него не было выбора: либо все отходит мне, либо после его смерти наш род пресекается.

Как по заказу, сверху долетает плач Гоблина.

– Генри, потрудись ответить: ты меня понял? – бросает отец, и я усилием воли смотрю ему в лицо.

– Да, сэр, я вас понял.

Он испускает долгий вздох и сжимает губы в ниточку, как будто заказал свой портрет и увидел на холсте нечто непонятное.

– Надеюсь, однажды твой сын будет так же пить у тебя кровь, – желает он. – Иди, карета ждет.

Я вскакиваю на ноги: наконец-то можно сбежать из этого душного кабинета. Но меня тут же настигает его:

– И еще одно.

Я оборачиваюсь через плечо, надеясь закончить разговор на расстоянии, но отец сгибает палец и манит меня к себе, пока я вновь не подхожу. Когда мы стоим так близко, мне все время хочется отпрянуть, как от удара. Отец кидает взгляд на дверь, хотя Локвуд давно уже вышел, и негромко говорит:

– Если до меня дойдет хоть слушок, что ты развлекаешься с юношами, будь то в путешествии или потом, – я от тебя отрекусь. Раз и навсегда. Больше это не обсуждается.

Вот и все наше прощание.

Солнце на улице по-прежнему бьет так, будто желает вызвать на дуэль. Душно, на горизонте собираются лиловые тучи. Кусты вокруг подъезда блестят от росы, их листья тянутся к свету и подрагивают от легкого ветерка. Хрустит щебень под ногами лошадей: те запряжены и нетерпеливо топчутся на месте.

Перси уже у кареты и стоит спиной к лошади, так что я могу украдкой попялиться на его зад. Не то чтобы это был очень уж выдающийся зад, но он принадлежит Перси, а значит, на него всегда приятно посмотреть. Перси дает указания слуге, который заканчивает грузить в карету ту часть нашего багажа, которую не послали в Париж.

– Я сам ее повезу, – говорит он, протягивая руки.

– Сэр, в багаже еще есть место.

– Знаю, но мне спокойнее везти ее самому.

Слуга наконец отдает Перси футляр со скрипкой, единственное, что у того осталось от отца. Перси прижимает к себе футляр с такой страстью, будто боялся потерять его навсегда.

– Твои тетя с дядей уже уехали? – Я подхожу к нему, и он ненадолго перестает гладить свой футляр.

– Да, мы скромно попрощались. Чего хотел твой отец?

– Да как всегда. Просил разбивать сердца поаккуратнее. – Я потираю виски. От головной боли плавятся глаза. – Проклятье, как светло. Скоро мы отбываем?

– Вон стоят твоя матушка с Фелисити, – Перси кивает на крыльцо. Силуэты дам на фоне белого камня кажутся вырезанными из бумаги. – Подойди попрощайся.

– Поцелуешь на удачу? – Я тянусь к нему, Перси, смеясь, заслоняется скрипкой.

– Очень смешно, Монти.

Он не со зла, но как же больно.

Фелисити, как всегда, страшная и кислая, да еще и на солнце вся сморщилась. За ворот ее блузы запрятаны очки: матушка, может быть, и не заметила, но сквозь ткань просвечивает цепочка. В пятнадцать сестрица уже выглядит как старая дева.

– Прошу вас, – говорит матушка. Фелисити пялится на солнце с таким усердием, будто скорее ослепнет, чем станет слушать материнские наставления. – Не подавайте учителям поводов писать о вас домой.

Отправить Фелисити в пансион для девушек решили уже давно, но она до сих пор так морщится при каждом его упоминании, как будто не она каждый день беспрерывно убеждала родителей, что из двух их отпрысков в образовании больше нуждаюсь вовсе не я. Вот же переменчивая натура: столько лет просила себе учителей, а когда ее мечта наконец должна сбыться, уперлась как осел и дуется.

Матушка раскрывает объятия.

– Фелисити, поцелуйте меня на прощание.

– Благодарю, воздержусь, – отвечает Фелисити и, громко топая, уходит к карете.

Матушка шумно выдыхает через нос, но не окликает ее, а обращается ко мне:

– Пишите.

– Разумеется.

– Не пейте лишнего.

– Скажите, где начинается лишнее?

– Генри, – начинает мать, вздыхая точно так же, как после бегства Фелисити. Дескать, «и что мне с тобой делать?». Я изучил этот вздох в совершенстве.

– Ладно, понял, не буду.

– Постарайтесь вести себя прилично. И Фелисити не обижайте.

– Матушка! Я лишь жертва! Это она меня обижает!

– Ей всего пятнадцать.

– Самый злокозненный возраст.

– Генри, побудьте же джентльменом! Хотя бы попытайтесь… – Матушка целует меня в щеку и треплет по руке, будто пса.

Потом уходит к дому, шурша юбками о щебень, а я, прикрыв рукой глаза от солнца, направляюсь в противоположную сторону.

Я запрыгиваю в карету, и лакей закрывает дверцу. Перси уложил футляр со скрипкой к себе на колени и играет застежками. Фелисити забилась в уголок, явно стараясь держаться от нас как можно дальше, и уже уткнулась в свою книгу.

Я сажусь рядом с Перси и достаю трубку.

Фелисити так старательно закатывает глаза, что, наверно, весь свой череп изнутри разглядела.

– Брат, мы еще даже из графства не выехали, прошу, не кури хоть немножко!

– Я тоже рад твоей компании, сестрица, – с этими словами я зажимаю трубку в зубах и ищу в карманах огниво. – Напомни-ка, когда тебя можно будет высадить?

– Не терпится освободить место для всех юношей твоего гарема?

Я корчу зверскую гримасу, и сестра ныряет обратно в свой роман с чуть более обычного надменным выражением лица.

Дверца колымаги открывается, и к Фелисити подсаживается Локвуд, по пути ударившись лбом. Сестра вконец съеживается в своем уголке.

– Ну что ж, джентльмены… и леди. – Он протирает очки полами сюртука, снова водружает их на нос и с улыбкой поворачивается к нам. Он так скалит зубы, что становится похож на смущенную акулу. – Думаю, пора и отправляться.

Свистит лакей, и карета со скрипом колес трогается с места. Перси, потеряв равновесие, хватается за мое колено.

Вот и начался гран-тур.

3

Сложная трагическая история нашей с Перси любви на самом деле совсем не сложная – и трагическая лишь в том смысле, что любовь не наша, а моя. Это даже, как можно было бы ожидать, не злой рок, преследовавший меня с детских лет. Это просто история о том, как двое могут быть близки всю жизнь, а потом один из них совершенно неожиданно для себя просыпается с утра и понимает, что ему вдруг страшно захотелось засунуть язык другому в рот.

Долгая, неспешная дорога в гору – и полет.

Зато просто история о нас с Перси, если забыть про любовь и трагедию, длится с начала времен. Сколько себя помню, Перси всегда был рядом. С тех самых пор, как научились ходить, мы скакали вместе на лошадях, охотились, нежились на солнце, веселились на гулянках, ссорились, мирились и носились наперегонки. Мы вместе познавали мир: у нас одновременно выпал первый зуб, мы в один день впервые сломали себе кость, вместе пошли в школу и пережили первую влюбленность в девушку (только я, в отличие от Перси, всегда страстно заявлял о своих увлечениях во всеуслышание). Вместе впервые напились – мы тогда стояли пасхальную службу и прямо перед началом стащили вина. В итоге мы были трезвы ровно настолько, чтобы решить, что сможем всех обмануть, и настолько пьяны, что, должно быть, шумели как глас Божий.

Даже мой первый поцелуй – увы, не с Перси – в каком-то смысле без него не обошелся. В тот год, когда мне исполнилось тринадцать, на устроенном моим отцом рождественском балу я поцеловал Ричарда Пила. Поцелуй, кстати, был неплох, особенно для первого раза, но после Ричард струсил и наговорил своим родителям, юношам Чешира и вообще всем и каждому, что я содомит и принуждал его. Ничего подобного, и вообще хочу заметить, что я никогда никого не принуждал (также хочу заметить, что во все последующие разы мы с Ричардом Пилом совокуплялись исключительно по его желанию, я лишь удачно попадался ему под руку). Отец тогда заставил меня принести извинения семье Ричарда, а сам произнес речь о том, что, дескать, в этом возрасте мальчики частенько шалят (эту речь ему не раз приходилось повторять в последующие годы, хотя замечание про возраст со временем перестало быть убедительным). Когда гости ушли, он избил меня до черных мушек в глазах.

Потом я много недель ходил весь в синяках и красных пятнах стыда, а все вокруг косо на меня глядели и не скрываясь выражали презрение. Я было поверил, что теперь все друзья отвернулись от меня, а я даже поменять ничего не могу. Но когда юноши в следующий раз выбрались в город сыграть на бильярде, Перси ткнул Ричарда кием в лицо, выбив ему зуб. Он извинился, будто все вышло случайно, однако это была вполне явная месть. Перси заступился за меня, когда остальные брезговали взглянуть мне в лицо.

Словом, Перси очень много для меня значил задолго до того, как я оглушительно в него втрескался. Просто в последнее время я еще теряю дар речи каждый раз, когда мы сталкиваемся коленями за узким столиком где-нибудь в пабе. Притяжение между нами лишь чуть-чуть усилилось, но у меня вдруг осыпались с небес все звезды, сошли с орбит планеты, и я бреду в потемках, не зная дороги, по неведомым землям влюбленности в лучшего друга.

Если бы Великобритания уходила под воду и у меня была лишь лодчонка на два места, я спас бы Перси. А если бы он уже утонул, я бы, думаю, все равно не спас никого другого. И сам бы, может, пошел ко дну. Хотя, наверно, я бы все же выплыл: меня, вероятно, вынесет к берегам Франции, а в нашем с Фелисити детстве моя семья провела там лето, и мне запомнилось множество прекрасных дам. Попадались там и весьма милые юноши, иные – в очень, очень тесных брюках, хотя и не помню, что я в одиннадцать лет считал тесным.

И вот мы плывем через Ла-Манш к Кале, а я ушел в размышления: о нас с Перси, об Англии, что тонет в море где-то позади, и о французских юношах в тесных брюках – прах побери, уже не терпится добраться до Парижа! Пожалуй, я чуточку перебрал. В Дувре я позаимствовал из бара бутылочку джина, и мы с Перси битый час ее распиваем. Осталась пара глотков.

С тех пор как мы погрузились на судно, Фелисити я не видел, да и Локвуда почти что тоже. В Дувре, пока мы пережидали непогоду, он все возился с багажом, с бумагами, с формальностями. А как только мы отчалили, у него появилось новое срочное дело: перегнуться через борт и опорожнить желудок. У нас была не менее важная задача: держаться от него подальше. К счастью, он нам в этом вовсе не мешал.

Небо и вода за бортом одинаково туманно-серы, но сквозь дымку уже подмигивают мне первые точки огоньков порта: неразличимое пока побережье очерчено ниточкой золотых огней. Море неспокойно, мы с Перси стоим бок о бок, опираясь локтями на борт, и из-за качки постоянно толкаемся плечами. Особенно бурная волна чуть не сбивает его с ног, и я, пользуясь случаем, хватаю его за руку и ставлю на ноги. Я уже изрядно поднаторел в искусстве касаться его под благовидным предлогом.

Мы с ним впервые с самого Чешира предоставлены сами себе, и я все это время рассказывал ему, какие суровые запреты наложили отец с Локвудом. Перси слушает, пристроив подбородок на два кулака, сложенные один над другим на перила. Когда я замолкаю, он молча протягивает мне бутылку джина. Я твердо намереваюсь ее осушить, однако она оказывается уже пуста.

– Сукин сын!

Под его смех я бросаю бутылку в серую воду; она несколько мгновений качается на волнах, и ее затягивает под судно.

– За какие грехи нам попался единственный в целом свете провожатый, который вообще не понимает смысла гран-тура?

– А… какой у него смысл?

– Напиваться и развлекаться с женщинами.

– А вместо этого нам, похоже, предстоит довольствоваться разбавленным вином к обеду и ублажать себя самим.

– Тоже ничего постыдного. Если бы Господь не хотел, чтобы мужчины себя ублажали, он бы создал нас с крюками вместо рук. И все же мне не улыбается до самой следующей осени ложиться в постель одному. Да я же взвою! – Я вглядываюсь в лицо Перси, высматривая там то же отчаяние, что снедает меня: я-то думал, мы сходимся во мнении, что у нас будет целый год полной свободы, прежде чем он уедет учиться на адвоката, а я напихаю в карманы булыжников и брошусь в океан. Однако он выглядит отвратительно довольным. – Стой, да ты, кажется, от всего этого культурного бреда в восторге?

– Я не… не в восторге, – и пытается улыбнуться мне извиняющейся улыбкой. Но у него для этого слишком восторженная физиономия.

– Эй, ты что, давай соглашайся со мной! Локвуд – тиран и угнетатель! Не ведись на сладкие обещания поэзии, искусства и… Господь всемогущий, мне что, весь этот год придется слушать музыку?

– Еще как придется. Причем отобранную лично Локвудом. Тебе будет тяжело, но еще тяжелее тебе будет слушать, как я о ней говорю. Иногда я буду обсуждать музыку с Локвудом, и тогда-то ты умрешь со скуки. Тебе придется терпеть из наших уст такие слова, как «тональность», «хроматическая гамма» и «каденция».

– И ты, Брут?

– Смотри-ка, кто тут у нас вспомнил историю! Чему-то тебя в твоем Итоне все-таки научили.

– Я и на латыни могу. Et tu, Brute? Какой я высокообразованный!

Я смотрю Перси прямо в глаза – вернее, запрокидываю голову, пытаясь это осуществить. Перси очень высокий, а меня природа излишним ростом не наделила. Честное слово, когда-то мы были одного роста, но то были давние времена, и теперь он надо мной возвышается. Как и почти все мужчины. Некоторые дамы, кстати, тоже. Даже Фелисити уже почти догнала меня, стыд какой.

Перси поправляет мне сбившийся на ветру ворот, на секунду его пальцы касаются кожи моей шеи.

– А ты чего ждал от этого года? – спрашивает он. – Бесконечных казино и борделей? Знаешь, это может быстро наскучить. Совокупления с незнакомцами в вонючих проулках однажды теряют свою остроту.

– Ну, я как-то думал, что мы будем с тобой…

– Совокупляться в проулках?

– Нет же, дурачок, просто… просто будем вместе. Делать что хотим. – Я пытаюсь одновременно выразить мысль и не выдать себя, и это начинает походить на сложные фигуры танца. – Вместе.

– Мы и будем вместе.

– Да, но… ну… Это же наш последний год. Потом ты уедешь учиться на адвоката, а я буду принимать дела у отца, и мы почти перестанем видеться.

– Да, точно, на адвоката.

Перси снова отворачивается к борту. С воды поднимается бриз и легчайшим движением сдувает несколько прядей из-под черной ленты его косы. Перси уже не первый месяц твердит, что надо подстричься покороче, чтобы парики налезали. Но я под страхом смерти запретил ему, слишком уж мне нравятся его буйные кудри.

Я вжимаюсь лицом ему в плечо, чтобы он не отворачивался и снова обратил на меня внимание, и издаю мученический стон:

– И надо же было проклятущему Локвуду все испортить своим несчастным искусством!

Перси с мягкой улыбкой накручивает на палец мой локон. Сердце снова принимается биться, так что я едва не задыхаюсь. Вообще говоря, я почти всегда понимаю, если кто-то положил на меня глаз, но только не с Перси, потому что мы постоянно друг друга трогаем. Какая несправедливость! И теперь, после стольких лет, я даже не могу попросить его вести себя как-то иначе – придется объяснять почему. Тут не отделаешься небрежным: «Слушай, может, перестанешь меня трогать? Да, ты всю жизнь так делал, но у меня теперь от этого сердце болит». Тем более что на самом деле мне хочется сказать другое: «Слушай, трогай меня, трогай меня почаще, ну и заодно, если тебе не трудно, может, разденешься и пошли уже в постель?» И то и другое одинаково тяжело.

Перси снова берется за прядь моих волос.

– Я, кажется, придумал, как нам пережить этот год. Будем играть в пиратов…

– Звучит здорово.

– Как будто мы штурмуем какую-нибудь цитадель. И нам платят выкуп. Помнишь, в детстве играли?

– Как там тебя звали, когда ты был пиратом?

– Капитан Двузуб Грозный.

– Звучит внушительно.

– Мне было шесть, больше двух зубов во рту не бывало. Кстати, обращайся ко мне «капитан». Капитан Двузуб Грозный.

– Ну извини, капитан.

– Какой ты непочтительный. Запереть бы тебя в трюме!

Пока судно проталкивается носом к Франции, мы болтаем, замолкаем и болтаем снова. Как же удивительно легко дружить с Перси: с ним всегда есть о чем поговорить и все же так уютно молчать!

Да, было легко. Пока я все не испортил. Это ж надо было придумать – терять голову каждый раз, когда он улыбается и чуть наклоняет голову набок!

Мы так и стоим на носу, когда матросы принимаются метаться по палубе, а высоко над нами раздается низкий, унылый, протяжный звон колокола. Пассажиры выходят наверх и теснятся у бортов, будто мухи, слетевшиеся на яркий блеск близящегося берега.

Перси кладет голову мне на макушку, а руки на плечи, и мы всматриваемся в землю за бортом.

– А знаешь… – говорит он.

– Решил проверить мои знания?

– А знаешь, этот год вовсе не будет таким ужасным.

– Не верю.

– Ужасным он точно не будет, – повторяет Перси, упираясь подбородком мне в затылок, – потому что мы вдвоем, и у нас есть целый год в Европе. И никакой Локвуд и даже твой отец этого не испортит. Честное слово.

Он тычется носом мне в висок, пока я не удостаиваю его взглядом, снова улыбается, чуть склонив голову набок, – и, клянусь, я собственное имя позабыл от такой прелести.

– На горизонте Франция, капитан! – докладываю я.

– Готовься сойти на берег, старпом, – отвечает он.

Париж, Франция

4

Мы живем в Париже меньше месяца, а я уже мечтаю умереть хоть какой-нибудь мучительной смертью из тех, что описаны в Библии и вдобавок в изобилии запечатлены на картинах и висят в бесконечных частных коллекциях.

Дни складываются из скуки и неприятностей. Локвуд оказывается еще ужаснее, чем я предполагал.

Для начала он не дает нам поспать допоздна, и я не могу набраться сил всю ночь кутить с Перси, а больше всего на свете я хотел бы заняться именно этим. Бóльшую часть жизни я провел в твердом убеждении, что джентльмену не подобает дважды за день видеть на часах цифру «семь», однако Локвуд почти каждое утро посылает Синклера будить меня куда раньше, чем я того желал бы. Потом меня втискивают в приличествующее случаю облачение и пинками выгоняют в столовую наших французских апартаментов. Там я претерпеваю завтрак в соответствии со всеми правилами этикета и не могу ни прикорнуть на яйцах, ни ткнуть Локвуда вилкой в глаз.

По вечерам Фелисити наслаждается покоем, а нас с Перси все время куда-то таскают: то на торжественные вечера, то на бессмысленные прогулки, чтобы мы впитывали город как губка. Париж та еще дыра, в него зачем-то напихали чертову невозможную уйму людей, и все куда-то спешат. Здесь вдвое больше карет, тележек и паланкинов, чем в Лондоне, а пешеходных улиц я особо не видел. Дома выше, чем в Лондоне, и сложены из грубого осклизлого камня, между ними узкие проулки. Из окон запросто выливают содержимое ночного горшка и прочие сточные воды, канавы переполняются, вокруг них снуют огромные бродячие псы-мастифы.

Локвуда это грязное месиво отвратительным образом очаровывает.

Нас таскают на чтения, концерты и в проклятую оперу (а вот в театры не водят, Локвуд считает, что там рассадник содомитов и прочих фатов; мне бы, наверно, понравилось). Галереи скоро сливаются в одну сплошную череду, даже Лувр, все еще забитый картинами, которые оставила королевская семья, перебираясь в Версаль, увлекает меня лишь ненадолго. Но хуже всего частные коллекционеры: в основном это приятели отца, все они богачи и очень на него похожи. Беседовать с ними мне страшно и неловко: чудится – скажу что-нибудь не то, меня и ударят.

Впрочем, остальная наша компашка от всего этого искусства, достопримечательностей и вообще проклятой культуры, кажется, в восторге. Может, это я слишком глуп, чтобы ее оценить?

Только на третьей неделе поездки мы с Перси наконец куда-то выбираемся. Я уже года два так долго не оставался без вечеринок. Локвуд предложил нам посвятить вечер лекции под названием «Алхимическая гипотеза синтеза панацеи» – звучит как тарабарщина. Но ближе к вечеру Перси сослался на головную боль, а я заявил, что не хочу оставлять его одного, и лекция обходится без нас.

Вместо этого мы сидим дома и любуемся, как закат и дым окрашивают небо в лиловые тона. Мы с Перси выбрали отобедать у него в спальне и после еды валимся в обнимку на кровать, сонные и ленивые. Я поднимаюсь с кровати только затем, чтобы вытребовать у слуг виски: Перси – от боли, мне – для удовольствия. Свет еще не зажигали, в коридоре сумрачно, и я едва не налетаю на Фелисити. Она стоит, вжавшись в стенку, держа в руках туфли, в простой юбке и блузе с капюшоном, похожая на вора, пришедшего за серебром.

Я столько раз за свою жизнь без спросу выходил из дома, что вмиг ее раскусил.

При виде меня сестра замирает, вцепившись в туфли.

– Чего ты ходишь? – шепчет она.

– Это ты чего ходишь? – отвечаю я куда громче нужного, и Фелисити беспокойно машет рукой. В гостиной откашливается Локвуд. – Кажется, кое-кто пытается незаметно сбежать из дома.

– Пожалуйста, никому не говори!

– Тебя ждет юноша? Или умудренный муж? А может, ты по вечерам танцуешь в баре в алом белье?

– Скажешь Локвуду хоть слово – и он узнает, кто на той неделе украл бутылку портвейна!

Теперь мой черед хмуриться, хотя мне это не идет. Фелисити скрещивает руки на груди, я отвечаю тем же, и мы играем в гляделки в темном коридоре. Пат. Шантаж – это всегда неприятно, а когда тебе угрожает твоя собственная младшая сестра – еще хуже.

– Ладно, не выдам тебя, – сдаюсь я.

Фелисити ухмыляется, выгнув брови совершенно гнусным образом.

– Вот и чудно. Теперь будь хорошим мальчиком, отвлеки Локвуда, пока я за дверь не выйду. Например, попроси его рассказать что-нибудь долгое и пафосное про готическую архитектуру.

– Если в своем пансионе за такие штучки возьмешься, тебя быстро выгонят.

– Ну, даже тебя из Итона несколько лет не исключали, а я поумнее буду. Не беспокойся. – Она снова улыбается, и во мне вдруг воскресает дух детства. Дернуть бы ее за косу! – Хорошего вечера. – И сестра скользит к двери в одних чулках, почти не отрывая ног от каменного пола.

Локвуд, без парика, в распахнутом халате поверх сюртука, расположился в кресле у камина. Когда я вхожу, он поднимает взгляд и хмурится, как будто один мой вид внушает ему ужас.

– Господин, чему обязан визитом?

Из коридора долетает тихий щелчок входной двери.

Если уж даже Фелисити сбежала, почему мы с Перси еще здесь?

– Я все обдумал и решил сходить на эту лекцию.

– О. О! – Локвуд выпрямляется. – И мистер Ньютон с вами?

– Да. – Я мысленно извиняюсь перед Перси на случай, если он не соврал про голову. – Думаю, до Монпарнаса мы возьмем извозчика. Не хотим вас утруждать, раз вы уже ко сну переоделись. Ах да, после лекции мы еще, пожалуй, где-нибудь поужинаем, ложитесь спать без нас.

И Локвуд, благослови господь его теплые носки, похоже, настолько убежден в чудесном влиянии гран-тура на неокрепший ум, что без лишних слов соглашается.

Кстати, я в итоге даже почти не соврал: мы действительно берем извозчика до Монпарнаса и действительно ужинаем. Правда, ужином нам служит по пинте пива, которое мы пьем стоя в табачной дымке в углу боксерского ринга. Потом мы отправляемся на концерт и пьем дальше.

Бокс выбрал я, музыку – Перси. У него, оказывается, действительно болела голова, и сильно, так что отправиться куда-то со мной он согласился при одном условии: что хотя бы половину вечера мы проведем не там, где кто-то кого-то избивает и надо орать во всю глотку, чтобы друг друга слышать. Но в филармонии полно народу и почти так же шумно, как на ринге. Стены обиты обветшалым бархатом с золотым шитьем, фреска на потолке во всех подробностях изображает, как херувимы резвятся с обнаженными женщинами в облачках пены. Херувимов, похоже, дорисовали, исключительно чтобы сохранить благопристойность. На столах стоят свечи в стаканах красного стекла и разливают вокруг алый свет. С выигрышей на ставках мы берем билеты в отдельную ложу на верхнем балконе и теперь взираем на толпу внизу поверх табачной дымки. В соседних ложах играют в триктрак и фараон, снизу что-то кричат игроки в пикет и устроители лотереи, но нам с Перси хватает общества друг друга. В зале слишком тесно и очень душно, а в закрытой ложе можно раздеться до рубашек.

До антракта мы успеваем выпить на двоих литра полтора, Перси пьет более обычного и стремительно веселеет. Да и меня охватывают радость и уверенность, а полный живот виски и джина и близость Перси – наконец-то мы только вдвоем! – дарят игривое настроение.

Перси упирается подбородком мне в плечо, а его нога, притопывающая в такт музыке, касается моей.

– Нравится? – спрашивает он.

Я прикусываю мочку его уха – хотел просто прошептать туда ответ, но не рассчитал расстояние и решил рискнуть. Перси удивленно вскрикивает.

– Ни капли, но ты явно в восторге.

Я не отношу себя ни к знатокам, ни к ценителям музыки, но Перси так лучится от радости, что счастье охватывает и меня: как прекрасно жить на свете рядом с Перси! Однако по пятам за счастьем следует напоминание, что дни нашей близости сочтены. Я вдруг понимаю, что год гран-тура – это очень, очень мало.

Секунду я позволяю себе помечтать о том, чтобы вовсе не возвращаться. Можно сбежать в Голландию, поближе к Перси. Или просто сбежать. И остаться ни с чем. Без денег и профессии. Я ничего не умею и не смог бы зарабатывать себе на жизнь, а значит, обречен жить так, как написано мне на роду. Как бы мерзко это ни было, я прикован к отцу стальной цепью и не вправе даже мечтать о чем-то ином.

«А чего бы ты хотел для себя, не будь отца?» – тихо спрашивает внутренний голос.

И мне страшно: я не знаю ответа. Я как будто куда-то уплываю и даже сам не в силах собою править.

Чего хочу я сам?

Музыканты удаляются на перерыв, на сцену выходит какой-то господин и декламирует нечто стихотворное. Его освистывают в несколько глоток. Открываю рот и я, но Перси толкает меня плечом.

– Не надо.

– Пусть получит, что заслужил!

– Не надо, бедняга просто поэт.

– Вот именно, он поэт! – Я задираю ноги на стол, но, промахнувшись, врезаюсь ступней в край столешницы. Звенят пустые стаканы. – Поэзия – самое дурацкое искусство. Я отчасти понимаю, почему многие поэты накладывают на себя руки.

– Сочинять стихи – тяжелый труд.

– Да ладно, это легко! Вот послушай. – Я шлепаю его по затылку: пусть смотрит на меня, а не на сцену. – Сейчас про тебя стих сочиню. «Однажды жил юноша Перси…» – уверенно начинаю я. – «И он…» Черт возьми, должна же быть рифма к «Перси»!

– А говорил, «легко».

– «Шмерси»? Есть же такое слово?

Перси делает глоток виски, отставляет стакан на подлокотник и напевно начинает:

– «Послушайте повесть мою:

Жил-был Генри, лорд Монтегю…»

– Так нечестно! Моя фамилия с чем только не рифмуется! «Пью», «бью», «жую»…

– «Вина пил он много, в постели был богом, – на последней строчке Перси делает театральную паузу, – что, стыдно за… спичку твою?»

Я разражаюсь хохотом. Перси с ухмылкой откидывает голову на спинку кресла. Он прямо-таки лучится самодовольством. Что может быть прекраснее пошлостей, льющихся с языка Перси? Все считают его разумным, почтительным юношей – но я-то знаю, что он способен травить такие байки, от которых покраснеет даже моряк.

– Чудесное стихотворение, Перс.

– Рад стараться.

– Пожалуй, Локвуд его тоже оценит…

Перси вскидывается:

– Даже не думай!

– Тогда хоть запишу для потомков…

– Богом клянусь, больше я с тобой не заговорю!

– Или буду читать перед сном вместо колыбельной…

Перси пинает мое кресло, и я едва не перемещаюсь на пол.

– Дурак!

Вместо смеха у меня вырывается какое-то пьяное хихиканье.

– Сочини еще!

Перси улыбается и подпирает голову упертыми в колени локтями, будто в раздумье.

– «От Монти разит перегаром», – начинает он.

– А вот это мне уже меньше по вкусу.

– «Но в висте задаст он вам жару», – продолжает Перси.

– Ладно, так лучше.

– «Пусть Локвуд поспорит, в глазах его море, все жаждут…»

Перси резко замолкает и мучительно краснеет. Мои губы расползаются в улыбке.

– Ну же!

– Чего?

– Договаривай!

– Что договаривать?

– Последнюю строчку!

– Строчку чего?

– Стиха своего, недоумок!

– Я что, читал стихи? Само, наверно, вырвалось. Так, так… – Он шевелит губами, будто припоминая. – Да, действительно.

Я подаюсь поближе.

– Давай, давай, договаривай.

– Нечего договаривать. Я забыл уже.

– Все ты помнишь! Договаривай. – Перси бормочет что-то себе под нос, не разжимая губ. – Сам прочитаешь последнюю строчку или мне дальше тебя пытать?

– Даже не знаю, что и выбрать…

Я касаюсь ступней его голени. Один его чулок выбился из подвязки и собрался в комок на щиколотке.

– Все жаждут, а дальше? Чего все так жаждут?

– Хорошо, дочитаю. – Бедняжка уже совсем пунцовый. Он недостаточно темнокожий, чтобы не алеть как маков цвет. Он резко вдыхает, морщит нос и как будто изо всех сил борется с улыбкой. – Пусть Локвуд поспорит, в глазах его море, все жаждут лобзать его яро.

По позвоночнику как будто пробегает молния. Перси, вдруг засмущавшись, со смешком опускает голову. Я открываю рот, намереваясь сказать что-нибудь сальное, отшутиться и забыть – богом клянусь, я просто хочу отшутиться. Но тут Перси облизывает губы и, будто против воли, кидает взгляд на мои.

Хочется поддаться искушению. Страшно хочется. Кровь разом отливает от головы. К тому же я выпил как раз достаточно, чтобы та часть моего разума, которая обычно мешает воплощать дурацкие идеи и призывает меня притормозить и подумать, не подавала никаких знаков. И хотя я прекрасно понимаю, насколько ужасную ошибку совершаю, я все же целую Перси в губы.

Вообще-то я собирался просто в шутку его чмокнуть, будто бы только потому, что в стишке было про поцелуй, а не потому, что безумно хотел этого два года. Но я не успеваю отстраниться: Перси кладет руку мне на шею, прижимает меня к себе… Уже не я его целую, а он меня.

С минуту, наверно, я только и могу ошеломленно думать: «Господь всемогущий, я не сплю». Перси меня целует. Это все-таки случилось. Да, мы оба выпили, и выпили немало, но хоть перед глазами не плывет. И, разрази меня гром, как же здорово! Даже лучше, чем я мог мечтать. Память обо всех прошлых моих поцелуях обращается дымкой и улетает прочь.

И вот уже не Перси меня целует, а мы с ним целуемся.

Я никак не могу решить, что лучше: и дальше зарываться пальцами ему в волосы или разделаться уже с его рубашкой. Я лихорадочно и неловко шарю руками и все никак не найду им подходящее место: хочется касаться Перси всюду, желательно одновременно. Потом его язык оказывается у меня во рту, все мое естество переполняется счастьем, и я забываю обо всем. Как будто во мне занимается пожар. Нет, не пожар – небеса в огне, взрывы звезд! Поцелуи Перси – пламя.

Я осторожно прикусываю его нижнюю губу, и Перси с резким, судорожным вздохом выскальзывает из своего кресла мне на колени. Он выдирает полы моей рубашки из-за пояса штанов, и вот уже его руки блуждают под ней, по всему моему телу, и я изо всех сил борюсь с возбуждением, стараясь думать о всевозможных мерзостях, но это попросту невозможно: Перси, оседлав мое колено, целует меня в губы, а его ладони шарят по моей спине.

Я веду языком вдоль линии его скулы, в горячке чуть задевая кожу зубами, одновременно расстегивая пуговицы на его штанах, и вот наконец добираюсь до самой сокровенной. Когда мои пальцы касаются его кожи, Перси запрокидывает голову и тихо судорожно вдыхает. Он сминает пальцами мою рубашку, мне в спину врезаются его ногти. Нам не стоит так забываться: ложа отдельная, но вокруг-то все равно полно народу, и, если нас кто-то застанет в таком виде, несдобровать обоим, но мне плевать. Плевать, кто нас увидит, плевать, что содомитов ждет позорный столб, плевать, что обещал за такое сделать со мной отец. Плевать на все и на всех, кроме Перси.

– Монти, – шепчет он сквозь стон. Я не отвечаю: мои губы слишком заняты его шеей, – но Перси обхватывает ладонями мое лицо и подносит к своему. – Стой, не надо.

Я послушно отрываюсь от него. Кажется, в жизни ничего сложнее не делал… впрочем, стоит заметить, что я вообще жил не слишком-то сложной жизнью.

– Что такое?

Я дышу так тяжело, будто пробежал марафон. Перси смотрит мне прямо в глаза. Одна моя ладонь все еще распростерта у него на груди, его сердце стучит мне в кончики пальцев.

– Для тебя это все шутка?

– Нет, – не подумав, выпаливаю я. И, глядя в его округляющиеся глаза, исправляюсь: – Или да. Не знаю. Какого ты ответа ждал?

– Я ждал… Да ничего. Неважно.

– Тогда зачем ты, дурак, меня остановил? – Сочтя, что можно и вернуться к прерванному занятию, я снова тянусь к нему, но Перси уворачивается. Я так и застываю с рукой в воздухе.

А Перси очень тихо произносит:

– Не трогай.

Не совсем то, что я хотел бы слышать, сидя с рукой у него в штанах.

Еще секунду я не отстраняюсь: вдруг он передумает и мы все-таки продолжим, – хотя по его лицу видно, что я только вру сам себе. Я борюсь с собой, силясь сохранить лицо, ничем не выдать, сколько лет я мечтал вот так вот поцеловать самого шикарного юношу на свете. Мне удается недрогнувшим тоном выдавить «Ладно», хотя от одного этого слова из-под ног как будто выбивают табуретку и на шее затягивается петля.

Перси поднимает глаза.

– «Ладно»? – повторяет он. – И только? Больше ничего не скажешь?

– Ладно, как хочешь. – Я спихиваю его с колен, как спихнул бы, если бы мы просто дурачились, но, видимо, пихаю слишком сильно, и Перси садится на пол. – Ты первый начал со своим дурацким стишком.

– Ну да, разумеется. – В голосе Перси вдруг слышится злость. Он застегивает пуговицы штанов, дергая за них так, что они едва не отрываются. – Это я во всем виноват.

– Перс, я не говорил, что ты виноват. Просто ты первый начал.

– Не говори, что я один этого хотел.

– Ага, так ты, значит, хотел?

– Не притворяйся, что не понял.

– Ничего я не понял. Да мне и плевать. Черт возьми, это же просто поцелуй!

– Ах да, я и забыл, что ты перецеловал все, у чего есть губы. – Перси, чуть качнувшись и морщась, поднимается на ноги.

Я протягиваю руку, хотя мне до него не достать:

– Не ушибся?

– Сам меня толкнул, а теперь волнуешься, не ушибся ли я?

– Я пытаюсь проявить обходительность.

– Ты и обходительность? Это что-то новое.

– Перс, чего ты ко мне цепляешься?

– Поехали домой.

– Ладно, – говорю я, – поехали.

Вечер начинался с салюта и стихов, а заканчивается самой неловкой прогулкой до дома в истории человечества.

5

Следующие несколько дней я доблестно избегаю Перси. Он тоже держится поодаль: то ли не хочет со мной разговаривать, то ли просто дает остыть – впрочем, он подпускает меня все же достаточно близко, чтобы я заметил красноречивую отметину на его шее, которую не в силах скрыть воротник. Прекрасное напоминание о самом постыдном моем поступке.

История моих романтических похождений далеко не безупречна, но холодность Перси разъедает мою душу, как соль рану. В голове снова и снова крутятся воспоминания о том, как он меня оттолкнул, и я изо всех сил пытаюсь отвлечься или утешиться хотя бы тем, как чудесны были те короткие мгновения. Даже стащенная из кухни бутылка виски не помогает забыться. Вновь и вновь я слышу его тихое «Не трогай» – и чувствую, как он меня отталкивает.

«В этом возрасте мальчики частенько шалят», – до сих пор живо помню, как произносил это отец, и каждый раз от воспоминания ноют зубы, будто по ним стукнули кулаком. «Мальчики частенько шалят». Особенно поздно вечером, вдали от дома и избитые до полусмерти.

Следующие несколько дней я провожу в приятном алкогольном дурмане, а быть может, даже на тонкой грани между приятным опьянением и беспробудным пьянством: так или иначе, мне удается напрочь забыть, что отец поручил нам сопровождать посла, лорда Уортингтона, на летний бал в Версале. В день бала Локвуд объявляет об этом за завтраком, и по его тону ясно, что только неисправимый идиот вроде меня мог об этом забыть. При всех недостатках подобного времяпрепровождения на балу я хоть ненадолго отвлекусь от мыслей о Перси. Кстати, Локвуд останется дома, так что, может, удастся даже повеселиться.

Фелисити, похоже, пребывает в сладостном заблуждении о том, что на нее приглашение не распространяется, хотя она вместе со мной и Перси по прибытии в Париж заказывала себе наряд. Она неубедительно пытается изобразить, будто ее мучит некий недуг, и, кажется, поражена, что с Локвудом этот номер не проходит. Наконец она снисходит до того, чтобы пойти переодеться, и, похоже, решает разделаться с этим как можно быстрее. Она надевает то самое платье, подогнанное парижскими портными по фигуре, но все же рассчитанное на немолодую женщину, не заботится как-либо накрасить лицо и оставляет волосы в кривенькой косе, в которой они лежали весь день. Даже чернила с рук не смыла – корябала что-то на полях своего романа. За ней с обреченным видом следует служанка.

Локвуд нарочито глубоко вздыхает, закусив щеки, и окидывает ее взглядом, столь же нарочито громко постукивая ногой по полу. Фелисити отвечает ему спокойным взором, скрестив руки на груди. Если разозлится, сестрица превращается в упрямую бестию, и, вынужден отметить, смотрится это великолепно.

– Сдается мне, – наконец произносит Локвуд, – вы трое плохо осознаете свое положение в обществе.

– Я, признаться, плохо осознаю, – парирует Фелисити, – почему на балу требуется мое присутствие. Я просилась с вами, Монти и Перси и в галереи, и на лекции, но…

– Во-первых, – перебивает ее Локвуд, – все вы непозволительно фамильярничаете. С этого момента попрошу вас называть друг друга как полагается, никаких имен и ваших любимых кличек!

Я едва сдерживаю смех. Не представляю, как бы мне удалось всерьез назвать Перси мистером Ньютоном… да и Фелисити, пожалуй, не справилась бы, она видит Перси так часто, как будто это он ее брат. И ладит она с ним куда лучше, чем со мной. Хотя, признаться, если она станет называть меня «господин», мне будет лестно.

Локвуд успевает заметить краешек моей ухмылки и молниеносно меняет жертву.

– Что до вас… Никогда не видел подобной неблагодарности. Знаете ли вы, что я делал в вашем возрасте? Я отправился служить во флот, жизнью рисковал за короля и свою землю! У меня не было ни денег, ни возможности отправиться в гран-тур! Вам же все преподнесли на блюдечке, а вы пальцем о палец не бьете, чтобы хоть чему-то научиться!

Кажется, я потерял нить рассуждений. Почему упрямится Фелисити, а нотации читают мне?

– А вы… – обращается Локвуд уже к Перси, но того как будто бы и упрекнуть не за что, и дальнейшие нравоучения адресуются уже всем троим: – Вы переполнили чашу моего терпения, и дальнейших выходок подобного рода терпеть я не намерен. Ясно?

– Мы опаздываем, – только и отвечает Фелисити. И правда.

Локвуд тут же принимается суетиться, посылает за швейцаром и подталкивает нас к двери. В спешке наряд Фелисити остается без изменений. Нечестно!

– О твоем платье сегодня весь высший свет судачить будет, – замечаю я, подавая сестре руку на ступеньках кареты. – Скажи, это просто муслин такой или все же мешковина?

– Ты уж, братец, зато за двоих расфуфырился, – отвечает Фелисити, будто не замечая моей ладони. – Все дамы устыдятся.

До ее слов мне казалось, что мой мятно-зеленый камзол весьма элегантен, а теперь хочется оборвать с него все рюшки. Сестрице от отца достался талант заставлять меня чувствовать себя идиотом по поводу и без.

– Тебе очень идет, – успокаивает меня Перси, и мне хочется чем-нибудь в него запустить. Сам он надел индигово-синий камзол с расшитыми цветочным узором парчовыми рукавами и бархатные брюки в тон. Какая несправедливость: мы с ним не разговариваем, а он все равно красавчик.

Мы встречаем лорда-посла с супругой у ворот дворца. Посол – высокий господин в завитом буклями седом парике, за поясом у него меч. Жена его пухлая и невысокая, хотя за счет прически почти равняется с ним в росте. Она напудрена до молочной бледности и слишком нарумянена; на лоб падает крупный выбившийся локон, а под каждым глазом у нее оспины. Высокопоставленная чета, стремясь угнаться за парижской модой, сделалась похожа на пару черствеющих булок в окне пекарни – некогда красивые, аппетита они уже не пробудят.

– Лорд Дисли. – Господин посол одаривает меня крепким рукопожатием, другой рукой придерживая за локоть, будто пытаясь приковать к себе. Осторожно выпутаться из захвата стоит мне немалых усилий. – Рад знакомству, дорогой мой лорд, очень рад. Я весьма… наслышан о вас от вашего отца.

Что ж, вечер начинается весьма и весьма уныло.

Перси посол вместо рукопожатия довольно демонстративно окидывает оценивающим взглядом с ног до головы, а затем обращается к Фелисити:

– О, мисс Монтегю, как же вы похожи на вашу матушку. Весьма миловидная женщина. И вы со временем расцветете, совсем как она.

Фелисити хмурится, будто не понимая, комплимент это или шпилька. Признаться, я тоже не совсем понял, но наморщенный лоб ее определенно не красит.

– Хватит тебе, Роберт, она уже прекрасна, – осаживает лорда супруга, вконец, кажется, смутив Фелисити.

Леди Уортингтон берет мою сестру за руку и заставляет круг прокружиться. Сестра ступает несмело, будто не совсем осознаёт, что ее заставляют делать, и явно не в восторге.

– Какое любопытное платье, – добавляет жена лорда-посла.

Я не могу сдержать хмыканья. Лорд Уортингтон косо на меня смотрит, и, что куда хуже, Перси тоже.

Пока старшая леди воркует, а юная – нехотя позволяет той ворковать, господин посол отзывает меня в сторонку и шепотом спрашивает:

– Ваш… кто он вам? – и кивает в сторону Перси. Тот очень неубедительно изображает, что ничего не слышит.

– Друг, – отвечаю я. – Это мой друг.

– Знает ли ваш отец? Он не сообщал, что с вами будет…

– Перси совершает гран-тур вместе со мной. Весь год.

– Ах да. Конечно же, мистер Ньютон! – обращается он уже к Перси, и скрыть удивление ему не проще, чем спрятать за пазуху боевой топор. – Я знаком с вашим дядюшкой.

– Вот как? – спрашивает Перси.

– Да, мы с ним когда-то приятельствовали. Тогда я, помнится, только приехал торговать из Ливерпуля, а он как раз вошел в Адмиралтейский суд. Но он ни разу не упоминал, что его воспитанник… – Он замолкает, только рисует ладонью круги по воздуху, как будто там сами собой соткутся нужные слова, и наконец меняет тему: – Вы ведь с мая в Париже, верно? Как вам город?

Я не отвечаю, и мне на помощь приходит Перси:

– Он очень… необычный.

– Париж – прекрасный, прекрасный город. Однако же еда здесь, признаться, не для наших желудков. В Лондоне кормят вкуснее.

– Зато в Париже мягче спится, – вклиниваюсь я.

– Идемте внутрь? – поспешно предлагает Перси.

Господин посол с прищуром оглядывает меня, хлопает по плечу и первым поднимается по ступенькам. Я бегом догоняю его, чтобы не идти с Перси.

Версаль – царство золота и безумной роскоши. Сквозь зал для игры в карты мы проходим в зеркальную тронную залу. Куда ни кинь взгляд, всюду либо зеркала, либо позолота, либо ярко сверкающие фрески, будто выложенные драгоценными камнями. Из роскошных подсвечников капает горячий липкий воск. Зала освещена холодным металлическим светом, зеркала бликуют снежинками искр.

Часть собравшихся уже высыпала в сады, в душном воздухе висит легкая золотистая дымка цветочной пыльцы, взлетающей из-под ног. Вдоль садовых дорожек растут искусно и причудливо подстриженные кусты, меж ними алеют розы. За режущим глаза светом из дворца совсем не видно звезд, вместо них на ярких шелковых одеждах гостей пляшут похожие на золотые монетки отражения свечного пламени. Люди снуют по дорожкам или же стоят под открытым куполом в сердце Оранжереи. К ее стеклу, будто ладони, жмутся листья орхидей и кажущиеся размытыми цветки. Дамы пришли в платьях с кринолинами и оттого все как одна поперек себя шире, волосы у всех, и женщин, и мужчин, напудрены, завиты и покрыты лаком – и оттого все прически неподвижны, как у статуй. Из всех джентльменов без париков явились только мы с Перси. Моя шевелюра столь густа и темна и столь неотразима, когда ее треплет ветер, – я не намереваюсь прятать ее под парик, покуда она не растеряет своей красы.

Наше появление остается незамеченным. Тут и без нас достаточно безумия.

Супруга посла уводит от нас Фелисити, а мы с Перси остаемся с ее мужем. Я предпринимаю попытку уйти своей дорогой в надежде раздобыть бокал спиртного и заприметить кого-нибудь симпатичного: сперва строить глазки издалека, а потом я уж изыщу предлог уединиться и оголить чей-нибудь зад… Увы, Уортингтон ни на минуту не выпускает меня из поля зрения: представляет череде вельмож (все одинаковые – парик да пудра), заставляет слушать светскую беседу об английской ссылке поэта Вольтера, о повышении налогов для холостяков и о последствиях разрыва помолвки между юным королем Франции и испанской инфантой для взаимоотношений Габсбургов с Бурбонами.

«Тебе это до конца жизни слушать», – тихо-тихо подсказывает внутренний голос.

Мне никогда не давалось искусство убедительно говорить то, чего я не думаю, или изображать интерес к чему-то скучному, и я представления не имею, о чем со всеми этими людьми говорить. Я привык коротать такие вечеринки в компании Перси и хорошей дозы выпивки, а позже – еще в каком-нибудь не менее приятном обществе, но сегодня Перси со мной не разговаривает, а у господина посла обнаружилась неприятная привычка отгонять от нас всех до единого слуг с подносами вина и шампанского. В конце концов мне удается раздобыть бокал, но, едва я тянусь налить туда добавки, посол накрывает его рукой, даже не отворачиваясь от дамы, с которой беседует. Весь остаток их разговора я попеременно представляю, как запихиваю пустой бокал то ему в глотку, то ему же в зад.

– Я слышал, вы несколько злоупотребляете спиртным, – замечает он, как только собеседница удаляется. – Юноша, излишества не будут вам к лицу.

Мне лично любой пьяный развязный повеса симпатичнее трезвого собранного зануды, но, если я так и скажу, мне точно больше пить не дадут.

Перси держится нас, однако же совсем близко не подходит: в нем, похоже, борются нежелание видеть меня после того поцелуя и страх остаться вовсе уж одному в толпе. У меня перед ним есть хотя бы то преимущество, что многие здесь знакомы с моим отцом, он же никто и ничто, мелкопоместный дворянин без титула, и кожа темнее здесь разве только у слуг. Большинство встречных либо притворяются, что его не заметили, либо не скрываясь пялятся, будто он картина на выставке. Одна дама при виде него и вовсе принимается хлопать в ладоши, будто он милый маленький дрессированный щенок.

– Ах, вы знаете, меня очень заботит ваш вопрос, – повторяет она ему на разные лады, пока ее супруг донимает нас с Уортингтоном.

Наконец Перси все же спрашивает:

– А какой у меня вопрос?

– Отмена работорговли, конечно же! – с удивлением объясняет она. – Наш клуб с самой зимы отказался от сахара, добытого руками рабов!

– Я не совсем причастен к этому вопросу, – отвечает Перси.

– Какой у вас дальнейший маршрут? – спрашивает меж тем ее муж, и я не сразу понимаю, что вопрос обращен ко мне. Меня слишком поглотило желание не то надавать этой женщине оплеух прямо по оспинам, не то стукнуть Перси за тот поцелуй и все, что было после. Может, если хорошенько размахнуться, выйдет одним ударом убить двух зайцев?

– В конце лета в Марсель, Дисли, так вы говорили? – включается в разговор Уортингтон.

– Верно, – отвечаю я. – Потом на восток: Венеция, Флоренция, Рим… Возможно, Женева.

– А вы давно приехали из Африки? – не умолкает женщина, и Перси деликатно, слишком деликатно для этой дурочки, отвечает:

– Мадам, я родился в Англии.

– Пока вы в Париже, было бы здорово вам выступить перед моим клубом, – щебечет она, нависая над ним, как будто вот-вот рухнет сверху.

– Сомневаюсь…

– Венеция? – подхватывает ее муж, снова вовлекая меня в разговор. – Мы там были в начале года. Великолепный город. Непременно посмотрите церковь Святого Варфоломея, фрески там еще лучше, чем в соборе Святого Марка, а за небольшую плату монахи даже проведут вас на колокольню. Только на Карнавал не ходите, сплошные маски и разврат. А, и тонущий остров обязательно посетите!

– Не будет ли это опасно? – хмурится посол.

– У побережья есть остров с часовенкой… название его я забыл, но он вот-вот скроется в водах Лагуны. К концу лета точно затонет.

– Клуб заседает каждый четверг, по вечерам, – продолжает меж тем дама.

– Но что я могу вам рассказать? – возражает Перси.

Дама не сдается:

– Подумать только, у вас удивительная судьба! Вы выросли в богатой семье, вместе с ее родными детьми…

Я кожей чувствую исходящие от Перси волны стыда – будто у камина встал. Супруг настырной дамы постукивает по запястью глиняной трубкой в такт музыке. Мне так хочется выпить, что в голове мутится.

– Незабываемое зрелище, – произносит он, – островок весь покосился и наполовину исчез в водах. – Трубка попадает по кольцу, от гулкого звона сводит зубы. – Мы туда подплывали, но на сам остров высаживаться запрещено.

– Ах, какое же это, должно быть, увлекательное зрелище, – перебиваю я громче, чем собирался, но отступать уже поздно.

– Прошу прощения?

– Очень интересно, – продолжаю я, – сидеть в лодке и смотреть, как какой-то остров медленно-медленно тонет. Раз уж мы все равно уехали за тысячу миль от дома, стоит, наверно, заодно уж полюбоваться и как чай закипает.

Джентльмен настолько ошеломлен моей наглостью, что берет и отступает на шаг назад. Уж больно драматично.

– Господин, я всего лишь предложил. Вдруг вам было бы любопытно…

– Уверяю вас, не было бы, – с каменным лицом отвечаю я.

– В таком случае прошу прощения, что занял ваше время. Позвольте откланяться.

Он берет супругу под руку и уводит. Она вполголоса жалуется ему: «Негры так нелюдимы!» Весьма подходящее завершение разговора, во время которого все только и делали, что долго и мучительно отравляли друг другу существование.

Посол, судя по выражению его лица, намеревается прочитать мне нотацию, но вовремя сцепляется париками с проходящей женщиной, и оба едва не остаются с непокрытой головой. Я кошусь в сторону Перси: мы, конечно, несколько в разладе, но вдруг он все же решит поблагодарить меня за чудесное спасение от этой коровы, а после мы пошепчемся о том, какой ужасный нынче вечер. Однако он выглядит недовольным мной и демонстрирует это почти так же усердно, как господин посол.

– Да какая муха тебя укусила? – спрашиваю я.

Перси резко, со свистом выдыхает через нос:

– Если кому-то не нагрубил, и жизнь не мила, да?

– Не слушать же его дурацкие советы!

– Ты ведешь себя просто мерзко.

– Перс, побойся бога! Ты совсем не щадишь мои чувства!

– Хоть иногда думай, что говоришь! Умоляю тебя! Даже если тебе совсем-совсем неинтересны все эти разговоры, здесь собрались очень важные люди. С ними полезно быть в добрых отношениях. Да кто бы это ни был, будь чуть-чуть терпимее!

Чем угодно клянусь, в эту минуту я готов отрезать себе обе ноги, лишь бы немедленно получить бокал шампанского. Я верчу головой: где бродят все слуги? – и отвечаю:

– Мне совершенно плевать, кто тут собрался.

Перси хватает меня за рукав и разворачивает лицом к себе. При этом он случайно задевает тыльной стороной ладони мои пальцы, и мы шарахаемся в стороны, как вспугнутые жеребцы. Проклятый поцелуй всю мою жизнь разрушит.

– И совершенно зря.

– Тебе-то какое дело? – вскипаю я, вырывая руку из захвата. Галстук Перси перекосился, и на шее видна цепочка моих укусов. Дьявольски невыносимое зрелище!

– Не всем нам доступна роскошь плевать на чужое мнение.

Я морщусь.

– Отстань уже. Иди еще с кем поговори.

– И с кем же мне здесь поговорить?

– Ну хочешь, иди напитки разноси! – выпаливаю я, тут же об этом жалею и, пока он не успел ничего ответить, хватаю его за руку: – Прости, я не хотел…

Перси стряхивает мои пальцы.

– Вот уж спасибо, Монти.

– Я не хотел…

– Ты сказал то, что хотел, – и уходит прочь.

Все праведное негодование, которое я лелеял с того злополучного поцелуя, вытекает из меня, как масло в жаркий день.

Рядом вдруг снова оказывается Уортингтон, задумчиво чешущий голову под париком. Под его пальцами поднимается облачко крахмальной пудры.

– А где мистер Ньютон?

– Не знаю, – отвечаю я, борясь с искушением еще разок опрокинуть бокал себе в рот: вдруг на дне осталась капелька шампанского?

– Пойдемте, представлю вас герцогу Бурбону, – решает он, на удивление крепкой хваткой вцепившись в мой локоть, и тащит меня навстречу шагающему к нам мужчине. Тот довольно плотный и глядит хмуро. На нем ало-золотой камзол, голову рогатым вихрем окутывает светлый кудрявый парик. – Призываю вас, постарайтесь быть учтивым. Перед вами бывший премьер-министр юного короля. Совсем недавно ему по неизвестной причине дали отставку. Не поднимайте при нем эту тему.

– Да плевать мне, – отвечаю я. В голове будто далеким эхом стука цимбал звучат мольбы Перси проявить немного терпимости. Почувствовав укол стыда, я решаю для разнообразия попробовать себя в роли обходительного и светского юноши. Вдруг что-то да выйдет?

– Добрый вечер, господин. – Уортингтон ловко заступает дорогу герцогу, который собирался спокойно пройти мимо, и отвешивает ему короткий поклон.

– Bonsoir[3], посол, – отвечает герцог, едва удостоив его взглядом. – Вижу, вы в добром здравии.

– Рад вас видеть. Прекрасный вечер, не правда ли? Впрочем, иного я и не ждал. Очень, очень рад, что вы тоже здесь. Однако чего это я? Без вас здешние вечера не обходятся… – Бурбон явно был бы рад любому предлогу этого не слушать, а посол лепечет что угодно, лишь бы его удержать. – Почтит ли нас своим присутствием Его Величество?

– Его Величеству по-прежнему нездоровится, – отвечает герцог.

– Какая жалость. Мы, конечно же, молимся за его здоровье. Позвольте представить вам лорда Генри Монтегю, виконта Дисли. Он недавно прибыл из Англии.

«Будь терпимее», – раздается в моей голове голос Перси. Я выжимаю из себя самую искреннюю улыбку, на какую только способен, – в ход идут даже ямочки на щеках – и отвешиваю герцогу короткий поклон, как и посол. Кажется, я кого-то играю, копирую чужие движения, мимику, интонации.

– Рад знакомству.

– Взаимно, – отвечает герцог без малейшего намека на радость и смотрит на меня тяжелым взглядом, будто хочет пригвоздить к месту. – Вы же старший сынок Генри Монтегю?

Такое начало разговора никогда не доводило до добра, но я не расстаюсь с дружелюбной улыбкой:

– Да.

– Генри совершает гран-тур, – вставляет посол, как будто герцог может заинтересоваться и начать задавать вопросы, но тот делает вид, что не слышит, и ни на секунду не отрывает от меня изучающего взгляда. Волосы на загривке встают дыбом. Герцог невысокий, но плотный, я же не могу похвастаться даже этим, а под его острым, как меч, взглядом чувствую себя особенно маленьким.

– И как поживает ваш отец? – спрашивает он.

– Ах да, – льстиво хихикает посол, теребя пальцами запонку. – Ваш отец, Дисли, он ведь француз? Я и запамятовал.

– Вы с ним хорошо ладите? – спрашивает герцог.

По шее к спине стекают крупные капли пота, липкие от помады для волос.

– Не сказал бы, что ладим.

– Часто вы видитесь?

– В последнее время нечасто, между нами же целый Ла-Манш. – Сам бы перед собой шляпу снял: вышло остроумно и при этом не дерзко. Быть может, я и небезнадежен в светской болтовне.

Герцог, однако, даже не улыбается.

– Вы смеетесь надо мной?

Посол издает короткий судорожный всхлип, будто его душат.

– Нет, – быстро возражаю я, – нет-нет, что вы. Просто пошутил…

– Надо мной.

– Вы просто так выразились…

– Я как-то не так выражаюсь?

– Нет, я… – Я перевожу взгляд с герцога на посла. Последний пялится на меня с отвисшей челюстью. – Хотите, я объясню?..

Лицо герцога перекашивает.

– Я что, по-вашему, умственно отсталый?

Господь всемогущий, да что ж такое! Почему нить разговора выскальзывает из рук, извиваясь ужом, и уводит в неизвестном направлении?

– Кажется, я что-то не то сказал, – признаюсь я, натягивая милую виноватую улыбку. – Вы спрашивали про моего отца.

Герцог не улыбается в ответ.

– Уже не припоминаю, чтобы спрашивал.

Я съеживаюсь еще сантиметров на десять.

– Прошу простить.

– У вашего отца очень тонкое чувство юмора. Рад, что сын пошел в него.

– Правда? – Я снова смотрю то на герцога, то на посла, но ни один из них, кажется, не собирается помогать мне выпутаться из этого разговора. – В каком смысле – тонкое чувство юмора?

– Хотите, я объясню? – хмуро передразнивает меня герцог.

Кажется, единственное возможное решение – кое-как, обдирая руки, выбраться на ровную дорогу разговора и делать вид, что не падал в овраг. Я берусь за дело.

– А до моего отъезда в Европу мы с отцом виделись почти что каждый день. Моя матушка недавно разрешилась от бремени, и отец старается быть подле нее.

– Вот как. – Герцог выуживает из кармана посеребренный флакон для нюхательной соли и делает глубокий вдох. – А до меня доходили слухи, что он не вылезает из поместья потому, что присматривает за сыном-повесой, который так увлекся вином и юношами, что совсем позабыл учебу в Итоне.

Кровь мигом отливает от лица. В нашу сторону поворачивается несколько голов: охочие до сплетен уши жадно ловят самые сочные куски его речи. Герцог смотрит на меня ледяным взглядом. Хочется с грохотом перевернуть стол или же рухнуть без чувств. Или и то и другое одним движением. «Смотри, смотри! – крикнул бы я Перси, будь он сейчас рядом. – Так бывает каждый раз, когда я проявляю терпимость».

Посол Уортингтон пытается воздвигнуть между нами стену из слов.

– Перед вами сын Генри Монтегю, – вворачивает он, будто герцог об этом забыл.

– Я помню, – отвечает герцог. И добавляет уже для меня: – По слухам, он отъявленный пройдоха.

– Что ж, зато не я был любимой болонкой полудохлого короля-марионетки, и прогнали, как побитую собаку, тоже не меня.

Надменное выражение спадает с лица герцога, как плохо завязанная маска. Кажется, впервые с начала нашей неподражаемой беседы он решает наконец подумать не о том, как бы половчее выставить меня дураком. Теперь он, видимо, прикидывает, насколько непристойно будет задушить меня голыми руками прямо у всех на виду.

– За языком следи, Монтегю, – его голос тих и звенит угрозой, как шипение ядовитой змеи из густой травы. Произнеся это, герцог захлопывает свой флакон нюхательной соли и уходит прочь, а мы с послом застыли, как изваяния, и пялимся ему вслед.

У меня все еще звенит в ушах. То ли это отец из кожи вон лезет, лишь бы меня очернить перед всеми своими знакомыми и смаковать мой позор, то ли я так испортил себе репутацию, что слава о моих похождениях докатилась и до Франции. Даже не знаю, что из этого лучше.

Наконец Уортингтон оборачивается ко мне – на лице его застыла прежняя маска светской обходительности, но из ноздрей будто валит густой пар. Я жду сбивчивых извинений, сочувствия, хоть чего-нибудь в духе «Бедный Монти! Он не должен, не должен был тебе такое говорить!».

Но вместо этого посол ровно произносит:

– Как вы посмели так с ним разговаривать?

Кажется, и он не на моей стороне.

– Вы вообще слышали, как он меня назвал? – вскипаю я.

– Он герцог.

– Да хоть король, черт подери, он меня оскор…

Уортингтон вдруг поднимает руку. Я машинально закрываю голову. Но он просто кладет ладонь мне на плечо в почти сочувственном жесте и произносит:

– Получив от вашего отца письмо с просьбой представить вас высшему свету, я решил, что он несколько преувеличил, говоря о недостатке у вас выдержки, но теперь вижу, что он был весьма точен. Однако ваш отец – прекрасный человек, и я не могу его винить. Несомненно, он сделал все что мог, но иногда зерна падают в дурную почву. Ваша наглая беспечность, которую вы полагаете очаровательной, ваша готовность сжечь все мосты, связывающие вас с высшим обществом, и вместо этого водить компанию с субъектами вроде вашего темнокожего мистера Ньютона…

– Давайте кое-что проясним, – перебиваю я и с такой силой стряхиваю его руку, что едва не сбиваю с ног стоящую неподалеку женщину. – Вы мне не отец, вы за меня не в ответе, и я приехал сюда не для того, чтобы мне пересказывали, что он там думает о моих недостатках, или осуждали меня за то, как я выбираю круг общения. Ни от вас, ни от вашего чертова герцога я ничего подобного не потерплю. Засим спасибо за прекрасный вечер, на протяжении которого со мной обращались как с неразумным ребенком, однако с меня хватит, позвольте откланяться.

С этими словами я разворачиваюсь на каблуках и гордо ухожу прочь; на ходу цепляю с подвернувшегося подноса бокал, махом осушаю и ставлю обратно, прежде чем держащий поднос слуга успевает что-то понять. Раз уж мой дорогой отец так охотно всем рассказывает, какой я кутила, буду только рад соответствовать. Не хочу его разочаровывать.

Уйти с помпой мне удается великолепно, однако, чуть-чуть отойдя от Уортингтона, я вдруг понимаю, что идти-то мне некуда. Может, разыскать Перси? Мне позарез нужно с кем-то поговорить и, может, получить капельку сочувствия, и ради этого я даже готов с ним помириться. Он стоит у входа в бальный зал, и я начинаю продираться через толпу – но, оказывается, он занят разговором с каким-то малым в светлом парике. Тот, похоже, чуть старше нас и пестрит такими яркими веснушками, что их видно даже под слоем пудры. На нем элегантный серый муаровый костюм, по воротнику расшитый рюшами; он наклоняется к уху Перси, чтобы тот его расслышал за музыкой, и рюши покачиваются. Перси что-то отвечает, юноша запрокидывает голову и хохочет во все горло. Перси смущенно улыбается, и веснушчатый наглец похлопывает его по руке – и не убирает ладонь куда, куда дольше, чем следовало бы. Никогда в жизни меня так не тянуло выбить кому-нибудь зубы. Стереть с него кулаком все веснушки.

Веснушчатый подзывает слугу и берет два бокала шампанского – себе и Перси. Не в силах этого вынести, я разворачиваюсь и ухожу, откуда пришел.

На веранде, доблестно подпирая стену меж двух венецианских окон, стоит Фелисити. Задушив свою гордыню, я прислоняюсь к стене рядом, не забыв по пути раздобыть себе еще бокальчик.

– Вижу, вечер тебя утомил, – замечаю я, прижимаясь спиной к каменной стене.

– А тебя кто-то разозлил. Вы с Перси так и не помирились?

– Так заметно, что мы ссорились?

– Ну, вы даже смотреть друг на друга избегаете, это довольно заметно. Где твой посол бродит?

– Не знаю, я от него сбежал.

– А я – от его жены. Похоже, мы с тобой оба не слишком-то созданы для увеселений.

– Обычно у меня с увеселениями все прекрасно. Просто сегодня все на меня ополчились.

Мимо проходит стайка гостей, идущая первой женщина держит в одной руке бокал вина, а в другой башенку шоколадных десертов. Шлейф ее платья задевает наши ноги. Мы с Фелисити не сговариваясь вжимаемся в стену.

– С кем это вы беседовали? – спрашивает она. – Кто это был, такой коренастый?

– Герцог Бурбон, так, кажется. Милый и обходительный, как стареющий Чингисхан.

К моему изумлению, Фелисити вдруг хрюкает от смеха. Кажется, удивлены мы оба: она поспешно прикрывает рот рукой, и мы таращимся друг на друга. Фелисити осуждающе качает головой:

– Подумать только, стареющий Чингисхан. Ты, оказывается, умеешь шутить.

Я делаю глоток шампанского. Язык в колких пузырьках кажется вязаной тряпицей.

– Еще он бывший премьер-министр местного короля и, видимо, до сих пор переживает, что бывший. Не надо ему напоминать. Я вот случайно напомнил.

– Король тоже тут? Это же его праздник?

– Король болен. Похоже, неизлечимо. – Как-то все шиворот-навыворот: я отсиживаюсь в уголке вместе с сестрой, а в центре веселья – Перси. Я делаю еще глоток и спрашиваю, просто чтобы не молчать: – Кстати, куда ты тогда вечером сбежала?

Фелисити откидывает голову, упираясь в стену затылком, и делает вид, что рассматривает лепнину над головой:

– Никуда.

– С кавалером встречалась?

– Когда бы я с ним познакомилась? С самого приезда меня почти что заперли в квартире. Локвуд заставляет меня с утра до ночи сидеть за вышивкой да бренчать на клавесине, а вы с Перси шляетесь по всему городу.

– Шляемся мы, как же. Нас перегоняют, как узников.

– Зато ты повидал Париж, а я нигде не была.

– И что, ты смотрела город? Во тьме ночной?

– Если хочешь знать, я была на той лекции.

– На какой еще лекции?

– Про алхимию. На которую ты отпросился у Локвуда.

– А, точно. – Тот вечер напрочь изгладился из моей головы – за исключением рокового поцелуя. Глаза сами начинают выискивать в толпе Перси. – Тебя что… интересует алхимия?

– Не слишком. В целом эта наука меня не привлекает, но вот мысль о том, чтобы синтезировать панацеи из органических субстанций путем изменения их устойчивого состояния… Прости, я тебя утомила, да?

– Что ты, я давно уже не слушаю.

Я просто хотел отпустить глупую шутку – посмешить ее, поддержать беседу. Но внезапно по лицу сестры пробегает неприкрытая боль – впрочем, она тут же хмурится.

– Если тебе неинтересно, не спрашивай, – бросает Фелисити, не успеваю я извиниться.

Я еще не оправился после отповеди Уортингтона и тоже закипаю.

– Прошу простить, более спрашивать не буду. – И салютую бокалом – почему он опять пустой? – Хорошо тебе тут поразвлечься… в одиночестве.

– И тебе приятно от посла побегать, – желает сестра. Я ухожу, так и не решив, издевается она или нет.

Пусть я и питаю любовь к толпе, шампанскому и танцам, этот вечер, кажется, вот-вот поглотит меня заживо. Все злоключения дня засели в голове смутным страхом. Обычно, когда меня одолевают схожие чувства, я хватаю в охапку Перси и бутылку джина и отправляюсь на поиски приключений. Но на Перси наложил лапы какой-то малый с оспинами веснушек, и я один-одинешенек шатаюсь по веранде, пока не теряю счет пустым бокалам. Наконец мне надоедает, я опираюсь локтями на перила веранды, слушаю шорох атласа и речи на языке, которого почти не знаю, и чувствую себя очень, очень одиноким.

Вдруг за спиной раздается голос:

– У вас очень потерянный вид.

Я оборачиваюсь. Рядом стоит молодая женщина поразительной красоты, ее широкая юбка раздувается, и край летит ко мне, как поднятая ветром страница книги. У женщины большие темные глаза, под одним мушка, а кожа напудрена почти добела, только на щеках цветут маки румян. Ее высокий светлый парик опирается на побеги можжевельника, на лице – рисунок лисы с кончиками ушей из той же темной туши, что на веках. Я никогда не видел таких чудесных шеек, а чуть ниже обнаруживается совершенно невероятная грудь.

– Нет, что вы, – отвечаю я, машинально взъерошив волосы. – Просто тщательно выбирал себе приятную компанию. Но я увидел вас, и мои поиски завершены.

Она смеется тихим, мелодичным смехом, похожим на звон колокольчиков. Кажется, не совсем искренне, зато я совершенно искренне скажу, что мне плевать.

– Обо мне высоко отзывались весьма важные лица. Совершаете гран-тур?

– А я-то думал, что слился с толпой.

– Господин, вас выдает пристальный взгляд, которым вы изучаете гостей. Кстати, задумчивость очень идет вашему прекрасному лицу.

С этими словами она легонько касается моей руки, совсем как тот юноша касался Перси. Я снова борюсь с внезапным желанием найти его глазами и вместо этого разворачиваюсь вполоборота к перилам, чтобы ничего не мешало мне созерцать прелестное создание, которое, похоже, решительно положило на меня глаз.

– Госпожа лисица, есть ли у вас имя? – спрашиваю я.

– А у вас? – парирует она.

– Генри Монтегю.

– И только-то? – Ах да, я же забыл добавить титул. Сколько же я выпил, что так глупо ошибаюсь? – Должно быть, ваш отец француз.

– Oui[4], но мой французский так ужасен, что в это трудно поверить.

– Тогда, быть может, не будем на нем говорить? – переходит она на английский. У нее мягкий акцент, и слова текут шелком. – Так мы лучше друг друга поймем. Можно называть вас Генри? И, раз уж мы отбросили формальности, можете звать меня Жанна. – Она чуть наклоняет голову и смотрит на меня сквозь полуопущенные веки. Ее взгляд говорит: «Боже, как я смущена». – Согласны?

– Очаровательное имя.

С улыбкой она раскрывает висящий у нее на запястье веер слоновой кости и принимается им обмахиваться. Поднятый поток воздуха подхватывает выбившийся из прически одинокий локон, падающий сзади на ее чудную шейку, какой не сыщешь даже у лебедя. Весь разговор я мысленно нахваливал себя за то, что смотрю ей только в глаза, но тут мой предательский взгляд решает нырнуть прямо в вырез ее платья.

Секунду я лелею надежду, что она ничего не заметила, потом по дрожанию ее губы понимаю: разоблачен. Но она не отвешивает мне оплеуху, не называет меня мужланом и не убегает.

– Мой господин, – произносит она, – быть может, вы хотели бы посмотреть… – Значительная пауза. Хлопанье ресниц. – …тайные уголки Версаля?

– Знаете, пожалуй, хотел бы. Но мне недостает провожатого.

– Я готова провести вам экскурсию.

– Но вечер только начинается. Не хотел бы отрывать вас от веселья.

– Жизнь полна жертв.

– Вы готовы идти на жертвы ради меня?

– Счастлива буду кое-чем ради вас пожертвовать.

Тысяча чертей, она меня приворожила. Сейчас мне как раз нужно, чтобы кто-нибудь меня приворожил. Хоть отвлекусь от Уортингтона с его клятым герцогом, от Перси и от симпатичного веснушчатого юноши, который трогает его как хочет. Я беру даму под руку.

– Ведите, госпожа.

Жанна изящной миниатюрной ладонью берет меня под локоть и тянет к французским дверям, ведущим в холл. Уже на пороге я, на секунду растеряв всю свою решимость, уподобляюсь жене Лота, ставшей соляным столпом: оборачиваюсь через плечо и высматриваю Перси. Он стоит все там же, у входа в бальный зал, но уже один, и наблюдает за мной – похоже, довольно давно. Поймав мой взгляд, он вздрагивает, смущенно тянется пальцами к воротнику и горько мне улыбается, как бы говоря: «Чего еще от тебя ждать». Его взгляд прожигает меня, и во мне загорается гнев.

Как бы так взглянуть в ответ, чтобы его посильнее пробрало? Может, посмотреть с мольбой: «Спасай! Эта девчонка решила меня похитить!» – и тогда он бросится на помощь. Или, наоборот, презрительно ухмыльнуться: «Завидно? Между прочим, недавно на ее месте был ты – и сам же все испортил».

Наконец я выбираю развести руками и безразлично прищуриться. Дескать, не переживай, ты нашел с кем поразвлечься, и я тоже не пропаду. И конечно, я уже забыл, что на той неделе было на концерте.

Перси отворачивается.

Жанна уверенно лавирует в золоченом лабиринте, таящемся в недрах Версаля, – плывет, как облачко духов. Снова и снова мы попадаем в залы, полные людей. И, как бы я ни любил толпу, гомон и пестрые яркие фрески, искрящиеся красками, как запретные плоды, – сейчас я бы все это променял на тихую комнатку, где можно побыть наедине с этой очаровательной женщиной и ее невероятной грудью.

Она сворачивает в безлюдное крыло, где нам точно не будут рады, останавливается перед расписной дверью и достает из крошечной прорези кармана на юбке золотой ключ на черной ленточке.

– Откуда у вас такое сокровище? – спрашиваю я, наклоняясь поближе, будто чтобы посмотреть, как она ловко открывает дверь. На самом деле меня интересует только отменный вид на то, что таится под ее платьем.

– Мое положение дает немало привилегий, – улыбается Жанна.

Мы оказываемся в комнатке, похожей не то на кабинет, не то на переднюю чьей-то спальни. Свечи в трех хрустальных канделябрах кидают на насыщенно-алые стены и мебель красного дерева золотые отблески. Камин настолько большой, что кажется отдельной маленькой комнаткой, полной огня. На полу толстый персидский ковер, и я тону в нем, не в силах нащупать ногами твердую поверхность. Окно выходит в сад, оттуда долетают музыка и радостный гомон – тихие, далекие отголоски.

Жанна снимает с запястья веер и опирается ладонями на затянутый в сукно столик у камина.

– Здесь гораздо тише, non?[5] Иногда в Версале слишком уж шумно.

– Весьма шумно и гамно, согласен. – Жанна мелодично смеется, и я улыбаюсь ей той улыбкой, от которой у всех колени подкашиваются. – Однако, госпожа, должен заметить, приводить джентльмена, да еще и только одного, в свои покои – весьма скандально.

– Какая удача, что покои не мои. Хотя мне лестно, что вы приписываете мне столь роскошные комнаты. Нет, здесь живет мой друг, – продолжает она, особенно выделив слово «друг», чтобы я понял все недосказанное. – Луи Анри.

– Луи, который король?

– Верите ли, во Франции куда больше одного Луи. Мой Луи – герцог Бурбон.

– А, этот.

– Вы с ним знакомы?

– Да, перемолвились парой слов. – Я не уточняю, что это были за слова. От одного воспоминания хочется съежиться и куда-нибудь забиться.

Но теперь я оказался в его покоях.

Прекрасный повод для мести.

Первая мысль – помочиться ему в ящик стола, но это никак нельзя делать при даме. Лучше что-нибудь стянуть: что-нибудь маленькое, чтобы легко было унести с собой, и не слишком ценное, чтобы меня сразу не раскусили. Остается только выбрать какой-нибудь предмет, утрата которого знатно его позлит, но при этом не повлечет международного скандала.

Я расхаживаю по кабинету, делая вид, что любуюсь обстановкой, и выбираю добычу. Жанна не спускает с меня глаз, и я не опускаю подбородка, ловя момент, когда же она отведет взгляд и можно будет что-нибудь прикарманить. Хотя, признаю, отвести от меня взгляд непросто: я стою к ней в профиль, с такого ракурса мой лик можно увековечить на монете.

На столике у камина лежат игральные кубики из слоновой кости и коробочка для духов и мушек с прозрачными стеклянными стенками и серебряной завинчивающейся крышкой. И то и другое можно стянуть. Красивые вещицы, тут вообще нет некрасивых, но слишком уж банальные, так герцога не разозлишь. Остановившись у письменного стола, я примеряюсь было к письменному прибору – но его будет дьявольски неудобно таскать с собой весь вечер, чернила прольются.

А вот рядом с ним лежит маленькая шкатулка из полированного черного дерева, чуть больше моего кулака. На ее крышке шесть опаловых дисков, на каждом выставлено по букве. Я трогаю диски пальцами, и они поворачиваются, являя новые буквы. От них идет странное тепло, как будто они побывали в огне.

– Хватит уже любоваться комнатой, – подает голос Жанна. Шуршат юбки: видимо, пересаживается. – Полюбуйтесь теперь мной.

Я гляжу, не подсматривает ли она. Нет, она сидит за карточным столом, спиной ко мне.

Сладкая месть и красивая женщина – кажется, столь ужасно начавшийся вечер потихоньку превращается в один из лучших наших праздников в Париже. «Вот бы еще с Перси помириться…» – думаю я и тут же давлю эту мысль каблуком, как паука.

Я незаметно кладу шкатулку в карман. Может, оставить еще записку с требованием выкупа? Или к черту выкуп, всего три слова: «Ты заносчивый придурок»? Решив ничего не писать, сажусь за столик напротив Жанны.

– Сыграем? – спрашиваю я, глядя, как она тасует карты. Ее глаза находят мои.

– А во что вы умеете?

– Во что угодно. Во что желает госпожа?

– Что ж, я питаю слабость к игре, в которой каждому игроку сдается по две карты, игроки складывают их достоинство, и побеждает тот, у кого получилось ближе к тринадцати.

– А почему к тринадцати?

– Это мое счастливое число.

– Ни разу не слышал про такую игру.

– Должно быть, потому, что я ее только что выдумала.

– Каковы же будут ставки? Или проигравшего ждет наказание?

– Проигравший должен расстаться с предметом одежды.

Бо-же-мой. Да мне медаль надо дать за то, что я на этих словах смотрел не в вырез ее платья.

Жанна прикусывает губы, размазывая по ним алую помаду.

– Желаете сыграть?

– Раздавайте. – Я решительно стягиваю камзол и швыряю на диван.

– Постойте, партия еще не началась!

– Да-да, я просто решил чуть-чуть поддаться. Не хотел бы, чтобы вы себя скомпрометировали.

– Даже не надейтесь.

Игра крайне дурацкая. Мы оба это понимаем. Как и то, что настоящая игра идет не на картах, а на предметах одежды, с которыми мы кокетливо расстаемся. Жанна снимает одно из множества колец, я разуваюсь: клянусь, свет не видывал, чтобы юноши снимали обувь столь чувственно. Я не мелочусь и вскоре остаюсь в одних брюках, Жанна же продолжает стаскивать кольцо за кольцом, и наблюдать это – настоящая пытка. Ее щеки под пудрой порозовели, и все же ее выдержке можно только позавидовать. Окажись мы в противоположной ситуации, я бы уже голову потерял. Напряжение нарастает, и это чудесно, но мне уже не терпится покончить с прелюдией – махом осушить кислый напиток. Странное и непривычное ощущение во время чувственных наслаждений. На веранде наши заигрывания безмерно меня очаровывали, но сейчас, глядя, как Жанна в очередной раз с помпой швыряет на стол свои карты, я вдруг вижу перед собой не ее, а Перси с тем юношей у входа в бальный зал. И все же чем Перси так его рассмешил? А ведь совсем недавно пальцы Перси зарывались мне в волосы, и мы целовались. Дыхание наше смешивалось, сердца будто перестали биться… и будь я проклят, если тот единственный дурацкий поцелуй испортит мне всю жизнь.

При следующем проигрыше Жанна вынимает из уха жемчужную сережку, кладет на стол и собирается было раздавать карты дальше, но я быстро накрываю ее ладонь своей.

– Постойте-ка, госпожа. Сережки носят парами.

– И что с того?

– Снимают их тоже парами. И не возражайте, я же снял сразу оба ботинка!

– Я начинаю думать, что вам, чтобы обнажиться, особого повода и не надо.

– Не хотел лишать вас такого зрелища.

– Спасибо, господин. Вид и вправду достойный.

Она касается кончиком языка верхней губы, и по мне пробегает дрожь желания, а за ней гонится облегчение: Перси не удалось меня сгубить. Быть может, я все-таки добьюсь того, ради чего ушел с ней из сада. Чувствуя, как бурлит в сердце надежда, я наклоняюсь к уху Жанны:

– Позвольте, я помогу вам снять вторую сережку, – и протягиваю руку.

Жанна тянется к моей руке. Время становится теплым и тягучим, мгновения льются, как согретый солнцем мед. Расстегивая сережку, я почти прижимаюсь губами к ее щеке. Пальцы скользят по ее шее – легко, совсем невесомо, – а губы касаются скулы.

Наконец, как я и ожидал, Жанна кладет пальчик мне под подбородок, приближает мои губы к своим и целует.

Моя первая мысль – вовсе не о том, как же прекрасно, что столь неземное создание наконец-то меня целует. А о том, насколько ее прикосновения меркнут при воспоминании о том, как все то же самое неделю назад делал со мной Перси.

Меня так и тянет замахать руками, будто отгоняя насекомое, но так Перси из головы не выгонишь. Вместо этого я накрываю руками две великолепные груди, смотревшие мне в глаза целый вечер. Освободить их из плена ткани – задача непростая, я сосредоточен на ней и о Перси совсем-совсем не думаю.

Должен заметить, дамы высшего света носят дьявольски много одежды. Особенно по торжественным случаям. Я сам ради достойной цели способен раздеться донага секунд за двадцать – и цель передо мной более чем достойная. А вот раздеть Жанну оказывается совсем не так просто, как мне виделось каждый раз, когда она стягивала кольцо. Мы встаем на ноги, плотно сцепившись губами, и я даже толком не вижу, что мне нужно с нее снять. Я наугад хватаю кружево и тяну, наконец корсаж с треском падает на пол, и груди вырываются из тесной клетки. Но ниже талии по-прежнему целый многослойный лабиринт: нижние юбки, корсет, сорочка… под сорочкой, клянусь богом, еще один корсет, а под ним еще что-то красивое и непонятное – наверняка эта штука нужна только для того, чтобы я дольше не мог коснуться ее тела. Быть может, мода – лишь еще одно средство сохранения девичьей чести: вдруг на сотом слое одежды кавалеру все-таки надоест, и он оставит попытки сорвать запретный плод.

Жанне при всем при этом достаточно расстегнуть четыре пуговицы у меня на брюках и спустить их на бедра. Это попросту нечестно. Ее пальчики взбегают по моему позвоночнику, и я вдруг застываю, вспоминая прикосновение рук Перси – как его ладони обрамляли мою грудную клетку, как я становился жадным и хрупким. Как он обнимал меня ногами. Как он рвано, судорожно вздыхал, когда я касался губами его шеи. Чертов Перси.

Я ненадолго выпускаю Жанну, быстро расстегиваю пуговицы на коленях, спускаю брюки до щиколоток и пинком отправляю их по широкой дуге к дивану. Жанна касается моих губ кончиком языка, в рот попадает ее пудра, и, прах побери, я совсем не думаю про Перси. Я обнимаю Жанну обеими руками и резко притягиваю к себе.

За спиной поворачивается дверная ручка и раздается голос:

– Что здесь происходит?

Я отдергиваю руки, чуть не оставшись без пальца: конечно же, я крепко запутался в задних застежках корсета. Дверной проем загромождает фигура герцога Бурбона, по обеим сторонам от него стоят еще два важного вида джентльмена, все трое с отвисшими челюстями судорожно глотают воздух, как выброшенные на берег рыбины.

Бросив отборное бранное словцо, я пытаюсь спрятаться за огромный корсаж Жанны.

– Дисли, опять вы? – с нехорошим прищуром спрашивает герцог.

– Собственной персоной. И вам добрый вечер, вы же Бурбон, да?

Его лицо каменеет.

– Что вы, черт подери, здесь забыли?

– Уточните, пожалуйста, – начинаю я, бочком пробираясь к кучке своей одежды на диване. Зачем мне только понадобилось так театрально швырять брюки? Чтобы прикрыть наготу, всю дорогу я тащу за собой Жанну. – Здесь – это в Версале? В таком случае, позвольте, я был приглашен.

– В моих покоях! Что вы, черт подери, забыли в моих покоях?

– А, так вы хотели спросить, что я делаю здесь, у вас?

– Грязный маленький подонок, совсем как ваш… – Он багровеет от гнева. Я ожидаю удара, но тут он отвлекается на Жанну, стоящую подле меня с обнаженной грудью. – Мадемуазель Ле Бре, прикройтесь уже, бога ради, – бросает он.

Жанна принимается поправлять корсет, но чем больше она возится, тем очевиднее ее нагота. Спутники герцога не скрываясь пялятся на ее грудь, а сам Бурбон, кажется, готов поубивать всех на расстоянии вытянутой руки. Жизнь научила меня пользоваться случаем: я хватаю с дивана кучку одежды и сигаю прямо в открытое окно.

Так мне довелось пробежать по Версальскому саду в костюме Адама.

Обогнув живую изгородь у Оранжереи, я задаюсь вопросом: ну хорошо, я сбежал, а дальше что? За мной, скорее всего, гонятся, вставать за кустик и одеваться некогда. Я уже попытался на ходу натянуть брюки и едва не свалился лицом в жесткие кусты. В итоге я просто скатал одежду в ком и бегу дальше, прикрывая ей самое дорогое.

Я крадусь вдоль стены дворца, шныряю меж выстриженных деревьев, стараясь избегать окон. Не стоит и надеяться найти пустую комнатку, куда можно было бы залезть и спокойно облачиться. Я не знаю дороги, не могу сосредоточиться и забегаю не туда, куда хотел. В очередной раз завернув за угол, я оказываюсь во внутреннем дворике. Навстречу мне течет по ступеням поток гостей, повсюду яркий свет. От неожиданности я застываю на месте. Роковая ошибка: меня тут же замечают, раздается женский визг.

И вот уже все взгляды обращены на меня, виконта Дисли, а я стою во внутреннем дворе Версаля с неубранными волосами и весь в дамской пудре, будто мельник в муке. Ах да, еще и в чем мать родила.

И тут – Фортуна ведь та еще бессердечная стерва – за спиной раздается голос: «Монти?»

Конечно, это Перси, а рядом с ним Фелисити, и она впервые в жизни изумлена настолько, что даже не ухмыляется. С ними еще господин посол и его супруга. Мы все пялимся друг на друга с отвисшими челюстями. Ну ладно, они на меня пялятся.

Что тут можно предпринять? Только сделать вид, что я полностью одет и все под контролем. Я беспечно подхожу к Перси и заявляю:

– Не пора ли нам домой?

Ответом мне служат изумленные взгляды. На меня смотрит весь двор, но больнее всего жгут взгляды Перси и сестры. Фелисити все еще глотает ртом воздух – вылитая рыбка, – а вот Перси уже почти оправился от потрясения, и, кажется, ему стыдно. Но сложно сказать, стыдится он за меня или меня.

– Господин, – обращается ко мне посол. Я разворачиваюсь к нему, все еще делая вид, что все идет по плану. Его жена, разглядев меня во всей красе, визжит.

– Да, сэр?

Он багровеет.

– Не потрудитесь ли вы… как-нибудь объяснить, почему вы так одеты?

– Вы хотели сказать – почему я так раздет, – поправляю я. – Кстати, спасибо вам за прекрасный вечер, он был полон… откровений. Но нам уже пора домой… ждем ваших писем. Приходите как-нибудь на ужин, пока мы в Париже. Перси, Фелисити? – Я бы взял их за руки, только мои руки уже заняты. Я просто с гордо задранным подбородком ухожу прочь, надеясь, что они и так пойдут за мной. Они идут, но не говорят ни слова.

Когда немного ошеломленные слуги наконец помогают нам сесть в карету, я перестаю притворяться и неторопливо влезаю в брюки. Фелисити с визгом заслоняет лицо руками.

– Монти, боже, мои глаза!

Я выгибаю спину, пытаясь натянуть брюки до конца и не удариться головой о висящий надо мной фонарь.

– Чего ж ты без своих очков? Они так тебе идут.

– Как ты вообще умудрился?..

– Посмотри на меня и угадай. – Я наконец застегиваю брюки. Перси сидит и с каменным лицом глядит прямо перед собой. – Чего ты такой хмурый?

Он поджимает губы.

– Ты пьян?

– Чего?

– Ты пьян? – повторяет Перси.

– Ты вообще трезвым его когда-нибудь видел? – бормочет под нос Фелисити.

Перси по-прежнему не смотрит на меня, и взгляд его наливается злостью.

– Ты вообще не умеешь держать себя в руках? Ни капельки?

– Извини, ты что, учишь меня этикету? Дорогуша, ты и сам не образец святости, не тебе читать мне нотации.

– Думаешь, если бы я выкинул что-то в твоем духе, мне бы это сошло с рук?

– О чем ты?

– Посмотри на меня и угадай.

– Да ладно, тебе сейчас позарез нужно мусолить именно эту тему? Ты просто тряпка и не умеешь за себя постоять. Допустим, твоя кожа чуть темнее моей…

– Монти, замолчи, бога ради, – просит Фелисити.

– …но научись уже давать отпор, мне надоело все время за тебя вступаться!

На секунду Перси, кажется, теряет дар речи. Фелисити тоже смотрит на меня во все глаза. Кажется, я сказал что-то очень, очень опрометчивое. Но тут Перси наконец поднимает голову.

– Если бы это меня… застали во дворце обнаженным вместе с… с кем-нибудь… я бы так просто, как ты, оттуда не ушел. – Я начинаю возражать, но Перси говорит дальше, и его слова режут ножами: – Это тебе не надоело? Не надоело быть таким? Ты всегда ведешь себя как пьяный осел, каждый чертов день, и это просто…

– Это просто что, Перси? – Он не собирается отвечать, и я договариваю за него: – Стыдно? Ты меня стыдишься?

Он не отвечает, и это тоже ответ. Я жду, что из меня засочится возмущение, но меня вдруг тоже до краев наполняет жаркий вонючий стыд – и переливается через край зловонной лавиной.

– Что это хоть была за женщина? – спрашивает Фелисити. – Это ведь была женщина?..

Я натягиваю через голову блузу, ткань едва не трещит от моего напора. Волосы застревают в воротнике.

– Да так, познакомился с одной.

– И где она теперь?

– Не знаю, сбежал.

– Тебя застали с женщиной, и ты просто сбежал? Болван ты, Монти!

– Да что ей будет? За мной даже не гнались.

– Потому что ты мужчина.

– И что?

– У женщин все иначе. Вас за такое даже не осуждают, а ей всю жизнь это клеймо носить.

– Она сама захотела!

Фелисити судорожно сжимает кулаками ткань платья и, похоже, собирается отвесить мне пощечину, но тут карета налетает на колдобину, и мы едва не валимся на пол. Сестра цепляется за окно, продолжая яростно сверлить меня взглядом.

– Даже не думай, – тихо и напряженно произносит она, – еще раз при мне что-то такое сморозить. В случившемся виноват ты, Генри. Ты и больше никто.

Я перевожу взгляд на Перси, но он все с тем же каменным лицом смотрит теперь в окно. Как же глупо было надеяться, что Перси хоть капельку не плевать, чем я был занят в укромной комнатке с французской придворной дамой. Я сползаю пониже на сиденье и тону в ненависти к обоим моим спутникам. Меня предали. Фелисити ни разу не бывала на моей стороне, но Перси-то раньше никогда не подводил. А теперь, кажется, мир перевернулся.

6

На следующее утро я твердо намереваюсь спать до упора, но Синклер будит меня пораньше: на небе еще догорает опаловая заря. Уговорить себя встать с постели – задача не из легких. Отчасти потому, что я выжат как лимон, отчасти потому, что меня совершенно ужасает перспектива взглянуть в глаза Перси или Фелисити. Перси, конечно, больше. И мне отчего-то совсем паршиво. Казалось бы, не так уж много я выпил, господин посол бóльшую часть вечера даже не подпускал меня к спиртному, и все же живот крутит, а тело ломит, как будто его протащили за каретой.

Через полчаса, если не больше, я все-таки слезаю с кровати и растираю по лицу воду из стоящего в углу таза. Кружится голова, и я нетвердо держусь на ногах. Стоит мне поднять голову, чтобы заглянуть в зеркало, меня ведет в сторону, и я попадаю ногой прямо по брошенному вчера комом камзолу. Ногу простреливает острая боль, и я с воплем оседаю на пол.

Я наступил на ту самую шкатулку, которую стянул из покоев герцога. Она так и осталась лежать в кармане камзола, завязнув краями в вышивке. При свете дня, вдали от пьянящих огней Версаля, она кажется еще причудливее. Я так и сяк кручу диски, выставляю первые буквы своего имени. В свете моего феерического бегства я и забыл, что прихватил ее, и теперь при воспоминании об этом меня охватывает то же злорадство, что и накануне, – похоже, это единственная радость за утро. Я убираю шкатулку обратно в камзол: пусть лежит там и напоминает, что я иногда бываю тот еще хитрец и не все в моей жизни так уж плохо.

Когда я наконец выползаю из комнаты, выясняется, что мы уезжаем. По всему салону разложены открытые чемоданы, вокруг суетятся слуги. Собранные вещи уже волокут вниз. За обеденным столом сидит Фелисити, уткнувшись в свою книгу, – она так пристально пялится на строчки, наверняка притворяется. Рядом с ней сидит Локвуд, облаченный в узорчатый халат поверх сюртука. Он не сводит глаз с двери моей спальни – меня ждет. До него наверняка уже дошли вести о моей выходке. Сплетни летают даже быстрее молнии.

Завидев меня, мистер Локвуд решительно встает и яростно завязывает пояс халата – никогда не видел, чтобы что-то затягивали с такой силой.

– Судя по всему, – начинает он, – мне стоит быть с вами куда жестче.

– Куда уж жестче? – переспрашиваю я. От грохота багажа под глазами поселилась пульсирующая боль. – Мы же в гран-туре. Нам положено развлекаться!

– Да, господин, вы можете развлекаться, но ваша выходка была недопустима. Вы опозорили устроителей вечера, хотя должны были быть благодарны уже за то, что вам вообще оказали честь включить вас в число приглашенных. Вы ославили доброе имя вашего отца перед его друзьями. Каждый ваш необдуманный поступок бросает тень не только на вас, но и на него. Я, сударь, – произносит он, наморщив лоб и повысив голос до визга, – окончательно в вас разочаровался.

Через несколько часов я наверняка придумаю остроумный, едкий, не похожий на оправдание ответ, от которого Локвуд лишился бы дара речи. Но в эту секунду я не могу вымолвить ни слова и молча, не шевелясь, сношу его упреки. Он отчитывает меня как ребенка.

– И я, и ваш отец предупреждали вас, – продолжает Локвуд, – что подобное поведение не останется безнаказанным. Поэтому мы с вами немедленно возвращаемся в Англию.

Клянусь, в эту минуту пол уходит у меня из-под ног: мало того что я совсем не жаждал так скоро увидеть отца, так еще и обстоятельства нашей встречи будут самые неблагоприятные.

– Однако, – говорит меж тем Локвуд, – поскольку в мои обязанности входит препроводить вашу сестру в пансион, сегодня мы отбываем в Марсель, а оттуда уже направимся в Англию. – Сидящая за столом Фелисити невольно морщится, но Локвуд будто не видит. – Как только мисс Монтегю благополучно обустроится на новом месте, мистер Ньютон отправится в Голландию, а мы с вами вернемся на родину, и вы ответите перед вашим отцом за все ваши прегрешения.

В ушах ясно звучит голос отца: «Вообще не возвращайся».

– Не желаю я ехать домой! – возражаю я, пытаясь не показать, насколько напуган. В итоге мои слова звучат чересчур дерзко. – Ничего ужасного же не случилось.

– Господин, вы поступили недопустимо. И вдвойне недопустимо то, что вы не признаёте своей ошибки. Вы опозорили и свое имя, и всю вашу фамилию. – Он румян, как будто уже успел наклюкаться, и ясно, что следующие слова он произносит в сердцах, но от этого они ранят не меньше: – Неудивительно, что ваш отец рад был отослать вас подальше.

Мне хочется в ответ расквасить ему нос. Вместо этого меня выворачивает на его домашние туфли. Тоже неплохо.

По дороге в Марсель всем нам неудобно, как физически, так и в более отвлеченном смысле этого слова. Локвуд, очевидно, торопился сбежать из Парижа, пока остатки моей репутации еще догорают и никто не начал ворошить угли, поэтому маршрут перекраивается на ходу. Синклера послали вперед – найти нам жилье в Марселе; по пути же гостиниц мало, и мы едва находим ночлег. Было бы куда проще, не будь с нами Фелисити: не во все постоялые дворы селят дам. Чернокожих, кстати, тоже, а Перси достаточно темнокож, чтобы иногда нам давали от ворот поворот и из-за него.

Едем мы небыстро. Дороги хуже, чем между Кале и Парижем, и на выезде из Лиона у нас ломается колесный вал. На него мы теряем почти полдня. Слуги и львиная доля вещей приедут из Парижа отдельно, с нами только лакей и кучер, и мне приходится ухаживать за собой самому. С раннего утра нас жарит солнце, и к полудню я уже насквозь мокрый от пота.

Мы совсем друг с другом не разговариваем. Фелисити не поднимает носа от своего романчика, к первому же вечеру его дочитывает и немедленно начинает читать с начала. Локвуд изучает «Путешествие по Италии» Лассаля – похоже, исключительно ради того, чтобы я не забывал, чего лишился. Перси старается на меня не смотреть, а в первый вечер, когда мы останавливаемся на ночлег, просит Локвуда заказать нам отдельные номера. Он никогда в жизни так явно не выказывал своего ко мне дурного расположения.

На пятый день самого давящего молчания в моей жизни поля и пастбища сменяются лесом: ухабистую дорогу защищают от солнца растрескавшиеся деревья с тонкими бескорыми стволами. Их ветви зловеще, будто когти, скребут по крыше кареты.

В лесу нам почти не встречалось других путешественников, поэтому, заслышав конский топот и мужские голоса, мы все подскакиваем. Фелисити даже отрывается от книги. Локвуд приоткрывает занавески, чтобы посмотреть на дорогу.

Карета тормозит так резко, что Локвуд едва не вылетает из окна. Я, чтобы не упасть, хватаюсь за плечо Фелисити, она меня отпихивает.

– Почему мы стоим? – спрашивает Перси.

Мужские голоса становятся громче – они настойчиво говорят что-то по-французски. Карета ныряет вбок – слезает кучер.

– Выходите! – лает один из голосов. – Скажи своим пассажирам, пусть выходят, не то силой выведем!

Карета снова покачивается, раздается треск. Потом один из чемоданов слетает на землю.

– Что там такое? – тихо спрашивает Фелисити.

– Быстро вышли! – кричат снаружи.

Локвуд заглядывает в щелочку между занавесок и оседает обратно на сиденье, побелев.

– Разбойники с большой дороги, – выдыхает он.

– Разбойники? – выкрикиваю я, даже не пытаясь себя не выдать. – Нас что, грабят самые настоящие разбойники?

– Сохраняйте спокойствие, – наставляет Локвуд, хотя сам от спокойствия далек. – Я читал, как надо действовать.

– Ах, читали? – переспрашиваю я. По идее, Фелисити сейчас должна вступиться за пользу чтения, но она не раскрывает рта, только сжимает свою книжку до побелевших костяшек.

– Нужно согласиться на все их требования, – поучает Локвуд. – Как правило, разбойники просто хотят легкой наживы и стремятся побыстрее скрыться. Потом купим себе все, что они возьмут. – Снаружи раздается глухой шлепок, как будто кто-то стукнул ладонью по стене кареты. Мы подпрыгиваем. Перси мертвой хваткой вцепляется мне в колено. Локвуд бледнеет еще сильнее, решительно встает и оправляет свой сюртук. – Пойду на переговоры. А вы побудьте тут, пока я не вернусь.

И выходит.

Мы втроем сидим внутри, боясь пошевелиться, и наше молчание так и звенит. Карету трясет: разбойники отвязывают от крыши все наши вещи. У нас их не так много, все перерыть и забрать блестяшки – быстро. А потом нас отпустят. И мы поедем в Марсель – с немного похудевшим багажом, зато с байкой, после которой все юноши округи будут мои. Во всяком случае, так я говорю себе, хотя стоящие снаружи обладатели резких голосов со мной явно не согласны.

Вдруг дверца кареты распахивается, и на нас направляют острие охотничьего ножа.

– На выход! – кричит мужчина по-французски. – Sortez! На выход!

Меня бешено трясет, но остатков рассудка хватает, чтобы повиноваться. Снаружи я успеваю насчитать пятерых, и, может, кто-то еще зашел с другой стороны. На них пальто и гетры, лица скрывают черные шарфы, и у них на пятерых целый арсенал оружия. Признаться, слишком оно все красивое для разбойников. Не будь наше положение столь отчаянным, я бы отпустил ремарку о том, что они похожи на оживший образ типичнейших разбойников с большой дороги – не в театре ли стащили одежду?

Напротив дверцы кареты стоит на коленях Локвуд, заведя руки за голову. Франтоватый разбойник держит у основания его черепа пистолет. Кучер распластался в канаве, земля вокруг его головы потемнела. То ли мертв, то ли без чувств. Увидев его, я на мгновение замираю.

– На колени! – кричит мне один из грабителей. Как показывает практика, криков, особенно мужских и с французским акцентом, я слушаюсь плохо. Вот и сейчас так и застываю столбом, одной ногой еще в карете. Но Перси надавливает мне на позвоночник, я теряю равновесие и падаю на колени. Руки сами взмывают вверх.

Наш багаж уже перевернули вверх дном и раскидали вещи по земле ворохом палой листвы. Рядом со мной валяется несессер Локвуда: все отделения вывернуты, а стеклянные флаконы раскрошены в сверкающий песок. Меж чулок, подвязок и спутанных галстуков по поляне разбросаны обломки доски для триктрака. Один из разбойников пинает груду нижних юбок Фелисити, в воздухе те раскрываются перевернутыми тюльпанами.

По одну мою руку ставят на колени Перси, по другую – Фелисити. Еще один разбойник залезает в нашу карету, чем-то там гремит, с сочным треском разрезает ножом обивку – и выходит обратно, не добыв ничего, кроме футляра со скрипкой. Он швыряет его наземь и открывает ногой.

– Умоляю, не трогайте, это просто скрипка! – вскрикивает Перси и тянется к инструменту, будто может его спасти. У него дрожит рука.

Будто послушав его, разбойник держит инструмент очень бережно, зато безжалостно перетряхивает обивку и даже залезает в баночку с канифолью, будто что-то выискивая.

– Rien![6] – сообщает он тому, что за моей спиной.

– Пожалуйста, положите ее в футляр, – тихо просит Перси и повторяет по-французски: – S’il vous plaît, remettre en place.

К моему изумлению, разбойник повинуется. То ли он самый благородный разбойник всех времен и народов, то ли просто прикинул, что исправную скрипку можно подороже заложить.

За всей возней наблюдает разбойник с пистолетом на поясе. Похоже, он здесь главный: остальные так и бегают вокруг него. Солнечный луч падает на его золотое кольцо с печаткой. Оно такое массивное, что я даже на расстоянии вижу герб: три лилии. Главный разбойник с недобрым прищуром изучает меня взглядом из-под черного шарфа. Поймав его взгляд, я вздрагиваю. Меня хватают за воротник камзола и вздергивают на ноги, но главный приказывает:

– Attends, ne les tue pas tout de suite. – Пока не убивай их.

«Что значит “пока”?! – хочется выкрикнуть мне. – Что еще за “пока”? Вы совсем не хотите отпускать нас живыми?» Все мы с радостью выполним любые требования, если они только согласятся забрать наш багаж и идти своей дорогой.

Главный наводит на меня пистолет, и все желание спорить испаряется.

– Où est-ce?[7]

Фелисити стоит с опущенной головой, сплетя пальцы на затылке, но даже так исхитряется глянуть в мою сторону. После того как нам всем пообещали скорую смерть, я не могу вспомнить ни слова французской речи и выговариваю только:

– Чего?

– La boîte. Ce que vous avez volé. Rendez-le[8].

На этот раз пару слов я все же понимаю.

– Что вы ищете? Où est-ce quoi?[9]

Понятия не имею, что значит volé.

– La boîte volée[10].

– Чего? – я кидаю отчаянный взгляд на Фелисити: может, хоть она переведет? Сестра бледна как мел.

– Il n’y a rien![11] – сообщают с другой стороны кареты.

Державший меня разбойник разжимает хватку, и я валюсь навзничь и смотрю в небо. Солнечный свет заслоняет главный разбойник и его лениво покачивающийся на поясе пистолет. Мой ужас вот-вот сам отрастит ноги и бросится бежать.

– C’est où?[12]

– Я вас не понимаю! – выкрикиваю я.

Он наступает тяжелым черным ботинком прямо мне на руку и переносит на ногу часть веса. Кости взрываются дикой болью.

– Теперь понимаете, господин? – спрашивает он по-английски.

В этот миг я все бы отдал за капельку смелости. Клянусь богом, все бы отдал. Но я смертельно напуган и весь дрожу, а еще отсюда видно тело кучера и кровь, сочащуюся из его лба. Я не хочу умирать, не хочу, чтобы мне переломали пальцы, будто сухие ветки. В моем теле нет ни грамма смелости: знай я, что они ищут, будь это даже моя собственная сестра, – я бы без раздумий им это отдал. Но я не знаю и никак не могу облегчить свое положение. Разбойник глубже вдавливает ногу мне в пальцы, а у меня в голове проносится лишь одна мысль: «Со мной никогда еще не случалось ничего плохого. Ни разу в жизни».

– Хватит! Мы не знаем, что вы ищете! – выкрикивает Фелисити. – Nous n’avons rien volé[13].

Разбойник снимает с меня ногу и спиной вперед подходит к Фелисити, продолжая говорить со мной:

– Может, мне ей все пальцы повырывать? Тогда расскажешь?

Он срывает с пояса нож. Вдруг Перси, словно заправский герой приключенческого романа, подхватывает футляр со скрипкой и бьет им как битой. Попадает прямо в голову обидчику, и тот валится наземь. Мигом, будто заводная кукла, оживает Фелисити: хватает с земли нижнюю юбку, накидывает ее на голову мужчине, держащему ее на мушке, и локтем бьет его между ног. Он тоже выбывает из строя. Я поднимаюсь на ноги и пытаюсь куда-нибудь убрести – неясно куда, лишь бы подальше, – но ближайший разбойник хватает меня за воротник и тянет на себя. Ткань давит на шею, я начинаю задыхаться. От страха тянет лишиться чувств, но все остальные уже проявили смелость, и мне не хочется отставать. Я резко разворачиваюсь и впервые в жизни бью – прямо обидчику в подбородок.

Черт, как же больно. Никто никогда не говорил мне, что от удара в челюсть нападающему, оказывается, так же плохо, как и жертве. Мы одновременно извергаем ругательство, и я сгибаюсь пополам. Гремит выстрел, над головой пролетает пуля. Я затылком слышу ее свист. Кажется, мой неумелый удар спас мне жизнь.

– Бегите! – кричит Локвуд. Перси хватает меня за запястье и тащит прочь с дороги, в кусты. Фелисити бежит следом. Она держит в кулаке край юбки, задранной почти до талии; честно, предпочел бы никогда не видеть ног собственной сестры в таких подробностях. Раздается еще один выстрел, и что-то больно бьет меня по затылку. Неужели подстрелили? Нет, это Перси размахивает своей скрипкой, надеясь отбить пулю.

За спиной раздается истошное конское ржание и стук колес. Я не смею оглянуться посмотреть, бегут ли Локвуд и лакей: еще споткнусь о какую-нибудь корягу и упаду, а за нами гонятся. Трещит подлесок – кто-то через него ломится, – звучит новый выстрел, но мы бежим со всех ног. Не знаю, на сколько нас хватит. Я так напуган, что могу на одном страхе добежать до самого Марселя, – но сердце колотится, отдаваясь в легкие, и каждый вздох дается тяжело, с хрипом. Уже саднит горло.

– Сюда, сюда! – кричит Фелисити и тянет меня через засыпанный скользкой листвой бугор. Я теряю равновесие и падаю на задницу, увлекая за собой Перси. Мы оба летим с пригорка, как безумные горные козлы, пытаясь одновременно подняться на ноги и не терять скорости. – Сюда, – шипит Фелисити, и мы вслед за ней прячемся за огромный валун, торчащий между корней старого ясеня, и вжимаемся в холодный камень. Совсем рядом с грохотом проламываются разбойники. Какое-то время еще слышно их вопли, но вот наконец они затихают вдали, сливаясь с птичьим пением.

Мы долго сидим за камнем, шумно переводя дыхание и пытаясь не издавать других звуков. Удивительно, как наше пыхтение нас еще не выдало. Фелисити сидит рядышком и дрожит, и я вдруг с изумлением понимаю, что она вцепилась в мою руку. Сколько лет мы не держались за руки?

Разбойники уходят куда-то совсем далеко, потом возвращаются, но близко к нам не подходят. Наконец их шаги совсем затихают вдали и не слышно ничего, кроме шума деревьев.

Горячка погони понемногу отступает, и руку охватывает ноющая боль. Я осторожно высвобождаю пальцы из захвата Фелисити, несколько раз встряхиваю рукой и морщусь.

– Я, кажется, руку сломал.

– Ничего ты не сломал, – отвечает сестра.

– Мне лучше знать, моя же рука.

– Дай посмотрю.

Я баюкаю руку на животе.

– Не дам.

– Дай сюда. – Фелисити хватает меня за запястье, давит пальцами на ладонь. Я вскрикиваю. – Не сломана, – заключает сестра.

– С чего ты взяла?

– Она почти не опухла. И я кости ощупала, все целы.

Откуда Фелисити вообще знает, каковы на ощупь кости?

– Но в следующий раз, как надумаешь кому-то двинуть, не суй палец внутрь кулака, – добавляет она.

А как правильно драться-то она откуда знает?

Я перевожу взгляд на Перси. Он прижал к животу футляр со скрипкой и сунул пальцы в две дыры от пуль по краям, как будто затыкая пробоину.

– Что нам теперь делать? – спрашивает он.

– Пойдем к карете, – отвечаю я. Вроде все просто.

Фелисити поднимает бровь.

– Думаешь, мы найдем дорогу? Или заблудимся, или на засаду нарвемся.

– Это же просто разбойники, – объясняю я. – Берут деньги и убегают. Они уже далеко.

– Не похожи они на разбойников. Они что-то искали. Решили, что оно у нас, и очень хотели нас за это убить.

– А, так вот чего они хотели! Я немного… напугался и ничего не понял.

– А это что-то правда у нас? – спрашивает Перси.

– Да о чем речь? – спрашиваю я. – Я так и не понял, что они искали.

Фелисити стряхивает с подола платья листик.

– Если кто-то что-то украл, скажите лучше сейчас.

И оба смотрят на меня.

– Я-то что? – возмущаюсь я.

– Из нас троих в такие переделки чаще всего попадаешь ты, – отвечает сестра. – Или, может, кое-кто закинул тебе что-нибудь в карман, пока вы совали друг другу языки в горло?

Я собираюсь было возмутиться, но, каким бы повесой я ни был, изящная формулировка Фелисити вдруг пробуждает к жизни вполне конкретное воспоминание. Я тянусь рукой к карману и нащупываю там шкатулку, которую стащил у герцога Бурбона. Совсем про нее забыл.

– Вот черт.

Перси косо на меня смотрит.

– Что ты еще учудил?

Я сглатываю.

– Для начала прошу заметить, что я не вор.

– Монти… – испуганно начинает Перси.

– А еще, – перебиваю его я, – не забывайте, пожалуйста, как сильно вы меня любите и какой мрачной и унылой стала бы без меня ваша жизнь.

– Что ты такое натворил?

Я достаю из кармана шкатулку, кладу на ладонь и показываю им.

– Кое-что стащил.

– Откуда?

– Ну… из Версаля.

Фелисити выхватывает у меня шкатулку. Диски с буквами стучат под ее пальцами, будто зубы.

– Генри Монтегю, – произносит она, – клянусь, я как-нибудь удушу тебя во сне.

– Да наверняка они что-то другое ищут. Подумаешь, какая-то несчастная шкатулка!

– Это вот, – Фелисити трясет моей добычей у меня перед лицом, – что угодно, но не просто шкатулка.

– И что же это?

– Тут же какой-то шифр? – спрашивает Перси и берет шкатулку у Фелисити. – Если правильно выставить буквы, она откроется. Только нужно знать кодовое слово. – Он несколько раз прокручивает диски и дергает крышку, как будто возможно подобрать шифр с первой попытки. Разумеется, шкатулка не поддается. – В ней, должно быть, спрятано что-то ценное.

– Вот Монти и решил ее спереть – потому что там что-то ценное, – подхватывает Фелисити.

– Да не понял я, что она ценная! – возражаю я. – Все остальное там выглядело куда дороже!

– Конечно, это же Версаль! Почему тебе вообще взбрело в голову ограбить короля?

– Да не короля! Мы уединились не в его покоях.

– Значит, ты украл шкатулку у кого-то из придворных.

– Допустим, но разбойникам-то она зачем?

– Хватит вам, – перебивает Перси и вкладывает шкатулку обратно мне в руку. – Монти ее уже стащил. Время вспять не повернуть, давайте попробуем выйти на дорогу и найти наших спутников. Если они живы. – Последняя его фраза повисает в воздухе. Я с ужасом понимаю: если разбойники действительно искали эту самую шкатулку, то в возможной гибели наших спутников буду виноват я один. – Как думаете, далеко до Марселя?

Вопрос предназначается мне, но я не помню и смотрю на него невидящим взглядом.

– Локвуд сказал, что ехать неделю, – припоминает Фелисити. – Прошло пять дней, наверно, осталось немного. Думаю, нам стоит выбраться на дорогу и идти в сторону Марселя. Если Локвуд спасся, разыщем его там.

– И как мы выберемся? – спрашиваю я. – Где вообще дорога?

– Монти, лучше проверь еще раз, не сломал ли руку, – предлагает Фелисити. Как будто я ребенок и меня надо занять игрушкой, чтобы не мешал взрослым разговаривать. Я награждаю ее недовольным взглядом, но она уже осматривает ближайшие деревья и не обращает на меня внимания.

– Нам надо на юг. – Перси ведет пальцем в воздухе, показывая движение солнца, и указывает направление: – К морю. Дорога вела на юг.

– Хорошо, – говорит Фелисити, – идем на юг, пока не выйдем на дорогу, и надеемся встретить Локвуда или какую-нибудь телегу или повозку – вдруг кто-то согласится нас подвезти? Локвуд и остальные прибудут в Марсель уже скоро, если, конечно… если с ними все в порядке. – Фелисити сглатывает и вытирает нос. – Давайте будем надеяться, что все живы. Если окажется, что все не так радужно, тогда решим, что делать.

Перси кивает. Они, похоже, все уже твердо решили, а я здесь самый глупый.

– Что ж, – заявляю я с таким видом, будто я тут главный, – так и поступим. – И пытаюсь подняться на ноги. Меня тут же с новой силой начинает бить дрожь, подгибаются ноги. Я падаю на колени в траву, выпачкав брюки в мокрой земле.

– Не вставай так резко, – советует сзади Фелисити. – И вдохни поглубже, а то сознание потеряешь.

И хочется поспорить, но сестра, кажется, знает, о чем говорит. Я переворачиваюсь на спину и смотрю в бескрайнее небо над головой, похожее на скатерть без единой складочки.

– Ну хоть скрипка Перси целехонька, – произношу я, и Перси громко счастливо смеется.

7

Мы идем почти до самого заката, но деревья и не думают расступаться, и, конечно, можно не надеяться найти нашу карету. Наконец мы выбредаем на пустую дорогу; не видно ни фонарей, ни жилья. Перси первым озвучивает нашу общую мечту – остановиться на ночлег: сегодня мы уже явно не найдем крова, чего доброго, еще заснем прямо на ходу. Лето жаркое, как огонь дворцовой кухни, ночной воздух густой и влажный. В траве поют сверчки.

– Да уж, не так привык я проводить вечера, – замечаю я, когда мы ложимся в теплой сени белого тополя.

– Не нравится? – уточняет Перси.

Мне смертельно хочется выпить: последние несколько часов я только и делаю, что высчитываю, как скоро мне наконец удастся раздобыть чего-нибудь покрепче. Но я только смеюсь в ответ.

Перси ложится совсем рядом, и я весь покрываюсь гусиной кожей – но он тут же демонстративно кладет между нами свою скрипку. Придется держать себя в руках. С другого моего боку ложится Фелисити, сворачивается калачиком и кладет руки под голову.

– Если так и будешь мять руку, – замечает она, – действительно сломаешь.

Надо же, я сам не заметил, что никак не оставлю свою руку в покое.

– Так больно же!

– Кто ж виноват, что ты драться не умеешь?

– Откуда мне было знать, что можно уметь или не уметь? И кстати, ты-то откуда все это знаешь?

– А ты почему не знаешь? – не отстает сестра. – Не поверю, что ты раньше никого не бил.

– Можешь не верить, но не бил.

– Ты однажды ударил меня, тогда, у пруда, – вспоминает Перси.

– Точно, но мы же были детьми. И не бил, так, легонько шлепнул. И вообще, я не хотел нырять, а ты дразнился, сам виноват!

– Ты же из Итона приехал весь в синяках, – удивляется Фелисити.

Я пытаюсь небрежно рассмеяться, но горло перехватывает, и звучит это так, будто я задыхаюсь.

– Я получил их не в драке.

– А матушка сказала – в драке.

– Знаешь, родители иногда говорят неправду.

– Зачем ей было меня обманывать?

– Ну…

– А по-моему, это ты врешь, – заключает Фелисити.

– Не вру.

– По-моему, тебя исключили за то, что ты ввязался в драку. Ты приехал домой избитый до полусмерти…

– Спасибо, я помню.

– Что же ты такого натворил, что какой-то юноша решил разукрасить тебе лицо?

– Ничего я не натворил.

– Я знаю, ты обычно не нарываешься на драки, но хоть сдачи-то дал?

– Меня избили не в Итоне. Меня избил отец.

Повисает тишина, тяжелая, как мокрая шерсть. Шепчутся на ветру ветви деревьев, мерцают в лунном свете листья. Между ветвями видно яркие звезды, они рассыпаны густо, будто сахар.

– Господи, – наконец выдыхает Фелисити.

У меня начинает щипать глаза, и я изо всех сил морщусь, чтобы не расплакаться.

– Чудесный у нас отец, а?

– Я не знала, честно, мама сказала…

– Зачем мы вообще это обсуждаем? – Я пытаюсь обратить все в шутку – а что еще делать? Выпить хочется так отчаянно, что я готов бежать без остановки до ближайшего города. Я тру кулаками глаза и судорожно вдыхаю: запястье простреливает боль. – Нет, я точно сломал руку.

– Ничего ты не сломал, – раздраженно повторяет Фелисити, и от ее раздражения мне становится чуть легче.

– Похоже, сломал.

– Нет, не сломал.

– Давайте уже спать, – вмешивается Перси.

– Давайте. – Я переворачиваюсь на бок и оказываюсь с ним лицом к лицу. В лунном свете его лицо кажется вырезанным из обсидиана. Он улыбается мне, и в его улыбке столько жалости, что я весь сжимаюсь. «Бедный Монти», – будто говорит он, и от мысли о том, что Перси меня жалеет, хочется умереть.

Бедный Монти, отец бьет тебя до синяков.

Бедный Монти, тебе достанется имение и куча денег.

Бедный бестолковый Монти, вечно ты куда-то влипаешь.

– Спокойной ночи, – желает Перси и переворачивается на другой бок, ко мне спиной.

Бедный Монти – влюбился в лучшего друга.

Увы, на земле особенно уютно не устроишься: как известно, она состоит из грязи, камней и всяких острых штуковин, которыми никто в здравом уме не набьет матрас. За день я устал так, что кости ноют, и меня так трясло, что теперь болит все тело, но я долго лежу на спине, на боку, на другом боку, тщетно пытаясь расслабиться и заснуть или хотя бы думать не о том, как паршиво быть трезвым или как отец избил меня за то, что меня выгнали из Итона. Мысли бегают кругами, снова и снова подбрасывая мне самые ужасные подробности той недели. Лицо отца, когда директор рассказал ему, что случилось. Удары, которых было столько, что в конце концов я перестал их чувствовать и только слышал. Изощренную пытку поездки домой в карете: ребра ходили ходуном на каждой колдобине, а голову будто набили сухой шерстью. Все бранные слова, которыми тогда назвал меня отец: я никогда их не забуду. С тех пор отец избивал меня лишь яростнее, но хуже всего мне было в тот, первый раз.

Наутро я проснулся от ужаснейшей боли и едва сумел подняться, но отец заставил меня спуститься к завтраку и сидеть подле него; впрочем, я ни разу на него не взглянул. Матушка никогда не спрашивала, почему я приехал домой с таким видом, будто с разбегу врезался лицом в каменную стену, а Фелисити, наверно, не смогла бы и предположить, что меня отделал до полусмерти ее собственный отец.

Посреди завтрака я спросил разрешения выйти, дошел до садика на заднем дворе, и меня вывернуло. Никто так и не вышел меня проведать, и я просто лег на газон у пруда и лежал, не в силах подняться. Погода была точно такой, как в день нашего отбытия в гран-тур, – пасмурной и душной, ночью прошла гроза, воздух еще не посвежел, а небесные хляби грозили вот-вот разверзнуться вновь. Садовые дорожки еще не просохли и тут и там темнели, а трава была такой сырой, что я в пару минут промок до костей. Но не вставал. Я лежал на спине, глядел на тучи и ждал дождя, а внутри, как жук в банке, метался стыд.

Вдруг на мое лицо упала тень. Я открыл глаза: поперек неба темнел силуэт Перси. Тот разглядывал меня.

– Ты живой?

– Здравствуй, дорогой, – на последнем слове я дал петуха, как будто мне не хватило позора. – Как прошел семестр?

– Господь всемогущий, что с тобой?

– Меня выгнали из Итона.

– Это я уже слышал. Как ты понимаешь, меня другое волнует.

– А, ты про это? – Я помахал рукой перед лицом, стараясь не морщиться: от движения в ребрах что-то натянулось, как скрипичная струна. – Не правда ли, я неотразим?

– Монти!

– Не правда ли, я настоящий пират?

– Хватит тебе шутки шутить!

– Меня вдесятером скрутить не могли!

– Кто тебя избил?

– Угадай.

Перси ничего не ответил. Только лег рядом, щека к щеке, но ногами в другую сторону. Над нами низко-низко пролетела, радостно чирикая, птица.

– За что тебя выгнали? – спросил Перси.

– Скажем так, я злоупотреблял азартными играми.

– Да ими весь Итон злоупотребляет, за это не выгоняют.

– За это могут обыскать покои. Нашли мою весьма компрометирующую переписку с тем юношей, о котором я тебе писал. За это уже выгоняют.

– О боже.

– Ну что поделать, он был слишком хорош.

– Твоему отцу рассказали про эти письма?

– Он их все даже прочел. И швырнул мне в лицо. Буквально швырнул. Некоторые сперва зачитал вслух, для острастки… – Я стер слезу с той щеки, что имела хоть сколько-то человеческий вид. Перси притворился, что не заметил. – И теперь он станет чаще бывать дома – присматривать за мной. Будет меньше ездить в Лондон, и это все из-за меня. Теперь мне постоянно придется видеть его, говорить с ним… каждый чертов день. Только это не поможет.

– Понимаю.

– Если бы он мог из меня это выбить, я бы ему с радостью позволил.

Над нами плыли облака, сгущались, лиловой кровью расползались по небу. Пруд бился в берега. Из окон салона лилась клавесинная музыка – Фелисити быстро-быстро молотила гаммы, не трудясь скрыть своей ненависти к инструменту.

– Не хочу жить, – произнес я и закрыл глаза – вернее, один глаз, второй и так заплыл, – лишь бы не видеть взгляда Перси. Но я все равно почувствовал, как защекотала шею трава, когда он повернулся ко мне всем телом.

– Правда не хочешь?

Я думал об этом уже не в первый раз – и, как потом оказалось, не в последний, – но впервые сказал это вслух. Умереть – непонятное желание. Еще непонятнее, что я не чувствую себя вправе так легко отделаться. Я недостаточно с собой боролся, не смог себя сдержать. Я пошел на поводу у противоестественных желаний. Я виноват, что, когда вечером дня святого Марка целовался с Синджоном Уэстфоллом на задворках спального корпуса, ощутил всплеск облегчения, благодарности и впервые в жизни почувствовал, что не одинок. Я виноват, что был уверен: никто и никогда не заставит меня об этом жалеть. Ни директор, ни друзья детства, ни другие студенты. Пока, разоблаченный, ждал приезда отца, я чувствовал себя незаслуженно пострадавшим, и ничто не могло поколебать моей уверенности, что я ни в чем не виноват. Пока отец ее из меня не выбил.

– Не знаю, – ответил я. – Да, наверно.

– Не… не надо. Не надо хотеть умереть. Смотри сюда. – Перси пихал меня плечом, пока я не открыл глаза. Он поднял вверх ладонь и распростер пальцы параллельно земле. – Смотри, у тебя есть пять причин не умирать. Во-первых, у тебя в следующем месяце день рождения, я уже приготовил тебе замечательный сюрприз, и будет обидно, если ты так и не узнаешь, что это. – Я даже издал некое подобие смешка: так хотелось плакать, что получилось какое-то хлюпанье. Перси сделал вид, что не заметил. – Во-вторых, – на каждую причину он загибал пальцы, – если тебя не будет рядом, я больше ни у кого не смогу выиграть в бильярд. Ты в нем настолько безнадежен, что у меня даже есть шансы. В-третьих, мне придется ненавидеть Ричарда Пила в одиночку.

– Я тоже ненавижу Ричарда Пила, – тихо ответил я.

– Мы ненавидим Ричарда Пила! – проскандировал Перси так громко, что с ближайшего куста взлетела птица. Я снова рассмеялся, на этот раз даже по-человечески. – В-четвертых, у нас с тобой до сих пор не получилось съехать по лестнице у меня дома на подносе, а без тебя мой неминуемый триумф будет не таким радостным. И в-пятых, – он загнул внутрь кулака большой палец и вскинул кулак в небо, – если бы тебя не было, жить было бы ужасно. Гадко, мерзко и отвратительно. Скучно, одиноко и… слушай, не надо, ладно? Не умирай. Жаль, что тебя исключили и что у тебя такой отец, но я очень рад, что ты снова дома, и ты… ты мне сейчас очень-очень нужен. Так что не надо больше хотеть умереть, дай мне порадоваться, что ты живой. – Секунду мы оба молчали. Потом Перси спросил: – Договорились?

– Договорились, – ответил я.

Перси поднялся на ноги и подал мне руку. Он очень мягко помог мне встать, но я все равно то и дело морщился, и Перси осторожно поддерживал меня за локоть. С Рождества, когда мы виделись в прошлый раз, он сильно вытянулся – и вдруг перерос меня сантиметров на десять – и стал немного шире в плечах. Это был больше не тот долговязый, угловатый, сложенный из костей и суставов Перси, которого я знал всю жизнь. Его руки и ноги теперь подходили к телу.

Сейчас, вспоминая тот день, я понимаю, что, наверно, именно тогда впервые в жизни подумал, что Перси, между прочим, довольно симпатичный.

Ненавижу вспоминать.

Марсель

8

Дорога до Марселя занимает у нас три дня. Все это время мы ночуем под сенью рощ и просим крестьян нас подвезти. Путь лежит мимо полей с насупленными подсолнухами и цветущей лавандой. В город мы входим поздно вечером: фонарщики уже зажигают фитили фонарей. Марсель просторный и светлый, куда чище и ярче Парижа. На холме над морем высится базилика Нотр-Дам-де-ла-Гард, закат отражается в ее белом камне и бьется о волны, окрашивая их в золото. Улицы квартала Панье узенькие, перед окнами сушится белье и сияет на солнце, будто стекло.

Банки сегодня уже закрылись, а поскольку мы планировали первым делом разыскать отцовский банк и посмотреть, не оставили ли нам Локвуд и Синклер каких-нибудь вестей, мы в тупике. Похоже, нас ждет еще одна ночь на милости стихий. Можно, конечно, пойти по домам проситься на ночлег, но при одной мысли об этом меня тянет броситься в море. Все с головы до ног ноет от постоянной ходьбы и сна на голой земле, живот прилип к позвоночнику. Последние несколько дней мы питались либо тем, что смогли своровать, либо дарами щедрых крестьян – выходило негусто, а скудный завтрак, который мы выменяли на сережки Фелисити, давно уже из меня вышел.

Мы бредем по главной улице к форту при гавани и вдруг у самого берега натыкаемся на ярмарку: вдоль воды расставлены шатры в красно-белую полоску с развевающимися на ветру ленточками на несущих тросах. Проходы между шатрами завешаны бумажными гирляндами, пахнет кипящим маслом и вкусно тянет пивом. Под гирляндами стоят тележки с едой: тут и маслянистые индюшачьи ноги, и сыры в восковых рубашках, и целые сковородки засахаренного миндаля, и булочки с ягодами в сахарной глазури. Лакомства так и просятся, чтобы мы их стащили и отужинали.

На промысел отправляется Фелисити, а мы с Перси в ожидании занимаем столик на пристани и смотрим на ленивую, как сироп, воду, на пришвартованные тут и там стайки кораблей, на снующих меж ними чаек, похожих на летящие против ветра снежинки. Мы сидим друг напротив друга, между нами на столе лежит футляр со скрипкой. Стол сделан из неровной древесины, и видно, что его много лет лизали соленые морские брызги. Я так измотан, что кладу голову прямо на столешницу и закрываю глаза.

– Не думал, что этот момент настанет, но я соскучился по Локвуду, – бормочу я.

Перси устало смеется.

– Сентиментальным становишься?

– Нет, что ты… у него все наши деньги. Я хочу нормально выпить, нормально поспать и нормально поесть! Я бы сейчас поднос пирожных съел. – Перси не отвечает. Я поднимаю голову. Он оперся лбом на кулаки, и у него очень усталый вид. Не просто усталый, а какой-то больной: лоб весь в поту, глаза пустые. Хотя я сам наверняка не лучше. – Неважно выглядишь.

Сперва Перси не отвечает, потом поднимает глаза, как будто только что услышал мои слова.

– Чего?

– Неважно выглядишь.

Перси мотает головой туда-сюда, пытаясь взбодриться.

– Устал.

– Я тоже. Расклеились мы с тобой. Впрочем, мы, похоже, всю Францию пешком прошли.

– Не всю, – вступает в разговор Фелисити, плюхаясь рядом со мной на скамейку. В обеих руках у нее по кренделю жибасье, на пальцы налипли зерна аниса из начинки.

Мы молча едим под шум моря и тихий перезвон колокольчиков на ярмарке. Я расправляюсь со своей порцией куда быстрее Перси и Фелисити: они, похоже, стараются насладиться подарком судьбы, я же применил высокое искусство мгновенного уничтожения. Слизав с пальцев последние крошки, я вытираю руки полами камзола, оставляя на них жирные следы. Задев запястьем шкатулку, я достаю ее из кармана и принимаюсь задумчиво крутить диски.

Фелисити наблюдает за мной. Между большим и указательным пальцем у нее застрял тоненький кусочек апельсинового цуката.

– Может, все-таки расскажешь, какая причудливая цепь рассуждений привела тебя к мысли украсть у короля Франции?

– Да не у короля. У министра.

– По-моему, кража у министра – преступление не менее тяжкое. Тебе придется вернуть украденное.

– Да что такого, это же просто шкатулка!

– Во-первых, из-за нее за нами охотятся.

– Это ты считаешь, что из-за нее.

Фелисити закатывает глаза.

– Во-вторых, она не твоя. А в-третьих, ты поступил глупо и по-детски.

– С такой любовью ко всяким правилам из тебя выйдет просто прекрасная гувернантка, – морщусь я. – Тебе для этого никакой пансион не нужен.

Сестра засовывает большой палец в рот и высасывает остатки глазури.

– Может, я туда и не хочу.

– Да ладно тебе! Ты много лет ныла, как хочешь учиться, а теперь наконец-то едешь в школу, радуйся!

Фелисити надувает губы.

– Знаешь, следил бы ты за языком, глядишь, тебя бы пореже находили невыносимым.

– А кто считает меня невыносимым?

– Если честно, то много кто.

– Я просто говорю что думаю!

– Реже говори что думаешь и чаще думай, что говоришь.

– Но ты столько клянчила…

– Да, я клянчила возможность учиться. Учиться по-настоящему, а не в пансионе для девушек. Там меня закуют в корсет и запретят подавать голос.

И правда, Фелисити совсем не снулая рыбина. В пансионе ее причешут под общую гребенку. Мы с сестрой, конечно, плохо ладим, но, если ее заставят все время помалкивать, жеманно улыбаться, прихлебывать чай и вышивать крестиком, – это будет все равно что разрезать ножом картину.

Мне почти становится ее жаль, но она мрачно продолжает:

– Знаешь, как мерзко, когда твоего брата выгоняют из лучшей школы во всей Англии, и родители в награду отправляют его в путешествие, а ты заперта в своем мирке, тебе нельзя учиться наравне с ним, нельзя читать те же книги, даже по Парижу с ним походить не дали – просто потому, что ты умудрилась родиться девчонкой?

– В награду? – Я закипаю не хуже нее. – По-твоему, путешествие – награда? Да это последняя трапеза перед казнью!

– Ой, какой ужас, тебе придется стать лордом, править имением, и жить богато, сыто, счастливо, и делать что захочешь!

Я смотрю на нее во все глаза: мне казалось, в ту ночь после нападения разбойников, когда я рассказал ей про отца, она должна была понять, что никакого счастья меня дома не ждет, – и вот она выплевывает мне в лицо эти слова, будто горсть арбузных семян.

– Фелисити, отстань от него, – тихо просит Перси.

Фелисити кончиком пальца стряхивает с руки анис и задирает нос.

– Всем бы нам, простым смертным, такие проблемы, как у Генри Монтегю.

Не в силах это терпеть, я встаю из-за стола: острый язык Фелисити достался от отца, и с каждой ее ехидной фразой его тень сгущается все плотнее.

– Ты куда? – спрашивает Перси.

– Руки все в этой липкой дряни, надо помыть, – отвечаю я, хотя всем понятно, что меня просто достала сестра.

С минуту я с гудящей от злости (и от того, сколько я не пил) головой бреду непонятно куда, а потом вдруг понимаю, что потерялся, а надо как-то вернуться к Перси и Фелисити. Тогда я останавливаюсь. Мимо проносится, держась за руки, стайка детей, их волосы развеваются. Все они стремятся к мужчине и женщине, которые как раз устанавливают прожектор для представления с волшебным фонариком. Стоящая перед ядовито-зеленым шатром женщина зазывает: «Загляни в мои глаза, узри собственную смерть! Всего один су!» На краю пристани стоят на руках два акробата, редкие зрители хлопают в ладоши.

– Vos pieds sont douloureux[14] – раздается голос за спиной, и я оборачиваюсь.

На краю пристани стоит деревянная стойка под лиловым навесом, на ней поверх пятна алой краски выведено: Apothicaire. За стойкой стоит, опираясь на нее локтями, мужчина с жесткими седеющими волосами, в кожаном фартуке поверх заплатанного халата. За его спиной громоздятся полки со всевозможными бутылочками и флаконами. Этикетки их отшелушиваются, как омертвелая кожа, на них тонким корявым почерком написаны названия лекарств. Настоящая выставка людских болезней.

– Pardon? – переспрашиваю я, поняв, что он обращался ко мне. – Что вы сказали?

– Vos pieds. Ноги. Вы их натерли.

– Как вы догадались?

– Вы осторожно на них наступаете. Видно, что вам больно. Нужна мазь.

– Вы так, наверно, всем прохожим говорите.

– Иногда я привираю. Но вы очень серьезно натерли ноги.

– Нормально я хожу.

– Тогда вас гложет что-то еще. Вы слишком напряжены, что-то у вас да болит. Быть может, с вами приключилась ошибка юности, гонорея?

– Нет-нет, точно не она.

Торговец грозит мне пальцем:

– Но вы же нездоровы. По вам видно.

Я пытаюсь потихоньку убраться прочь, но он не замолкает, и чем дальше я отхожу, тем громче становится его голос, а я не хотел бы, чтобы какой-то подозрительный аптекарь вопил на весь причал, что у меня гниет причинное место. И я чуточку слишком раздраженно заявляю ему:

– Здоров я. Только несчастлив.

Он как будто не удивлен:

– А велика ли разница? У меня есть мазь для ног, а мои бабушки рады будут сплести наговор от вашего несчастья. Еще и зельем приправят. – И он постукивает пальцем по загадочным флаконам на нижних полках. В них пенится что-то черное и вязкое, как деготь.

– Увы, все это не по мне. Даже будь у меня пара лишних монеток, я бы потратил их не на ваши дурацкие зелья. – С этими словами я ухожу прочь, не давая ему больше сказать ни слова о моей голове, ногах и сокровенных частях тела. Я так тороплюсь отойти подальше, что задеваю тележку апельсинов, и они разлетаются во все стороны. Торговец апельсинами принимается на меня кричать, но я в суете вновь растерял все французские слова.

– Простите, – повторяю я по-английски, – простите. Désolé, – и начинаю собирать апельсины с дороги, пока их не раздавили и не пнули. Два тут же скатываются прямо в воду. Хочется не сходя с места сесть на землю и заорать.

Еще один апельсин катится вниз по настилу, и какой-то прохожий преграждает ему путь сапогом. Я уже почти тянусь за фруктом, но тут мужчина наклоняется, и я замечаю у него кольцо с печаткой. То самое кольцо, что было на главном разбойнике, когда мы попались в засаду.

Разбойники нас нашли. Мало того что мы попали в засаду, по какому-то ужасному совпадению они нас выследили и здесь. Или, быть может, никакое это не совпадение – может, Фелисити права, и они охотятся за нами. Точнее, за шкатулкой.

Владелец кольца с печаткой идет к другому краю тележки – вернуть туда апельсин. Пока он меня не заметил, я срываюсь с места и ныряю в единственное доступное убежище – под прилавок аптекаря.

Тот не опускает взгляда, только натянуто улыбается.

– Это ваши приятели? – спрашивает он, глядя прямо перед собой. Но и так ясно, что вопрос предназначается мне.

– Прошу вас, не выдавайте меня, – шепчу я.

– Господа, чем могу служить? – выкликает он. – Сэр, знатный у вас синяк. Как вы его заработали?

– Не вашего ума дело. – Голос тот же, что командовал в лесу. Говорящий вцепляется пальцами в край стойки, и моя уверенность крепнет: это кольцо ни с чем не спутаешь. Он наклоняется вперед и, щурясь, разглядывает названия на бутылочках, по которым ведет рукой аптекарь. «Не смотри вниз, – думаю я. – Умоляю, не смотри вниз».

– Зная причину, проще подобрать лекарство, – сообщает аптекарь. – Ушибы и внутренние кровотечения, например, лечатся разными мазями.

– Получил по лбу футляром со скрипкой, – с явным раздражением бросает разбойник. – Что, шарлатан, от этого тоже есть особая мазь?

Никаких сомнений: на нас напали именно они. Если только в последнее время не случился наплыв путешественников, отгоняющих грабителей музыкальными инструментами.

– Куда пошел тот малый? – раздается крик торговца апельсинами. Мое сердце уже упирается в легкие, сквозь него тяжело дышать.

– В таком случае вам поможет галаадский бальзам. Чтобы убрать припухлость, наносить дважды в день. – Разворачиваясь от полок к покупателю, аптекарь чуть не спотыкается об меня, и баночка встает на стойку с необычно громким стуком. Но разбойник, кажется, не замечает. Звенят брошенные на прилавок монеты, стучат, удаляясь, сапоги разбойника.

Через несколько секунд аптекарь, не опуская головы, сообщает мне:

– Завернули за угол и ушли в город. Если вы от них скрываетесь, идите в другую сторону.

Я, опираясь рукой на полки, выбираюсь из-под прилавка. Бутылочки стучат друг о друга.

– Спасибо.

Аптекарь разводит руками.

– Они, похоже, сильно разозлились, а вы вряд ли в силах дать отпор. Денег им задолжали?

– Они решили, что я должен им кое-что отдать. – Я оглядываюсь: точно ушли? Убедившись, что все чисто, а продавца апельсинов больше интересуют картинки в волшебном фонаре, убегаю в противоположную сторону, глухо стуча ногами по мокрому настилу.

Перси и Фелисити, слава богу, сидят все за тем же столом, вокруг футляра со скрипкой. Фелисити каким-то чудом еще дожевывает прилипший к большому пальцу кусочек жибасье. Перси уронил голову на руки и массирует виски. Он не поднимает взгляда, даже когда я падаю за стол и возвещаю:

– Они нас нашли.

– Кто? – спрашивает Фелисити. – Мистер Локвуд?

– Нет, разбойники. Которые на нас напали. Они в городе.

– Откуда ты знаешь?

– Видел. У одного кольцо с печаткой, я его запомнил.

Фелисити вскакивает на ноги.

– Думаешь, нас ищут?

– А что им здесь еще делать? По-твоему, шайка грабителей, которые уже на нас нападали, просто взяла и случайно забрела на ту же ярмарку, что и мы?

– Надо поскорее добраться до банка, узнать про Локвуда и остальных и разыскать их.

– Нет, надо узнать, это ли им нужно. – Я хватаю со стола шкатулку, которая так там все это время и простояла. – Если да, вернем, и дело с концом.

– Ты предлагаешь самим идти искать людей, которые нас чуть не убили? – спрашивает Фелисити. – Они нас так просто не отпустят, даже если мы отдадим шкатулку. Надо бежать. Перси, ты идти-то сможешь?

У Перси вид куда более больной, чем до моего ухода. Он постоянно щурится, будто на ярком солнце, весь вспотел и словно витает в облаках. Не знаю, как еще это описать. Но он встает и закидывает скрипку на плечо:

– Нормально все, пошли.

– И где мы будем искать Локвуда? – спрашиваю я.

Мы продираемся сквозь толпу. Первой идет Фелисити.

– Не знаешь, где мы должны были остановиться? – спрашивает она в ответ.

– Нет, он же Синклера послал.

– А как называется местный банк, где у отца счет? Можно спросить там, не поступало ли писем на его имя и не подавал ли весточек Синклер.

– Не знаю… Хотя… Кажется, Английский банк.

– Ах, тебе кажется?

– Нет, точно Английский. Хотя… Нет, точно.

– Генри, ты хоть иногда запоминаешь, что говорят, или тебе всё светская болтовня?

Заворачивая за угол, я осматриваюсь и замечаю как раз тех, от кого мы пытаемся сбежать. Они далеко впереди и идут прямо на нас. Я хватаю Фелисити за руку, спиной вперед толкаю ее в зазор меж двух шатров и едва не падаю, споткнувшись о веревку одного из них. За мной в укрытие ныряет Перси, прижимая к груди скрипку.

– Вон они, – шепчу я.

Фелисити выглядывает из-за шатра и ныряет обратно ко мне.

– Это точно они?

– У одного из них такое же кольцо, как у главного разбойника.

– Мало ли, сколько таких колец.

– У него еще на лбу след от скрипки Перси. Они это, говорю тебе.

Впереди разбойников по причалу бегут длинные тени, надвигаются на нас, и мы забиваемся поглубже между шатрами. Я стараюсь не думать слишком громко, только молюсь, чтобы они шли не оборачиваясь, не взглянули в нашу сторону, не заметили нас. Я бы с радостью швырнул проклятую шкатулку кому-нибудь из них в лоб, но Фелисити, думаю, права: в лесу нас собирались убить, вряд ли сейчас похлопают по плечу, скажут спасибо и отпустят. Я еще не придумал, что мы предпримем, если выживем, но пока надо получше спрятаться.

Разбойники идут мимо, впереди – тот, что с кольцом. Он трет рукой виски, закрывая лицо, но вот рука падает, и я вдруг его узнаю.

Мы уже встречались. И никакой это не разбойник, а герцог Бурбон.

Герцог поворачивает было голову в нашу сторону, являя взору роскошный синяк, и мое сердце чуть не разбивается о ребра. Но тут прямо над нами взрывается фейерверк, окрашивая небо ярко-алым, и все разбойники задирают головы. Мы с Перси и Фелисити, не сговариваясь (видно, всем нам хочется еще немного пожить), добегаем до угла шатра и поворачиваем. Теперь им нас не видно.

Мы останавливаемся между двух шатров, со всех сторон укрытые от любопытной толпы несколькими слоями ткани. В землю повсюду воткнуты колышки, на них туго натянуты тросы. Пройти здесь нелегко.

– Я его уже видел, – шепчу я.

– Чего? – переспрашивает Фелисити. Она тяжело дышит, прижав руку к груди.

– Ну этого, разбойника. Рассмотрел его лицо. Я его уже видел.

– Монти, – зовет из-за спины Перси.

Я будто не слышу. Я так уверен в своих словах и так рад наконец-то сказать что-то умное и полезное, что перебить меня непросто.

– Это герцог Бурбон, премьер-министр Франции. Я с ним в Версале беседовал.

– Монти, – повторяет Перси, подойдя вплотную, и трогает меня за локоть.

– Это из его покоев я стащил шкатулку.

– Монти!

– Что такое, Перс?

– Возьми, – и пытается вложить мне в руки свою скрипку.

– Зачем?

– Я сейчас, кажется, сознание потеряю. – И теряет.

Спасибо, что предупредил, но у меня не такая быстрая реакция. Когда он начинает заваливаться, я еще не успеваю ухватить скрипку и совсем выпускаю ее из рук, лишь бы успеть подхватить хотя бы самого Перси. Футляр летит на доски, один из замочков с лязгом раскрывается.

От тяжести Перси я оседаю на колени, и вот мы оба на земле. Я держу его за руки, он уронил голову мне на грудь. Мне казалось, что в обмороке люди становятся мягкими и безвольными, как тряпка, но все тело Перси вдруг твердеет. Он застывает, страшно выгнувшись, как гротескный памятник, и будто не дышит. Такое ощущение, словно его грудные мышцы давят на легкие слишком сильно и ему нечем дышать. Зубы скрежещут.

– Перси, – уложив на землю, я треплю его за плечо. – Перс, давай, просыпайся.

Зачем я с ним разговариваю? Но что еще-то делать? Перси выгибается дугой, вены на шее натягиваются – он как будто приходит в себя. Но потом его начинает трясти. Точнее, выгибать, страшно и с неведомой силой. Руки и ноги будто стремятся оторваться от тела, голова бьется о настил.

Не знаю, что делать. Никогда в жизни так не боялся, не ощущал себя настолько глупым и беспомощным. «Сделай что-нибудь!» – приказываю я себе: передо мной извивается на земле мой лучший друг, ему больно – но я в тупике. Не знаю, как ему помочь. Даже пошевелиться не могу.

Вдруг рядом опускается Фелисити.

– С дороги! – бросает она, и я, чуть встряхнувшись, повинуюсь и отползаю. Сестра садится на мое место, хватает Перси за камзол и поворачивает на бок, чтобы не расшибся о колышки шатров. – Перси, – шепчет она, наклонившись к его лицу, – Перси, ты меня слышишь?

Он не отвечает – даже если бы услышал, пожалуй, не смог бы. Фелисити кладет ему руку на плечо, удерживая от конвульсий, отпихивает подальше футляр со скрипкой и сидит неподвижно, крепко держа Перси.

– Что ты делаешь? – кричу я, обхватив ладонями лицо в театральном жесте ужаса. – Надо его спасать!

– Ты ему не поможешь, – отвечает сестра таким ровным тоном, что мой ужас вскипает с новой силой.

– Надо что-то делать!

– Через минуту все пройдет. Нужно переждать.

– Ты что, просто?..

Я надвигаюсь на нее, не зная толком, что буду делать, но Фелисити резко оборачивается и, пригвоздив меня взглядом к месту, шипит:

– Ты вряд ли понимаешь, что с ним. С дороги и не мешай.

Это невыносимо. Перси колотит и выгибает, Фелисити так спокойно на это смотрит, а я сижу на земле и чувствую себя совершенно беспомощным.

Кажется, это длится вечно, мы сидим здесь много дней и можем только смотреть, как Перси медленно и очень мучительно умирает, и ждать, когда все закончится. Он тяжело, хрипло дышит, его губы начинают отливать синевой. Фелисити еще немного подталкивает его в спину, и в уголках его рта начинает пениться смешанная с кровью слюна.

– Он скоро очнется, – тихо произносит Фелисити, держа руку у его затылка, чтобы его выгнутая шея не напоролась на железный колышек.

Перси в последний раз выгибается, поджав колени к груди, и его выворачивает. Фелисити крепко его держит, и Перси остается лежать на боку, постепенно расслабляясь. Глаз он не открывает.

«Перс, просыпайся, – мысленно умоляю я. – Давай, просыпайся, живи и будь здоров. Пожалуйста, живи».

– Его надо куда-то перенести, только недалеко, – говорит Фелисити, легким взмахом руки убирая волосы Перси, прилипшие к его запекшимся губам. То ли намек слишком тонкий, то ли я от страха последние мозги растерял – Фелисити раздраженно смотрит на меня и бросает: – Хотел помочь – давай, помогай, самое время.

Я кое-как поднимаюсь на ноги, так шатаясь, что едва не валюсь обратно, и, спотыкаясь, бреду между шатрами. Куда идти – непонятно: рядом только ярмарка, и наверняка где-то неподалеку рыщут в поисках нас разбойники.

Я опускаю голову: между досок настила видно узенькую полоску моря, и по ней как раз проплывает, сверкая капельками морской воды, апельсин.

Я бросаюсь бежать туда, где впервые увидел разбойников, расталкивая глазеющую на фейерверки толпу. Вот наконец я у стойки аптекаря. Он вышел из-под навеса и тоже смотрит в небо, но, завидев меня, отвлекается.

– Снова вы.

– С моим другом беда, – выпаливаю я.

– Жаль это слышать.

– Вы ему поможете?

– Каким образом?

– Вы же врач.

– Я аптекарь.

– Но вы… вы знаете… – Я запыхался и едва выговариваю по паре слов. Легкие как будто закупорили пробкой. – Прошу вас, помогите! Я даже не знаю, что с ним.

Аптекарь цепко осматривает меня с ног до головы без капли былого благодушия во взгляде.

– По-моему, от вас будут одни неприятности.

– У нас неприятности, а не от нас, – отвечаю я. – Мы путешественники, нам некуда идти, ему плохо… Прошу вас, помогите! У него случился какой-то припадок, его колотило, он до сих пор не пришел в себя, я даже не знаю, что с ним! Прошу вас, помогите!

На последней фразе я почти срываюсь на визг. Видимо, убедившись, что я говорю честно и правда в отчаянии, аптекарь берет меня за локоть.

– Ведите.

Честно, мне хочется его обнять.

Я едва не срываюсь на бег, но аптекарь, очевидно, предпочитает быструю ходьбу, и я иду с ним бок о бок, чтобы он не отстал. По пути, огибая уставившихся в небо горожан, он просит меня рассказать, что случилось. Я запинаюсь на каждом слове и, освежив в памяти произошедшее, снова схожу с ума от страха. Я так напуган, что едва вспоминаю дорогу. Шатры все одинаковые. Я уже почти уверяюсь, что заблудился, когда наконец вижу фигурку Фелисити, совсем черную на фоне ткани шатра.

– Сюда, – говорю я, ныряя между шатров. В небе взрывается очередной фейерверк.

Перси все еще не пришел в себя, но уже ворочается. Фелисити стоит на коленях, взяв одну его руку в свои, и что-то ему говорит, хотя он, конечно, не слышит. Изо рта по щеке у него льется тоненький ручеек слюны с кровью. Фелисити натягивает на палец рукав и принимается ее стирать. Заслышав наши шаги, она оборачивается и подозрительно смотрит на незнакомца.

– Он аптекарь, – объясняю я. – Он поможет.

Аптекарь молча опускается рядом с Перси (Фелисити без лишних слов двигается в сторону), обхватывает руками его лицо, рассматривает, проверяет пульс, приподнимает ему веки и заглядывает в рот. Потом, как и Фелисити, стирает пальцем кровь.

– У него кровь! – шепчу я, сам не понимая, что сказал это вслух.

– Язык прикусил, вот и все, – отвечает мне Фелисити.

Аптекарь достает из кармана халата провощенный конверт с нюхательной солью и запускает туда палец, все это время что-то очень мягко говоря Перси на незнакомом мне языке:

– Obre els ulls. Has passat una nit difícil, veritat? Em pots mirar? Mira’m[15]. Открой глаза.

Глаза Перси раскрываются, и я облегченно вздыхаю, хотя даже такое простое действие далось ему с огромным трудом. Он сильно косит.

– Molt bé, molt bé[16], – бормочет аптекарь. – Ты знаешь, где ты? – Перси дважды медленно моргает, снова закрывает глаза и склоняет голову набок. Аптекарь успевает перехватить ее над землей. – Ему нужен покой.

– Нам некуда идти, – отвечает Фелисити.

– Идите к каналу, там стоит моя баржа, отнесите его туда. Там посмотрим, как еще ему помочь.

Я киваю и жду, что кто-то что-то предпримет. Фелисити берет меня в оборот:

– Монти, чего стоишь, неси его! Сам-то он точно не пойдет.

– А… да.

Аптекарь отходит в сторону, и я взваливаю Перси на плечо. Зашатавшись под его тяжестью, спотыкаюсь и едва не падаю, но Фелисити меня ловит, и мы идем за аптекарем.

С причала наш провожатый твердым шагом направляется по узкой песчаной тропе мимо пришвартованных кораблей и вдоль берега реки. Наконец мы выходим к заляпанной дегтем пристани. Там ровным рядом, как клавиши клавесина, пришвартованы пестрые баржи. У меня подрагивают руки. Дрожь идет по всему телу, с головы до пят.

Аптекарь запрыгивает на одну из барж, хватает с носа фонарь, протягивает мне руку и помогает взойти на борт. Следом легким шагом идет Фелисити.

Посреди узкой палубы стоит что-то вроде закрытой каюты, и мы заходим внутрь. Пролезть в узкую дверь, не уронив Перси и не ударившись самому, непросто. Наконец зайдя, я почти упираюсь головой в потолок. Аптекарь указывает мне на пристроенную к стене закрытую кровать с несколькими лоскутными одеялами и россыпью тощих подушек. Висячие глиняные лампы отбрасывают на стены узоры света, похожие на осколки драгоценных камней. Они танцуют в такт движению баржи.

– Кладите его, – аптекарь отгибает одеяло, и я опускаю Перси на кровать.

Я думал, он без сознания, но Перси вдруг вцепляется в меня, будто боясь рухнуть в пропасть.

– Монти!

– Я рядом, Перс. – Я безуспешно стараюсь, чтобы голос не дрожал. – Я рядом, все будет… – Что в таких случаях полагается говорить? – Все будет хорошо. – Как же по-идиотски звучит.

– Так ярко… – бормочет он, глотая буквы. Слов почти не разобрать. Совсем непохоже на его обычный голос. И глаза по-прежнему смотрят в пустоту. Похоже, он вообще с трудом держит их открытыми – все время щурится, будто смотрит на солнце. Обеими руками он до побелевших костяшек сжимает мой камзол. Я усаживаю его на кровати, он вцепляется в меня еще сильнее и умоляет: – Не уходи!

– Не уйду.

Он смертельно напуган, и я не рискну вырываться из его захвата. Так и стою, обнимаю его и дрожащим голосом уговариваю прилечь. Вдруг его плечи опускаются, а голова падает мне на грудь. Я уж было думаю, что он меня отпустит, но тут он вцепляется в меня еще сильнее и снова пытается встать.

– Дай мне скрипку. Где она? Где скрипка? Дай.

– Перси, она у меня. – Подходит Фелисити, осторожно разжимает руки Перси и помогает ему лечь. – Постарайся успокоиться, все будет хорошо. Ты скоро поправишься. Тебе надо отдохнуть.

Аптекарь тем временем достает из шкафа на другом конце каюты чемодан с лекарствами и принимается рыться во всех отделениях. Внутри тихо звякают друг о друга многочисленные бутылочки.

Я здесь явно никому не нужен. Прокравшись к двери, я выхожу на палубу, навстречу прохладному ночному воздуху. В сумрачном небе горстями разбросаны чуть расплывчатые звезды. Сюда долетает музыка с ярмарки, а где-то совсем близко кто-то медленно перебирает струны мандолины, сплетая грустную мелодию. На берегу трещат сверчки. Я сажусь спиной к перилам, поднимаю лицо к небу и позволяю дрожи и усталости меня одолеть.

Оказывается, страх – вещь утомительная, и я, сам того не желая, засыпаю прямо на пустой палубе, откинув голову на перила.

9

Кажется, едва я закрыл глаза, меня расталкивает Фелисити. Восход растекается по горизонту разлитым вином, звезды отступают обратно в мир поэзии. Ночью кто-то накрыл меня одеялом. Колени, прижатые к груди, затекли и болят.

Фелисити, невзирая на безумный вечер, выглядит очень бодро. Ее глаза широко раскрыты и все подмечают. Она вынула из волос шпильки и заплела косу. Пока она меня будила, коса свесилась через плечо. А я вот почему-то чувствую себя лишь пустой оболочкой. Глаза за ночь подернулись коркой, по подбородку во сне протянулась ниточка слюны. Я стираю ее пальцем и понимаю, что неделю не брился и оброс щетиной.

– Как ты? – спрашивает Фелисити.

– Кто? Я? Да ничего. Перси как?

Сестра опускает взор на палубу, и мое сердце делает кульбит.

– Очень слаб, и у него все болит. Ему бы поспать, но он слишком беспокойный и все время просыпается. Он поправится, – добавляет Фелисити, видя мое потерянное лицо. – Просто сейчас ему нужен покой.

– Прости, я… я должен был быть рядом с ним. Должен был вам помочь.

– Ты устал. И мало чем бы помог. Паскаль сделал ему кровопускание и дал настойку полыни, посмотрим, поможет ли.

– Паскаль?

– Аптекарь. Которого ты привел.

– Он понял, что с Перси?

Фелисити опускается на корточки рядом со мной, положив руку на перила.

– Лучше сам с ним поговори.

– О чем поговорить? – переспрашиваю я, чувствуя, как страх карабкается по спине на шею и затягивается удавкой.

– Он хочет кое-что тебе рассказать. Пусть лучше сам.

– Понял. Ладно, пойду, наверно, поговорю с ним, – произношу я с таким видом, будто сам это придумал, и, опираясь на перила, встаю. Фелисити, ничего не отвечая, садится на мое место, а я спускаюсь на пару ступенек и оказываюсь в недрах баржи.

В каюте по-прежнему темно, но зажгли еще несколько светильников, и на стенах, повинуясь течению, танцуют тени. От этого мне кажется, что я выпил и потому все плывет перед глазами, но тепла и покоя, ради которых я обычно пью, нет. Пахнет ладаном и морем. На полу у кровати стоит чашка чая, идущий от нее пар гладит своими щупальцами плывущие в скудном свете пылинки.

Перси свернулся калачиком в углу кровати. На нем только мятые брюки и чистая рубашка. Полупрозрачная ткань льнет к мокрой от пота коже. Под глазом у него лиловеет синяк, похожий на пробоину в стекле, сгиб локтя перебинтован. На бинтах проступило пятнышко крови. Привычная косица Перси распущена, длинные спирали волос падают на лицо. Никогда не видел у Перси такого усталого и больного вида.

Я осторожно сажусь на противоположный край кровати, поджав под себя ногу. Перси открывает глаза.

– Доброе утро, – тихо говорю я. Перси не отвечает. Тишину нарушает лишь шум бьющих в борт волн.

Я с трудом сдерживаю позыв сказать какую-нибудь глупость: молчание звенит, как натянутая струна. Стены как будто давят. Давай, Монти, скажи что-нибудь. Будь хорошим другом, будь джентльменом, будь, в конце концов, человеком. Это же Перси, твой лучший друг. Вы вместе надирались, он играл тебе на скрипке и плевался в тебя яблочными косточками с верхушек яблонь. А в Париже вы целовались. А еще Перси красавец, даже сейчас. Скажи что-нибудь хорошее. Смотри, какой у него одинокий и несчастный вид.

Но слова не идут, ни единого несчастного словечка. Он хочет что-то мне сказать – а мне хочется сбежать и не слышать.

Перси прижимается лбом к стене.

– Прости, – бормочет он сонным голосом.

– За что?

– За все это.

– Перс, ты не виноват. Ты не мог ничего…

– Это был эпилептический припадок, – произносит он, и я замолкаю.

– Чего?

– Это эпилепсия, – повторяет он и закрывает лицо руками. Теперь его голос звучит еще глуше: – У меня эпилепсия.

Что на это скажешь? Я выпаливаю:

– Ну и ладно, могло быть хуже.

Я надеялся его рассмешить. Но Перси только со свистом выдыхает сквозь стиснутые зубы:

– Можно хоть сейчас без этих твоих штучек?

Я рассматриваю его кровать, ковыряя пальцем выцветший шов на одеяле.

– Так ты… болен?

– Да.

– Эпилепсией.

– Да.

Я не знаю об эпилепсии почти ничего. Слышал что-то про одержимость, безумие и дьявольские козни, но это все какие-то страшные сказки с единственной моралью: «Благодари бога, что здоров». А тут болен Перси, мой лучший друг и прекрасный человек. Значит, все это бред.

– И нельзя никак?.. – я не договариваю. Честное слово, я настолько плох в таких разговорах, что даже тишине за меня стыдно. Я не знаю, что можно спрашивать, а что нельзя – и на какие вопросы я готов услышать ответ.

Это заразно?

Больно?

Когда ты поправишься?

Ты же не умрешь?

Не умрешь?

Не умрешь?

Вот бы как-то вернуть время вспять и не дать ему мне рассказать.

– Она лечится? Есть какие-нибудь средства?

– Никаких. Мы все перепробовали.

– Вот как. Это… грустно. – Губы Перси искривляются, как будто он собирается возразить, но он только кивает, и мне хочется осыпаться песком между досок. – И у тебя бывают такие…

– Припадки.

– Да. Да, они.

– Называй их припадками, я не обижусь.

Не думаю, что смогу это произнести.

– И давно у тебя?.. Долго?..

– Раз в несколько месяцев.

– Нет, когда все началось?

Перси сидит вполоборота к стене, а услышав мой вопрос, отворачивается совсем. Его лица почти не видно.

– Перед тем как тебя из Итона выгнали.

– Из Итона? – У меня отвисает челюсть. – Перси, прошло два года. Ты два года болен и ничего мне не сказал?

– Слушай, я вообще никому не говорил. Знают только дядя с тетей и кое-кто из прислуги.

– И когда ты собирался мне сказать?

– Знаешь, я надеялся, что и говорить не придется. До сих пор мне везло.

– Везло? – За долю секунды моя неловкость сменилась кипящей яростью. – Перси, ты два года ничего не говорил, два года, понимаешь? Как ты вообще мог?

Перси поднимает голову:

– То есть я теперь еще и виноват?

– Я имею право знать!

– Так я тебе уже сказал, доволен?

– Да, сказал. После того как я сам узнал. После того как я видел…

– Ах, прости, что тебе пришлось это увидеть, – вдруг ядовито произносит Перси. – Бедный Монти, что ты из-за меня пережил!

– Почему ты не сказал?

Перси вцепляется в одеяло и наконец с каменным лицом сообщает:

– Ладно, ты сам попросил. В конце года я уеду не в школу адвокатов, а в бедлам.

Какое-то время мы молча друг на друга смотрим. До меня очень долго доходит смысл его слов: они ужасны и совершенно невероятны, я, должно быть, ослышался.

– К-куда?

– В Голландии есть одно заведение. Лечебница. Для… – Перси крепко зажмуривается и очень четко проговаривает: – Для душевнобольных.

Что на это сказать? Я слышал про то, как душевнобольных лечат в Лондоне, – мрачные, пугающие сплетни, которые не принято обсуждать в приличном обществе. Бедлам не лечебница и не курорт, оттуда нельзя выйти, выздоровев. Туда помещают, когда все остальные средства бессильны. Переступив его порог, ты умираешь для внешнего мира, тебя привязывают к кровати, морят голодом, из тебя выкачивают всю кровь. В бедламе можно только умереть. Если Перси поместят в лечебницу, он больше не вернется домой. Я его больше не увижу.

Грудь так сдавило, что я едва могу говорить.

– Но ты не душевнобольной! – только и произношу я.

– Откуда ты знаешь? Это же ненормально, верно? – Перси втягивает щеки и опускает голову.

– Неужели ты сам этого хочешь? Поехать в Голландию и помереть в сумасшедшем доме?

Перси морщится, как от боли. Зря я так прямо это сказал, но дороги назад нет.

– Нет, конечно.

– Так решил твой дядя, да? Он хотел от тебя избавиться? – Я тараторю так быстро, что сам себя едва понимаю. Должен же быть какой-то способ его спасти. «Не смей! – думаю я. – Не смей болеть! Ты мне нужен, не смей умирать в каком-то дурдоме! Что мне без тебя делать?» – Так не соглашайся. Скажи, что не поедешь. Скажи, что не хочешь.

– У меня нет выбора. Дядя с тетей больше не будут меня содержать.

– Так не возвращайся домой, мир большой, можно жить где угодно!

– Где, по-твоему? – вскипает Перси. – Что ты вообще понимаешь? Если кто-то узнает, это ударит по всей нашей семье, а я и так пятно на их репутации. – Он растирает ноги одеялом. Вены вздуваются под кожей рук, как канаты. – Тетушка считает, что это меня Бог наказал. Мулат-бастард страдает припадками – это же так логично. Она до сих пор полагает, что в меня вселился дьявол. А дядя говорит, что мне пора взять себя в руки и все это перерасти.

Он запрокидывает голову, белки глаз поблескивают в свете фонаря, и я вдруг понимаю, что он плачет. Точнее, изо всех сил старается не заплакать. Это еще хуже. Что же мне делать? Я болван, что сижу столбом и не пытаюсь его утешить, но я будто одеревенел. Мои руки и ноги как будто мне не принадлежат. Я разучился его обнимать.

Перси продолжает говорить, уперев взгляд в потолок:

– Мой маленький кузен до сих пор не хочет сидеть рядом со мной, боится заразиться. Его надо уговаривать даже побыть со мной в одной комнате. Мы целый год искали слугу, который бы согласился работать на темнокожего юношу, у которого иногда внезапно случаются конвульсии. Мне ставили банки всякие неотесанные цирюльники, из меня изгоняли бесов, меня окропляли святой водой, я, черт побери, полтора года мяса не ел, а болезнь все не уходит. Куда мне деваться? Монти, ты меня вообще слушаешь?

Я слушаю, но не слышу. Слова не доходят до мозга. Я отказываюсь их понимать. Это какой-то кошмарный сон, в котором меня хоронят заживо, я мечусь, ворочаюсь, но все не просыпаюсь. Каждая фраза Перси будто лопата земли у меня на груди. Ему столько времени было плохо, а я даже не замечал!

– Монти?

– Да, – слабым голосом говорю я. – Да, я слушаю.

Перси длинно выдыхает, прижав руку ко лбу.

– Надо найти Локвуда и постараться уговорить его не возвращаться. Мы посмотрим Европу, весело проведем время, как собирались, а потом я уеду в Голландию и…

Я резко вскакиваю на ноги, цепляюсь ногой за одеяло и едва не падаю.

– Нет, нет! Перси, не надо, молчи! – Он поднимает взгляд и поджимает губы, чтобы не дрожали. Мне тоже хочется расплакаться – свалиться к нему на кровать и реветь. Меня трясет, сознание мутится – душевный раздрай переходит в телесную немочь, – и я могу только снова повторить: – Почему же ты мне не сказал?

– Да потому что ты ходячая катастрофа! Тебя по кускам собирать надо! Я год за годом повсюду за тобой таскаюсь, слежу, чтобы ты не упился до смерти, не заснул в канаве и вены себе не порезал… – Слезы подступают вплотную. Я чувствую, как жаркие рыдания сжимают горло, но я сдержусь и не заплачу. – Да, в последнее время тебе нелегко, из Итона выгнали, отец бьет, но ты совершенно не в ладах сам с собой. Давно уже. Если бы ты узнал, мне бы совсем житья не было. Прости, я бы правда не выдержал.

На меня шлепается новая лопата земли.

– Ты настолько в меня не веришь? – спрашиваю я. Вопрос звучит очень, очень жалобно. – Я-то думал, мы обо всем друг другу рассказываем.

– Давай не будем сейчас выяснять отношения!

– Ты мой друг, значит, мы будем их выяснять.

– Ты всегда перетягиваешь одеяло на себя. Ты не хочешь, чтобы я ехал в бедлам, только потому, что это не нравится тебе. Тебе есть дело только до себя самого!

На это у меня ответа нет, а если не можешь придумать остроумного ответа, остается только молча эффектно уйти. Но даже тут меня ждет неудача: баржу вдруг резко качает, и меня впечатывает в стену. Я восстанавливаю равновесие и не оглядываясь бегу к двери.

10

Фелисити сидит на палубе, свесив голову на грудь, и как будто спит, но, когда я падаю рядом, открывает глаза. Будь она Перси, я уткнулся бы ей в плечо и взвыл, но она – это она. А жаловаться на ссору с Перси мне хочется только самому Перси. Жизнь несправедлива.

– Ну что, о чем говорили? – небрежно спрашивает Фелисити.

– Перси болен.

– Знаю.

– Эпилепсией.

– Он мне уже сказал.

– Когда? Два года назад, как только узнал?

– Нет, где-то час назад, когда ты еще спал.

– Он… – Я давлю пальцами на лоб. Не знаю, говорил ли он ей про лечебницу, а если это произнесу вслух я, эфемерная пока угроза станет совсем мрачной и настоящей. Поэтому я говорю только: – Он же не одержимый!

– Да, не одержимый. – Удивительно, какой твердый у Фелисити голос. – А если кто-то из врачей сказал иначе, значит, они отсталые шарлатаны. Будь они в курсе последних научных открытий, знали бы, что связь эпилепсии с одержимостью уже опровергнута. Это все чушь средневековая.

– Тогда почему ей болеют?

– Представители школы Бургаве опубликовали памфлет…

– Чего?

– Ладно, ничего.

– Нет, скажи. Что эти… ну, как ты их назвала… у которых школа… что они пишут?

Фелисити медленно выдыхает через нос.

– Там написано, что эпилепсия может развиться по множеству разных причин и не особенно понятно, как это все работает. Есть только догадки.

– А она лечится? – Если существует лекарство, если есть хоть что-то, отчего Перси может выздороветь, то я буду не я, если позволю отослать Перси в Голландию и навсегда его потеряю.

Но Фелисити качает головой, и соломинка, за которую я хватался, уплывает в море.

Я вжимаюсь лицом в колени. По шее ползут первые лучи солнца. Безумие, что кругом так тихо и неподвижно и мир вообще никак не изменился с тех пор, как я зашел в каюту поговорить с другом.

Перси болен.

Осознание просачивается в меня по капле, как яд, тело немеет, мысли путаются. Перси болен и никогда не поправится, и теперь его хотят замуровать в лечебнице. Следом за этой мыслью крадется вторая, немногим менее страшная: Перси мне не доверился.

– Фелисити, я хороший человек?

Сестра косо на меня смотрит и поднимает бровь.

– Что за вопросы? Приступ самокопания?

– Нет… Или да, – я запускаю пальцы в волосы. – Перси мне не сказал.

– Знаю. Он не очень хорошо поступил, но я могу его понять.

– Но почему? Неужели я настолько плохой, что вы оба ничего мне не доверяете?

– Ну… ты тот еще повеса.

– Вот уж спасибо.

– С твоим-то послужным списком глупо удивляться, когда тебя так называют. – Сестра трет кончиками пальцев виски и кривит губы. – Я наверняка не все знаю о вашей с ним нежной дружбе, вы много друг для друга значите, это правда. Но, мне кажется, нельзя его винить в том, что он тебе не сказал. Ты постоянно где-то витаешь, а когда случается какая-нибудь беда, ты… ты напиваешься, ищешь случайных связей. Сбегаешь.

Мне действительно хочется сбежать и не слышать этих слов, но тут два пути: либо назад к Перси, либо за борт топиться. К тому же от себя не убежишь.

– Здорово, что ты рядом, – говорю я. – Возишься с Перси. Если бы мы с ним были вдвоем, он бы, наверно, уже умер.

– Не умер бы он.

– Ты, кажется, переоцениваешь мои силы.

– Эпилептические припадки не смертельны, если нет какого-нибудь внешнего фактора. Вот если бы он ударился головой или упал в море…

– Хватит! – прошу я, и Фелисити замолкает.

Я снова запускаю пальцы в волосы. Меня впервые за долгое время разрывает нужда излечить чью-нибудь боль, кроме моей собственной, но эту нужду немного ослабляет понимание, что тут ничем, совершенно ничем не поможешь. Нельзя же вернуть время вспять на два года. Все это время он боролся с болезнью в одиночку, даже семья была против него. Я всегда думал, что мы с Перси вдвоем боремся против всех, а оказывается, я, сам того не зная, давно его предал.

– Как ты поняла, что с ним такое?

– Я не была уверена, – пожимает плечами сестра. – Но предположила.

– А про эту твою школу ты откуда знаешь?

– Школа Бургаве? На самом деле это не школа, а направление научной мысли. Так, читала кое-что.

– Я думал, ты все время читаешь… Что у тебя за книжки такие?

Сестра скрещивает руки на груди и длинно выдыхает через нос.

– Давай договоримся: я кое-что тебе расскажу, но ты не будешь смеяться. И не только сейчас. Если у тебя когда-нибудь потом будет плохое настроение, обещай, что не будешь издеваться надо мной за то, что я сейчас скажу.

– Обещаю, что не буду.

Фелисити еще раз шумно вздыхает, так что ноздри раздуваются.

– Я изучаю медицину.

– Медицину? И давно ты ей интересуешься?

– Всю жизнь.

– Как ты умудряешься ее изучать?

– Читаю. Я уже не первый год снимаю обложки с любовных романов и вклеиваю в них учебники по медицине, чтобы отец не заметил. Он спокойно позволяет мне читать вшивые книжонки Элизы Хейвуд, а вот альманахи по хирургии и анатомии явно бы не одобрил.

Я захожусь хохотом.

– Фели, дерзкая ты девчонка! Это лучшая шалость на свете.

Сестра тоже смеется, и я вдруг вспоминаю, что у нас одинаковые ямочки на щеках. Она редко улыбается, поэтому я и забыл, что они достались от отца не мне одному.

– Я хотела дальше изучать медицину, а меня запихнули в пансион для девушек. Ведь женщин не принимают в университеты. Они учатся в пансионах, а медицина – это для мужчин.

– Только не для меня. Моя судьба – имением управлять.

Я смеюсь, делая вид, что мне совсем не больно об этом шутить, но на лице Фелисити проступает сочувствие.

– Я не знала, что отец с тобой так суров.

– Любой отец суров с сыновьями, наш такой не один.

– Все равно это непросто.

– Но я же еще живой, верно?

– Правда? – Фелисити на секунду касается лбом моего плеча и тут же поднимает голову. – Чего ты улыбаешься?

– Да ничего, – отпираюсь я и вдруг прыскаю от смеха. – Ладно, меня насмешило, что наши почтенные родители вырастили двух совершенно ненормальных детей.

На это Фелисити ухмыляется, а потом тоже принимается смеяться – совершенно не так, как должна смеяться светская дама, но тем приятнее слушать ее смех.

– Двух ненормальных… – повторяет она. – Что же из нашего братца вырастет?

Паскаль зовет нас с Фелисити завтракать: наконец-то сытная еда, которую мы ниоткуда не воровали. Я смакую каждую ложку, хотя, конечно, привык к блюдам, содержащим куда меньше риса и бобов. Едим мы сидя на корточках на палубе, перед чадящей чугунной печью, держа жестяные миски в руках и орудуя вместо приборов ломтями хлеба.

Паскаль рассказывает, что у них бродячая ярмарка. Торговцы грузятся на баржи, плавают взад-вперед по Роне, останавливаются в разных городах и просят у местных торговцев разрешения поставить свои шатры.

Когда в воде мутно-розовыми пятнами отражается рассвет, женщины развешивают по перилам мокрое белье и перепрыгивают с палубы на палубу поболтать с подругами. По берегу носятся дети. Мужчины играют в карты и курят трубки, легкий дымок поднимается от их губ и смешивается с висящим над водой утренним туманом. Они, похоже, полностью самодостаточны, у них эдакое маленькое плавучее царство на морских просторах, и, похоже, они в своем укладе ничего необычного не видят. Быть может, в этом и заключалась подлинная цель моего гран-тура – посмотреть, как живут другие люди, чья жизнь совсем не похожа на мою собственную. Очень странно осознавать, что чужие мне люди могут жить собственной насыщенной жизнью – и наши пути никогда не пересекутся.

Я стараюсь не слишком глазеть, но Фелисити все равно пинает меня.

– Хватит их рассматривать, ты не в музее!

– Но мне интересно!

– Монти, неприлично так пялиться, мы же их гости.

Паскаль двумя пальцами гоняет по краю миски корку хлеба.

– Отнесете немного еды мистеру Ньютону?

– По-моему, его еще рано кормить, – отвечает Фелисити. – Я недавно пробовала, но все тут же выходит обратно.

Паскаль некоторое время задумчиво жует, глядя в сторону каюты, и спрашивает:

– Откуда вы, говорите, приехали?

– Из Англии, – отвечаю я. – У нас гран-тур.

– А мне показалось, вы в бегах.

– Верно, сейчас мы в бегах, но это часть путешествия.

– Мужчины, от которых вы спасались, не ваши провожатые?

– Нет, они напали на нас по пути из Парижа. Мы думаем, они ищут… – Я вопросительно гляжу на Фелисити. Она незаметно пожимает плечами, будто говоря: «Ну попробуй». Я выуживаю из кармана шкатулку и вручаю Паскалю. – Мы думаем, они вот это ищут.

Он вертит шкатулку в руках, несколько раз вращает диски.

– Эту шкатулку?

– Мы сами ничего о ней не знаем.

– Зачем она им?

– Не знаем, – отвечает Фелисити. – Но, боюсь, если мы им ее отдадим, нас убьют за кражу.

– Ах, вы ее украли?

– Да, но не у них. – Тут я вспоминаю, что главный-то разбойник на самом деле версальский герцог, в чьих покоях меня застали с полуобнаженной француженкой. – Хотя, наверно, все же у них.

– По-моему, она довольно старинная. – Паскаль возвращает мне шкатулку, я прячу ее в карман. – С нами путешествуют две женщины, связавшие свою жизнь с антикварными вещицами. Теперь они торгуют всякими безделицами, на ярмарках хорошо идут. Но, быть может, показать им вашу шкатулку? Вдруг они что-то о ней знают?

Я взглядом предлагаю Фелисити посоветоваться, но она сразу соглашается:

– Да, конечно. Если они хоть что-то нам расскажут, будет очень кстати.

– Пойду схожу за ними, если они еще не на ярмарке. Ждите здесь.

Паскаль уходит. Я шепчу Фелисити:

– Думаешь, стоит попробовать?

– Ну я хотела бы знать, за что, собственно, на нас охотятся. И что нам предпринять, чтобы погоня прекратилась. – Она тыкает пальцем в оттопыренный шкатулкой карман моего камзола. – Генри, ты сам заварил всю эту кашу. Хоть иногда не сиди сложа руки.

Меня подмывает расквасить ей нос, хоть она и сказала чистую правду.

Через полчаса Паскаль возвращается, ведя под руки двух женщин, старых, горбатых, одетых во все черное. Обе носят плотные вуали, будто в трауре. Он первым перепрыгивает на баржу и помогает забраться им. Мы с Фелисити встаем.

– Сеньориты Эрнеста Херрера, – он отвешивает легкий поклон более высокой женщине, – и Ева Давила. Они нам всем как бабушки, les nostres àvies, – он ласково улыбается гостьям. – Я рассказал им вашу историю, и они согласились помочь советом.

Я тянусь к карману – достать шкатулку, но высокая женщина – Эрнеста – с невероятным для ее возраста и вида проворством перехватывает меня за запястье.

– Не здесь, – шипит она по-французски с сильным акцентом.

– Почему?

– Если за ней охотятся, нечего ей всюду размахивать.

Мы все вместе спускаемся в каюту. Увидев лежащего в кровати Перси, Эрнеста тихо усмехается и говорит Паскалю через плечо:

– Да у тебя, mijo, тут целый бродячий цирк.

Я стараюсь смотреть куда угодно, только не на Перси, но в каморке площадью меньше трех метров это не так-то просто. Приходится довольствоваться тем, чтобы смотреть на него не прямо, а уголком глаза, получается немного презрительно, и видно, что я до сих пор чертовски на него зол. Вид у Перси весьма трогательный: он лежит на боку, свернувшись калачиком и упрятав лицо в подушку от сочащегося в каюту бледного света. Волосы на боку, на котором он спал, свалялись, кожа бледная и липкая от пота.

Но я не позволяю себе его пожалеть.

Паскаль остается на палубе, Эрнеста и Ева садятся на лежащие на полу подушки. Фелисити опускается на край кровати и что-то тихо говорит Перси. Он, отвернувшись, качает головой.

Мне, если я не хочу сидеть в обнимку с Перси, сесть некуда, и я, чувствуя себя немного глупо, стою посреди комнаты, стараясь сохранить равновесие и не удариться головой о какой-нибудь светильник.

– Мы можем побеседовать где-нибудь еще? – спрашивает Фелисити, но тут Перси открывает глаза и приподнимается на локте. Ворот его рубашки сбился к плечу, открывая острую ключицу.

– Нет, я тоже хочу послушать, – говорит он.

Эрнеста протягивает ладонь:

– Покажи.

Я отдаю ей шкатулку. Она вертит ее в руках и отдает Еве.

– Вы ее украли.

Перси и Фелисити смотрят на меня. Что толку отпираться? Киваю.

– Нужно вернуть.

– Тот, у кого я украл, за нами охотится, – говорю я.

– Не ему, – отмахивается Эрнеста. – Она не его.

– Откуда вы знаете?

– Это шкатулка с секретом Базеджо. Они очень редкие и дорогие. И в них никогда не хранят мирские блага: деньги, драгоценности – то, что может украсть обычный воришка. – Она трогает кончиком пальца один из дисков. Он прокручивается с тихим щелчком, будто колесико часов. – В таких шкатулках перевозили на большие расстояния алхимические снадобья. Даже если шкатулку кто-то украдет, ее так просто не открыть.

Ева постукивает по краю шкатулки и говорит что-то на незнакомом языке.

– Вот тут, по ободку, – переводит Эрнеста, – выгравировано имя владельца. – Она приподнимает шкатулку и показывает пальцем на шарнир: по нему идет тонкая полоска эмали с золотыми буквами, которых я раньше не замечал. – Профессор Матеу Роблес.

– Я его знаю! – подает голос Фелисити. На нее тут же устремляются все взгляды, и она поправляется: – Не лично, конечно. Сходила в Париже на лекцию о его трудах. Он изучает панацеи.

– Что такое панацея? – спрашивает Перси.

– Лекарство от всех болезней, – объясняет Фелисити. – Предмет или состав, который все лечит. В природе это безоар и женьшень.

– Роблес очень известен в Испании, – рассказывает Эрнеста. – Один из величайших придворных алхимиков прошлого императора. Впрочем, в последнее время о нем помнят только то, что он убил собственную жену.

Фелисити тоненько вскрикивает.

– Убил жену? – хрипло переспрашивает Перси.

– Это был неудачный эксперимент, – объясняет Эрнеста. – Произошел несчастный случай, но его жена все равно погибла от его рук.

– Но шкатулка же была не у него! – удивляюсь я. – Я стащил ее у короля Франции.

– У герцога Бурбона ты ее стащил, – поправляет Фелисити. Не такое уж это и важное уточнение, по-моему, ей просто нравится повторять, что я воришка. – И теперь он за нами охотится.

– Что там внутри? – спрашивает Перси. Он сел на кровати, сложив руки на коленях, и наклонился вперед, чтобы получше разглядеть шкатулку, как будто за время его болезни она как-то преобразилась.

– Какой-нибудь ценный алхимический состав, – отвечает Эрнеста. – Или что-нибудь опасное. Или опасное и ценное. – Она подносит шкатулку к уху и осторожно встряхивает, как будто та заговорит и расскажет ей, что внутри. – Не жидкость и не порошок, что-то твердое.

– Неужели ее нельзя просто разбить? – удивляется Фелисити. – На вид не очень прочная.

– В такие шкатулки, как правило, кладут флакон кислоты или другого едкого вещества. Если ее разбить, содержимое будет уничтожено. – Ева говорит что-то на своем языке, Эрнеста кивает. – Говорит, нужно вернуть ее владельцу.

Тут все смотрят на меня.

– Кто будет возвращать? – спрашиваю я. – Мы?

– Вы украли, вам и возвращать.

– Вообще-то украл Монти, – поправляет Фелисити.

– Я украл у вора. Это уже почти и не воровство.

– Полагаю, содержимое этой шкатулки стоит целое состояние. Ее нужно вернуть Матеу Роблесу.

– Давайте мы отдадим ее вам. Вы столько про нее знаете!

Эрнеста качает головой.

– Нам путь в Испанию заказан. Мы практикуем запрещенные королем занятия; если вернемся, нас тут же арестуют.

– Так вы родом из Испании?

Фелисити явно с трудом сдерживается, чтобы не закатить глаза. У нее только что дым из ушей не идет от напряжения. Эрнеста же и не думает удивляться или обижаться.

– Мы из Каталонии, – отвечает она.

Не помню, чем Каталония отличается от Испании, но, если стану уточнять, сестра наверняка меня осмеёт. Я просто делаю вид, что все понял.

– Говорите, этот профессор живет в Испании?

– Роблесы – старинный каталонский род. Они были при дворе тогда же, когда и мы, но потом трон перешел к династии Бурбонов, они впали в немилость и вернулись в Барселону.

– Вы предлагаете нам разыскать их в Барселоне? – спрашиваю я.

– Это невозможно, – вмешивается Фелисити, так яростно мотая головой, что ее коса цепляется за столбик кровати. – Прошу нас извинить, но это совершенно невозможно. Нам нужно найти наших сопровождающих и вернуть шкатулку королю Франции.

– Она ему не принадлежит, – возражает Эрнеста. – Ее нужно вернуть профессору и никому другому.

– Но она же не просто так оказалась у короля, – парирует Фелисити. – Ни в какую Испанию мы не поедем. У нас нет денег, нас ждет провожатый, а Перси болен – мы не можем никуда ехать, пока он не поправится.

Перси опускает взгляд на одеяла, рассеянно дергает за вылезшую из шва между лоскутами нитку. Я жду, что он возразит, но он молчит.

Фелисити открывает рот – видимо, хочет дальше перечислять, почему мы не поедем в Испанию, – но тут в дверь каюты требовательно стучат, и входит Паскаль. Он весь красный и тяжело дышит, как будто бежал.

– Солдаты, – выдыхает он. – Прибежал Марко. Солдаты перевернули вверх дном всю ярмарку и идут сюда.

Сердце так и заходится. Даже гадать не нужно, кого они ищут.

Мне вдруг приходит в голову, что, если это действительно люди короля, они действительно охотятся за нами и во главе них стоит герцог Бурбон, можно просто отдать им шкатулку и жить спокойно. Впрочем, велика вероятность, что нам все равно перережут глотки и сбросят трупы в море, а на это я не готов. Кроме того, мне не дает покоя мысль об алхимии, особенно – о лекарстве от всех болезней. Если кто-то и в силах помочь Перси – возможно, даже исцелить его, чтобы ему не пришлось отправляться в бедлам, – это семья Роблесов с их чудесной шкатулкой. Такой шанс упускать я не собираюсь.

– Ничего я им не отдам! – выпаливаю я.

Фелисити и Перси удивленно на меня смотрят. Бабушки тоже – впрочем, Эрнеста, судя по всему, удивляется, зачем я вообще сказал такую очевидную вещь.

– Они нас, возможно, все равно убьют за кражу, – торопливо объясняю я. – А раз шкатулка принадлежит не королю, а ее содержимое не должно попасть не в те руки… мне кажется, надо выждать.

– Мы вас спрячем, – решает Паскаль.

По берегу уже стучат сапоги солдат.

– Выходите! – кричит знакомый голос. А вот и герцог пожаловал. – Все на берег! Прочь с барж!

– Я согласен с Монти, – подает голос Перси. – Не надо отдавать им шкатулку.

Я смотрю на Фелисити – ей, похоже, все это совсем не нравится, но она только поднимает руки: мол, сдаюсь.

– Делайте что хотите.

Эрнесту с Евой как будто бы совсем не беспокоит, что на баржу вот-вот взойдет целый отряд солдат. Замечательно: я как раз не знаю, что делать, зато моего беспокойства хватит на всех.

11

Королевские гвардейцы уже поднимаются на борт: отсюда слышно, как они выкрикивают приказы, и баржу резко качает каждый раз, когда на ней становится одним человеком больше. Паскаль вышел на палубу и пытается вести переговоры, но, похоже, солдат это особо не волнует. Несколько раз до меня долетают слова «беглецы» и «укрывать» – и, кажется, это они не про одеяло. Вот бы они не стали заглядывать в каюту! А то я немного сомневаюсь в нашем маскараде. Увы, скоро раздается скрип ступеней, и дверь распахивается.

– Вам было приказано сойти на берег. – В каюту входит герцог Бурбон в ливрее королевского гвардейца. За поясом у него рапира, такой махнешь – и полбаржи как не бывало. Вид у него куда более потрепанный, чем во дворце. Нос обгорел на солнце, а еще он без парика. У него короткие жесткие, чуть вьющиеся седые волосы.

– Прошу прощения, господа, – к Бурбону, лавируя между гвардейцами, бросается Паскаль. – Этим дамам нельзя сходить на берег.

Тысяча чертей, а под вуалью жарко. Зажженный Эрнестой ладан наполнил каюту дымкой: так нас хуже видно, но дышать тоже тяжело. Мы сорвали с постели все одеяла и завернулись в них вместо юбок, но ткань оказалась слишком скользкой, и теперь я вынужден, как настоящая горбатая старушка, держаться рукой за поясницу, лишь бы не обнажить чресла: это будет непристойно, и я тут же выдам себя с головой.

– Почему же? – Бурбон нетерпеливо топает ногой на Фелисити. Она закутана в настенный ковер, а вуалью ей служит наволочка. – Женщина, покажи лицо.

– Ей нельзя, сеньор, – возражает Паскаль.

– Никаких возражений! – бросает Бурбон. – Или она покажет лицо по доброй воле, или мы заставим ее силой. Это ко всем относится!

– Никак нельзя, у них оспа! – выкрикивает Паскаль.

Бурбон, уже потянувшийся было к наволочке Фелисити, отдергивает руку.

– Оспа?

Перси, тоже замотанный в одеяла, пошатывается: то ли подыгрывает Паскалю, то ли и правда на грани обморока. Надо бы поддержать его, но я боюсь лишний раз привлекать внимание: вдруг герцог присмотрится и заметит мои совершенно мужские ладони без единого гнойника.

– Заразились в португальских водах, – рассказывает Паскаль. – Мы заперли их в каюте, чтобы зараза не проникла в город. Пока они не раскрывают лиц и на язвы не попадает воздух, опасности нет.

Перси не притворялся: падая, он тянет ко мне руки, я подхватываю его и не даю упасть. Моя импровизированная вуаль начинает сползать. Герцог поворачивается было в нашу сторону, но Эрнеста, стоящая на другом конце каюты, испускает протяжный стон, и он отвлекается на нее. Она знает толк в драме: падает перед Бурбоном на колени и вцепляется в его сапоги; обморок Перси забыт. Ева тоже валится на колени и лицом в землю что-то умоляюще тараторит на каталанском.

Бурбон стряхивает их руки и делает знак гвардейцам. Они так торопятся выйти на свежий воздух, что едва не устраивают давку.

В дверном проеме Бурбон задерживается и говорит Паскалю:

– Чтоб завтра утром ни одной вашей баржи здесь не было, не то всех арестуем. Все каналы своей грязью загадили. А если кто-то из вас укрывает преступников, он понесет суровое наказание.

Паскаль склоняет голову.

– Да, господин, будет исполнено.

Едва за гвардейцами закрывается дверь каюты, Фелисити подхватывает Перси под второй локоть, и мы усаживаем его на кровать. Он тяжело садится на голый матрас, падает на бок и подтягивает ноги к груди.

– Как ты? – спрашивает Фелисити. Перси не отвечает, она спрашивает снова.

Меня на миг бросает в холодный пот, все внутри скручивает: а что, если у Перси новый припадок? Я с трудом удерживаюсь, чтобы не отпрянуть. Не уверен, что выдержу это зрелище еще раз.

Но наконец Перси, тяжело дыша, кивает.

– Ничего, просто слабость.

У меня руки чешутся снять уже это проклятое платье сразу после ухода гвардейцев, но все остальные остаются при маскараде, и я продолжаю страдать и потеть за компанию. Наконец Паскаль возвращается и возвещает, что солдаты ушли. Я тут же срываю вуаль, судорожно вдыхаю полную грудь благовоний и закашливаюсь. Фелисити стаскивает наволочку и сминает в руках. У нее трясутся плечи.

– Мне так жаль, – говорит она Паскалю. – Мне так жаль, мы сорвали вам ярмарку, из-за нас вам придется уплыть…

Паскаль пытается ее успокоить, но видно, что ему тоже больно.

Кто-то трогает меня за локоть. Ева.

– Vosaltres passeu la nit amb nosaltres. Nosaltres farem la nostra pel matí, – произносит она.

– Переночуете у нас, – переводит Эрнеста. – Утром идите своей дорогой.

Бабушки, Паскаль и кое-кто с других барж уходят снять шатры и собрать мусор. Фелисити предлагает свою помощь, но те отказываются: ее могут узнать люди Бурбона. Я вызваться помочь даже не сообразил.

Они возвращаются на закате, и мы впятером ужинаем на палубе. Перси спит в каюте. Он все еще слаб и не может долго стоять. Далеко ли мы с ним завтра уйдем? Может, стоит все-таки задержаться в Марселе, найти Локвуда и думать забыть о нашем приключении.

К нам на ужин заходят гости с других барж, и мы все вместе сидим у чугунной печи на носу. Свет фонарей блестит на воде мелкими сверкающими камешками, в волнах пляшут блики цвета нарциссов. После ужина все разбредаются. Фелисити уходит побыть с Перси, а я так и сижу, будто валун посреди бурного порога: все вокруг говорят на незнакомом мне языке и живут чуждой мне жизнью.

Через какое-то время рядом садится Эрнеста. При каждом движении у нее хрустят суставы.

– Хочешь, скажу, что тебя ждет?

Я толком не понимаю, о чем речь, но она вынимает из бархатного мешочка на бедре колоду карт Таро. Мне хочется смеяться.

– Не обижайтесь, – отвечаю я, – но для меня все эти гадания, на Таро или на чаинках, – бред сивой кобылы.

Эрнеста тасует карты: они шелестят, как ветер в высокой траве.

– Это не ответ, – и протягивает мне колоду. Я не могу отказать: подумать только, она приехала из самой Испании, чтобы протянуть мне карты. И я беру их, хотя ни во что такое не верю. – Тасуй. – Я тасую, куда менее изящно, чем она, и возвращаю ей колоду. Эрнеста раскладывает карты веером на полу. – Выбирай первую.

Я вытягиваю два пальца и принимаюсь шагать ими меж карт, будто путник по дороге. К моему изумлению, в пальцах появляется теплый зуд, и я, сам не зная почему, касаюсь первой карты.

– Всего пять карт, – говорит Эрнеста, и я выбираю остальные. Она вытаскивает их в отдельный ряд. – Первая карта – это ты сам, – объясняет она, открывая карту. – Король Кубков. Эмоциональная устойчивость, стабильность, щедрость. – Звучит неплохо… но она продолжает: – Однако ты вытянул ее вверх ногами, а значит, все наоборот. Ты импульсивный и ветреный, живешь по зову сердца. Сам не знаешь, чего хочешь в любви и в дружбе. Не властвуешь над собой и не знаешь меры.

Это мне уже меньше нравится.

Эрнеста переворачивает вторую карту. По счастью, ее-то я вытянул нужной стороной, снова поманить меня и разочаровать у нее не выйдет.

– Четверка кубков. Недовольство жизнью. – Перевернув третью карту, Эрнеста цокает языком: – Сколько у тебя кубков…

– И что это значит? – спрашиваю я с непонятной тревогой.

– Кубки – масть любви и страсти. Масть сердца. Вот, например, восьмерка кубков обозначает способность отпускать прошлое. То, что давит и мешает дышать, но мы уже привыкли к этой тяжести и не хотим ее отпускать.

Эрнеста переворачивает новую карту. Мерцающий свет фонаря отражается от изображения черепа. Карта лежит вверх ногами.

– Смерть. Перевернутая, – сообщает Эрнеста.

Я, конечно, ни во что такое не верю, но сам не заметил, как увлекся, а заглянуть в пустые глазницы черепа – это, скажу я вам, жутко.

– Это значит?..

– Ты не умрешь, – отвечает Эрнеста, будто прочитав мои мысли. Хотя, наверно, при виде этой карты все что-то такое спрашивают. – Перевернутая смерть – это превращение. Новая жизнь или новый взгляд на прежнюю.

Она не глядя достает мою последнюю карту и кладет ее на Короля Кубков. Это Король Жезлов. Кажется, два короля переглядываются, хотя их глаза и обращены внутрь черепа.

Про второго короля она ничего не говорит и долго молча изучает две эти карты, морща и без того морщинистый лоб.

– На востоке, – наконец произносит она, не поднимая глаз, – есть традиция под названием кинцукурой. Это искусство реставрации разбитой керамики с помощью лака с примесью толченого золота, серебра и других металлов. Оно показывает, что сломанное можно починить, и будет еще лучше прежнего.

– Зачем вы мне это рассказываете? – спрашиваю я.

Эрнеста наконец смотрит мне в глаза. Ее радужки в лунном свете кажутся обсидиановыми.

– Просто знай, – отвечает она, – что выживание когда-нибудь закончится и начнется жизнь.

Не знаю, что на это ответить. Горло вдруг перехватывает, и я только киваю.

Эрнеста собирает карты и уходит, оставляя меня переваривать мой расклад, запивая мысли о нем каким-то едким спиртом, который дал мне Паскаль; на вкус полная мерзость, должно быть, это какое-то лекарство. Я откидываю голову на перила и смотрю на звезды. С берега реки прилетает светлячок и опускается мне на колено, мерцая золотом, будто он упавшая звезда.

Рядом кто-то садится, смотрю – Перси. Он прижимается ко мне плечом, его кожа блестит в свете фонарей. Он подтягивает колени к груди, все еще немного деревянным движением: видимо, тело до сих пор ломит, – прячет в колени подбородок и смотрит на меня. На его щеках паутинки теней от длинных ресниц.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашиваю я, чтобы снова не повисло неуютное молчание – и чтобы не сказать что-нибудь гораздо, гораздо глупее.

Перси рассеянно трогает ладонью сгиб локтя, откуда ему пускали кровь.

– Уже лучше.

– Хорошо. Рад… слышать. – Моя собственная ладонь ныряет в карман и сжимает шкатулку алхимика. Под пальцами крутятся диски. – Не хочу с тобой ругаться.

Перси смотрит на меня.

– Я тоже не хочу, чтобы ты со мной ругался.

Я, сам того не ожидая, громко прыскаю от смеха – сейчас все настолько как раньше, что я расслабляюсь. Может, правда дело в спирте, хотя выпил я немного.

– Будешь? – протягиваю бутылочку Перси. Он качает головой.

Я делаю еще глоток для храбрости, но в голове так и сидит навязчивая мысль: Перси болен, Перси скоро уедет в бедлам, а еще он мне не доверяет.

– Поехали в Барселону? – предлагаю я, не очень представляя, что говорить дальше.

– Хочешь все-таки вернуть шкатулку?

– Ну да, но вообще я обдумал все, что сказали Фелисити и бабушки… Насчет Матеу Роблеса. Если он алхимик и придумывает лекарства и… забыл слово.

– Панацеи.

– Да, точно.

Перси понимает, что я хочу сказать, раньше, чем я успеваю подобрать слова.

– Я уже пробовал лечиться алхимическими методами.

– Но вдруг именно его метод сработает? Вдруг он тебя вылечит? Мне кажется, глупо будет даже не попытаться.

– Монти, знаешь, сколько врачей уже обещали меня вылечить?

– Так почему не попробовать еще раз? Если ты сможешь управлять своей… болезнью, тебе не нужно будет уезжать в Голландию. Ты сможешь вернуться домой. Вместе со мной.

Перси закусывает нижнюю губу и молча смотрит на звезды. Не представляю, почему он не прыгает от радости: да, да, поехали в Барселону, там могут меня вылечить, и не придется ехать в бедлам!

– Я бы лучше… – он замолкает, подпирая большим пальцем подбородок.

– Поехали, прошу тебя! – Его непонятное молчание заставляет меня хвататься за любую соломинку. Мне хочется крикнуть: «Позволь мне тебе помочь! Я столько лет, сам не зная, тебя предавал, дай же хоть разок помочь!» – Что мы теряем, в конце-то концов?

Прежде чем он успевает ответить, с другого боку от меня садится Фелисити. Ее юбки на миг вздуваются и опадают на настил.

– Итак, – начинает она, как будто мы уже обсудили план действий и все решили, – завтра займемся поисками Локвуда. Или хотя бы найдем какую-нибудь квартиру. Можно показать им банковский чек, даже если снять денег не получится…

– Поехали в Барселону? – перебиваю ее я.

Фелисити резко поворачивает ко мне голову и с таким искусством выгибает бровь, что она кажется нарисованной.

– Прости, что?

– Бабушки сказали, что шкатулку надо непременно вернуть владельцу, – говорю я.

– И как мы туда поедем? У нас ни еды, ни кареты, ни денег.

– Можно попробовать снять с отцовского счета.

Фелисити принимается качать головой.

– Нет-нет, даже не думай. Пусть со шкатулкой и Роблесами разбирается кто-то другой. Нам нужно просто найти Локвуда и постараться вернуть шкатулку королю.

– Но она же не его!

– Да, но как-то же она у него оказалась. Наверняка подарок.

– Зачем делать подарок в шкатулке, которую никто потом не сможет открыть? Это как-то глупо. Нет, шкатулка явно украдена, и если возвращать, то настоящему владельцу. Вернем ее Матеу Роблесу – и дело с концом. Герцог наверняка сразу от нас отстанет, зачем мы ему без шкатулки? А если мы разыщем Локвуда, он мигом отправит нас домой.

– Не факт, – возражает Фелисити. – Да, в Версале ты опозорился, но, если мы его разыщем, возможно, он будет так рад, что мы живы, и так горд нашей находчивостью, что позволит нам путешествовать дальше. А вот если мы сейчас отправимся в Испанию, это уже точно конец. Такого нам не простят.

Об этом я не подумал. Пробежки нагишом по всему Версалю должно быть достаточно, чтобы отец окончательно поставил на мне крест и лишил наследства – пусть Гоблин порадуется, – но это если мы поедем домой немедленно. Если же Локвуд согласится позволить нам путешествовать дальше и остаток гран-тура пройдет без сучка без задоринки, в конце года недоразумение в Версале покажется лишь маленькой осечкой и, быть может, я еще смогу сохранить свое положение. На крайний случай можно еще принять умоляющий вид и давить на жалость: смотрите, отец, сколько ужасов я пережил, пожалуйста, пожалуйста, не лишайте меня наследства!

Но вот Перси от того, что мы продолжим путешествие, будет ни жарко ни холодно: потом он все равно отбудет в Голландию.

– Владелец шкатулки – алхимик, – настаиваю я. – А если он, как тебе сказали на лекции, действительно изучает лекарства от всех болезней, возможно, он знает, как помочь Перси. Вдруг получится обменять шкатулку на его исцеление?

Фелисити, нахмурившись, переводит взгляд на Перси.

– Ты с ним согласен?

Перси сунул в рот большой палец и задумчиво пожевывает подушечку. У меня прихватывает сердце: почему, ну почему он сомневается? Но вот он кивает.

– Думаю, Монти прав, шкатулку надо вернуть Роблесу. Она же его.

Мне нестерпимо хочется его обнять, но я только говорю Фелисити:

– Не хочешь с нами ездить – пожалуйста, тут как раз рядом твой пансион. Учебный год еще не начался, ты даже успеешь к первому уроку по светской болтовне.

Сестра делает вид, что не слышит, и спрашивает Перси:

– Ты точно не против?

– По-моему… – начинаю я, но она меня перебивает:

– Генри, я не к тебе обращалась. – И снова спрашивает Перси: – Ты сейчас сможешь куда-то ехать?

Какой же я болван, об этом даже не подумал. Но Перси кивает.

– Я почти поправился.

У Фелисити раздуваются ноздри, как будто выздоровление Перси разрушило все ее планы.

– Давайте хотя бы договоримся, – просит она, – что без денег никуда не поедем. Я и так-то не представляю, как мы доедем до Испании, а пускаться в путь с пустым карманом совсем уж глупо. Мы даже из Марселя без денег не выедем.

– Согласен, – отвечает Перси и смотрит на меня. Я надеялся, что деньги – это вопрос, который мы можем сообща решить, а не непременное условие путешествия, но киваю.

Фелисити потягивается и встает.

– Просто имейте в виду: я позволила себя уговорить, но я все равно не в восторге от вашей затеи.

– Не притворяйся, ты тоже хочешь в Испанию, – говорю я. – Алхимия же как раз по твоей части.

– Медицина никак не связана с алхимией, – отвечает сестра, впрочем, даже не пытаясь скрыть огонька в глазах.

– Допустим. Что ж, мы учтем твою точку зрения.

Фелисити завязывает волосы в узел.

– Пойду вздремну, пока нас не выгнали. Перси, тебя отвести в каюту?

– Нет, спасибо, я тут побуду, – отвечает он.

– Тогда спокойной ночи. Если что-нибудь понадобится, скажи.

Фелисити пробирается по узкой палубе в сторону каюты, а я смотрю на Перси. Он задрал голову к звездам, серебристый свет луны скользит по воде и дорожкой стежков пробегает по его коже. В лунном сиянии Перси будто светится и сам, словно сделан из драгоценных камней и перламутра.

– По-моему, мы верно решили, – говорю я не то Перси, не то себе самому.

– Хоть узнаем, что в шкатулке, – с легкой улыбкой отвечает он. – Но насчет Локвуда Фелисити права. Если мы отправимся в Испанию, он пошлет нас домой сразу, как только увидит.

– Но вдруг Матеу Роблес сможет тебе помочь и ты вернешься домой?

– А если не сможет, получится, что ты зря пожертвовал своим гран-туром.

– Я готов рискнуть. – Я запускаю пальцы в волосы. – Но вообще… нас же хотели отправить в Англию в основном из-за меня. Так что… прости. За это и за шкатулку. Зря я ее стянул.

– Прости, что не сказал про эпилепсию.

– Это ты зря, да.

Перси кивает. Я делаю еще глоток.

– Монти, ты мой лучший друг, – неожиданно произносит Перси. – И я не хочу тебя терять. Особенно сейчас. Я не говорил тебе, потому что боялся тебя отпугнуть, а если бы тебя не было рядом все эти годы, я бы, наверно, сошел с ума. Мы с тобой наломали дров, но давай хотя бы будем нормально разговаривать. Я запрещаю тебе неловко молчать и бояться лишний раз вздохнуть.

– Если ты обещаешь в меня не влюбляться.

Не знаю, зачем это говорю. Может статься, мщу за свое несчастное сердце. Перси резко отворачивается, ссутулившись. Как будто я его ударил. Но потом отвечает:

– Попробую.

Похоже, он хочет меня коснуться, но мы оба совершенно забыли, как это делают друзья, которые не целовались. Наконец Перси коротко хлопает меня раскрытой ладонью по колену. В детстве мы так подносили руки к свечкам, чтобы не обжечься. Интересно, наступит ли когда-нибудь день, когда я смогу обнять Перси и не бояться, что он разлетится на мелкие кусочки?

12

Утром, на восходе солнца, мы прощаемся с Паскалем и бабушками. На берегу не осталось ни следа ярмарки, и первые баржи уже отдали концы и медленно плывут по течению, похожие на стаю разноцветных лебедей.

Мы с Перси и Фелисити бродим по городу в поисках французского отделения Английского банка. Еще совсем рано, но солнце уже нагрело камни. От них идут волны жара, кажется, сам воздух дрожит. Открываются лавки, продавцы развешивают вывески и раскладывают по мостовой товар: еду, цветы и готовое платье. Из кузни едко пахнет порохом и разносится звон молота о наковальню. На крыльце кофейни сидит чистильщик сапог – из кармана брюк торчит грязная тряпка, в ладонях он катает шарик липкой политуры. Завидев Фелисити, он залихватски свистит. Я элегантно вытягиваю в его сторону средний палец.

Банк обнаруживается на главной улице. Это здание в классическом стиле, внутри все покрыто мрамором, а вдоль стен идут ряды окошек с деревянными решетками. За каждым сидит клерк в парике. По камню стучат, будто кости, каблуки и трости с медным набалдашником.

– Если так и будем тут стоять, они решат, что мы планируем ограбление, – замечает Фелисити, когда мы стоим в лобби уже полчаса и просто озираемся по сторонам. Согласен, выглядит подозрительно.

– Можем просто рассказать все как есть, – предлагает Перси.

– Можем, – соглашается сестра, – но у нас всего одна попытка. А наша история слишком невероятна, чтобы кто-нибудь нам поверил. Грабители, алхимия, все дела.

Я почти не вслушиваюсь в их беседу: бóльшую часть времени я рассматривал клерка в ближайшем к двери окошке, и то, как он держал себя с последней парой-тройкой клиентов, позволяет мне заключить, что у нас с ним есть один общий секрет.

Если вам довелось родиться юношей, которому нравится делить постель с другими юношами, приходится научиться довольно точно определять, кто обладает сходным вкусом, иначе и на виселице кончить недолго. Если бы я встретил этого клерка в баре, я бы уже купил ему выпить и вылизал его пальцы. Я очень рискую: я не просто принимаю желаемое за действительное, но ставлю на это желаемое все, что у меня есть. И все же я почти уверен, что прав.

– Ждите здесь, – командую я.

– Что ты задумал? – шепчет Фелисити, когда я направляюсь к тому окошку.

– Увидишь. – Я наскоро смотрюсь в одно из многочисленных настенных зеркал, на всякий случай хорошенько ерошу волосы, выхожу из атриума и иду прямо к окну того юноши. Его даже мужчиной не назовешь, так он молод: еще ученик, наверно, даже младше меня. Он поднимает на меня взгляд, и я сражаю его первосортными ямочками на щеках, уже повергшими к моим ногам целые королевства.

– Кхм, bonjour. Parlez-vous anglais[17]?

– Oui, – отвечает он. – Чем могу помочь?

– У меня к вам несколько… необычная просьба. – Я издаю смущенный смешок, опускаю взгляд к полу и снова смотрю на юношу сквозь ресницы. У него розовеет шея. Чудесно, то что нужно. – Видите ли, я совершаю гран-тур…

– Я так и подумал.

– Чем же я себя выдал?

– Английским языком.

– Ах, точно, – снова смеюсь я. – Английским. Боже, как ужасен мой французский! Я знаю, наверно, всего три фразы. «Когда ужин?», «Помогите» и «Какие красивые у тебя глаза». Tes yeux sont magnifiques. Я же не ошибся?

– Превосходно сказано. Вы всем французским красоткам так говорите?

– Если честно, я обращался к вам. Ваши глаза просто бесподобны.

Секунду я пристально пялюсь ему в глаза, чуть склонив голову набок. Уголки его губ ползут вверх, и он принимается копаться в бумагах.

– Так чем я могу помочь?

– Ах да, простите, вы меня… – Застенчиво улыбнуться. Чуть-чуть красноречиво помолчать. – Немного отвлекли.

Он совсем раскраснелся. «Бедный милый мальчик, – думаю я, наклоняясь над стойкой. Он смотрит прямо на мои губы. – Никогда не влюбляйся в тех, кому ты не нужен».

– Как я уже сказал, я совершаю гран-тур, и… Простите, вы мне сейчас, наверно, не поверите. По дороге из Парижа нас ограбили.

– Святые небеса!

– Да уж, натерпелись мы страху. Слава богу, брать с нас было почти нечего, но грабители забрали все чеки с подписью моего отца. Я помню, что это его банк, но ни одной бумаги у меня не осталось.

Он быстро понимает, чего я от него хочу.

– Вы просите, чтобы я выдал средства со счета вашего отца без его расписки.

– Как я уже сказал, у меня необычная просьба.

– Признаться, я ожидал худшего, – он застенчиво улыбается. – Боялся, что вы пригласите меня на ужин.

– Может быть, и приглашу. Но платить придется вам. – Он смеется, и я снова задействую ямочки.

– Простите, я не…

Если дать ему договорить фразу, я бесповоротно проиграю, и я, как доблестный стратег, пру напролом и перехватываю его на подходе:

– Я сообщу вам имя отца и его адрес в Англии. Он должен значиться в ваших гроссбухах, но, если возникнут какие-нибудь сложности, напишите ему, и, уверен, он тут же вышлет средства. Мне очень жаль ставить вас в такое положение, но я отчаянно нуждаюсь в деньгах, мне негде ночевать, дом так далеко, и помощь от родителей придет лишь через много месяцев. Я даже французского почти не знаю! – Постепенно я чуть повышаю голос: не настолько, чтобы это звучало жалко, но достаточно, чтобы его убедить. От моей речи он тает как масло. Я мало на что гожусь, но кое-чем природа меня все же одарила в полной мере. – Простите, я понимаю, это все звучит невероятно.

– Нет, я вам верю, – быстро отвечает клерк. – Мне жаль, что вы попали в такую передрягу.

Я провожу большим пальцем по нижней губе.

– Я полчаса простоял в лобби, все набирался смелости. Боялся, что мне откажут. Признаться, я подошел именно к вам, потому что у вас самое симпа… то есть, конечно, самое доброе лицо. Нет, я не хочу сказать, что оно не симпатичное… Вы очень, очень хорошенький. Не сочтите меня за какого-то пройдоху… Я просто не знаю, что еще предпринять. У меня нет другого выхода.

Юноша втягивает щеки и косится на других клерков.

– Дайте мне имя и адрес вашего отца, – тихо произносит он. – Много выдать я не смогу, но постараюсь помочь хоть чем-то.

Мне хочется его расцеловать. Будь общество вокруг менее приличным, я бы так и сделал. Он пропадает за стойкой и возвращается с тощей пачкой банкнот.

– На ваше имя оставили записку, – сообщает он, пока я расписываюсь в получении денег, и подталкивает ко мне клочок бумаги. Сверху написан адрес, а ниже торопливо нацарапано: «Мы квартируем по этому адресу. Если Божьей волею вы получите эту записку, разыщите нас».

И подпись Локвуда.

Сколь бы мало теплых чувств я к нему ни испытывал, я все же рад, что разбойники его не убили. Кроме того, он в Марселе, мы можем еще до вечера его разыскать и почти не выбиться из графика путешествия. Если Фелисити права, у нас даже есть шансы не отправиться прямиком домой. А я собираюсь пожертвовать такой роскошной возможностью и обречь себя на много недель странствий почти без денег и комфорта, к которому привык, и на совершенно туманное будущее.

Зато, может быть, в этом будущем Перси не отправится в бедлам.

Клерк ставит на мою расписку печать и спрашивает:

– Все в порядке?

– Да-да, – я складываю записку пополам и подталкиваю обратно к нему. – Не могли бы вы это выбросить? – и снова обворожительно улыбаюсь. Когда он передает мне купюры, я на миг будто бы случайно касаюсь его пальцев. Кажется, он сейчас лопнет от счастья.

– Как тебе удалось? – спрашивает Фелисити, когда я подхожу к ним и хвастаюсь добычей.

– Все просто, – отвечаю я с плутоватой улыбкой. – У тебя свои сильные стороны, у меня свои.

13

Мы берем с рук коней и пускаемся вдоль моря в сторону Испании. Мне каким-то образом достается упрямая гора мяса, похожая даже не на лошадь, а на колбаску с ногами. Моему скакуну, похоже, доставляет особое удовольствие внимательно выслушивать мои команды и тут же их начисто забывать. Еще я в жизни не видел коня более ненасытного: он дольше щиплет траву, чем шагает вперед.

Ездок я хороший, но не привык находиться на лошади дольше выезда на охоту, к тому же дорога очень ухабистая, а часто и вовсе приходится пробираться по лесным тропкам. На третий день ноги перестают толком разгибаться и так ноют, что я с трудом даже поднимаюсь ночью по малой нужде. Перси приходится не лучше моего, хотя ноги у него куда длиннее моих, это должно что-то да значить.

Фелисити едет на дамском седле боком и страдает чуть меньше нас, зато с ней нам куда сложнее найти ночлег. Чем ближе граница, тем меньше по пути попадается гостиниц и постоялых дворов, и бóльшая их часть дает приют только мужчинам. Одним вечером мы, отчаявшись, протаскиваем Фелисити в номер тайком, когда все вокруг спят. Меня сложно назвать предупредительным старшим братом, но тут даже я начинаю беспокоиться за ее честь. Однако она сладко спит между нами, с головой укрывшись одеялом, и я благодарен ей за то, что неминуемая пропасть между мной и Перси не пустует.

Жара почти невыносима, особенно на побережье: солнце садится в воду и перерождается жарким туманом. Чтобы хоть как-то освежиться, Фелисити вымачивает нижние юбки в море. Мы с Перси окунаем туда рубашки, но они высыхают раньше, чем мы успеваем толком охладиться. Однажды я рискую намочить и волосы, хоть и ненавижу совать голову в воду. Перси прекрасно об этом помнит и, как только я захожу в море на нужную глубину, сам меня окунает. Я выныриваю, отплевываясь и злясь куда сильнее, чем должен злиться почти взрослый мужчина, которого окунули в воду. Перси хохочет как сумасшедший. И явно ждет возмездия: не успеваю я подняться на ноги, он уже бежит, поднимая брызги. Я бросаюсь было в погоню: догнать, повалить, – но вдруг застываю. Перси, поняв, что я за ним не гонюсь, останавливается тоже и смотрит на меня то ли с вызовом, то ли с немым вопросом. О, был бы на него достойный ответ! У меня наверняка на лбу написано, что еще неделю назад я бы радостно окунул его в море, и мы бы веселились дальше. Перси, должно быть, поняв, о чем я думаю, грустно мне улыбается и шагает к берегу. Вот поэтому он мне и не сказал, что болен.

Вроде бы все по-прежнему – и одновременно все изменилось.

Дорога вдоль берега такая холмистая и колдобистая, что мы сами не замечаем, как оказываемся в Испании и перед нами маячит таможня. В Кале Локвуд, помнится, долго мучился, чтобы нас пропустили, тут же все еще хуже: у нас на троих ни одного паспорта, и мы не знаем толком ни французского, ни испанского – сразу нас не заворачивают, но приходится задержаться. Не в нашу пользу оборачивается и то, как мы похожи на бродяг: почти две недели не мылись, не брились и с самого нападения разбойников не меняли платья. По пути мы пытались привести себя в пристойный вид, но все равно смердим.

Новые документы делаются не один день, а пока мы останавливаемся в приграничной гостинице для едущих в Каталонию. Богатые постояльцы спят в отдельных номерах на втором этаже, но мы, всего с парочкой су на троих и без испанских денег, в их число не входим и спим на соломенных матрасах в общей комнате. Здесь тесно и шумно, бóльшая часть постояльцев мужчины, но есть и парочка семей. Их младенцы вопят как резаные. Как же я надеюсь, что к нашему возвращению – если мы доживем до дома – Гоблин уже подрастет и перестанет вопить.

Фелисити успевает разговориться с какой-то старой девой и одолжить у нее книгу, мы с Перси оставляем ее за чтением, выходим во двор и забираемся на крышу конюшни. Дранка крыши круто уходит вверх; чтобы не сползать вниз, мне приходится подтянуть колени к груди и упереть ступни в сточный желоб. Перси ложится на спину и смотрит в небо, болтая свешенными с крыши ногами. Внизу, под крышей, пофыркивают лошади, свежие почтовые уже рвутся в путь.

Какое-то время мы молчим. Перси витает в своих мыслях, а я сосредоточенно сворачиваю самокрутку из обрывка страницы потрепанной Библии, которую нашел в общей комнате. Можно было бы засыпать табак прямо в нос, но, к стыду своему, я за свою жизнь ни одной понюшки не осилил без чихания. И пусть на самокрутку ушла чертова уйма времени, я все равно ее скрутил. Наконец я тянусь прикурить к масляному фонарю, висящему над дверью конюшни. Для этого мне приходится перегнуться через край крыши. Перси хватает меня за полу камзола, чтобы я не упал.

– Где же твоя трубка? – спрашивает он, глядя, как я делаю затяжку и шаткая конструкция чуть не рассыпается у меня в руках.

Прежде чем ответить, я запрокидываю голову и с наслаждением выдыхаю длинную струю дыма.

– Где-то во Франции, с Локвудом и всеми нашими вещами. Слушай, зато я могу одновременно курить и читать Священное Писание.

– Ты, как всегда, очень находчив.

Я протягиваю ему сигару на ладони.

– Осторожно, она вот-вот развалится.

Перси не берет самокрутку в руки: он подносит лицо к моей ладони и затягивается. Его губы легко касаются моей кожи, и по телу пробегают мурашки, будто облачко по лунному диску, – и я едва не вздрагиваю. Хочется сделать глупость: податься вперед и накрыть его губы своими, – но вместо этого я обхватываю ладонью его подбородок и скребу отрастающую щетину.

– Дорогой, ты такой колючий.

Перси выдыхает дым прямо мне в лицо, и я, закашлявшись, отшатываюсь. Перси смеется.

– А ты весь в веснушках.

– Как так? Быть не может! Они совсем мне не идут!

Какая мелочь – мы за эти недели превратились в настоящих страшилищ. Мы обгорели и обветрились, а я еще и похудел: в Париже мне подогнали жилет точно по фигуре, но теперь, чтобы он хорошо сидел, приходится оттягивать несколько сантиметров ткани. Спину вдоль и поперек искусали блохи из захудалых гостиниц, и, подозреваю, я невольно дал прибежище счастливому семейству вшей. А грязь и дорожная пыль и подавно вросли в нас, будто кожа.

Я снова протягиваю Перси сигару, но он мотает головой.

– Угощайся! – настаиваю я.

– Не хочу.

– Бери-бери, табак полезен для здоровья.

Не самое страшное из того, что я ему говорил, но явно в первой десятке. Какой же я болван!

Перси втягивает щеки и снова устремляет взор к небу.

– А тебя, значит, мое здоровье заботит?

– А не должно?

Перси надувает губы, и мне почему-то кажется, что я сказал что-то не то.

Я ерзаю коленями по крыше, будто надеюсь найти там, что сказать, чтобы нам снова не поссориться. Перси закрывает глаза, складывает руки на животе и глубоко вздыхает. Фингал у него под глазом начинает бледнеть, а в темноте и вовсе кажется тенью. Я говорю себе, что все осталось по-прежнему, но сам в это не верю. Мы лежим на крыше, будто бледные тени прежних нас, будто подменыши, и отчаянно пытаемся вести себя как настоящие.

«А что, если припадок повторится? – всплывает из глубин моего сознания, будто обломки корабля из пучины морской. – Прямо сейчас?»

– Как ты себя чувствуешь? – не подумав спрашиваю я.

Перси не открывает глаз.

– Не спрашивай, просто чтобы спросить.

– Перси, я вообще-то за тебя волнуюсь.

– Я должен сказать, что все хорошо, чтобы тебя успокоить?

– Я… – У меня вдруг сводит живот: я же именно на это и надеялся. Я делаю новую длинную затяжку и, выдыхая дым, прошу: – Скажи правду.

Перси чешет ноги сквозь брюки:

– Ладно. Паршиво мне. Я устал, все болит, мы целыми днями скачем верхом, и от этого еще хуже, но, если я хоть раз скажу, что устал, Фелисити начнет надо мной суетиться и мы неделю не сдвинемся с места. Мне стыдно, что вам пришлось увидеть меня в таком состоянии. Я плохо сплю, а раньше так бывало, что припадки возникали именно от недосыпа, и я боюсь, что это случится снова. Каждый раз, когда я чувствую хоть что-то необычное, я пугаюсь, что вот оно, начинается, и мы из-за меня застрянем в какой-нибудь дыре. – Он смотрит мне в глаза, гордо вздернув подбородок. – Вот так я себя и чувствую. Доволен, что спросил?

Он хочет снова меня оттолкнуть, но я стою на своем.

– Да.

Хмурые складки на лбу Перси разглаживаются, и он смотрит в небо, по очереди щелкая суставами пальцев.

– Прости.

Я вдыхаю дым полной грудью, до треска в ребрах.

– Это больно? Когда… оно случается?

– Не знаю. Слава богу, я потом ничего не помню. Зато, когда очнусь, мне просто отвратительно. А после приходят всякие врачи и начинаются постукивания по голове, ледяные ванны, кровопускание и прочая ерунда. Однажды дядя умудрился найти врача, который обещал просверлить мне в черепе пару дырок – выпустить всех демонов. Но он пришел к нам пьяный, и мой череп остался цел.

– Господи. И все тщетно?

– Абсолютно. – Перси хохочет и пихает меня локтем. – Слушай, вспомнил историю специально для тебя. Наш семейный врач сказал, что мои припадки от того, что я себя ублажаю. Неприятный был разговор. – Я не отвечаю. – Смейся, не стесняйся. По-моему, забавный случай.

– Не уезжай в Голландию, ладно? – прошу я.

Перси, сжав губы, отворачивается. Звезды на небе кажутся его венцом и отражаются в коже, будто он созвездие в форме самого себя.

– А что еще мне делать, Монти?

– Да не уезжай, и все! Вернись домой и скажи тете с дядей, что никуда не поедешь! Или не возвращайся – поселись в другой стране, поступи в университет, купи себе домик в Манчестере и думать о них забудь!

– Это не…

– Да почему невозможно-то? Уезжай, и все!

– Сам подумай, что предлагаешь. Дядя готов платить деньги только за содержание меня в лечебнице. На работу мне без его рекомендаций не устроиться, с моим-то цветом кожи. К тому же я не смогу жить один… сам знаешь почему. Некуда мне бежать. Одному так точно. – Он быстро косится на меня и снова отворачивается.

С кончика моей сигары осыпается столбик пепла – будто целый шлейф падающих звезд пролетел у меня сквозь пальцы и затух на крыше.

– Думаю, Матеу Роблес уже придумал что-нибудь, что тебе поможет… Просто ты еще не все перепробовал. Но у него точно будет средство, тебе станет лучше, ты не поедешь в Голландию! Разве не здорово?

– На самом деле лучше бы все просто смирились с тем, что я болен. В припадках нет ничего приятного, но я с ними живу. Было бы здорово, если бы моя семья все равно меня любила. Не вопреки болезни. И не только здоровым. Они, конечно, и так уже много ради меня пережили. Может, не родись я темнокожим… – Перси давит пальцами на подбородок и несколько раз качает головой. – Не знаю, да и неважно. Ничего не изменить. Совсем ничего.

– Может, я смогу переубедить твоего дядю?

– Не сможешь.

– Да почему? Если тебя он не послушал…

– Я понимаю, что ты просто хочешь помочь. И я правда очень ценю, что ты меня все время защищаешь. Но, пожалуйста, хватит! Не надо за меня заступаться, я и сам себя в обиду не дам.

– Но ты же…

– Да, иногда меня могут и задеть, потому что я не светлокожий графский сынок и не могу себе позволить дерзить каждому, кто косо на меня посмотрит. И все же я справлюсь сам.

– Прости, – тихо говорю я. Голос слегка дрожит, будто баран блеет.

Перси рассматривает меня с нечитаемым в темноте выражением лица. Наконец сжимает руку в кулак и опускает мне на колено, получается этакий медленный удар.

– Иди сюда.

– Я и так рядом, – отвечаю я так тихо, что едва слышу себя сам.

– Ложись ко мне.

Сердце подскакивает и птицей трепыхается где-то в горле. Я выбиваю свою сигару, бросаю на землю и ложусь рядом с Перси. Колени при этом трещат как фейерверк. Крыша еще хранит жар солнца, и тепло пробирается сквозь камзол до самой кожи.

Моя голова оказывается выше, чем у Перси, но мы лежим так близко, что мне видно темные веснушки у него под глазами. Если бы мне пришлось выбирать самую любимую черту его лица – совершенно нерешаемая задача, но вдруг меня заставят под дулом пистолета, – я бы выбрал звездную россыпь на его щеках. Мне хочется верить, что вижу ее только я, остальных он так близко не подпускает.

Перси ерзает по крыше и оказывается чуть ближе ко мне; я больше не позволю себе поверить, что он это нарочно.

– Интересно, настанет ли день, когда при виде меня ты не будешь первым делом вспоминать мой припадок?

– Я вообще о нем не вспоминаю, – вру я.

Он легко меня разоблачает:

– Ничего. Сложно, наверно, такое забыть.

Я откидываю голову на крышу до хруста в шее.

– Зато тебя имением управлять не заставят. – Едва сказав это, я понимаю, какую глупость сморозил, и начинаю лепетать: – Погоди, я… Прости, я что-то… Тысяча чертей! Прости. Ляпнул не подумав.

– Ты правда больше всего на свете боишься, что тебе придется управлять отцовским имением?

– Больше, наверно, только чумы, голода, ну и красоту свою растерять.

– Ладно, допустим, сейчас это кажется чем-то неприятным. Но однажды тебе захочется остепениться, и у тебя уже будет дом. Будут деньги и титул. Ты ни в чем не будешь нуждаться.

– Знаешь, меня совсем не это пугает.

– А что тогда?

Какой же я все-таки кретин. Жалуюсь тут Перси на свои мелкие, как пузырьки шампанского, трудности – а его самого скоро запрут в лечебнице, но он как ни в чем не бывало лежит со мной на крыше и притворяется, что у нас у обоих вся жизнь впереди.

– Да ничего. Ты прав, мне очень повезло.

– Я не сказал, что тебе повезло. Но ты ни в чем не будешь нуждаться. – И дальше смотрит в небо.

Я вдруг понимаю, что мы во всем полные противоположности. Перси отчаянно хочет вернуться домой, но чувствует, что не может. Я не хочу возвращаться, но мне некуда идти. Может быть, Перси никогда не понять, что в родном доме я никогда, даже после смерти отца, не избавлюсь от призраков былого. Я бы не смог жить там всю жизнь, стараясь не замечать ни так и не отмывшегося темного пятнышка на полу обеденной залы (я рассадил себе подбородок, рухнув наземь от одного меткого отцовского удара), ни плиты над камином (отец швырнул меня в нее лицом, и я сколол о нее краешек зуба). Отцовский дом хранит в себе слишком много скелетов, и не всегда прошлое способно остаться в прошлом.

Я стряхиваю с брюк табачную крошку.

– Какой я везунчик. Однажды все, чем владеет отец, будет моим. Может, тоже заведу себе сына и буду его избивать.

– Богом клянусь, если однажды увижу твоего отца, изобью до полусмерти.

– Перс, твои слова – просто музыка для моих ушей.

– Я серьезно.

– Ты гипотетически готов защитить мою честь, я тронут. – Я зажмуриваюсь и тру глаза основаниями ладоней до черных кругов на изнанке век. – Мне правда грех жаловаться.

– Ты и не жалуешься. – Перси чуть наклоняет голову, легко касаясь ей моего плеча. Нельзя сказать, что он положил мне голову на плечо, но нельзя сказать и что не положил. – Ты совсем не твой отец. Ты должен это знать.

– Вылитый он. Только вдобавок болван и посмешище.

– Хватит тебе!

– Все юноши похожи на своих отцов. Смотреть на родителей – все равно что заглядывать в будущее.

– Правда? – Перси улыбается. – Значит, однажды я узнаю, каким был мой отец.

– А пока что у тебя есть скрипка.

Перси поднимает голову.

– Монти, ты совсем не твой отец. Во-первых, ты куда сдержаннее.

И это после всего, что я натворил?

– Ты, наверно, единственный во всем мире считаешь меня сдержанным.

Его костяшки легонько тычутся в мои. Может, это случайность, но мне чудится: это вопрос. В ответ я раскрываю ладонь, и Перси берет меня за руку.

– Значит, я просто знаю тебя лучше всех остальных.

Барселона

14

Барселона окружена крепостной стеной. На ее узких длинных улочках высокие дома перемежаются руинами времен Древнего Рима. В гавани высится огромная грозная крепость: вид марсельского Нотр-Дама внушал спокойствие, эта же громада – лишь ужас.

Здесь не так оживленно, как в Париже, и все равно очень громко и ярко. Блики солнца на воде бьют в глаза, улицы тоже кажутся водной гладью: мостовые пестрят зеркальной слюдой. Витрины магазинов, навесы и даже платья женщин здесь кажутся ярче, чем где-либо. Здесь не Париж с позолотой, забравшейся во все уголки тяжелым плющом, – город кажется ярким букетом свежих луговых цветов.

Мы вступаем в Барселону в полуденный зной, солнце стоит высоко, небо дымчато-желтое, как топленое масло. Жара будто теснится между домами, баюкая камни. Отовсюду слышно французскую речь с примесью каталанской – я научился ее узнавать еще на марсельской ярмарке. Переговоры в основном ведет Фелисити. Бабушки Паскаля верно сказали, что Роблесы – семья известная: уже второй прохожий указывает нам дорогу к их дому в Готическом квартале – старой части города, где за классическими фасадами притаилось Средневековье.

Я, признаться, ожидал, что их жилище будет пороскошнее, как и полагается приближенным ко двору семьям. Однако перед нами простой серый фасад, такой узкий, будто соседние дома сжали его и выдавили наверх. Там ютится галерея из камня вперемешку с кирпичом, под окнами натыканы чахлые балконы, перила изъедены ржавчиной. Шторы на всех окнах задернуты.

Я звоню в колокольчик, и звон тонет в воске, которым покрыта дверь. Фелисити разглядывает дом. К ее потной шее льнут локоны.

– Ну и в глушь мы забрались, – замечает она.

– Не преувеличивай.

Я перевожу взгляд на Перси. Он тоже уставился наверх, но не так высоко, как Фелисити. Оказывается, над входом вырезан символ смерти: тонкие топорные линии сплетаются в череп с оперенными крыльями.

Мне вдруг кажется очень заманчивым просто сбежать. Но я нащупываю пальцами уголок шкатулки и запрещаю себе двигаться с места.

– Здесь, кажется, никого… – начинает Перси, но тут дверь приоткрывается, и передо мной вырастает женщина лет на десять старше нас. По ее плечам струятся, обрамляя лицо, длинные роскошные черные волосы, оливковая кожа туго обтягивает острый подбородок и высокие скулы. Образ довершает обтягивающее платье, подчеркивающее великолепнейшую фигуру. Я невольно ерошу волосы. То еще, наверно, зрелище.

– Bona dia, – натянуто, как струна, произносит она, открыв дверь ровно настолько, чтобы ее было видно. – Us puc ajudar?[18]

Я ожидал услышать французский и теряюсь.

– Можно… по-английски?

Она мотает головой и вдруг разражается быстрой и злой тирадой на каталанском. Не понимаю ни слова, но нам здесь явно не рады.

– Выслушайте нас, – раздается сзади голос Фелисити – по-французски. – Мы не займем у вас много времени.

Женщина закрывает дверь, но я успеваю выставить ногу и не дать ей захлопнуться. Женщина продолжает давить на дверь, и моя нога, кажется, вот-вот сломается. Я кое-как выхватываю из кармана шкатулку и пропихиваю ее в узкую щелку двери.

Женщина застывает, выпучив глаза.

– Откуда это у вас? – спрашивает она, как по волшебству перейдя на английский.

Когда тебе только что едва не отломали ступню, довольно сложно говорить учтиво, и я нагло заявляю:

– Надо же, мне показалось, вы по-английски не понимаете…

Кто-то пихает меня в спину: непонятно, Перси или Фелисити.

– Откуда? – повторяет женщина.

– Ногу мне ломать прекратите, тогда скажем.

– Мы должны отдать ее профессору Матеу Роблесу, – подает голос Перси. – Не могли бы вы его позвать?

– Его нет, – отвечает женщина.

– Скоро он вернется? – спрашивает Фелисити. – И вызволите, пожалуйста, ногу Монти.

– Его здесь нет, отдайте шкатулку мне.

Фелисити кивает мне, чтобы послушался, но я не тороплюсь. Немного боязно, что тогда она просто захлопнет дверь у нас перед носом – и прощай возможность поговорить с Роблесом.

– Нам сказали отдать шкатулку лично профессору. А еще, – добавляю я, – мы хотели бы с ним посоветоваться. По поводу некоторых его работ по алхимии…

– Я в них ничего не понимаю.

– Так не могли бы вы позвать его?

– Он мертв.

В бочку меда наших надежд с размаху плюхается ложка дегтя, и бочка идет трещинами. Я давлю свой первый порыв: хлопнуться в обморок прямо на ступенях.

– Увы. Стоило ради этого известия ехать из самой Франции… – С этими словами я пытаюсь выдернуть из-под двери свою многострадальную ногу, но она засела накрепко. Женщина, небось, еще и всем весом налегает на дверь, лишь бы я не вырвался.

– Если хотите, можете поговорить с моим братом, – предлагает она. – Он как раз дома. Матеу был нашим отцом, меня зовут Элена Роблес. Шкатулка теперь принадлежит моему брату Данте.

– Спасибо, – подает голос Фелисити, – будем рады с ним побеседовать.

Элена наконец открывает дверь, разворачивается на каблуках и уходит в дом, сделав нам знак идти за ней.

Я прислоняюсь к косяку, поднимаю пострадавшую ногу и принимаюсь ее растирать.

– По-моему, она мне все пальцы переломала.

– Ничего она тебе не сломала, – отмахивается Фелисити.

Я несколько раз топаю ногой о землю и порываюсь войти вслед за Эленой, но Фелисити хватает меня за локоть.

– Монти, стой…

У нее на лице написано: «Не советую». У Перси тоже. Он, похоже, весь наш разговор только и делал, что пятился, и теперь стоит почти на проезжей части, заслоняясь от нас футляром со скрипкой.

– Но мы ведь его нашли, – говорю я, – профессора этого. Вернее, узнали, что он помер. Шкатулку надо отдать ему, но его уже нет, значит, надо отдать его сыну. Все логично.

Перси через мое плечо заглядывает в дом.

– Да, но…

Вдруг перед нами снова возникает Элена. Мгновенно, как призрак. Мы подпрыгиваем.

– Так вы зайдете?

Я оглядываюсь на своих спутников. Они так и пялятся на меня, как на сумасшедшего.

– Мы зайдем? – спрашиваю я у них.

Фелисити заходит. Перси, помедлив, тоже.

Внутри темно и тесно, окна завешены толстыми шторами, свет проникает внутрь несколькими косыми лучами и не рассеивает мрака. После солнцепека снаружи я надеялся, что внутри будет прохладнее, но тут еще и душно. Из огня да в полымя.

Элена ведет нас по коридору мимо пары безруких античных статуй с изогнутыми лебединой шеей торсами. Коридор заканчивается дверью. Рядом с ней на плинтусе вырезан еще один знак смерти. Элена тянется к дверной ручке, замирает и оглядывается на нас. Вернее, она впивается взглядом в шкатулку, и ее пальцы непроизвольно сжимаются в кулак, как будто она хочет ее у меня выхватить.

– Мой брат плохо ладит с чужими.

Какого она ждет ответа? Извиняться за вторжение мы точно не должны: в конце концов, мы вернули им их собственную шкатулку, замечу, сильно рискуя при этом жизнью. Нас должны за это утопить в благодарности, заботе и булочках с кремом… ладно, я и на одни только булочки согласен.

– Мы с этим ничего поделать не можем, – отвечаю я.

Элена трет рукой лоб, качает головой.

– Простите. Вы просто… вы меня напугали.

– Простите, что свалились на вас так неожиданно, – говорит Фелисити.

– Нет, что вы, мы вам очень благодарны. Мы уже думали, что больше ее не увидим, ее ведь… украли. Проходите, только не пугайтесь Данте.

Она наконец открывает дверь, и мы заходим. Я цепляюсь ногой за торчащую доску у порога, теряю равновесие и едва не впечатываюсь Элене пониже спины; не лучшее впечатление я бы тогда произвел на наших гостеприимных хозяев. Перси мой промах ничему не научил: едва восстановив равновесие, я слышу, как о ту же доску запинается и он.

В комнате висит такой густой ладанный чад, что хочется разгонять воздух руками. Стен в каштановых обоях почти не видно за… за всяким, точнее слова не подберу. Три стены полностью заставлены книжными полками, среди томиков то тут, то там натыканы стеклянные колпаки со всякой плесенью, древние погребальные урны и посмертные маски из золотого листа. Вот лежит каменный трилистник, как будто только что выкопанный на каких-нибудь римских руинах; углубления еще хранят следы охристой глины. На четвертой стене висит свиток папируса: свившийся кольцом дракон кусает себя за хвост. На одной из досок, которыми обшиты стены, кто-то вывел сверху вниз что-то вроде китайских иероглифов. К столу прислонена могильная плита. За орнамент у нее наверху зацеплена цепочка медальона в форме сердца; на первый взгляд он из обсидиана, на деле – стеклянный сосуд, заполненный кровью.

В углу, почти прячась за огромным кристаллофоном, сидит мужчина. Он поднимает голову и оказывается совсем молодым, может, младше нас с Перси. Он тощий, бледный и сутулый, как будто год не поднимал носа из-за книг и не вылезал на улицу. К его лбу льнут очки, в руках высится гора свитков, покрытых каким-то рисуночным письмом. При виде нас вся эта гора чуть не летит на пол.

– Я… я не… простите… – начинает он по-французски, страшно запинаясь. Слова громоздятся друг на друга.

– Данте, поздоровайся с гостями, – произносит Элена. Она стоит позади нас, не снимая руки с дверной ручки. Я вдруг ощущаю, будто попал в западню.

– Почему ты не… я бы… Зачем их сюда тащить? – Он заталкивает свои папирусы в открытый ящик стола, как будто пытается прибрать, пока мы еще не прониклись царящим тут беспорядком. Для этого уже как будто немного поздно.

– У них отцова шкатулка Базеджо, – объясняет Элена.

– Как? – Данте роняет на нос очки: будто хотел надеть, но дрогнула рука, – бросается огибать стол и опрокидывает могильную плиту. – Вы… вы решили ее вернуть? Вы… нашли ее? Она у вас?

Я протягиваю ему шкатулку, он осторожно принимает ее, старательно не задевая моих пальцев своими, и подносит вплотную к лицу.

– Данте, – вмешивается Элена, делаясь похожей на грозную гувернантку. Он поднимает на нее робкий взгляд. – Я им сказала, что, раз отец мертв, она теперь твоя.

Он переводит выпученные глаза с сестры на шкатулку, снова на сестру – и смотрит на нас, будто впервые видит.

– Г… господи. – Счастье от воссоединения со шкатулкой мигом испаряется, его сменяют изумление и какой-то неясный ужас. Впрочем, может, это он на нас так реагирует, а не на шкатулку. – Благодарю, я уже не думал… не надеялся снова увидеть… Спасибо! Вы… Спасибо! Присядьте. Присядете? – Он пинает стоящий у стола стул, и с него обрушивается стопка книг. Тома летят на пол, вывернув корешки под неестественным углом и разметав страницы. Так падает наземь подстреленная утка.

В комнате есть еще два стула, на один сажусь я, на другой – Перси. Фелисити поглощена созерцанием шкафчика у двери: в нем семь ампул с жидкостями разных цветов, от угольно-черной до нежно-розовой и переливчатой, как перламутр.

– Не троньте! – одергивает ее Элена, и Фелисити опускает руку.

– Простите. Интересные составы. Лекарства?

– От всех хворей, – объясняет Данте и страшно краснеет. Его глаза так и бегают, лишь бы не смотреть на Фелисити, даже когда она сама на него глядит. – Самый точный… научный термин – панацея… Только они… они не совсем…

Мое сердце делает кульбит: не может же все быть настолько просто, не можем же мы зайти в первую попавшуюся комнату и сразу найти то, что ищем? Но Элена тут же добавляет:

– Это противоядия от большинства ядов. Активированный уголь, жженая магнезия, дубильная кислота, кора слоновьего дерева, женьшень, деготь и белладонна.

Данте перелезает через башню из ящиков и падает на стул у стола. Стул такой низенький, а стол такой огромный, что Данте мог бы лечь на стол подбородком. Он сдвигает очки на лоб, они тут же соскальзывают обратно и стукают его по носу.

– Это все отца. Он ал… он был алхимиком.

– Он тот самый ученый Матеу Роблес? – спрашивает Фелисити. – Я слушала лекцию по одной из его книг.

– Тот самый. У него… много последователей. – Данте сверлит взглядом то пол, то зажатую в руках шкатулку и рассеянно крутит диски. Видимо, часто так вертел ее в руках. – Простите за… – Он обводит рукой комнату. – Это все его.

Элена пробралась по захламленной комнате и встала у брата за спиной. Ее взгляд то и дело падает на шкатулку в руках у брата.

– Вы к нам издалека приехали?

– Из Англии, – говорит Перси. – Через Францию. Мы совершаем гран-тур, но решили сделать крюк и завезти вам шкатулку.

– И как же она вам досталась? – спрашивает Элена.

Фелисити и Перси смотрят на меня, будто давая самому решить, врать или нет.

– Я ее стащил, – говорю я. Думал, прозвучит не так нагло. Роблесы подозрительно на меня косятся, и я быстро добавляю: – Я же не знал, что она такая ценная. Просто хотел что-нибудь стащить.

Кажется, я случайно выставил себя благородным вором.

И, чтобы благодарность Роблесов зацвела совсем уж пышным цветом, я добавляю:

– Потом нас убедили ее вернуть.

Перси, благослови его господь, бросается мне на выручку:

– Шкатулку ищут очень могущественные люди. Они нас уже чуть не убили.

Новость, похоже, ни Элену, ни Данте особенно не удивляет.

– Наверняка это те же, кто ее у нас украл, – замечает Элена.

– А что там внутри? – спрашивает Фелисити. – Если это не совсем уж страшная тайна. Нам рассказали только, как такие шкатулки устроены.

Данте ставит шкатулку на стол, тут же хватает снова. Они с сестрой переглядываются и, похоже, некоторое время ведут разговор при помощи бровей. Наконец Данте отвечает:

– Мы не знаем.

Не это я надеялся услышать.

– Он же над панацеями работал, верно? – уточняю я. – Эта шкатулка как-то связана с…

– Отец много что изучал, – не дает мне договорить Элена.

– Можно задать вам… – начинаю я. Данте внимательно слушает и, кажется, готов ответить, но тут вмешивается Элена:

– Он унес свои наработки с собой в могилу. Раз вы читали его книгу, вы знаете не меньше нашего. Если вы приехали сюда ради его достижений, мы бессильны вам помочь.

У меня обрывается сердце. Впрочем, она говорит слишком заученно, как будто заранее готовилась к вопросу, и я ей не верю. А глаза Данте так и бегают: из него вышел бы никудышный игрок в покер.

– Вы знаете, как ее открыть? – спрашивает Фелисити. – Должен быть шифр… слово, которым она отпирается.

Данте качает головой.

– Он нам не говорил. Но спасибо… спасибо, что вернули… что вернули нам… Она очень… была очень… простите… – Он сдавливает пальцами переносицу, как будто с трудом сдерживает рыдания. Гордо вскидывает взгляд и с сухими глазами договаривает: – …Была ему очень дорога. И нам дорога. Он наказал нам ее хранить, а мы… Но вы ее вернули. – Он смотрит на Фелисити, она улыбается, и бедняга пунцовеет.

Повисает неловкое молчание. Данте, как маленький мальчик, пинает стул и произносит:

– Был очень рад с вами познакомиться.

– Конечно, не смеем больше вас задерживать. – Фелисити встает с подлокотника моего стула, Перси берется за скрипку, и на секунду мне кажется, что наше полное опасностей путешествие так и закончится – одним коротким разговором и полным провалом. Мне страшно даже взглянуть на Перси: вдруг сгорю со стыда, что подвел его.

Но тут вступает Элена:

– Не глупите. Вы ехали из самой Франции, так хоть переночуйте у нас.

– Они не… – пытается возразить Данте, но она его не слушает.

– Вы оказали нам огромную услугу. – Она показывает пальцем на шкатулку, которую Данте продолжает держать в руках. – Это меньшее, что мы можем для вас сделать.

– По-моему, это не… – произносит Данте.

– Не хотим вас стеснять, – одновременно с ним возражает Фелисити.

– Хоть переночуйте, – перебивает Элена – получается, их обоих. – Поешьте, смените одежду, поспите разок в нормальной постели. Пожалуйста, оставайтесь.

Фелисити, кажется, не собирается сдаваться, и я решаю вклиниться:

– Да, спасибо, с радостью у вас заночуем.

Фелисити сверлит меня грозным взглядом исподлобья, Данте награждает точно таким же взглядом Элену. Ни я, ни она не обращаем внимания. Не уверен, что Элена предложила приютить нас только из благодарности, но сам я точно замышляю недоброе. Она совсем не убедила меня, что в этом доме нет ничего, что помогло бы Перси, и если Элена не собирается выдавать тайн, то на Данте, кажется, достаточно чуть надавить, и он сломается, как дрянная мебель. Мне уже не терпится на него надавить.

Элена ободряюще поглаживает брата по плечам кончиками пальцев.

– Данте, проводишь гостей на второй этаж?

– Да. Конечно. – Он поднимается на ноги, спотыкается об открытый ящик стола и цепляется за кристаллофон. Стекло звенит о стекло – тоскливый, зловещий звук.

– Вы играете? – спрашивает Перси.

Данте снова краснеет.

– Нет, я нет. Это…

– Вашего отца? – договаривает за него Перси.

– Из его коллекции, – бормочет Данте.

– А как кристаллофон связан с алхимией? – спрашиваю я.

– Не с алхимией… со смертью, с погребальными ритуалами. Перед… смертью он очень… увлекся этой темой.

– Данте, – предупреждающе произносит Элена. Ее голос натянут, как тетива лука с отравленными стрелами.

Данте опускает руку в стоящую рядом миску с водой и проводит пальцем по одной из стеклянных полусфер. Раздается дрожащий звук – скорее дребезжание, чем нота.

– Есть одна песня… – объясняет он. – Считалось, если ее сыграть на кристаллофоне, можно… призвать духов умерших.

15

Дом хоть и высокий, но тесный, и на нас троих не хватает кроватей. Единственную свободную занимает Фелисити, мы же с Перси ночуем у Данте в скудно обставленной комнатке на втором этаже. Стены когда-то были алыми, но выцвели до медно-бурого оттенка засохшей крови. Данте выдает нам ночные сорочки и чистую одежду на утро: наконец-то можно будет вылезти из той, что мы носили две недели, и хорошенько ее замочить, а то она уже закаменела.

Хотя по дороге мы с Перси много раз спали в одной кровати, сегодня мы впервые за все путешествие спим вдвоем и только вдвоем – к тому же постель наконец-то чистая, и у меня нет оправдания, чтобы не переодеваться перед сном. Я никогда раньше не стеснялся обнажаться при Перси, но сейчас вдруг при одной мысли об этом кровь бросается не только в лицо, но вообще всюду. Так что я дожидаюсь, пока Перси вооружится бритвой и отвернется к зеркалу, и наскоро переодеваюсь. Данте природа наградила совершенно средним ростом, и мои ладони тонут в рукавах ночной рубашки. Приходится постоянно поднимать руки, чтобы рукава задрались. Чувствую себя дирижером в оркестре.

Перси уступает мне место у туалетного столика, и я впервые за несколько недель нормально умываюсь: подобное наслаждение я в последний раз испытывал еще в Париже, в те две минуты, когда мы с Перси целовались.

– Что-то здесь не так, – говорит он мне в спину. Я слышу, как он ходит по комнате и чем-то шуршит, готовясь ко сну.

Свет очень скудный, зеркало все в точках, а мои мысли заняты тем, как бы не перерезать себе бритвой горло, но я все-таки отвечаю:

– И что же?

– Ну не знаю, Элена с Данте странные. И весь наш разговор.

– Думаешь, нас уговорили переночевать, чтобы задушить во сне, а то мы слишком много знаем? – Я соскребаю с бритвы мыло на край лохани. – По-моему, они не были с нами честны.

– Почему же? Накормили, пустили ночевать – более чем честно.

– Мне кажется, они знают, что в шкатулке. Или хотя бы догадываются. Когда я спросил про панацеи, у них обоих глаза забегали. То, что внутри, явно связано с трудами их отца.

– Может, он искал способ превращать камни в золото. Это ведь тоже алхимия.

– Но мы же не ради этого секрета приехали.

– Ну, может, в шкатулке как раз эти камни.

Сзади раздается шелест: Перси сбрасывает одежду. Бритва задевает мой подбородок, выступает блестящая капелька крови. Я зажимаю порез пальцем.

– Завтра перед отъездом расспрошу Данте, – говорю я.

– О чем?

– О панацеях. Думается, если застать его одного, он вполне разговорится. Милый юноша. – Я задираю голову, чтобы лучше видеть, не упустил ли я пару волосков на подбородке. – Другое дело сестра. Она какая-то…

– Злая?

– Именно. Зато красавица, а характер можно чуть-чуть потерпеть.

Перси смеется, хотя выходит больше похоже на стон.

– Генри Монтегю!

– Чего? Она правда красавица!

– Иногда мне кажется, что ты способен начать увиваться даже за хорошо убранной кроватью!

– Нет, на такое я не способен… Погоди, кровать-то хоть симпатичная? – Теперь Перси определенно стонет. Я смываю с лица остатки мыла. – Дорогой, будь ты хоть вполовину таким красавчиком, как я, ты бы понял…

Тут я оборачиваюсь, и все слова осыпаются с языка трухой. Перси сидит на кровати, возясь с лежащей на тумбочке трутницей; на нем одна только длинная ночная сорочка, комом собравшаяся вокруг бедер, – все передо мной как на ладони. Пуговицы наверху не застегнуты, и скудный свет разливается по гладкой коже у Перси на груди, будто масло по воде.

Какой же жестокой бывает невзаимная любовь!

Я невольно подаюсь на шаг назад и врезаюсь в туалетный столик. На пол с грохотом падает точильный камень.

– Так что бы я понял? – переспрашивает Перси, глядя мне в глаза.

– Я…

Мне вдруг становится невыносимо даже стоять рядом с ним – а нам еще спать рядом. Мне больно от одной мысли о том, что мы будем лежать, даже не касаясь друг друга, – и все же постель будет хранить прикосновение его кожи и он будет сопеть мне в ухо. Кажется, мои чувства принимаются глодать меня заживо. Сам того не осознавая, я бросаюсь к двери и застываю, прислонившись спиной к стене. Пальцы против моей воли затягивают завязки на сорочке.

– Не буду пока ложиться, – говорю я.

– Ты что, не устал?

– Нет. Раздобуду чего-нибудь выпить.

– Завтра выпьешь. Я хочу спать.

Не объяснить словами, как можно любить кого-то так сильно, что больно его видеть. Перси сидит в полумраке, распустив волосы и вытянув свои длинные ноги, – а уж в его глазах я готов утонуть и не всплывать целую вечность. От вида Перси что-то внутри меня разгорается жарко-жарко, до ожогов.

– Постараюсь на обратном пути тебя не разбудить, – говорю я, открывая дверь за спиной, и, не давая ему ответить, выскальзываю в коридор.

Ночью дом Роблесов оказывается еще более жутким: не думал, что такое возможно. Я подумываю зайти в кабинет, где мы разговаривали днем, но, припомнив, сколько там символов смерти и чьих-то останков, крадусь в гостиную и устраиваюсь на кожаном диване у огня. Он чуть коротковат, чтобы на нем лежать, и чуть твердоват, чтобы быть удобным, а я взвинчен достаточно, чтобы не заснуть прямо на нем. На серванте стоит графин, на него надета картонка с надписью «Коньяк». Бокалов мне не попадается, и я отхлебываю прямо из горла. Давненько уже не пил ничего неразбавленного, но желанного покоя не ощущаю.

В коридоре раздаются шаги, потом на коврик падает тень.

– Я так и думала, что это ты бродишь.

Я поспешно сажусь: туда, где секунду назад лежали мои ноги, совершенно неграциозно плюхается Фелисити. Я предлагаю ей коньяка – к моему вящему изумлению, сестра принимает бутылку. Делает маленький глоток и морщит нос.

– Мерзкое пойло.

– Да уж, не лучшее, что мне доводилось пить.

– Похоже, бурда какая-то, а не марочный коньяк.

– Может, он просто для истинных ценителей.

– Как можно ценить такую мерзость?

За окном, хлопая крыльями, пролетает темное пятно, будто сорвавшееся с ночного неба. Мы с Фелисити вздрагиваем и смущенно друг другу улыбаемся.

– Жуткий какой-то дом, – замечаю я.

– Да, зато не на улице ночуем. Было весьма мило с их стороны предложить нам ночлег. Идти-то нам больше некуда. – Фелисити еще разок смачивает губы в коньяке, корчит очень выразительную гримасу и возвращает мне бутылку. – Элена очень красивая.

– Ага. А что?

– А то, что я удивлена, как ты на нее еще слюни не пускаешь.

– А должен пускать?

– Монти, если честно, я так и не поняла, кто в твоем вкусе, а кто нет.

– Ты хотела спросить, содомит ли я?

Услышав, как я себя назвал, Фелисити морщится, но отвечает:

– Вообще-то хороший вопрос. А то я видела, как ты лапал сначала Ричарда Пила, а потом Феодосию Фицрой.

– Ах, милая моя Феодосия… – Я откидываюсь на диванные подушки. – Я все еще оплакиваю наше расставание.

Не хочу об этом разговаривать. Тем более с младшей сестрой. Я спустился сюда, чтобы тихо напиться и заснуть, не думая о своих романтических неудачах. Но Фелисити не спускает с меня взгляда и явно ждет ответа. Я некуртуазно вытираю рот рукавом: отец за такое влепил бы мне подзатыльник.

– Какая разница, с кем я развлекаюсь?

– Кое-какие развлечения запрещены законом. И очень греховны. Ну, и другие тоже греховны – до свадьбы.

– Ты что, хочешь прочитать мне нотацию о том, что совокупление – грех и от лукавого, если оно не ради продолжения рода? Я столько их выслушал, что уже все наизусть знаю.

– Монти…

– Я, может, изо всех сил пытаюсь продолжить род, мне просто никто не объяснил, что с юношами у меня не получится. Эх, зачем только меня выгнали из Итона…

– На вопрос-то ответишь?

– Я уже забыл, что за вопрос.

– Ты правда…

– Да, я мужеложец. Ну то есть я возлежал с мужчинами.

Фелисити поджимает губы, и я жалею о своей прямоте.

– Если ты больше не будешь развлекаться с юношами, глядишь, и отец сделается подобрее.

– О, как ты мудра, сестра моя! Сам никогда бы до этого не додумался!

– Я просто предлагаю…

– А ты не предлагай.

– …чуть-чуть упростить себе жизнь.

– Как будто у меня есть выбор.

– Ты серьезно? – Фелисити скрещивает руки на груди. – Хочешь сказать, у тебя нет выбора, с кем спать?

– Нет, у меня нет выбора, с кем хотеть переспать.

– Как тут может не быть выбора? Содомия – грех. Точно такой же, как пьянство и азартные игры.

– Да нет, не такой же. Согласен, это страсть. Но я испытываю какие-то чувства к каждому, кого целую. И к каждой, конечно же.

Фелисити смеется, как будто я удачно пошутил. Я не шутил.

– Как содомия связана с чувствами? Это образ жизни. Греховный.

– Для меня – связана.

– Но человек так устроен, что испытывает чувства только к противоположному полу. А не к своему. Так повелела природа.

– Я теперь, значит, противен природе? – Фелисити не отвечает. Я вдруг решаю спросить: – Ты была когда-нибудь влюблена?

– Не припомню такого. Но я и без того понимаю, как это работает.

– А по-моему, пока на себе не прочувствуешь, не поймешь.

– А с тобой бывало?

– Бывало что?

– Что ты в кого-то влюблялся.

– А. Да, бывало.

– В девушек?

– Да.

– В юношей?

– Тоже да.

– В Перси?

Я чувствовал, что она к этому ведет, и все же вопрос вышибает из меня дух. Я не отвечаю, и это тоже ответ. Фелисити смотрит на меня исподлобья.

– А что ты так удивился? Вы с ним плохо скрываете вашу близость.

– Нашу близость?

– Да, близость. Перси же…

– Нет, – перебиваю я. – Перси не… Нет.

– То есть вы ни разу?..

– Ни разу. – Я делаю большой глоток коньяка. Картонка бьется о горлышко графина.

– Прости. Я, видимо, сложила два и два: тебе нравятся юноши, а вы с ним всегда были так близки…

– Неправда.

– Правда.

– Ладно, правда. Но я так много с кем себя веду.

– Нет, так – только с ним одним. И он такой только с тобой. Со всеми остальными он всегда вежлив и сдержан. И я ни разу не замечала, чтобы он, ну, за кем-то ухаживал. Будь то юноша или девушка.

А ведь она права, он никем никогда не увлекался. Или просто ни разу не поставил в известность меня. Он никогда не рассказывал, что на кого-то запал, ни о ком не говорил с нежностью, и, сколько бы мы с ним ни куролесили, я даже не знаю, целовал ли он кого-то, кроме меня.

– Даже если между вами ничего такого нет, – продолжает Фелисити, – вас все равно связывает что-то особенное. Всем вокруг вас постоянно кажется, что их не посвятили в какую-то тайну.

Мы добрую минуту сидим молча и не шевелясь. В камине пляшет, потрескивая и плюясь, огонь.

Наконец Фелисити говорит:

– Знаешь, я рада это слышать. Я все сомневалась, способен ли ты по-настоящему кого-то любить.

Я горблюсь и едва не падаю с дивана. Он обтянут очень уж скользкой кожей.

– Здорово было бы еще, не будь это мой лучший друг. Люби этот человек меня в ответ. Ну и, знаешь, лучше бы это была женщина.

– Ты же сказал, тебе и женщины нравятся.

– Иногда бывает. Но Перси все равно лучше всех на свете.

Фелисити трет пальцами виски.

– Монти, прости, я правда пытаюсь понять, но… не получается.

– Ничего, я и сам себя редко понимаю.

– А Перси знает?

– Представления не имею. Иногда я уверен, что он обо всем догадался и не хочет ничего предпринимать. Иногда мне кажется, что до него просто никак не дойдет. Так или иначе, вряд ли мое чувство взаимно.

– Тяжело тебе, наверно.

Сестра так старательно делает вид, что ничего необычного не услышала, что мне хочется стиснуть ее в объятиях. Но я все равно вижу, что еще пара откровений, и у нее голова взорвется. Перси врос в меня глубже, чем золотые жилы в гранит. Я снова вспоминаю, как мы целовались в Париже. Как он вцепился рукой в мое колено, когда на нашу карету напали разбойники. Как мы лежали рядышком на крыше конюшни. Как же больно перебирать эти мгновения – столько раз я был на волосок от своего счастья!

– Да уж, приятного мало.

– Слушай, а на что ты вообще надеешься? Допустим, твои чувства взаимны. Что вы станете делать? Жить вместе вам нельзя. Совсем нельзя. Если кто узнает, вас могут казнить. Содомитов пачками убивают с самого дела Мамаши Клэп.

– Да какая разница. Перси – нормальный порядочный юноша, ему наверняка только женщины нравятся, а я… не женщина.

Мы снова долго молчим. Вдруг Фелисити кладет руку мне на плечо. У нас в семье не все гладко с лаской и поддержкой, так что руку она тут же убирает.

– Сочувствую.

– Чему?

– Тебе нелегко приходится.

– Всем нелегко. Я еще не плохо устроился.

– Возможно. Но это не повод обесценивать то, что ты чувствуешь.

– Эх, лучше бы я ничего не чувствовал. – Я как следует прикладываюсь к коньяку и передаю бутылку сестре. Она делает еще один крошечный глоток.

– Я, кажется, понемногу становлюсь ценителем.

До меня вдруг доходит, что спаивать младшую сестру и рассказывать ей, зачем я затаскиваю в постель юношей, – не то, чем стоит заниматься ответственному старшему брату. Я почти тянусь отобрать у нее бутылку – но начинать вдруг ратовать за трезвость было бы лицемерием.

– Прости, я не самый хороший брат, – говорю я.

Фелисити удивленно на меня смотрит, и я вжимаю голову в плечи, чувствуя укол стыда.

– Я старше тебя и должен… пример подавать, что ли. А я просто посмешище.

– Нормальный ты брат.

– Да нет.

– Ладно, не очень. Но ты потихоньку исправляешься, а это что-то да значит.

16

Мы с Фелисити засиживаемся куда дольше, чем собирались. Наконец я поддаюсь на ее уговоры – спать в библиотеке, считает она, слишком даже для меня – и поднимаюсь наверх. Перси уже уснул – свернулся клубочком, обхватив себя руками, и подтянул колени к груди. Но, едва я забираюсь к нему под одеяло, он, не просыпаясь, прижимается ко мне, утыкается щекой мне в плечо – и я не могу отодвинуться, не свалившись с матраса. Чуть поерзав во сне, он вдруг обхватывает мои голые ноги своими, и мое тело начинает жить своей жизнью. «Успокойся!» – уговариваю себя я, но тело не слушается, и остаток ночи я провожу, думая только про объятия Перси. Я практически не смыкаю глаз: мы неделями жили в паршивых постоялых дворах, и все же даже там мне спалось лучше. Когда наконец наступает раннее утро и можно вставать, я разбит, зол и несколько возбужден.

Жизнь несправедлива.

Я плещу в лицо холодной водой, пока тело наконец не признаёт, что с Перси ему ничего не светит, одеваюсь в выданную нам одежду и спускаюсь вниз, прежде чем Перси хотя бы заворочается. Раз уж сегодня мы уезжаем, я собираюсь сперва перемолвиться словечком с Данте: вдруг удастся что-то узнать про панацеи его отца. Напомню ему, пожалуй, в каком он перед нами долгу, распишу в красках, как мы рисковали жизнью, пока везли шкатулку, – так, глядишь, и согласится рассказать нам пару алхимических премудростей, которые столь ревностно охраняла от нас его сестра.

Просторная кухня с обшарпанным полом и высокими окнами торчит на задворках дома куском сломанной кости. По периметру стола приклеены воском группки свечей, свисающие с потолка медные горшки раскачивает легкий ветерок. Нет еще и восьми утра, а солнце уже палит, как вчера в разгар дня.

У камина сидит на корточках Данте и пытается раздуть из тлеющих углей огонь. Я решаю было, что мне повезло застать его в одиночестве. Но нет, за столом сидит Элена и, прикусив ноготь большого пальца, разбирает стопку писем. Рядом с ней стоят чайник с холодным какао, золотистая сахарная голова и щипцы. Мне очень странно видеть, как наследники знатной семьи сами разводят огонь и готовят себе завтрак.

При виде меня оба отрываются от своих дел. Данте вскакивает, стукается головой о край камина и стирает сажу с рук о штаны – на них остается два черных пятна.

– Доброе утро, мистер… мистер Монтегю. Как вам… хорошо ли вам спалось?

– Да, – вру я, – спасибо… сэр. – Называть «сэром» своего ровесника странно и непривычно, но я в его доме, а он еще наверняка унаследовал титул отца. Лучше неуклюже, но соблюсти приличия.

Данте подносит к растопке свечу, дует, пока в камине не занимается огонь, и кидает сверху полено, чтобы языкам пламени было что лизать.

– А мистер… Ньютон?..

– Еще спит, – отвечаю я, чтобы не заставлять его договаривать.

Он кивает, я киваю в ответ, Элена молчит, и повисает то самое молчание, в котором всегда хочется поговорить о погоде. Я сажусь за стол, беру с тарелки черствую булочку – просто руки занять. Пробую на зуб: совсем засохла.

Элена, сморщившись и прищурившись, вчитывается в письмо, но, поймав мой взгляд, принимает невозмутимый вид, кладет письмо обратно в конверт, кидает его в стопку и идет вешать над камином чайник.

В коридоре шумят шаги, и в кухню входит взъерошенный сонный Перси, даже не подозревающий, какую муку причинял мне всю ночь. Данте приветствует его с той же щенячьей радостью, с какой и меня, только на этот раз без битья головой. Перси садится на скамейку и подъезжает по ней ко мне ровно настолько, чтобы не выбить мне локтем глаз, переплетая косу. Когда он перевязывает волосы лентой, из-под нее выбивается длинный курчавый локон и ложится на ухо. Мне хочется заправить его в косу, но я только откусываю еще кусок булочки.

– Простите за скудный стол, – криво улыбается мне Элена, садясь напротив. – Не каждый день у нас на пороге объявляются трое путешественников с таким видом, будто их кто-то выловил из моря. Да еще и из багажа у них только скрипка и украденная шкатулка.

– Точно! – смеется Данте. – Скрипка. Совсем забыл.

– Вы играете? – спрашивает Элена, глядя то на меня, то на Перси.

– Я играю, – отвечает Перси.

– И как?

– В смысле?

– Хорошо играете?

– Смотря что для вас хорошо.

– Прекрасно он играет, – вмешиваюсь я. Перси под столом пихает меня коленом.

Элена ставит на стол банку виноградной патоки и звенит о стекло ложечкой.

– Наш отец музицировал.

– Он же был алхимик? – удивляюсь я.

– А на досуге музицировал, – объясняет Элена.

– Мой отец тоже, – говорит Перси. – Скрипка досталась мне от него.

Подает голос Данте, сидящий на корточках и тыкающий в огонь кочергой, как маленький:

– В спальне есть его ноты. В моей спальне. Где вы… Я их сохранил. Если хотите… если вам интересно… можете…

– Данте, зачем ему отцовские ноты? – осаживает брата Элена, достает из шкафчика чашки и расставляет их перед нами. Когда она наклоняется, вырез платья отвисает так низко, что мне видно даже ее пупок. Я чуть не откусываю вместо хлеба кусок свечи.

Данте алеет, но Перси, благослови его господь, вежливо отвечает:

– С радостью взгляну. Давно уже не играл.

– Он обычно играл на… на стеклянной гармонике. И его музыка… ноты написаны для кристаллофона. Но все равно…

– Если вы по-прежнему торопитесь уехать, – перебивает его Элена, – из центра города ходят дилижансы до самой крепостной стены. А там можно нанять извозчика. – Нас как будто настойчиво выставляют за дверь… но тут Элена добавляет: – Впрочем, если вы никуда не торопитесь, мы будем рады приютить вас еще на пару дней.

С братом она явно не советовалась: услышав ее слова, Данте с грохотом роняет кочергу.

– Ч-чего?

Элена делает вид, что не услышала, и продолжает:

– Вы проделали такой долгий путь, жаль будет сразу вас отпускать. Раз уж вы путешествуете, посмотрите заодно и Барселону. Сюда из Англии мало кто доезжает, но город очень интересный. Форт, крепость…

– Нам надо ехать дальше, – начинает Перси, но Элена не дает ему договорить.

– В пятницу вечером мы идем в оперу, останьтесь хотя бы до тех пор. С Парижем мы, может, и не сравнимся, но нам наш театр очень дорог. – Она улыбается мне хищной улыбкой, которая совершенно не вяжется со столь щедрым предложением.

Я с ходу могу назвать с десяток причин немедля отсюда сбежать: тут и ее улыбка, и куча страшных, мерзких мертвых штуковин в кабинете, и Перси, который меня не любит и второй ночи в одной кровати с которым я попросту не выдержу. Но я не хочу и уезжать, пока не расспрошу Данте про алхимические лекарства его отца или не найду хоть какое-нибудь средство помочь Перси. Я готов даже смириться, что Элена следит за каждым нашим шагом так же пристально, как я изучаю ее саму. Если они так тщательно скрывают какую-то свою тайну, значит, она того стоит.

– Надо посоветоваться с Фелисити, – говорит Перси.

– С радостью сходим в оперу, – одновременно с ним отвечаю я. Но нас обоих перебивает визг Данте:

– Бежит!

Крышка стоящего на огне чайника дребезжит, из-под нее валит пена, трещит огонь. Элена, шепотом выругавшись, оборачивает руки юбкой и кидается вызволять чайник. Перси бросается на подмогу – снимает крышку с горшка. Элена переливает какао в горшок, тоненькая струйка проливается мимо, и на льняной скатерти остается длинное темное пятно. Пара капель попадает на отброшенный Эленой конверт, и я, почувствовав необходимость как-то вмешаться, сгребаю письма в стопку на край стола.

– Может, отнести?..

– В кабинете на столе коробка, – бросает Элена, продолжая переливать какао. – Данте, не сиди ты. Достань тарелки и приборы.

Я крадусь в студию и снова спотыкаюсь о чертову доску. После светлой кухни тут совсем темно: окон нет, а весь свет из коридора скрадывают шкафы и темные обои. Кажется, на меня уставились своими пустыми темными глазницами все до единой посмертные маски.

Стол, как и вся комната, завален – бумагами и всякой жутью. Но я все-таки нахожу в дальнем углу коробку. Сняв с нее несколько папирусов и какой-то гипсовый слепок, я наконец вижу пачку писем. Верхнее адресовано Матеу Роблесу. Наверно, Элена с Данте совсем не успевают разбирать почту – вон, даже письма мертвому отцу до сих пор хранят. Не в силах совладать с любопытством, я заглядываю чуть-чуть вглубь стопки. И вот передо мной лежит конверт из добротной кремовой бумаги, запечатанный сломанной пополам печатью зеленого сургуча с оттиском трех лилий.

Я едва не роняю все письма. Это же герб Бурбонов!

Но, в конце концов, король Испании тоже Бурбон, может, это просто какая-нибудь квитанция. Или весточка от друзей при дворе. Вовсе не факт, что на конверте оттиск кольца с пальца того самого герцога Бурбона, который украл у Роблесов шкатулку и чуть нас не убил.

Я беспорядочной кучей сваливаю письма на стол и дрожащими руками открываю конверт: «Condesa Роблес! Касательно нашего соглашения по поводу Лазарева ключа, принадлежащего вашему отцу…»

– Заблудились?

Я резко оборачиваюсь. В дверном проеме, опираясь рукой на косяк, стоит Элена и игриво мне улыбается. Увидев письмо в моей руке, улыбаться она тут же перестает и настороженно щурится.

– Что вы себе позволяете?

– Я просто… проверял… что туда отнес письма.

Она не спускает с меня пристального взгляда, от которого за шиворот стекают крупные капли пота. Мой первый порыв – спрятать письмо за спину, но она и так уже поняла, чем я тут занимался.

– Завтрак готов, – произносит она.

– Ах да.

Я еще раздумываю, не прикарманить ли письмо, но сомнения быстро отпадают: Элена выдергивает его у меня так резко, что клочок остается зажат у меня в пальцах. В кухне она бросает письмо в огонь.

Я сажусь рядом с Перси и прячу под стол кулак с клочком письма. Едва Элена принимается за еду, я разглаживаю на колене бумажку и читаю подпись расплывшимися чернилами: «Луи Анри де Бурбон, герцог Бурбон, принц Конде».

Мы с Перси вместе выходим из-за стола и наверху лестницы едва не сбиваем с ног Фелисити: она как раз вышла из комнаты, лохматая и осоловелая со сна.

Не успевает она пожелать нам доброго утра, я заталкиваю ее к нам в спальню – Перси заходит следом – и закрываю дверь.

– Смотрите, что я нашел.

Я расправляю клочок бумаги, который сжимал в кулаке весь завтрак (это тянет на подвиг), и показываю им. Ладонь вспотела, и чернила чуть размазались, но все слова различимы.

– Нашел в кабинете письмо, вот, оторвал кусок.

Фелисити трет кулаками глаза, видимо, до сих пор не проснулась.

– Герцог Бурбон?

– Это у него я стащил шкатулку.

– Они… переписываются?

– Похоже на то.

– Ты все письмо прочитал? – спрашивает Перси.

– Только первую строчку, потом меня застукала Элена. Там было что-то про Лазарев ключ. Это какая-то вещь их отца.

– Зачем он им пишет, если сам же украл у них шкатулку? – спрашивает Перси.

– Может, раз ему нужна была шкатулка, сперва он пытался добыть ее честно? – предполагает Фелисити. – Но они не согласились, и он ее украл.

– Надо узнать, что там внутри, – решаю я. – По-моему, врут они, что не знают.

– Но это их шкатулка, – замечает Перси. – Их дело, что в ней. Не наше.

– Зато мы из-за нее чуть не погибли, и, если ты забыл, внутри может найтись средство от твоей болезни. Там точно какой-то страшный секрет Матеу Роблеса, а он всю жизнь занимался панацеями. По-моему, логично. Давайте поживем здесь еще пару дней и посмотрим, что можно узнать.

– Но раз они переписываются с герцогом… – начинает Перси.

– А по-моему, Монти прав, уезжать пока не надо, – перебивает Фелисити. – У нас совсем нет денег. И нам нужно хоть немного отдохнуть с дороги. – Она смотрит на Перси. – Тебе уж точно.

Перси медленно выдыхает через нос. Непослушный локон у него над ухом колышется.

– По-моему, охотиться за неприятностями ни к чему, только и всего.

– Мы за ними и не охотимся, – отвечаю я. – Так, ненавязчиво увиваемся.

– Лично я напишу Локвуду, – говорит Фелисити, – на адрес марсельского банка. Сообщу, где мы, и попрошу выслать средств, чтобы мы могли вернуться. До тех пор, если Роблесы будут готовы нас приютить, поживем у них. Ты, – смотрит она на меня, – пока проводи любые свои расследования, лишь бы нас из-за тебя отсюда не выгнали. Все согласны?

– Да.

Кажется, впервые в жизни сестра полностью на моей стороне. Перси явно куда в меньшем восторге, и все же он кивает.

– Для начала, – добавляет Фелисити, – можно попробовать выяснить, что это за Лазарев ключ.

17

Возможность хорошенько поразнюхивать представляется нам только через три дня. Все эти три дня мы ни на минуту не забываем, что мы только гости в чужом доме, но идти нам больше некуда. Первые два дня мы почти не встаем с постели: безумие последних недель вдруг наваливается тяжким грузом, будто мешок кирпичей. На третий Элена уговаривает нас выбраться с ней в город посмотреть достопримечательности.

Данте остается дома. Он вообще почти не вылезает из кабинета: занимает свой пост за столом сразу после завтрака и сидит там до нашего возвращения. В таких условиях порыться в поисках переписки с герцогом или хоть каких-то сведений об их отце не представляется возможным. Отведенные нам спальни мы уже перевернули вверх дном и ничего полезного не нашли. Перси, к слову, забросил поиски почти сразу, едва нашел стопку нотных тетрадей Матеу Роблеса, и решил лучше углубиться в них. Думается, если где и есть что полезное, то как раз в кабинете, но Данте больно уж нравится там сидеть. Видно, в этой пыльной гробнице, перешедшей ему от отца, он чувствует себя уютнее всего.

Наша усталость с дороги и его неумение разговаривать с людьми делу тоже не помогают.

К моему огромному удивлению, первой на Данте накидывается Фелисити. Я и не ждал, что она погрузится в расследование с таким энтузиазмом: обычно она совершенно холодная и чопорная особа. С самого нашего прибытия эти двое постоянно ведут беседу о химии, френологии, электропроводности и прочих непонятных мне вещах, и он демонстрирует к ней такой интерес, какого, по моему первому впечатлению о нем, вообще не способен проявлять к людям. К нам с Перси он относится куда прохладнее. Впрочем, Фелисити все равно не удается даже подобраться к вопросу алхимии: едва дело начинает пахнуть жареным, Данте тут же переводит разговор на другую тему. Моя уверенность в том, что его надо только хорошенько разговорить, начинает ослабевать.

Сегодня мы заходим в кабинет к Данте. Он пытается навести порядок, вернее, перекладывает хлам с места на место. Впрочем, тут же отрывается от своего занятия, когда Фелисити спрашивает, нет ли поблизости университета с открытой библиотекой.

– Рядом есть книжная лавка, – отвечает он. – Прямо под углом. То есть за углом. Прямо по улице и за углом. – Он машет рукой в нужную сторону. – Сходите… если… если хотите, сходите туда. И у нас тут тоже есть книги. Если желаете… остаться дома. – Он украдкой окидывает взглядом Фелисити и краснеет от шеи до корней волос.

– Спасибо за щедрое предложение, но я бы хотела… – Поразительно, с какой скоростью Фелисити придумывает оправдания. – Я хотела бы купить книгу вашего отца.

– По-моему, у нас есть несколько экземпляров.

– Я хотела бы купить свой, домой увезу. – Не слишком-то убедительная ложь: он знает, что у нас нет денег, вдобавок сперва Фелисити спрашивала про библиотеку. Но, не давая Данте задуматься над ее словами, сестра одаривает его милой улыбкой. Колени от нее, конечно, не подкашиваются, но я вдруг задумываюсь: похоже, умение очаровывать у нас все-таки немножко да семейное. – Если хотите, пойдемте с нами.

Начавший было пропадать румянец разгорается на щеках Данте с новой силой, будто огонь, в который подкинули поленьев.

– Нет-нет, я… я здесь побуду. Постойте, – окликает он нас у двери и обращается к Перси: – Я вчера слышал, как вы играли. Музыку моего отца. Если вам не трудно, не могли бы вы… не могли бы вы мне сыграть?

– Попробую, – обещает Перси, – когда вернемся.

Данте улыбается.

Книжная лавка, увы, куда меньше библиотеки, зато вывеска сулит богатый выбор. Вдоль стен идут шаткие ряды забитых полок, а все, что не влезло, разномастными стопками разложено прямо на полу. Из-за кассы на нас недовольно смотрит похожий на университетского ректора мужчина с мощными челюстями. У него вид закоренелого консерватора, и вряд ли он согласится обслуживать даму и чернокожего парня, если вообще не погонит их из лавки, и я подхожу к нему один.

Я выбираю образ честного простофили: улыбаюсь, шагаю неуклюже и чуть вжимаю голову в плечи, чтобы казаться совсем миниатюрным и безобидным. Впрочем, я и так-то не слишком крупный и страшный.

– Доброе утро, – здороваюсь я по-французски.

Продавец снимает с носа пенсне и убирает в карман.

– Чем могу помочь?

– Скажите, пожалуйста, а вы случайно… совсем-совсем случайно… не знаете, что такое Лазарев ключ? Или, может, у вас есть какие-нибудь книги, где можно про него прочесть?

Продавец моргает.

– Вы имеете в виду Библию?

– Правда? – Я издаю смущенный смешок. Он остается серьезен. – Сам не знаю.

– Лазарь был воскрешен Иисусом из мертвых в одиннадцатой главе Евангелия от Иоанна. Это Новый Завет.

– Точно. – Об этом я как-то не подумал. У меня толком не было повода досконально штудировать Библию: отец мой деист, а религиозность матушки сводится ко всяким предрассудкам, которые проявляются у нее перед малоприятными светскими действами. – Может, и Библию.

– Тогда предлагаю вам ее и почитать.

Он собирается вернуться к своему тяжелому труду – взирать на все вокруг с укором, – но у меня еще остались вопросы.

– Может быть, у вас есть что-нибудь про шкатулки с секретом Базеджо? – спрашиваю я, пуская в ход свои ямочки на щеках.

Увы, они его совершенно не трогают.

– Не знаю.

– Не подскажете, что это такое?

– Молодой человек, я, по-вашему, энциклопедия?

– Нет, простите. – Я смущенно склоняю голову. – Спасибо за помощь. – Разворачиваюсь и ухожу. В спину мне доносится:

– У нас есть несколько полок по истории Венеции.

Я оборачиваюсь.

– Венеции?

– Базеджо – это венецианское имя. Вернее, фамилия, образованная от венецианского уменьшительного для имени Базиль. Возможно, это вам как-то поможет.

– Фамилия, образованная от… Да, конечно. – Мне с трудом удается запомнить хоть половину сказанного. И все же благослови Господь книжных червей за их безграничные знания. Оказывается, если твои единственные друзья – слова на бумаге, это бывает полезно. – Спасибо. Почитаю.

– Молодой человек, – окликает он меня, и я снова оборачиваюсь. Он ободряюще кивает мне. Челюсти его при этом не трогаются с места. – Удачи в поисках.

Похоже, чуть-чуть мои ямочки на него подействовали.

– Есть улов? – спрашивает Перси, когда я возвращаюсь к ним с Фелисити.

– Базеджо – это венецианская фамилия, – отвечаю я. – А какой-то Лазарь упоминается в Библии.

Фелисити хлопает себя по лбу.

– Как я об этом не подумала!

– Давайте разделимся, – предлагаю я. – Кто-то читает Библию, кто-то про Венецию, кто-то про алхимию. Потом сравним, кто что нашел.

– Я беру алхимию, – вызывается Фелисити.

– А я – Венецию, – быстро отвечает Перси.

– О нет, – стону я, – только не Библия!

Перси широко улыбается и тыкает меня пальцем в кончик носа.

– Поздно, бери что осталось.

Вечер мы проводим каждый в своем углу книжного. Я дважды перечитываю одиннадцатую главу Евангелия от Иоанна и проглядываю соседние страницы: нет ли там еще чего-нибудь про этого Лазаря. Вскоре, однако, я уже толком не читаю, а просто пытаюсь не заснуть: здесь тепло, я сижу в уютном кресле и устал так безнадежно, что и не знаю, как гнать сонливость.

Когда в очередной раз звонят колокола, возвещая новый час, я встаю, потягиваюсь и иду искать Перси. По пути я кидаю осторожный взгляд в сторону продавца и его челюстей: вдруг ему не понравится, что я оставил книги раскрытыми на полу, а не убрал в шкаф. Но он продолжает невозмутимо восседать за кассой.

Перси сидит за столиком у окна, склонившись над книгой и закрыв ладонями уши. Зеленое оконное стекло окрашивает его лицо изумрудным цветом. Когда я сажусь напротив, он даже не поднимает головы. Тогда я легонько пинаю его в голень, и он аж подпрыгивает:

– Напугал.

– Тебя прямо не оторвать от книги. Нашел что-нибудь полезное?

– Да ни черта собачьего. – Он захлопывает томик, поднимая облачко пыли. – Даже ни одного упоминания Базеджо. Похоже, имя все же не венецианское. А у тебя что?

– Про ключ ни слова, но про этого Лазаря там куча всего. Христос, похоже, с этим своим чудом расстарался на славу.

Перси смеется:

– Слушай, а расскажи мне, как ты это все запомнил.

Я подпираю голову локтями, и Перси повторяет мой жест, сцепив руки в замок.

– В общем, Иисус с Лазарем были приятели. Как-то раз Иисус отлучился проповедовать, и две сестры, Мария и Марфа, прислали ему весточку, что Лазарь, того, вот-вот покинет этот мир…

– Мария и Марфа? – переспрашивает Перси. – Не помню их.

– Значит, плохо на воскресной службе слушал. Короче, Иисус к нему не успел, и Лазарь умер, лежал много дней и разлагался. А потом Иисус наконец пришел на его могилу…

– Я нашел остров… – перебивает меня Перси.

– На могилу, не на остров.

– Да не в Библии остров, а в Венеции. В одной из книг написано, что у побережья есть остров, а на нем часовня Санта Мария-э-Марта.

Все вокруг будто затихает, и тихий шелест страниц вдруг кажется зловещим и неземным.

– Мария и Марфа, – говорю я.

– Сестры Лазаря.

– Может, просто совпадение.

– Может. – Но мы оба знаем: это не совпадение.

– Это не тот тонущий остров? – спрашиваю я. – Помнишь, джентльмен из Версаля мне про него говорил.

– Не помню.

– Точно, тебя в это время его жена доставала своими… – Перси отводит глаза, и я не договариваю, только вяло бросаю: – Ты, наверно, этого и не слышал.

– Может, ключ открывает что-то на том острове.

– Думаешь, он что-то открывает?

– Должен, наверно. Это же ключ.

Я натягиваю на большие пальцы манжеты и сплетаю руки в замок.

– Раз остров тонет, его тайну надо разгадывать побыстрее.

Какое-то время мы молчим, впитывая мои слова, как бумага впитывает чернила. Солнце в окне прячется за облако, и над нами сгущается тень. Потом Перси легонько пинает меня в голень.

– Расскажи, что там дальше было.

– Что рассказать?

– Что было, когда Христос пришел к Лазарю на могилу.

– А, это. В общем, пришел он на могилу Лазаря, и две сестры с подругами никак в толк взять не могли, чего он пришел, Лазарь же давно помер. Тогда Иисус спрашивает сестер, верят ли они в него, в Бога и в жизнь после смерти, а они ему в ответ: мол, да, это все прекрасно, но лучше бы ты пришел сразу, тогда наш брат, может, остался бы жив. А Иисус им: глядите, как я могу!

– Что, прямо так и сказал?

– Такой уж библейский язык.

– Только если ты читаешь Библию от Генри Монтегю. – Он ухмыляется, и я уже собираюсь что-нибудь ответить, но вдруг понимаю, что его нога под столом по-прежнему касается моей. Прикосновение настолько невесомо, что я замечаю его, только когда Перси чуть меняет положение и носок его ботинка цепляет меня за икру. Я тут же забываю, что хотел сказать, его касание выбивает из меня все мысли.

– Ладно, может, не прямо так там было. – Его нога скользит по моей, приспускает носок – клянусь богом, Перси будит во мне все греховные желания, которые Библия осуждает. – Там что-то вроде «отвалите камень», но, согласись, я придумал получше.

– Я не ослышался, ты сказал, что твоя трактовка Библии лучше оригинала?

– Ну, слушай, Библия такая древняя, что скоро развалится.

– Даже не знаю, что сказал бы на это Бог.

Я сглатываю: его нога так и ползет по моей. Мне с таким трудом удается просто усидеть на месте, что я начинаю потеть.

– Уверяю тебя, когда я встречусь с Богом, у нас найдутся темы для разговора посерьезнее, чем толкование Библии.

Он громко смеется, не раскрывая рта.

– И все кончается тем, что Лазарь воскресает?

– Ага, встает из гроба и идет себе, как будто не умирал.

Мы сидим и смотрим друг другу в глаза. Кажется, с тех пор как Перси принялся гладить меня по ноге, расстояние между нашими лицами уменьшилось. Мы оба выставили перед собой сплетенные руки, будто молимся перед едой. У Перси очень красивые руки: ладони больше моих, тонкие, изящные пальцы и круглые, слишком крупные костяшки, будто на вырост. На краткий чудесный миг я поддаюсь безумию, что поэты нарекли любовью, мне хочется взять его ладони в свои: в конце концов, он медленно и мучительно ведет ногой вверх по моей, что это, если не приглашение? Но, не успеваю я решиться, Перси вдруг, нахмурившись, заглядывает под стол.

– Это что, была твоя нога?

– Где?

Перси отнимает ботинок от моей икры.

– Я-то думал, это стул. Прости. Слушай, почему ты сразу-то не сказал?

Не успеваю я ответить, по столу что-то хлопает. Мы вздрагиваем. Это Фелисити швырнула между нами свою книгу по алхимии и стоит, положив ладони на обложку и опираясь на них прямыми руками.

– Уже все прочитала? – спрашивает Перси. Стоило мне на секунду отвести взгляд, он уже запрятал свои прекрасные руки под стол.

– Пролистала, – отвечает она. – Что-то я уже на лекции слышала. Насколько я вижу, все научно достоверно, хотя я часто слышала, что ошибочность алхимии вот-вот докажут. В этой книге в основном кратко описываются принципы очищения предметов и возвращения их в идеальное состояние. Но в конце есть главка… на самом деле даже не главка, а почти что сноска – про синтетические панацеи.

– И что это значит? – спрашиваю я.

– Одна из главных задач алхимии – создать такой предмет или состав, который излечивал бы любые хвори и возвращал телу идеальное состояние, – объясняет Фелисити. – Универсальной панацеи пока что не существует: как правило, панацеями называют растения или предметы, которые служат противоядиями от множества ядов.

– Например, те ампулы в кабинете Данте, – вспоминает Перси.

– Ага. Но, похоже, Матеу Роблес перед смертью в основном занимался созданием универсальной панацеи, которая бы синтезировалась внутри человеческого сердца.

– Это как? – спрашиваю я.

– По его теории, предыдущие попытки создать панацею провалились потому, что им не хватало жизни. Он предположил, что, если в бьющемся сердце произвести определенную реакцию, оно превратится в своего рода философский камень, и тогда кровь, которую оно качает, станет лекарством от всех болезней.

Я запускаю пальцы в волосы; несколько прядей выбиваются из косы. Я надеялся, что панацея будет просто жидкостью во флакончике, а тут – бьющееся сердце, кровеносные сосуды…

– А что, если его эксперимент удался? – спрашивает Перси. – Что, если в шкатулке лежит какое-то указание, как найти это сердце, – или что-то, с помощью чего его можно изготовить. Наверно, за чем-то таким герцог и охотится.

– Мне кажется, ни один человек, особенно замешанный во столько политических интриг разом, не должен получать доступ к подобным вещам, – говорит Фелисити, смотрит на меня и хмурится: – Чего ты гримасу скорчил?

– Я? Гримасу?

– У тебя на лице написано глубокое отвращение.

– Да просто представил, сколько там крови. – Я едва не содрогаюсь. – Тебе самой не противно?

– Дамы не могут себе позволить бояться крови, – отвечает Фелисити, и мы с Перси дружно алеем щеками.

18

В пятницу вечером мы отправляемся в оперу: утром за завтраком Элена нам об этом напоминает, и Данте едва не падает в обморок. Похоже, он давно уже не выходил из дома и хотел бы сидеть взаперти и дальше.

У нас нет подходящей к случаю одежды. Данте одалживает Перси бордовый костюм: в рукавах он сильно короток, но у них похожее телосложение и сидит он неплохо. Мне достаются черные шелковые брюки и изумрудный камзол. Я едва в нем не тону, но это единственный наряд, который не волочится по полу и не слишком свободен в рукавах. Их, правда, все равно приходится закатать. Дважды.

– Он принадлежал моему отцу, – сообщает Данте, словно не понимая, как тревожно мне будет в одежде мертвеца.

Когда я, наконец оставив попытки уговорить свои плечи чуть раздаться вширь, захожу в нашу спальню, Перси, еще не переодевшийся, сидит на кровати, поджав под себя ногу и зажимая плечом и подбородком скрипку. Перед ним разложены потрепанные нотные листы.

– Это все написал Матеу Роблес? – спрашиваю я.

Перси кивает – скрипка подпрыгивает.

– Не так-то просто оказалось транспонировать для скрипки. Написано-то для кристаллофона. И запись очень старинная.

– Сыграй мне.

Перси крутит в руках кончик смычка, потом ставит на него пальцы и играет первую строчку пьесы. Звучит как-то очень нудно, бегло и вылизанно, но вдруг палец Перси соскальзывает, и струны визжат. Он, нахмурившись, выдергивает скрипку из-под подбородка и переигрывает последний такт, дергая струны, а не гладя, то в одном темпе, то в другом.

– Как красиво, – замечаю я.

Перси тыкает меня смычком в живот, я со смешком отпрыгиваю.

– Ты невыносим.

– Как эта пьеса называется?

Перси, прищурившись, читает название:

– Vanitas Vanitatum[19], – и хмурит лоб. – Ого. Та самая.

– Что значит «та самая»?

– Про нее Данте говорил. Та самая пьеса, которой можно призвать духов умерших.

– Решил вызвать душу Матеу Роблеса? Похоже, никто другой в этом доме нам про его труды не расскажет.

Перси кладет скрипку на кровать и тянется к висящей на спинке чистой рубашке, по пути вылезая из рукава своей.

– Сколько там до выхода?

– Ой, не помню, – отвечаю я, изо всех сил стараясь не смотреть, как он стягивает рубашку. – Внизу подожду, ладно?

Подхватываю у двери свою обувь и сбегаю. Еще не хватало лишний раз бередить себе душу видом полуголого Перси. Он и одетый меня с ума сводит.

Данте, похоже, планировал пересидеть наш уход на втором этаже, чтобы мы про него забыли, а Элена без прислуги, наверно, еще долго будет прихорашиваться – я рассчитываю, что спустился первым. Дверь кабинета закрыта, и я замираю перед ней, гадая: рискнуть войти или не надо?

Мои пальцы уже смыкаются на ручке, когда из-за двери раздается визгливый, капризный голос Данте. Я едва не подпрыгиваю до самого потолка.

– Зачем мы их здесь держим? – возмущается он.

– Надо выждать… – отвечает Элена, но конец фразы заглушают звуки скрипки: Перси наверху решил еще поиграть. С какой радостью я бы сейчас швырнул в него чем-нибудь прямо сквозь пол! Я прижимаюсь ухом к двери и обращаюсь в слух.

– Может, их… можно как-то убедить. Чтобы молчали. Или им она не нужна.

– Ты сам видел, именно она им и нужна.

– Мне кажется, они поймут. Такие разумные молодые люди.

– Ты еще не заметил, как часто разумные на вид люди оказываются совсем другими? – Что-то, позвякивая, пересыпается, как будто кто-то потянул за нитку жемчужного ожерелья. – Поговори с ним сегодня же. У нас мало времени.

– А если его там…

– Да там он, куда денется. Он всегда играет с судьями.

– Тогда давай ты…

– Со мной он говорить больше не желает. Я ему уже надоела своими просьбами. Остаешься ты.

– Но… я не…

– Данте, прошу тебя. Если бы он только был рядом…

Что-то шуршит. Данте что-то неразборчиво бормочет.

– Ты что, так и позволишь ему там сгнить, не испробовав все средства? – шипит Элена. – Мы не дадим им уехать, пока…

Вдруг дверь выдергивают из-под моего уха, и я едва не лечу лицом прямо Элене между грудей. Это было бы верхом непристойности, быть может, все бы даже забыли, что я подслушивал. Однако я удерживаю равновесие, схватившись за косяк, выпрямляюсь и безуспешно пытаюсь делать вид, что ничего такого не делал. На пороге кабинета стоят Элена и Данте. Элена запустила руку в вырез платья и поправляет шемизетку. На ней бледно-розовое, цветом напоминающее кварц, платье-сак с кринолином. Талия затянута очень узко, и тем пышнее все, что выше нее. Мысль хлопнуться лицом меж ее грудей вдруг кажется заманчивой.

– Я думала, вы еще наверху, – произносит Элена.

– Нет, я… ждал вас. – Еще секунду мы играем в гляделки. Я изо всех сил мило улыбаюсь: дескать, что вы, как я мог подслушивать? Элена недобро щурится.

Данте, пробормотав что-то про карету, убегает по коридору. Входная дверь громко хлопает, и в кабинете позвякивают флаконы.

Слава небесам, за моей спиной по лестнице уже спускается Перси, зажав под мышкой футляр со скрипкой.

– Я, кажется… Скажите, а где Данте? Я же слышал его голос.

– Пошел ловить карету, – отвечает Элена, протискиваясь мимо меня в коридор. – Пора выходить.

– Ага. – Перси ставит футляр в кабинет. – Фелисити скоро спустится.

Элена не спускает с меня взгляда.

– Камзол… – вдруг говорит она.

Вот уж не думал, что мы станем обсуждать моду. Я неловко повожу плечами, и камзол погребает меня, будто лавина.

– Знаю, великоват.

– Он принадлежал отцу.

– Да, мне его дал Данте…

– Я в курсе. – И она уходит по коридору, не давая мне разглядеть ее лица. – Просто говорю.

В оперу мы приезжаем слишком рано для истинных аристократов и практически не опаздываем. Петь еще не начали, как раз гасят свет. Театр гудит и сверкает огнями; в Париже было куда пестрее, зато вдвое тише. Тускло мерцают свечи, будто солнце на воде. Задний ряд балкона забит битком, по проходам снуют туда-сюда молодые люди в поисках приятного общества. В ложах дамы играют в карты и едят пирожные с кремом с серебряных подносов, мужчины беседуют о политике. Когда начинается опера, гвалт становится еще невыносимее: все повышают голос, стараясь перекричать музыку. Толпа певцов на сцене не скрываясь переступает с ноги на ногу и разминает затекшие конечности: все только началось, а им уже не терпится поскорее отделаться.

Мы с Перси не идем с Роблесами в их ложу: я увлекаю его в игральную залу на одном из верхних балконов. Отсюда весь театр как на ладони, а еще здесь можно спокойно рассказать ему, что я услышал, и посоветоваться, что нам предпринять.

Когда мы двинулись вверх по ступенькам, Фелисити вцепилась в мою руку и долго возмущалась, что мы идем куда-то без нее, – впрочем, шепотом, чтобы идущие вперед Данте и Элена ничего не слышали.

– Я тоже с вами хочу!

– Увы, никак. Дамам туда нельзя.

Фелисити вдруг выросла передо мной, и я едва не наступил ей на шлейф.

– Если вы собираетесь плести заговор вокруг панацеи, будьте любезны, делайте это при мне.

– Мы не будем плести заговоры, мы просто… – Сложно быстро придумать что-то убедительное. Фелисити, недобро прищурившись, взбежала на ступеньку выше меня и преградила мне путь.

– Нет, будете!

– Можешь посидеть в ложе и последить за Данте? Мало ли, он куда-то отойдет.

– Ты просто пытаешься занять меня какой-то ерундой, чтобы я не обижалась!

– Это не ерунда, это… – Я не знал, как объяснить, и просто махнул рукой.

Фелисити вырвала руку, расправила платье и задрала нос.

– Ну и ладно, идите секретничайте без меня. Я свой заговор сплету, получше вашего.

– Жду с нетерпением, – ответил я, схватил Перси под руку и утащил прочь.

Игральная зала подернута табачной дымкой. Здесь даже жарче, чем на улице, в летний-то зной. Я с трудом удерживаюсь, чтобы, едва войдя, тут же не ослабить галстук. Пока мы ждем у барной стойки наш виски, я рассказываю Перси, что подслушал.

– Я так понял, у них сегодня здесь назначена какая-то встреча, – завершаю я. – Как думаешь, мы сможем вычислить, кто это? Или, может, стоит пойти в ложу и, если Данте куда пойдет, следовать за ним? Но это будет немного подозрительно. Вдруг у него там встреча с Бурбоном. А в том письме, которое я не дочитал, было время встречи. Наверняка это герцог. Что, если он проследил за нами от самого Марселя? – Я с трудом подавляю позыв оглядеться, как будто герцог может вдруг вырасти совсем рядом.

Закончив монолог, я гляжу на Перси, призывая его тоже подбросить пару поленьев в костер моих логических выкладок. Но он занят: ослабил воротник и пытается им обмахиваться.

– Боже, как же тут жарко!

– Ты меня слушал?

– Слушал, конечно. Но, по-моему, твои подозрения беспочвенны.

– Ну уж и беспочвенны…

– Одно письмо от Бурбона еще не значит, что они втроем друзья-приятели.

– С кем тогда у них встреча?

– Может, она вообще не связана с алхимией. И с Матеу Роблесом. И с нами.

– Поняв, что я подслушиваю, Элена замолчала посреди фразы!

– Поразилась твоей невоспитанности.

– Я хорошо воспитан!

– Но ты подслушивал.

– Ничего я не подслушивал, просто рядом стоял. Сами виноваты, надо было тише говорить. Да какая разница! Главное – творится что-то нечистое, и, мне кажется, против нас замышляют недоброе. Надо постараться побольше разузнать про панацею Матеу Роблеса и уезжать. Ты-то почему такой спокойный?

Бармен протягивает нам стаканы, и Перси с улыбкой пододвигает ко мне мой.

– Да не хочу я сейчас еще и об этом думать! Я просто хочу попить с тобой виски. Мы живы, мы в Барселоне, сидим в опере. Давай наслаждаться жизнью. – Перси ведет пальцем по кромке стакана, и тот низко гудит. – Больше-то у нас таких вечеров особо не будет.

– Не говори так!

– Это ведь правда.

– Нет, неправда. Мы все-все разузнаем про алхимические панацеи, и ты будешь здоров. – На сцене затягивает мучительную первую арию сопрано, так пронзительно, что, кажется, даже здесь воздух дрожит. Я морщусь. – Давай сыграем в игру: пьем каждый раз, когда кто-нибудь что-нибудь споет по-испански.

– По-итальянски.

– Почему?

Перси кивает на сцену.

– Это же Гендель. Значит, поют по-итальянски.

– Правда?

– Точно.

Я решаю не говорить ему, как мило, что он это понял всего по паре тактов. Сопрано берет особенно пронзительную ноту, и я кривлюсь.

– А, неважно, все равно редкостная дрянь. – И чокаюсь с его стаканом. – За красоту, молодость и счастье!

Перси смеется.

– А что из этого в последние недели про нас?

– Ну, мы молоды, с этим не поспоришь. Я лично счастлив – по крайней мере сейчас, ведь я несколько недель по-человечески не пил и очень рад наконец выпить. А ты… – Я не договариваю, чувствуя, как кровь приливает к шее.

Перси тут же поворачивается ко мне; его глаза блестят в ярком свете озорным блеском. Я вдруг очень отчетливо чувствую свое тело, каждое шевеление и подергивание, зазор между плечами и тканью камзола, натяжение кадыка, когда я судорожно сглатываю, – каждую точку моего тела, которую окидывает взгляд Перси. Любовь, конечно, прекрасна, но, черт возьми, слишком уж много места она во мне занимает.

Я мог бы ему признаться. Выпустить эти слова на свет божий прямо здесь и сейчас. Я сказал бы ему: «Перси, знаешь, ты самое прекрасное создание под этим небом, и больше всего на свете я желал бы отыскать в этом театре какой-нибудь укромный уголок и предаться одному ужасному греху. Перси, – сказал бы я, – я почти уверен, что люблю тебя».

Но я вспоминаю наш поцелуй в Париже – как он оттолкнул меня, едва я обронил, что для меня это не просто случайное развлечение. С тех пор как мы въехали в Испанию, он был со мной очень нежен, как не бывало с того ужасного вечера, когда я коснулся его губ своими, наша близость теперь сладка и хрупка, как сахарная нить, и я не готов рискнуть ее потерять.

– Что – я? – переспрашивает Перси, и уголок его рта ползет вверх.

Певица замолкает, оркестр играет интерлюдию. Взгляд Перси перетекает с моего лица на сцену. Я хлопаю его по плечу.

– Ты у нас, Перси, настоящий красавчик, – отвечаю я небрежным светским тоном и в два глотка осушаю стакан с виски. Горло жжет огнем.

Я снова гляжу на Перси – сонную полуулыбку с его лица будто сдуло. Он встает спиной к стойке, опираясь на нее локтями, и снова ослабляет ворот, борясь с духотой. Потом вдруг оказывается очень близко ко мне и говорит:

– Слушай, давно хотел кое о чем с тобой поговорить. Тогда, в Париже…

Он замолкает, и у меня сердце в пятки уходит. Когда я нахожу в себе силы взглянуть на него, его взор уже устремлен куда-то на другой конец залы.

– А что было в Париже? – спрашиваю я как можно безразличнее, но он будто не слышит. – Перси?

– Гляди-ка, Данте.

– Где?

Я мигом оборачиваюсь и слежу за направлением его взгляда. Между столов стоит Данте, опустив руки в карманы и втянув голову в плечи, будто спрятавшаяся в панцирь черепаха. Он беседует с пожилым джентльменом в белом парике и расшитом золотом костюме, с тростью с серебряным набалдашником в руках. Мужчина сочувственно улыбается Данте – тот, похоже, силится что-то выговорить, – но качает головой.

Мы с Перси затаили дыхание, хотя с такого расстояния нам все равно ничего не расслышать. Мужчина чуть наклоняется, чтобы заглянуть прямо в глаза Данте, что-то произносит – Данте тут же краснеет – и пытается похлопать его по плечу, но Данте уворачивается, и мужчина бьет рукой по воздуху. С улыбкой он удаляется к игорным столам, а Данте быстро уходит в другую сторону и исчезает в двери, ведущей обратно в ложи.

– Думаешь, это… – начинает Перси, но я перебиваю:

– Надо с ним поговорить.

– С Данте?

– Нет, со вторым, не знаю, кто это. – Я указываю рукой на мужчину в белом парике. Он уже устроился за столом для игры в кости. Не думал, что с тростью можно так носиться. – Пойдем сыграем, разговорим его, спросим про Роблесов, глядишь, что и расскажет. Может, он знает, какие у них дела с Бурбонами и над чем работал их отец. Или хоть что-то.

С этими словами я направляюсь к столу, но Перси хватает меня за шиворот.

– Стой, стой, тебя никто не пустит за игорный стол просто поболтать. Там надо делать ставку.

– Точно… – Я гляжу на стол: осталось всего три свободных места, одно тут же занимают.

– Пойду найду фишек, – предлагает Перси. – А ты иди к нему.

– Гениально. – Я снова направляюсь к столу, но сперва оборачиваюсь к Перси: – Ты нормально себя чувствуешь?

– Нормально, – отвечает Перси, не переставая дергать ворот. – Просто тут очень душно.

– Значит, будем играть на скорость. Встретимся у стола.

Я скольжу меж людьми, стараясь не подавать виду, что целюсь на два пустых места. Возле них стоят и болтают два каких-то малых, один уже положил руку на спинку стула, но я не сбавляя скорости добегаю до стола и несколько неграциозно падаю на стул рядом с собеседником Данте.

Он отрывается от разглядывания фишек и улыбается мне. Я одариваю его своей широчайшей улыбкой.

– Я ведь не опоздал? – спрашиваю я по-французски.

– Вовсе нет, – отвечает он. – Добро пожаловать в Барселону.

– Прошу прощения?

– У вас иностранный акцент.

– Ах да, я англичанин. Мы с другом совершаем гран-тур, он отошел за фишками.

– Досюда мало кто из англичан доезжает. Как вас занесло так далеко к югу?

Чудесно, просто чудесно.

– Решили навестить друзей. Семью Роблесов.

Его брови сходятся посреди лба.

– Вот как?

– Ваши ставки, господа, – перебивает распорядитель. – Начинаем партию.

Я подавляю позыв оглядеться: где же Перси?

– Вы знакомы? С Роблесами?

– Имею с ними дело по долгу службы. Кстати, буквально пару минут назад беседовал с Данте.

Меня никак нельзя назвать мастером тонкой недосказанности, но прямо спросить, о чем они говорили, даже я себе не позволю и вместо этого спрашиваю:

– А кем вы служите?

– Я начальник городской тюрьмы. Увы, служба не из приятных. – Такого поворота я не ожидал. Он задумчиво крутит фишки двумя пальцами и кидает несколько распорядителю. – Хорошо, что бедные дети теперь не одни. Они столько пережили из-за родителей…

У меня бы язык не повернулся назвать Данте с Эленой детьми, но я его не поправляю.

Кто-то стучит по столу рядом со мной. Я поднимаю глаза. На меня хмуро смотрит распорядитель.

– Ваша ставка, сэр.

– Простите, еще минутку. – Я склоняюсь к начальнику тюрьмы. – Если честно, меня беспокоит состояние Данте. В прошлый раз мы виделись еще при жизни его отца, а теперь он все время молчит…

– Еще при жизни? – переспрашивает мой собеседник. – Но он же жив.

– Он… Как это – жив?

– Сэр, – повторяет распорядитель, – ваша ставка.

Я отмахиваюсь.

– Подождите, друг сейчас принесет…

– Сэр…

– Вы сказали, что он жив. Но как же?.. – спрашиваю я.

Начальник тюрьмы, несколько напуганный моей настойчивостью, все же отвечает:

– Матеу Роблес – сторонник династии Габсбургов. Когда трон перешел к Бурбонам, он был брошен в тюрьму за нелояльность действующей власти.

Мое сердце вот-вот выскочит из груди.

– Вы не ошиблись?

– Король лично вверил его мне. Он заключен в моей тюрьме.

– А его дети…

– Сэр, – вмешивается распорядитель, – если вы не будете ставить, я вынужден просить вас освободить место.

– Хорошо, я… – я с трудом поднимаюсь на ноги и принимаюсь высматривать Перси. Его сложно не заметить, но здесь тесно и дымно, к тому же от услышанного у меня голова кругом. – Сейчас вернусь, – говорю я больше начальнику тюрьмы, чем распорядителю, и ввинчиваюсь в толпу.

«Он жив!» – проносится по всему моему телу, будто пульс, и я голову сломаю, прежде чем пойму, что это значит. Матеу Роблес жив, а Данте и Элена уверяли нас, что он погиб. Похоже, он, как Лазарь, восстал из мертвых.

Я описываю два круга вокруг залы, и наконец сквозь мое изумление от новых вестей пробивается понимание, что Перси нигде нет. Ни у стола с фишками, ни у бара, нигде. Куда он мог пойти? Куда запропастился?

Перси, где же ты?

И вдруг я вижу: он сидит на полу у самой двери, опустив голову ниже колен и вцепившись руками в волосы. Мое сердце на секунду замирает и принимается колотиться с новой силой, но уже по совсем иной причине.

Я продираюсь сквозь толпу, врезаясь в кого ни попадя, падаю перед Перси на колени и трогаю его за локоть. Он крупно вздрагивает и поднимает глаза. От его лица отхлынула вся кровь, на лбу у кромки волос скопились капельки пота.

– Прости, – бормочет он.

– Что с тобой? Неужели опять?.. Ты сейчас?..

Перси прячет лицо в сгиб локтя:

– Не знаю.

– Так. Ладно. Давай, может… может…

Что мне делать? Я пытаюсь голыми руками выловить из потока своего сознания какой-нибудь способ выкрутиться и помочь Перси – ничего. Идиот, сделай хоть что-нибудь!

– Пошли отсюда, – говорю я наконец – вроде бы неплохая мысль – и помогаю Перси подняться на ноги. То ли нас толкает толпа, то ли его пошатывает. На всякий случай я закидываю руку Перси к себе на плечо, и мы выходим из залы. Правда о Роблесах подождет, сначала Перси.

Сначала Перси, потом все остальное в мире.

Я не знаю, случится ли с Перси припадок, сколько у нас до этого времени и как можно ему помочь. Он вцепляется мне в руку, и я веду его вниз по лестнице, через холл и во двор. Слава богу, там прохладнее, чем внутри, и почти никого нет.

В углу сада, у каменной стены, я примечаю рощицу лимонных деревьев, склонивших ветки под весом спелых плодов. Я веду Перси туда, надеясь встретить по пути скамейку или хотя бы большой валун, но сесть можно только на газон. Перси, похоже, такие мелочи не волнуют: он садится на траву, потом и вовсе валится на спину, подтянув колени к груди и закрыв лицо руками, и часто дышит.

– Только не сейчас, пожалуйста, – бормочет он тихо-тихо – сам, наверно, не понял, что сказал это вслух.

Мне хочется сбегать за Фелисити: она-то точно знает, что и как делать. Может, и сбегал бы, но это значило бы бросить Перси одного. Я даже не представляю, как ему помочь, и, не думая, хватаюсь за первую пришедшую в голову мысль: сажусь рядом и кладу ему руку на сгиб локтя. Это, наверно, самый дурацкий способ кого-то успокаивать, но я уже взялся – и не двигаюсь с места.

Я все не так делаю. Я делаю все не так и всегда буду все делать не так. И никогда не смогу дать Перси то, что ему нужно.

Какое-то время мы просто молчим. Над нами среди листвы сверкают ярко-желтые лимоны с пухлой, блестящей в звездном свете кожурой. До нас долетают музыка и разговоры из театра, сплетаясь с шумом города за стеной: стуком повозок и тихим шелестом полощущих горло фонтанов. Тихий звон колотушки сторожа возвещает новый час. Барселона будто играет свою собственную прекрасную симфонию.

– На нас не сильно пялятся? – спрашивает Перси. Дышит он уже спокойнее, но вид имеет неважный.

– Да нет. – Я оглядываю дворик. У стены устроились дама с молодчиком и неприязненно на нас косятся: мы, очевидно, помешали ему залезть ей под юбку. – Хочешь, я тоже лягу? Вдвоем будем выглядеть не так странно.

– Нет, кажется, мне уже лучше.

– Правда?

– Да. Я просто странно себя почувствовал и испугался, что вот-вот начнется. – Перси садится, ненадолго зажмуривается и снова открывает глаза. Я едва сам не теряю сознание от облегчения. – Если хочешь, иди внутрь.

– Ну уж нет, пошли отсюда.

– Мне правда лучше.

– Пошли, пошли. – Я встаю на ноги и обтираю руки полами камзола. – Пора домой.

– А остальные как? Надо их предупредить.

– Разберутся как-нибудь. – Я протягиваю Перси руку, и он, чуть оскальзываясь на мокрой траве, встает на ноги.

Мы нанимаем карету до дома Роблесов. Через несколько кварталов от оперы Перси засыпает, уронив голову сперва мне на плечо, потом на грудь. Когда мы останавливаемся, я несколько минут выжидаю и только потом осторожно повожу плечом. Перси поднимает голову.

– Приехали.

Перси садится, растирает лоб костяшками пальцев.

– Я что, заснул?

– Ага. Смотри-ка, всю одежду мне обслюнявил. – Я протираю лацкан.

– Боже. Прости.

– Ты всего минут пять проспал. Откуда в тебе столько слюны?

– Прости! – Перси натягивает рукав на большой палец и принимается вытирать с моей одежды слюну, но в итоге просто втирает ее в шелк. Я машу на него руками, Перси, смеясь, прячет лицо в ладони. Он еще не совсем пришел в себя – я настороженно на него поглядываю, опасаясь припадка, – но выглядит уже получше, чем в игральной зале, и из кареты выходит твердым шагом.

В доме душно, но в гостиной открыто окно и горят светильники. Там Перси сворачивается калачиком на диване, а я отправляюсь возиться на кухню. Пытаясь согреть воды и заварить чаю, я едва не лишаюсь пряди волос и кожи на ладонях, а потом насыпаю в чайник шиллингов на десять чайного листа.

Наконец я – воплощенный символ победы – гордо возвращаюсь в гостиную с чайником и чашкой в руках. Перси, заслышав мои шаги, поднимает голову и прищурившись разглядывает мою добычу:

– Что это?

– Чай. Я сделал тебе чаю. Если хочешь, найду еще что-нибудь. Тут где-то есть вино.

– Что ты задумал?

– Ничего. Помочь хотел. Не хочешь – не пей, конечно.

– Да нет… спасибо. – Перси берет кружку, осторожно отпивает и заходится в кашле, резко вдавив в грудь кулак. – Это… точно чай?

– Я его совсем испортил?

– Нет, нет, просто… – Он снова кашляет, прыскает и, откинув голову назад, заливается хохотом. Я пинаю ножку дивана, и он чуть не валится на пол. Сколько-то злополучного чаю проливается на обшивку. Я ставлю чайник на стол и сажусь на другой край дивана в той же позе, что и Перси. Мы сидим лицом к лицу, согнутые знаком вопроса, подтянув к себе ноги и соприкасаясь коленями.

– Ты безнадежен, – говорит он. Как же странно, жутко и одновременно чудесно, что от одного его взгляда мне хочется одновременно сбежать и наброситься на него. Это больно: будто посреди ночи по глазам резанул свет.

Перси, ссутулившись, снова обхватывает руками чашку.

– Теперь все прошло.

– Правда? – В горле встает ком, я прокашливаюсь. – Отлично.

– Спасибо.

– Я ничего не делал.

– Ты был рядом.

– Это ерунда.

– Монти, я ни разу в жизни, очнувшись после припадка, не находил рядом тех, кто был со мной перед ним. Моя тетушка однажды взяла и выбежала из комнаты, когда я пожаловался на плохое самочувствие! Сейчас, конечно, обошлось без припадка, но… все уходят. – Перси будто против воли тянется ко мне и ведет большим пальцем вдоль линии моей челюсти. Кончики его пальцев соскальзывают мне на шею, и его прикосновение отзывается во мне так глубоко, что я почти верю: во мне останется вмятина, будто я глиняный горшок в руках гончара.

Вдруг Перси отдергивает руку, поднимает голову и принюхивается.

– Что-то горит.

– Я разжег плиту.

– Нет, по-моему, здесь что-то горит. Монти, Монти, чайник!

Я смотрю на стол. От чайника поднимается тоненькая струйка дыма. Я подхватываю его, но уже поздно: на столешнице осталась ровная круглая подпалина.

– Прах побери.

– Давай уж постараемся не спалить дом их отца, – просит Перси.

– Может, как-то прикрыть… – Дом их отца. Кое-что вспомнив, я едва не роняю чайник. – Перси, их отец жив.

Перси, пытавшийся выловить из чая какой-то мусор, поднимает голову.

– Как жив?

– Их отец, Матеу Роблес, жив, но сидит в тюрьме. Тот мужчина, с которым говорил Данте… он начальник тюрьмы и сказал мне, что Роблес там.

– В тюрьме? А за что, сказал?

– Что-то связанное с политикой. Вроде бы не ту сторону поддерживал, когда Бурбоны захватили власть.

– Может, поэтому они и переписывались с герцогом…

– Точно, письма! – Я вскакиваю и выбегаю из гостиной, все еще держа в руках чайник. Дверь кабинета по-прежнему закрыта, но не заперта. Я распахиваю ее, почти ожидая, что на голову мне тут же упадет какая-нибудь гадость.

– Что ты задумал? – спрашивает Перси, догоняя меня.

– Вдруг герцог написал не одно письмо? – Едва не споткнувшись о скрипку Перси, стоящую у самой двери, я бросаюсь к столу и принимаюсь копаться в коробке с письмами, высматривая печати с гербом Бурбонов. Наконец из самого низа пачки на меня смотрят еще три лилии на зеленом сургуче. Я хватаю письмо. – Нашел!

Перси тоже подходит к столу и роется в разбросанных по нему бумагах.

– Как удачно, что они ничего не выбрасывают.

Перси берет на себя незапертые ящики стола, я же продолжаю осматривать столешницу. Вдвоем мы находим с десяток писем, запечатанных гербом Бурбонов.

– Он не просто им писал, у них целая переписка! – говорю я, хватая первое попавшееся письмо. Внизу действительно стоит подпись герцога. Я принимаюсь читать.

Перси, у другого края стола, тоже берет письмо.

– Пришло почти год назад.

– Они все адресованы Элене.

– Не все. – Перси машет перед моим носом одним из писем. – Вот это – для Матеу.

– «Касательно исполнения нашей договоренности…» – читаю я первое попавшееся предложение из середины письма. – Какая еще договоренность?

Я смотрю на Перси: его лицо закаменело. Огонь бросает на его лицо узор из мелких пятен.

– Монти, по-моему, пора уезжать. Лучше прямо сегодня. Поскорее.

– Куда нам уезжать?

– Куда угодно. Вернемся в Марсель. Разыщем Локвуда. Или хотя бы найдем, где переждать, пока он не пришлет денег.

– Но… – Мне хочется спросить: «Но как же бедлам в Голландии? Мы приехали сюда, чтобы вылечить тебя, ведь ничто другое не помогло. Что ж мы теперь, уедем с пустыми руками?»

Не успеваю я ответить, как кто-то дергает ручку входной двери, та с грохотом распахивается, врезается в стену и отскакивает. Мы с Перси замираем, переглядываемся и дружно начинаем запихивать письма по местам. Перси слишком сильно хлопает очередным ящиком, стоящая рядом стеклянная мензурка падает на пол и разбивается. Мы снова замираем и вслушиваемся. Из-за двери слышится какая-то возня и грохот, как будто от удара.

Потом раздается придушенный женский крик – голос явно принадлежит Фелисити.

От ее крика во мне вдруг просыпается загадочный инстинкт, раньше ни разу не дававший о себе знать. Я хватаю первое, что тянет на оружие: чайник обжигающего чая. Наверняка, если швырнуть его кому-нибудь в лицо, будет очень больно. Перси, очевидно, из тех же соображений, выхватывает зажатый между двумя полками меч. Он, однако, оказывается слишком крепко прибит к дубовой доске, которой крепился к стене, и Перси выдирает его прямо с доской. С оружием наперевес мы на цыпочках выдвигаемся в сторону двери.

С той стороны что-то с силой бьется в стену, стоящие на полках урны с прахом подпрыгивают. Я распахиваю дверь кабинета и вылетаю в коридор. Перси бежит следом.

Мы тут же понимаем, что ужасно ошиблись. Даже в тусклом освещении ясно видно, что на стену навалились Фелисити и Данте и отчаянно переплетаются руками, губами и всем, чем только можно. Оба, похоже, не слишком-то соображают, что делают, но весьма увлечены процессом.

Не знаю, что лучше: побыстрее убраться обратно в кабинет и сделать вид, что мы ничего не видели, или все равно облить поганца горячим чаем. Не успев ничего решить, я запинаюсь ногой о проклятущую доску и лечу в стену. Чайник с громким стуком оставляет вмятину в обшивке. Данте, вскрикнув, врезается в одну из стоящих у двери безруких статуй. Та с грохотом падает на пол. Фелисити разворачивается на шум, смачно мазнув Данте по лицу распустившейся косой.

– Что вы творите? – кричит она нам.

– Что мы творим?! – выкрикиваю я в ответ, едва не срываясь на визг. – Нет, это вы что творите?

– Сам-то подумай, на что похоже!

– Мы думали, тебе кто-то угрожает! – отвечаю я. Данте бросается к лестнице, но я преграждаю ему путь чайником. Несколько дымящихся капель падает на ковер. – Ни шагу! У меня полный чайник адского чая, у Перси меч с довеском. Стой, и руки вверх!

Фелисити возводит очи к небу.

– Бога ради…

– Если позволите… – начинает Данте, но я его перебиваю:

– Нет-нет, тебе слова вообще не давали. Вы с Эленой лжецы и воры, а теперь еще и нас хотите в свои дела втравить!

– Монти… – подает голос Фелисити, но я слишком разогнался, и меня не остановить. Я, будто Сизифов валун, качусь очертя голову с горы и твердо намерен расплющить этого негодяя Данте.

– Твоей сестре, значит, пишет герцог, который хочет нас убить. А твой папаша, лгунишка, оказывается, вовсе не помер, а в тюрьме…

– Монти!

– А теперь вы решили не выпускать нас из города до тех пор, пока не выпадет удачный момент перерезать нам горло, так? Но ко всему этому ты еще и сестру мою совратить вздумал!

– Генри Монтегю, во имя Иисуса, девы Марии и мужа ее Иосифа, помолчи хоть разок в жизни! – взрывается Фелисити. – Никто меня не совращал, я сама предложила!

Меня как будто хлестнули по лицу холодным полотенцем. Носик чайника чуть наклоняется.

– Сама? – повторяю я.

– Да, сама. Не ожидала вас здесь застать.

– И мы вас не ждали. Перси плохо себя чувствовал, и мы уехали домой.

Фелисити смотрит на Перси.

– Как ты?

– Ничего. – Он по-прежнему сжимает обеими руками меч, но его острие потихоньку опускается. Страшно тяжелая штука холодное оружие, а Перси в довесок досталось еще килограмм шесть добротного дуба.

– А Элена где?

– Полагаю, все еще в опере, – отвечает Фелисити. – Раз уж мы вчетвером дружно решили сбежать и никому об этом не сказали.

– Может, обсудим это все утром? – спрашивает Данте и снова пытается прокрасться наверх, но я заступаю ему дорогу. Даже если Фелисити сама сунула язык ему в рот, я готов впечатать его в стену хотя бы за то, что он не сопротивлялся.

– Стой где стоишь, – приказываю я. – Вы все равно переписывались с герцогом, который, по вашим словам, украл вашу шкатулку Базеджо!

– Вы… вы в наших вещах копались? – выговаривает Данте.

– Письмо лежало на столе! – оправдываюсь я, но вспоминаю, что сила-то на моей стороне, и повторяю: – Вы нас обманули!

– С-сестра была права, вы явились за нами шпионить!

– Мы не шпи… – начинаю я, но меня перебивает Перси:

– Зачем вы сказали, что ваш отец мертв?

Данте, захныкав, поднимает руки вверх: мол, не убивайте меня.

– Все заткнулись и в кабинет! – приказывает Фелисити тоном, которым можно кастрировать. Мы молча повинуемся.

Стройной колонной мы заходим внутрь, а Фелисити стоит у двери, похожая на строгую директрису, и, сложив руки на груди, с недобрым видом следит за нашим передвижением. Я ставлю чайник на холодный камин. Перси продолжает сжимать в руках меч, пока Фелисити не бросает:

– Положи, а то уронишь себе на ногу.

Тогда он наконец кладет оружие под стол. Данте громко и облегченно выдыхает.

– Садитесь, – приказывает сестра, и мы втроем садимся: Данте и Перси – на парные стулья у стола, я – прямо на пол, слишком уж боюсь замешкаться и погибнуть от ее злобного взгляда.

Фелисити со щелчком закрывает дверь и стремительно разворачивается к нам.

– Ты, – показывает она пальцем на Данте, – сейчас расскажешь все как есть.

Данте вжимается в стул, как будто становясь меньше. Конечно, все еще хочется свернуть ему тощую шею, но сейчас мне его даже немного жалко. Подумать только: вот ты собираешься с духом, готовясь, наверно, впервые в жизни запустить свои лилейно-белые лапки девчонке под платье, – а через минуту эта самая девчонка в этом самом платье уже устраивает тебе допрос.

– Да, думаю, надо рассказать.

– Для начала, – предлагаю я, – расскажи, что в шкатулке Базеджо.

Данте, похоже, совсем не был готов начать именно отсюда.

– Это… очень много рассказывать надо.

– Шкатулка-то маленькая, – парирую я, – в ней не может быть так уж много.

– Там Лазарев ключ? – спрашивает Перси.

Данте вскидывает голову.

– Откуда вы про него знаете?

– Прочитали в… – Перси виновато косится в мою сторону, безмолвно извиняясь, что не утаил правды. – В письме твоей сестры.

Я хватаю со стола письмо и поднимаю повыше, будто оно улика в суде. Фелисити отточенно закатывает глаза.

– Лазарев ключ… То есть… Он не… – Данте растирает пальцами виски и продолжает: – Вы читали книгу отца, то есть знаете его теорию. Про живые панацеи. Панацею можно создать только в бьющемся сердце.

– Он ведь пытался что-то такое сделать? – спрашивает Фелисити.

– Да. – Данте кашляет и кидает взор в сторону камина. – Если можно, я бы выпил чаю.

– Тебе не понравится, – предупреждает Перси.

– Ему удалось? – спрашивает Фелисити.

– Ну, оно не совсем… Он завершил эксперимент, но не… Эксперимент пошел не по плану. Он ставил эксперимент на… – Данте судорожно сглатывает, кадык крупно дергается вверх-вниз. – На маме. На нашей матери. Она сама вызвалась, – добавляет он. – Родители оба занимались алхимией и вместе написали книгу; мама тоже писала. Но поставить свое имя на обложку она не могла, потому что… ну, она женщина. – На последнем слове он спотыкается и украдкой кидает взгляд на Фелисити: наверно, прикидывает, не лишил ли себя только что последнего шанса снова сунуть язык ей в рот. Желание все же облить его чаем становится нестерпимым. – Но их состав… остановил… У нее остановилось сердце.

– Она умерла? – спрашивает Фелисити.

– Нет, – отвечает Данте. – Но и не… и не осталась жива. Она… застряла. Ни жива ни мертва, с панацеей вместо сердца.

Внутри меня разгорается пожар надежды.

– То есть все сработало? – перебиваю я, видимо, слишком уж радостно. Сестра хмуро на меня смотрит: похоже, моя реплика пришлась не к месту.

Данте кивает.

– Панацея была создана, так что… Да.

– Так почему же ей не воспользовались? – спрашиваю я. – Почему он не сделал больше порций?

– Потому что она стоила маме жизни, – отвечает Данте, похоже, не понимая, как у меня язык повернулся спросить. – Это… страшная цена.

– Где она теперь? – спрашивает Перси.

– Похоронена… вернее, заточена в усыпальнице. Отец перед арестом… он знал, что скоро за ним придут и он больше не сможет ее защитить. И запер ее там, где на ее сердце никто не посягнет. Ключ… – Он берет со стола шкатулку и тихо встряхивает. Внутри постукивает что-то легкое, как перышко, и все же этот еле слышный звук зловеще разлетается по комнате. – …открывает ее склеп.

В жизни не слышал ничего более жуткого. Что-то такое мы с Перси могли бы рассказать друг другу в юные годы, когда соревновались, кто кого напугает.

– Ее усыпальница ведь в Венеции? – спрашивает Перси. – На тонущем острове, где Мария и Марфа?

Данте кивает:

– Мой отец… мальчиком учился там у алхимика. Его наставник давно умер, но в часовне… отца не забыли. Сказали, что спрячут маму. Вот почему Лазарев ключ так и называется – потому что маму похоронили заживо. Тогда все это казалось поэтичным.

– Если вы ничего не предпримете, ваша панацея через пару месяцев затонет, – сообщаю я. – Остров же погружается.

– Так вот… поэтому герцог… с нами и связался. Ее надо… ее надо срочно забрать.

– А при чем тут, кстати, герцог? – спрашивает Фелисити, просматривая одно из его писем.

Данте потирает руки.

– Мы… Когда эксперимент вышел из-под контроля, отец уничтожил все сведения о своей работе, чтобы никто не пошел по его стопам. Но герцог… хочет панацею. Вернее, он хотел знать секрет ее изготовления, но отец ему не сказал… ни как ее делать, ни где лежит мама… Тогда Бурбон посадил его за пособничество Габсбургам и принялся за нас с Эленой. К нам вообще много кто обращался… за помощью. Те, кто читал книгу отца. Хотели знать все его секреты. Поэтому… поэтому мы и стали всем говорить, что он умер и унес свои знания в могилу. Просто чтобы от нас отстали. – Он прикусывает нижнюю губу. – Хватит с нас… одного герцога Бурбона.

– Тогда почему ваш отец просто не уничтожил сердце? – спрашивает Перси. – Если так не хотел, чтобы оно попало не в те руки?

Данте пожимает плечами.

– Не знаю.

– Зачем вообще герцогу панацея? – спрашивает Фелисити. – Он что, болен?

– Болен король Франции, – вдруг припоминаю я пару реплик, услышанных в Версале. Все смотрят на меня, и я силюсь вспомнить что-то еще. – Ах да, герцог был его премьер-министром, но его разжаловали.

– Зачем он хочет добыть королю панацею, если тот его больше знать не желает? – спрашивает Фелисити.

Я массирую пальцами виски.

– Может, если Бурбону удастся привезти королю панацею и тот поправится, герцог снова возвысится. Он же тогда сможет просить о чем угодно!

– И Бурбоны снова будут фактически править Францией, – договаривает за меня Перси.

– Как уже правят Испанией, – подхватывает Данте.

– И Польшей, – добавляет Фелисити. – Да они повсюду!

– В общем, он хочет дорого продать королю его же собственную жизнь, – подытоживаю я.

– А что, если он возьмет сердце, изучит его и поймет, как сделать еще? – спрашивает Фелисити. – Вообразите, что будет, если род Бурбонов овладеет подобным знанием… да если кто угодно им овладеет! – Она замолкает, и дальше каждый додумывает сам.

Данте кивает, вдруг приняв очень жалкий вид.

– Мы знаем, что при французском дворе у Бурбона тоже есть алхимики. Им не удалось сделать то, что сделал отец, но они не оставляют попыток, а если у них… появится образец… – Он замолкает.

Фелисити грозно напускается на него:

– Так зачем вы отдали ему шкатулку?

– Если он добудет сердце, отца выпустят из тюрьмы. Но все это бессмысленно. – Он пытается горько рассмеяться, но так взвинчен, что его смех звучит безумно. – Мы не знаем, как открыть шкатулку. Герцог отвез ее к себе в Париж, надеясь, что придворные криптографы найдут способ ее открыть, но ключ знает только отец. А если бы он знал, что мы сделали… – Он с надеждой оглядывает нас, будто не зная, как быть, и надеясь, что кто-то ему подскажет. – Он запретил нам отдавать ее герцогу. Заставил поклясться, что не отдадим.

– И не сказал вам кодовое слово? – спрашиваю я.

Данте качает головой.

– Ни мне, ни Элене. Она же… она рассказала, где усыпальница. Герцогу. Отец понимает, что Элена готова обменять шкатулку на его свободу… думаю, поэтому он и спрятал ключ в шкатулку… чтобы Элена не добралась. Она боготворит… Они с мамой всегда ссорились, всегда… Но отец ее защищал. И теперь… она пытается защитить его. – Данте потирает затылок и, поджав губы, сплетает на нем пальцы. – После смерти матери отец стал одержим… мыслями, как ее вернуть… или дать ей умереть. По-настоящему. Сами видите… – Он обводит рукой всевозможные ритуальные предметы, которыми увешаны стены. – Элена говорила… с тех пор как он стал одержим, она будто потеряла обоих родителей. И она… она винила в этом… мать.

– Если вам он не сказал, – произношу я, – может быть, мне скажет?

Фелисити, не удержавшись, громко смеется. Обидно, знаете ли.

– Это за какие заслуги он тебе что-то скажет?

– Мы ведь можем ему помочь, – продолжаю я. – Остров тонет, если его жену в ближайшее время не вывезти, она погибнет навсегда, даже если панацеей так никто и не воспользуется. Если мы ему все это сообщим, может, он скажет нам шифр и вы сможете ее забрать. – Очень сложно с уверенным видом нести чепуху: если мы все-таки сможем открыть шкатулку и добраться до вожделенной панацеи, у меня на нее совершенно определенные планы. Но Данте наш замысел точно не понравится.

Если точнее, замысел не наш, а мой. Перси и Фелисити смотрят на меня с таким видом, что мне явно придется прорубаться сквозь эти джунгли самому.

А вот Данте же вдруг загорается как спичка.

– Мы… думаете… сработает? А как же Элена?

– Ей лучше не говорить, что мы задумали, – отвечаю я. – Если она не узнает, что у нас есть кодовое слово, она не сможет выдать его Бурбону.

Данте постукивает кончиками пальцев друг о друга и едва не подпрыгивает на стуле.

– Надо протащить вас в тюрьму. К нему не пускают посетителей. Но он здесь… здесь, в Барселоне. Всех политических заключенных держат вместе. Вы… вы правда готовы на это? Ради меня?

– Как только узнаем шифр, – вмешивается Фелисити, – мы уезжаем. Немедленно. Все это слишком опасно.

– Согласен, – говорит Перси.

Я киваю. Если в Венеции нас действительно ждет панацея, если она действительно способна вылечить его раз и навсегда, чтобы ему не надо было уезжать в Голландию, тогда я хочу немедленно убраться отсюда и поскорее двинуться к цели.

На улице, у самых дверей, с грохотом тормозит карета. Фелисити приоткрывает штору и выглядывает наружу.

– А вот и Элена.

Данте вскакивает, цепляет ногой свисающий из какого-то ящика оловянный крестик и с грохотом выворачивает ящик из стола.

– Не говорите ей, что я вам все рассказал. И что мы… что мы встретимся… с отцом. Она меня убьет. – Непонятно, правда это или фигура речи. Данте так напуган, что я не удивлюсь ни тому ни другому.

Открывается входная дверь, потом дверь кабинета. На пороге вырастает Элена – ее силуэт ярко чернеет в темноте коридора, будто чернила в масляной краске. Тусклого света, падающего ей на лицо, как раз достаточно, чтобы увидеть: первым делом ее взгляд останавливается на шкатулке Базеджо, так и стоящей на столе, и только потом она оглядывает нас.

– Вы уже здесь, – замечает она.

Никто, похоже, не горит желанием что-то ей объяснять, и удар берет на себя Перси.

– Мне стало дурно, – произносит он.

Я жду, что за этим последует убедительная история о том, чем он таким болен, что нам пришлось сопровождать его домой втроем, но он ничего больше не говорит. Вновь воцарившуюся тишину можно резать ножом.

– Как вам сегодняшняя опера? – спрашивает Фелисити.

– Меня от опер в сон клонит, – отвечает Элена и снова смотрит на шкатулку. – Данте, можно тебя на пару слов?

Мы понимаем намек и выходим из кабинета. Данте напоследок кидает на меня умоляющий взгляд, я в ответ поднимаю бровь: дескать, не вздумай проговориться. Он, может, и твердо решил не отдавать сердце матери в руки Бурбонов, но мы уже знаем, что на него достаточно хорошенько надавить.

Перси сразу уходит в спальню, я следую было за ним, но меня зовет Фелисити. Взглянув вниз, не вышли ли из кабинета Элена с Данте, она спрашивает:

– Что ты замышляешь?

– Замышлять что-то не в моем духе.

– Ты с тех пор, как мы сюда приехали, непрерывно что-то замышляешь. Чего это ты вызвался добыть у Матеу Роблеса ключ от шкатулки? Как-то слишком великодушно с твоей стороны.

– Ты меня оскорбила, я самый великодушный человек в мире.

– Монти!

– Самый-самый великодушный.

– Не притворяйся, я тебя раскусила.

Теперь я оглядываюсь: не идут ли сюда Роблесы – и признаюсь:

– Если мы сможем открыть шкатулку и достать Лазарев ключ, то поедем в Венецию, найдем панацею и вылечим Перси от падучей. Ни к чему ему ехать в бедлам.

– Есть куча более простых способов туда не ехать. Для этого не нужно никого убивать. И, кстати, ты для этого тоже не нужен. – Фелисити пихает меня в грудь. – Ты тут вообще ни при чем, решать должен Перси. Может, ему все это незачем.

– Да почему незачем? Он будет здоров. Его жизнь станет…

Фелисити поднимает бровь.

– Какой станет его жизнь? Полноценной? Ты это хотел сказать?

– Не совсем так.

– Если забыть о бедламе, по-моему, у него и так все неплохо.

– Это не…

– Это правда. Он болен уже два года, а ты только узнал. Он как-то живет дальше. И у него получается.

– Но… – Я не знаю, что сказать. Он уедет в Голландию. Я не знаю, как ему помочь, если не панацеей. Но, может, ему и так хорошо, а мне-то как быть? – Мне кажется, все равно надо поговорить с Матеу Роблесом. Даже если… Перси не согласится… тогда… мы все равно можем помочь… хоть кому-то.

– Ага, кому-то.

– Завтра мы с ним поговорим, так?

– А потом надо быстро уезжать, в Венецию или назад в Марсель, искать Локвуда. Неважно, но здесь больше оставаться нельзя. Мы ввязались в слишком опасные дела.

И Фелисити начинает подниматься наверх, но я останавливаю ее кратким:

– Ты, значит, с Данте?..

Она оборачивается, и я улыбаюсь самой мерзкой из своих улыбок (а у меня их богатейший арсенал). Она должна бы покраснеть, но вместо этого отточенным жестом закатывает глаза.

– Я не с Данте, я с вами путешествую. Тебе ли не знать?

– Как будто ты не поняла, о чем я спросил.

– Не знаю, о чем ты, но ты ошибся. Данте сам по себе, я сама по себе.

– Ах, значит, не ты украдкой погладила его по колену и убедила сбежать из ложи и предаться греху?

– Поверь, я остановила бы его, не доводя до греха. Вообще-то у меня был план, но вмешались вы.

– План? Какой еще план?

– Ясно было, что они знают куда больше, чем говорят… И мне показалось, что Данте будет легче разговорить. А раз ни один проверенный способ на него не подействовал и он вдобавок явно на меня запал…

– Правда, что ли, запал?

– Я тебя умоляю, у мужчин все на лице написано.

– Эх, я-то считал тебя образцом хлипкой английской барышни. А ты, оказывается, опытная соблазнительница.

Фелисити принимается дергать болтающуюся на рукаве нитку и вздыхает так душераздирающе, что волосы у нее вокруг ушей вздымаются пышным облаком.

– Не слишком-то я преуспела.

– А мне показалось, ты неплохо справлялась.

– Я ему, кажется, краешек зуба отколола.

– Что ж, в любом изящном искусстве главное – практика. Рим тоже не сразу строился. – Я надеялся ее рассмешить, но она только хмуро утыкается глазами в пол. – Тебе хоть понравилось?

– Было как-то… мокро.

– Да, здесь требуется некоторый обмен жидкостями.

– И неприятно. Не думаю, что захочу повторить.

– Ты сейчас про допрос с помощью соблазнения или вообще про поцелуи?

– И про то, и про то.

– Целоваться с опытом все приятнее.

– Все равно это не мое. Даже если с опытом будет лучше.

– Верю. Но если из тебя и не выйдет великой искусительницы, у тебя много других сильных сторон. – Я легонько касаюсь ее ступни своей, чтобы она изволила поднять голову и взглянуть мне в лицо, и улыбаюсь – куда менее мерзко, чем в прошлый раз. – Правда много.

19

Ночью я почти не сплю, предвкушая авантюру, и чертовски рано поднимаюсь, хотя выходим на дело мы только после обеда: Элена как раз отправилась с визитами и не заметит нашей отлучки.

Мы почти час шагаем по удушающему зною; одежда намертво прилипает к взмокшей коже, не успеваем мы выйти из дворика. Данте ведет нас через Готический квартал и вдоль широкого бульвара, разрезающего город надвое. Под звон церковных колоколов, возвещающих половину часа, мы выходим на площадь, усыпанную торговыми палатками с сохнущим на жаре товаром: зерном в огромных бочках и пестрыми, как осенняя листва, пряностями. В крайнем ряду висят на крючьях подвешенные за ноги свиные туши с развороченными животами. Под ними носятся ученики мясников с заляпанными кровью лбами, собирая в ведра выпадающие внутренности. Между рядов стоят на коленях нищие, вытянув сложенные лодочкой ладони и вжав лица в грязь. Воздух искрится, гудит пьяным весельем – и жужжит полчищем мух. Разит грязью и перестоявшими на жаре фруктами.

Данте останавливается в тени примыкающей к площади римской башни и показывает нам двух мужчин, патрулирующих ряды: за поясом у них мечи, и глядят они слишком хищно для простых покупателей.

– Вон они. Ловцы воров. Мигом доставят вас в тюрьму. – Данте вытирает мокрые ладони о брюки и добавляет через плечо: – Отец очень похож на Элену. Темноволосый и худощавый.

– Ты говорил, – отвечаю я.

– У него на левой руке три пальца.

– Помню.

– Вы… точно не передумали?

– Точно. – Так странно, что отдуваться мне, а успокаивать приходится его, но сейчас я почему-то чувствую себя настоящим героем. – В конце концов, что они мне сделают? За воровство ведь больше не отрезают руки?

– Н-нет, – отвечает Данте с заминкой. Сквозь мою браваду прорывается нервная дрожь.

– Подождем час, – решает Фелисити. – Потом будем тебя выручать.

– Они точно меня выпустят без суда?

– Тюремщикам не платят, – отвечает Данте. – Они… они примут взятку. – Он тянется к карману, как тянулся каждые несколько секунд. Как будто проверяя, что деньги не испарились.

– Меня точно бросят туда же, где сидит твой отец? – спрашиваю я.

– Сложно ска… да, наверно, – Данте принимается заламывать руки. – Отведут куда поближе, а туда бли… ближе всего.

– Если его там не будет, ты и сам поймешь, – вмешивается Фелисити. – Давай-ка поторопись, пока кто-нибудь не отвлек их настоящей кражей. Вперед, Монти.

Спокойствие Фелисити раздражает меня не меньше, чем волнение Данте. Я кидаю взгляд на Перси, надеясь, что хотя бы он посмотрит в ответ со спокойной дружеской заботой во взгляде, но он с нечитаемым лицом следит за ловцами воров. Один из них как раз остановился напротив нищего и пнул носком сапога его жестяную кружку.

– Что ж, до встречи на свободе. – Я расправляю камзол и направляюсь к ближайшему прилавку.

– Стой. – Мое запястье сжимает рука Перси. Я оборачиваюсь и натыкаюсь на его серьезный взгляд. Фелисити очень наигранно отводит глаза. – Прошу тебя, будь осторожен.

– Мой дорогой, я всегда осторожен.

– Монти, я серьезно. Не натвори глупостей.

– Я уж попытаюсь.

Перси вдруг склоняется ко мне, будто хочет что-то шепнуть, но вместо этого быстро и невесомо прикасается губами к моей щеке – так быстро и невесомо, что я сомневаюсь, не почудилось ли мне.

– Давай уже, – шепчет Фелисити. – А то уйдут далеко.

Перси подбадривает меня кивком и выпускает мое запястье. Мне, конечно, больше всего на свете хочется вцепиться в него и потребовать поцеловать меня в щеку еще разок, чтобы я успел повернуть голову и коснуться его губ своими, – но вместо этого я решительно шагаю к крайней палатке. Продавец на вид на пару лет меня младше, веснушчатый, с по-детски круглым лицом. Он, похоже, крайне занят: швыряет камни в копающихся в грязи голубей. Однако, когда я подхожу, он поднимает на меня взгляд. Я улыбаюсь.

И принимаюсь набивать карманы картошкой.

Я совершаю какую-то дурацкую кражу навыворот: главная цель любого воришки – чтобы его не поймали, а я прилагаю уйму усилий, чтобы достичь обратного. Но этот баран за прилавком слишком уж увлекся проклятыми птицами: у меня уже карманы раздулись от тонких длинных лиловых картофелин – каждая размером с мой большой палец, – а он и голову не соизволил поднять! Я даже роняю несколько корнеплодов на землю, но он и на их стук не отвлекается.

В карманах уже почти нет места, еще чуть-чуть, и придется забрасывать добычу прямо в штанины. В порыве вдохновения я опрокидываю с прилавка ящик. Он с грохотом летит на землю, и – наконец-то! – этот дурачок поднимает голову. Я для пущего эффекта хватаю последние несколько картофелин и бросаюсь бежать.

– Держи вора! Держи! – кричит он мне в спину. Я бегу прямо на двух ловцов, притворяюсь, что только заметил их, разворачиваюсь и бегу прочь, но один из них хватает меня за шкирку. Воротник едва не остается у него в руках.

К нам подбегает торговец – раскрасневшийся, кулаки сжаты.

– Он украл мою картошку!

Второй ловец воров приподнимает полы моего камзола и в два взмаха рук выворачивает мне карманы. На землю льется лиловый картофельный дождь.

Меня встряхивают за шиворот, и я едва не взмываю в воздух.

– Что скажешь в свое оправдание, воришка?

Я трагично заламываю руки и смотрю умоляющими голодными глазами.

– Простите, сэр, не удержался. Они такие красивые!

– Мой хозяин засадит его за решетку! – выкрикивает парнишка. – Если вы его отпустите, я пойду за хозяином. Он уже сажал карманников и еще посадит. Они с приставом старые приятели!

– О нет, сэр, только не зовите пристава! – издевательским тоном выкрикиваю я. Лишь бы они разозлились – а то с них станется пожурить меня и отпустить, зачем мы тогда все это затевали? – Ваш хозяин, должно быть, важная шишка – приятель целого пристава!

– Тихо! – ревет второй ловец, собирающий с мостовой картошку.

– Он еще смеется надо мной! – выкрикивает торговец, только что ногами в гневе не топая.

– Вы сами до этого додумались? – с широкой улыбкой спрашиваю я. Парнишка швыряет мне в голову картофелиной. Она пролетает выше и попадает прямо в ухо держащему меня ловцу. Его хватка на секунду ослабевает, и я начинаю вырываться, будто готовясь к побегу, но меня тут же хватает за грудки второй ловец. Я игриво ему подмигиваю: – Дорогой, держи себя в руках, мы только познакомились.

Я даже не успеваю заметить, как он замахнулся: его левый кулак врезается мне снизу в челюсть так сильно, что я едва не падаю с ног. Рука – теперь уже моя – сама собой взлетает и прикрывает пострадавшее место – то самое, которого Перси каких-то пару минут назад касался губами.

– Извращенец, – бормочет ловец воров.

У меня под кожей рождается знакомая дрожь, будто из самого сердца катится волна. Я вдруг понимаю, что все по-настоящему: мы не на подмостках театра, меня по-настоящему схватили, по-настоящему посадят в тюрьму, а по телу разливаются совершенно настоящие боль и панический ужас. Я, кажется, не выдержу больше ни минуты в руках ловца воров – и одновременно боюсь пошевелиться, лишь бы он не подумал, что я хочу удрать, и не нанес нового удара. Все мышцы сводит желанием вырваться, сбежать, оказаться как можно дальше. Я вдыхаю воздух, и грудь кинжалом пронзает боль.

«Держись, не расклеивайся! – приказываю я себе, чувствуя, как подгибаются ноги. – Не смей расклеиваться! Не смей! Не то время, не то место».

Я поднимаю голову: отсюда видно Перси, Данте и Фелисити. Данте закрыл лицо руками, Перси стоит немного впереди, как будто рвется мне на выручку, но Фелисити крепко держит его за локоть. Мы встречаемся взглядами, но тут ловцы заламывают мне руки за спину, застегивают на них наручники и уводят меня прочь. Мальчишка-торговец провожает нас надменной улыбкой; его торжество тем полнее, что я погрузился в ошеломленное молчание. Он еще успевает плюнуть точнехонько мне в затылок.

«Держись, – повторяю я себе снова и снова в такт шагам по площади. – Держись и не расклеивайся. И. Не. Паникуй. И. Не думай. Про отца».

Путь до тюрьмы сливается в сплошное пятно. Меня трясет и мутит, причем с каждым шагом и каждой секундой в крепкой хватке ловца – все сильнее. Живот крутит от стыда: чтобы бесследно стереть всю мою дерзость, потребовалась одна несильная оплеуха. Я дышу быстро и рвано и все никак не могу надышаться. Легкие, кажется, все время задевают сердце.

Вдруг оказывается, что я уже стою на вонючем тюремном дворике, клерк записывает мое имя (запинаясь, я выговариваю его только с третьей попытки) и сообщает, что меня продержат в тюрьме до следующего заседания совета, где и вынесут приговор. Наконец-то снимают наручники; впрочем, освобождает меня тот же самый ловец воров, который ударил, и сносить его прикосновения мучительно. Должно быть, он чувствует, как при его приближении мне сводит все мышцы: он снова заносит руку, будто для нового удара, и я резко отшатываюсь, теряю равновесие и врезаюсь в стену. Под смех ловца воров меня уводят тюремщики.

Всех мужчин держат в одном помещении. Здесь тесно, душно и разит очень уж давно не мытыми молодчиками. Их тут не меньше двадцати, все походят на скелеты, а плоть с них свисает как мягкая глина. Большинство лежат, свернувшись калачиком, на грудах свалявшейся соломы. Маленькая группка людей сидит по-турецки в центре и играет в кости, похоже вырезанные ногтями и зубами. Деревянные стены будто пропотели от жары и сочатся влагой. В духоте трудно дышать. Разит мочой и гнилью. В уголке стоит мужчина и, наклонившись вперед и пошатываясь, облегчается прямо на стену.

Когда меня вталкивают в камеру, несколько голов оборачиваются. Кто-то залихватски присвистывает. Я стою у двери, наверно, добрую минуту, пытаясь вспомнить, как дышать. Не ждал я, что мой собственный план ударит по мне самому, да еще настолько больно. Я так быстро растерял свой героизм, аж самому себя жалко. Я растерял свою смелость и честь. Я кажусь себе маленьким и трусливым: стою столбом у двери и крупно дрожу, хотя меня всего лишь разок ударили.

«Ты жалок», – произносит в голове голос, очень похожий на отцовский.

«Найди Матеу Роблеса, а то не успеешь!» Я тесню этой мыслью все остальные и стараюсь ей следовать.

Я заставляю себя поднять голову и осмотреться в поисках нужного мне человека. Лиц большинства не видно за густой бородой, но многие просто слишком молоды и не годятся Роблесам в отцы, и у большинства по пять пальцев на каждой руке. Только у одного игрока в кости нет куска мизинца и еще один заключенный, вовсе безрукий, спит на спине.

Вдруг я замечаю мужчину, сидящего в углу на драном одеяле. Он будто утонул в худой одежке, лицо изможденное, оголодалое. На одной руке у него нет двух пальцев: он, как аристократ, сложил руки на коленях, и мне видно обрубки.

«Мужайся!» – говорю я себе и вспоминаю о Перси. Шагаю к мужчине и сажусь рядом. Услышав мои шаги, он поднимает голову, и я собираюсь спросить, тот ли передо мной, кого я ищу, но он меня опережает:

– У вас нос разбит.

Вся моя речь тут же испаряется из головы.

– Да… правда? – я провожу под носом тыльной стороной ладони. Вдоль костяшек остается тонкая полоска крови. – Прах побери. – Я шумно и совершенно неизящно втягиваю носом воздух.

– И челюсть тоже. – Он поднимает руку – ту самую, без указательного пальца и мизинца, – и я, не успевая ничего осознать, закрываю лицо руками так резко, будто он наставил на меня нож. На нас косятся несколько других заключенных.

Он опускает руку.

– Вас били.

– Да ерунда.

– Значит, раньше били. – Некоторое время он вовсе не шевелится, будто боясь меня отпугнуть, и спрашивает: – За что вас арестовали?

– Всего лишь за кражу.

– Выйдете со штрафом еще до конца недели, только не высовывайтесь. Охрана здесь звери, все до единого.

У него та же манера говорить, что у Элены: слова сыплются будто сквозь сито и врезаются друг в друга, точно водоворот сливок в кофейной чашке. Он неторопливо осматривает меня с головы до ног: я теперь являю собой какую-то дикую смесь роскоши и грязи. Взгляд его застывает на лацкане камзола, и меня тянет посмотреть, не заляпал ли я его кровью.

– Знаете, – медленно произносит он, – я мог бы поклясться, что еще недавно носил точно такой же камзол.

Что ж, лучшего повода завести нужный мне разговор может не представиться.

– Вы ведь Матеу Роблес, – выпаливаю я.

Он всматривается в мое лицо.

– А вы кто?

Я долго планировал, как пройдет наш разговор, все утро репетировал речь, по дороге на площадь даже несколько раз произнес ее перед Перси, Фелисити и Данте: речь вышла вежливой и убедительной, и в конце он должен был окончательно поддаться моему обаянию и сказать мне кодовое слово. А теперь все, что я заучивал, вываливается у меня изо рта спутанным клубком:

– Меня зовут Генри Монтегю. В смысле, я друг Данте, Генри Монтегю. На самом деле не то чтобы друг, мы всего неделю знакомы. Мы совершаем гран-тур… мы с другом… и моя сестра с нами, потому что… а, неважно. Мы путешествуем, и я сделал глупость, кое-что украл… сюда меня не за это посадили, нет… В общем, оказалось, что я украл вашу шкатулку, в которой Лазарев ключ, и мы увязли в этом по уши.

Несколько секунд Матеу растерянно моргает, будто по кусочкам переваривая мой поток слов.

– Вы украли Лазарев ключ… у Данте?

– Нет-нет, наоборот, мы вернули его Данте. Украл я его у герцога Бурбона.

– А у герцога-то он что делал?

– Ваши дети отдали.

Лицо Роблеса каменеет, он прислоняется затылком к каменной стене и протяжно вздыхает:

– Элена. Так и знал.

– Да, у меня тоже создалось впечатление, что это ее рук дело.

– Монтегю, не вздумайте вырастить детей с железной волей. Или хотя бы не позволяйте им творить из вас кумира. И ни за что не настраивайте их против матери, только чтобы заполучить союзника.

– Я запомню, сэр.

– «Сэр»? Да вы джентльмен.

– Увы, не всегда. – Я снова втягиваю носом воздух и чувствую, как кровь заливает горло. – Элена заключила с герцогом Бурбоном сделку.

– Шкатулка в обмен на мое освобождение? – Я киваю. – Так если шкатулка была у него, почему я еще не разгуливаю на свободе и не могу оттаскать Элену за уши?

– Насколько я понял, условием вашего освобождения было открыть шкатулку. Так что пусть ваше сердце будет спокойно: Бурбону еще не удалось подобрать ключ.

– Вы надо мной смеетесь?

– Почему же?

– «Пусть ваше сердце»…

– Нет-нет, простите.

– У вас снова кровь пошла. – Я вытираю нос ладонью. Матеу задумчиво рассматривает кровавый след. – Данте рассказал вам про свою мать?

– Да, она стала панацеей. Лежит в усыпальнице.

По его лицу пробегает боль, чистая, как стекло, и острая, как лучина.

– Я был не лучшим мужем, Монтегю. Мы были друг другу плохими супругами.

– Тогда не все ли равно, что с ней станет? Отдайте герцогу ее сердце – и выйдете на свободу.

– Если я отдам его человеку, который не заплатил страшную цену, скоро человеческая жизнь во всем мире станет разменной монетой.

– Почему?

– Посудите сами: кто будет решать, чью жизнь спасти, а чью взамен отнять? Герцог и его люди стремятся набрать политический вес: выжить, остаться у власти и сохранить ее в будущем. К тому же, если выдать им секрет, скоро знать его захотят и другие династии. Если сердце попадет в плохие руки, вообразите только, сколько людей будет умирать ради своих королей.

– Тогда почему же вы его не уничтожили? Если оно настолько опасно?

– Я глупо поступил, что заключил ее в усыпальницу, а не уничтожил сразу. Но, в конце концов, это моя жена и мой труд – и моя жена не мертва, хотя и жизнью это не назовешь. Я не могу отдать ее ни одному мужчине, будь он хоть трижды благороден, ведь она все еще моя жена. И она все еще жива. – Он потирает переносицу. – Теперь-то я уже ничего не могу поделать. – Он горько смеется.

– Но эксперимент же удался? – спрашиваю я. – Ее сердце действительно стало панацеей и может вылечить что угодно?

– Да, если его принять внутрь.

– В смысле… съесть? – Звучит отвратительно. Впрочем, по-моему, долгая жизнь в добром здравии стоит любого самого мерзкого кушанья.

Матеу склоняет голову набок:

– Монтегю, у вас какие-то свои виды на Лазарев ключ? Если вы просто вор с зачатками благородства, что вы от меня хотите?

Лучшей возможности предложить ему сделку у меня может и не быть.

– Если вы скажете, как открыть шкатулку, мы отправимся в Венецию и уничтожим сердце.

Он недобро щурится, совсем как Элена.

– Значит, это они вас послали.

– Клянусь, нет.

– Скажите только, Элена или сам герцог? Или они и Данте в свои дела втянули?

– Клянусь, никто меня не посылал. Мы хотим помочь. Остров, где она лежит… тонет.

Роблес моргает:

– Как это – тонет?

– Он уходит под воду. Если вашу жену кто-нибудь не вызволит, она будет вечно покоиться на дне морском. Вы несколько ограничены в передвижениях, но мы, если хотите, можем привезти ее в Барселону. Или еще куда-нибудь, где она в безопасности дождется вас. Или, если скажете, мы уничтожим панацею. Только скажите что-нибудь, а то скоро будет поздно.

Должно быть, про то, что остров тонет, он не знал и теперь хмурится уже по-новому. Задумчиво.

– Откуда мне знать, что вы говорите правду?

– Послушайте, я по опыту знаю, что вы сейчас чувствуете, – говорю я. – Каково это, когда безнадежно предал чье-то доверие и не можешь ни исправить содеянное, ни искупить вину, потому что уже сделал выбор и остается только жалеть. Если бы я только мог исправить то, что натворил, хоть как-то, хоть даже совсем на самом деле ничего не исправив, – я бы ухватился за этот шанс обеими руками. Ни секунды бы не сомневался. Сейчас я могу помочь вам – и помогу. Пожалуйста, позвольте мне вам помочь!

Этот прочувствованный монолог я не репетировал и сам не понял, из каких глубин моей души он вылез и куда заведет разговор. Матеу, отвернувшись, что-то чертит пальцем на пыльном тюремном полу.

– Лазарев ключ и сердце моей жены, – произносит он, – ни за что не должны попасть в недостойные руки.

– А герцог точно использует их во зло…

– Я сейчас не про герцога, – отвечает он, продолжая чертить.

Потом смотрит мне в глаза, и я едва не отвожу взгляд. Не думал, что мне будет так стыдно: я залез ему в душу, нашел там все слабые места и давлю на них, чтобы он сплясал под мою дудку. Но я не отступлю.

Я вынимаю руки из рукавов камзола, стягиваю его и протягиваю Роблесу:

– Берите.

Он не берет.

– Это еще зачем?

– Это же ваш камзол. Простите, если… вроде кровью не заляпал.

Роблес не шевелится, и я кладу камзол на пол между нами. Секунду Роблес молча смотрит на него, потом вдруг улыбается.

– В этом камзоле я крестил своих детей. Тогда он, конечно, куда лучше смотрелся. – Он пропускает рукав между пальцами, ведет по ткани до совсем изветшавшего места. – Элена в детстве всегда одной ладошкой хватала меня за руку, а второй за рукав, как раз вот тут. Данте – того не заставить было за меня держаться. Не любил он, чтобы его трогали, удерживали и вообще были рядом. А вот Элена всегда старалась за меня ухватиться. Если руки у меня были заняты, цеплялась за ноги. Не хотела оставаться одна. Всегда боялась, что мы ее бросим. Посреди ночи нас будила – проверяла, что мы никуда не делись. Ее мама всегда злилась.

Сложно представить Элену маленькой, большеглазой, с молочными зубами – как она плачет от одиночества и страха потерять родителей. Но потом я вспоминаю, что она отдала в руки герцога собственную мать – а с ней, возможно, жизни сотен людей, судьбу целых народов – только для того, чтобы отец вернулся домой и спал в соседней комнате.

Так что я легко ему верю.

– Раньше перед сном мы привязывали веревку, – рассказывает Матеу, ведя пальцами вдоль шва, – одним концом к ее пальцу, вторым – к моему. Ночью она тянула за эту веревку, и я тянул в ответ. И она знала: я рядом.

Дверь камеры вдруг распахивается, и тюремщик из коридора кричит:

– Генри Монтегю!

Как, неужели мое время уже истекло? Фелисити все-таки бешено пунктуальная особа.

– Прошу вас, – повторяю я Матеу, – позвольте мне вам помочь!

– Монтегю! – повторяет тюремщик, оглядываясь в поисках меня. – За тебя внесли залог.

Матеу поднимает на меня взгляд.

– Так помогите.

Оказывается, он вычертил на полу шесть букв: «AGCDAF».

– Это и есть кодовое слово? – От неожиданности я едва не прыскаю. – Это же просто набор каких-то букв!

– Не просто, – объясняет Матеу. – Это мелодия.

– Мелодия?

– Буквы обозначают ноты. Это первые звуки пьесы для кристаллофона. Если ее сыграть, можно призвать духов умерших.

– Vanitas Vanitatum, – вспоминаю я.

– Генри Монтегю! – в третий раз кричит тюремщик.

– Давайте я за него буду! – отзывается один из игроков в кости. Кто-то смеется.

– Вас зовут, – произносит Матеу. Я встаю, и он проводит по полу основанием ладони, стирая буквы, как будто их там и не было.

В тюремном дворике стоит Фелисити и вовсю дает волю своему гневу. Я даже не думаю, что она притворяется: на худой конец, она могла задействовать бездонные запасы гнева на меня, скопившиеся за столько лет. Рядом трутся Данте и Перси. Данте опустил глаза, Перси смотрит на меня с беспокойством. Когда я подхожу, его взгляд ненадолго застывает на моей челюсти: она зверски распухла и натянулась.

– Он такой вертопрах! – жалуется Фелисити клерку. – С юных лет непрерывно что-то такое вытворяет. С тех пор как мы уехали из Англии, мне пришлось выкупать его из тюрьмы уже… Генри, кретин, шагай быстрее! Нас карета ждет! Благодарю вас, господа, простите за беспокойство. Вы нас больше не увидите. – Мы выходим из дворика, провожаемые цепким взглядом клерка. Фелисити шепчет: – Вот это мне больше по нраву, чем соблазнять.

Едва мы выходим со двора, Данте преграждает мне путь.

– Ты нашел отца? – Я киваю. У него на лице проступают вопросы, сменяющие друг друга, как буквы на шкатулке Базеджо: он здоров? ранен? про меня спрашивал? как его кормят? как он спит? похудел? постарел? Но спрашивает Данте в итоге совсем другое: – Он сказал тебе шифр?

Не знаю, что я сейчас чувствую, но уже не ту стальную уверенность, с которой шел в тюрьму: что Перси непременно надо скормить это сердце, а дальше будь что будет. Я начинаю сомневаться в своих хитрых планах: потому ли, что Матеу Роблес до сих пор пытается позаботиться о жене; потому ли, что Элена девочкой связывала их пальцы веревкой; или, быть может, потому, что он выцарапал для меня в пыли эти шесть букв, а теперь я не представляю, что мне с ними делать. Последнее, что у него оставалось, он поставил на меня – самого неповоротливого скакуна в забеге.

Может, на самом деле никому из нас, даже Перси, не нужна эта панацея. Может, никто из нас не имеет права знать.

И все же я – жалкий, глупый я – знаю.

– Увы, – отвечаю я. – Не сказал.

20

Мы молчим почти всю дорогу домой. Перси идет бок о бок со мной и часто-часто украдкой кидает обеспокоенный взгляд на мое лицо – так часто, что сложно не заметить.

Возвращаемся мы уже затемно. Элена хлопочет в кухне, Фелисити заходит к ней и едва ли не прежде, чем та спрашивает, где мы были, произносит отрепетированную речь. Дескать, Монти загремел в тюрьму, нам лучше уехать, нет-нет, правда лучше уехать, вы не представляете, что он отчудил, какой же он еще ребенок, – и нам все равно уже пора ехать, вот переночуем – и в путь.

Кто-то невесомо касается моего локтя.

– Будешь ужинать?

Я только через секунду понимаю, что Перси обращается ко мне, хотя, кроме нас, в коридоре никого: Данте уже спрятался в свой кабинет.

На секунду мне вдруг кажется, что я стою и смотрю сам на себя, полностью отделившись от тела. Я вижу, как обхватываю себя руками, стряхивая ладонь Перси. Слышу, как говорю:

– Нет, пойду посплю.

– Ты весь день ничего не ел. Пойдем съедим что-нибудь, тебе станет лучше.

– Кто сказал, что мне плохо? – бросаю я, разворачиваюсь и ухожу вверх по лестнице.

Перси идет за мной в спальню и закрывает дверь. Я подхожу к зеркалу и принимаюсь рассматривать пострадавшую челюсть. Вокруг носа присохла тонкая кровяная корка, слева на подбородке зреет синяк, пока алый и вспухший, но я не понаслышке знаю, что утром пестреть рассветом будет не только небо. Челюсть слабо, но назойливо пульсирует болью, будто в такт какой-то мелодии.

– Ты сам не свой, – говорит Перси. Я вижу его отражение за спиной – лишь тень под скопившимся на стекле дымчатым налетом.

Я набираю горсть воды и принимаюсь оттирать кровь: вода льется из рук сначала бурой, потом алой, потом розовой, наконец последний кровавый след растворяется в воде, как будто разжимается кулак.

– Нормально все.

– Покажи лицо.

– Не надо…

– Ого, как он тебя приложил.

– Угу.

– Я испугался.

– Нормально все, Перс.

– Покажи… – И тянет руку.

– Не трогай меня! – взрываюсь я и резко вырываю руку, цепляя ей за край лохани. Та грохочет о туалетный столик. Перси на секунду застывает с поднятой рукой, потом опускает ее к груди и подносит к сердцу. Мы смотрим друг другу в глаза сквозь зеркало, и я вдруг вспоминаю, как мы точно так же стояли у туалетного столика дома: я пудрил свежий синяк под глазом, а Перси выспрашивал, как я его заработал.

Это уже бывало раньше. Мы так уже молчали.

Начинают трястись руки, я сжимаю их в кулаки и опускаю к бокам. И набрасываюсь на Перси:

– Тебе что, неинтересно?

– Что – неинтересно?

– Удалось ли мне узнать, как открыть шкатулку.

– Мне плевать.

– Как это – тебе плевать? С чего это тебе плевать, я же для тебя стараюсь! Перси, мы хотим тебе помочь, мы ради тебя готовы даже вломиться в усыпальницу! Тебе нужна панацея, и мы ее добудем. Ты хоть спасибо скажешь? – Я говорю все громче, и челюсть пульсирует все сильнее. Я хватаюсь за нее рукой, как будто так станет легче. – Больно, черт возьми!

Повисает молчание.

– Мне не плевать на тебя, – наконец произносит Перси.

– Да я-то что? Со мной все нормально. – Я плещу себе в лицо еще горсть воды и стираю ее рукавом, стараясь не морщиться от боли, когда ткань задевает ссадины. – Я лично ложусь. Хочешь – ложись тоже, хочешь – иди ужинай. Мне плевать. – Я скидываю ботинки – они разлетаются в стороны и приземляются по разным углам комнаты, – падаю на кровать и поворачиваюсь на бок, спиной к Перси.

Отчасти мне хочется, чтобы он остался со мной. Даже не отчасти: вот бы он лег рядом, прижался ко мне всем телом и ни о чем не спрашивал, особенно – почему я молчу. Вот бы он понимал, чего я от него хочу, даже когда гордыня не позволяет попросить.

Но – стучат шаги, открывается и тихо закрывается дверь.

Я долго лежу, чувствуя себя разбитым и нервным. Единственное, что могло бы заставить меня встать, – желание пойти чего-нибудь выпить, но даже его оказывается мало. В какой-то момент из кабинета доносятся голоса Перси и Данте, потом – скрипка. Я снова и снова повторяю про себя шифр, как твердил его всю дорогу домой: AGCDAF.

Мне должно быть стыдно, я ведь обманул Матеу Роблеса. Но если выбирать: избавить его жену от мучений или спасти Перси, – я ни секунды не сомневаюсь в своем решении. Кто-то должен пожать плоды его открытия, и пусть уж это будет не проклятый герцог. А мы с Перси. В конце концов, у нас не меньше прав на эту шкатулку, чем у него. И даже больше, ведь мы не он. Мы не собираемся разорять королей, торговать чужими жизнями и превращать все вокруг в золото. Мы просто хотим не разлучаться. Вернее, я ищу способ не разлучаться с Перси.

Лежа в комнате цвета застывшей крови и глядя, как темнеет за окном, я по маленькому скользкому камушку отстраиваю заново уверенность в собственной правоте, повторяю себе снова и снова: «Ты все правильно делаешь. Ты спасаешь дорогого тебе человека».

Когда между печных труб выглядывает серпик луны, в комнату возвращается Перси и принимается готовиться ко сну. Он старается не шуметь: думает, что я сплю. «Скажи что-нибудь, – приказываю я себе. – Попроси прощения». Но только молча лежу и притворяюсь спящим. Перси ложится спиной ко мне, между наших спин зияет бездна.

Дождавшись, пока он начнет тихо похрапывать, я встаю, обуваюсь и спускаюсь вниз.

В камине кабинета еще дотлевают последние угольки. В их свете я вижу под одним из стульев футляр со скрипкой Перси и неровную стопку нотных листов. Шкатулка Базеджо стоит тут же, на столе. Лунный свет серебрит диски с буквами. Я беру шкатулку и выставляю первую букву. «C» скользит под пальцем и почти стерлась, будто ее касались особенно часто.

Роблес мог и солгать. У него не было ни одной весомой причины мне доверять. Но больше ему положиться было не на кого, а отчаяние – могучая сила. Она способна выдрать разум с корнем, как сорняк.

Я выставляю все шесть букв – первые шесть нот мелодии, которой можно вызвать духов умерших.

Раздается тихий-тихий щелчок.

Из шкатулки выезжает потайное отделение. Внутри на бледном шелке лежит небольшая побуревшая кость, обточенная в форме ключа.

Я осторожно касаюсь пальцем головки ключа, поглаживаю зернистую поверхность кости. По телу пробегают мурашки, будто зимний ветер в окно дунул. Почему-то только теперь я начинаю понимать, что все взаправду: и сердце-панацея, способное исцелить любые болезни, и женщина, застрявшая ради него между жизнью и смертью. Осознание повисает в воздухе последними нотами доигранной мелодии.

Наверху скрипят половицы.

Мы отправляемся в Венецию, завтра же. И, чтобы у Перси оставалась надежда, нужно забрать с собой ключ. Если я возьму его сейчас, утром, в лихорадке сборов и проводов, его могут не хватиться. Если повезет, пока они заметят пропажу, мы уже выедем из Испании.

На лестнице стучат шаги. Если я хочу забрать ключ, надо немедленно его перепрятать: я ставлю шкатулку на стол, хватаю из-под стула футляр со скрипкой и убираю ключ в отделение для канифоли, под гриф инструмента. Захлопываю крышку и успеваю ногой задвинуть футляр под стол, как раз когда открывается дверь.

Не сказать, что я удивлен, увидев Элену. Не думал только, что ее появление так меня напугает. Она дама некрупная, зато высокая, а я тонкий и низенький. Шагнув с порога, она тут же заполняет собой весь кабинет. На ней платье цвета расплавленной бронзы. Ворот оттянут вниз, волосы распущены и встрепаны. И я, наверно, безнадежен: даже сейчас успеваю подумать, какая же она красавица.

– Мистер Ньютон сказал, вы уже легли, – мурлычет она тихо, будто колоду карт тасует.

– Спустился за его скрипкой, – в подтверждение своих слов я слегка подпихиваю футляр ногой.

Элена шагает ко мне; отверстый, как рана, ворот платья расползается еще шире. Под ним явно ничего не надето.

– И даже оделись ради этого?

– Мне… не хотелось, чтобы вы застали меня в неподобающем одеянии. – Не взглянуть при этих словах в ее ворот – воистину титаническое усилие. Ткань платья предоставляет ее грудям очень уж тесное убежище, им толком не прикрыться.

Она стоит очень близко. Я вижу танец тонких теней от ресниц у нее на щеках. Делаю шаг назад и упираюсь пятками в ножку стола.

– Говорят, вы сегодня немного поиграли с законом.

– Можно и так сказать.

– Нашли то, что искали?

– Я ничего не искал. Просто стащил пару картофелин. Глупость сделал.

– Не на рынке. В тюрьме.

Сердце замирает.

– Откуда… Я ничего не искал.

Элена слегка наклоняет голову, складывает руки на груди и постукивает пальцем по локтю, будто в такт какой-то музыке.

– Доверять Данте опасно. Он сам не знает, на чьей он стороне.

Я пытаюсь отступить еще на шаг, но за спиной только стол. Стараясь хоть как-то отстраниться, я едва не сажусь прямо на столешницу.

– Не понимаю, о чем вы.

– Я знаю, что вы виделись с отцом. Он рассказал, как открыть шкатулку?

– Мы с ним не виделись.

– Вы ведь пообещали ему взамен спасти маму с тонущего острова?

Тут я уже не выдерживаю:

– Но ведь речь идет о жизни вашей собственной матери! Вас это не смущает?

В глазах Элены мелькает торжество. Я попался.

– Не только матери, но и отца. Как открыть шкатулку?

– Не знаю.

– Лжете. Откройте ее. – Она тянется к шкатулке, и, когда ее пальцы почти на ней смыкаются, я понимаю, что слишком спешил перепрятать ключ и не защелкнул замок. Потайное отделение вываливается у нее из рук и летит на пол. Видно, что в нем ничего нет.

Мы застываем, будто между нами бросили петарду. Потом Элена спрашивает:

– Где?

Я сглатываю. Врать уже бесполезно, но я из последних сил разыгрываю невежество:

– О чем вы?

– Где ключ? Где проклятый ключ? – Она швыряет шкатулку в стену, та со стуком отскакивает. Я съеживаюсь. – Что вы с ним сделали?

– Ничего!

– Тогда где он? – Она пытается залезть мне в карман, я уклоняюсь. – Отдайте!

– С дороги!

Я пробираюсь к двери, но Элена успевает меня толкнуть. Я спотыкаюсь о край стула и оседаю на пол так резко, что стучат зубы. Элена перерывает залежи на столе, сбрасывая на пол листы бумаги, чернильницы и перья. После стола приходит очередь шкафчика: она распахивает его с такой силой, что он подпрыгивает на ножках. Я не собираюсь ждать, пока она сообразит, что ключ действительно у меня. Подхватив футляр со скрипкой, я с трудом поднимаюсь на ноги и направляюсь к коридору.

– Ни с места! – рычит Элена, но я не считаю нужным подчиняться.

Не знаю, куда бежать: это, в конце концов, ее дом, – но хорошо бы для начала оказаться с ней по разные стороны запертой двери. Обежав стул, я бросаюсь к выходу.

– Я сказала: ни с места! – Она хватает меня за локоть, дергает на себя и всаживает в плечо кулак. Руку щиплет, как от укола.

Осмотрев плечо, я понимаю: и правда, она меня уколола. Не ножом, для него эта штука слишком толстая, а для обычной иглы – слишком большая; эта черная и матовая, как обсидиан… Вернее, обсидиановая чернота понемногу переливается внутрь меня, оставляя за собой прозрачное стекло.

– Что вы со мной сделали? – Я пытаюсь выдрать нечто из плеча, но Элена чертовски крепко меня держит и вдавливает штуковину только глубже. Мышцу сотрясает судорога, на коже взбухает теплый пузырь крови.

С минуту мы перетягиваем иглу. Силы Элены, кажется, все прибывают: игла покидает мое плечо лишь тогда, когда она ее выдергивает. Я врезаюсь спиной в стол. Он скрипит.

– Что это за штука?

Элена не отвечает. Я изворачиваюсь, пытаясь получше разглядеть рану. Это оказывается лишь тоненький порез. Крови почти нет, хотя, право слово, я чувствовал, как игла вошла до самой кости. От простого удара ножом, кажется, было бы куда больше толку.

Элена больше не пытается меня удержать, и я снова направляюсь к двери, но тело будто не понимает, чего я от него хочу. Футляр со скрипкой выпадает из рук, я тянусь за ним, сильно промахиваюсь и по инерции врезаюсь в стул. Раздается грохот, и вдруг я, скрипка и стул оказываемся распростерты на полу. Я снова тянусь к футляру всеми душевными силами, но руки почти не слушаются. Пытаюсь встать: с ногами то же самое.

Мир принимается мерцать, будто вокруг бушует пожар, время гнется и тянется. Признаться, чувство мне знакомо, я не раз до него допивался, но на этот раз мне совсем не весело. Невесело было и раньше, но тогда я хотя бы понимал, за что мне это. А сейчас безумная женщина уколола меня какой-то отравленной иглой, и теперь яд из нее правит моим телом и запрещает ему делать свою работу.

На меня вдруг садится Элена с призрачным и страшным лицом. Свет камина падает ей на скулы, будто она горит. Она принимается ощупывать мою одежду в поисках ключа: видно, уверилась, что он у меня в кармане.

– Хватит, – с трудом выговариваю я.

– О, прости, дорогой. – Она гладит меня по щеке, и по телу будто пробегает разряд тока. – Ты давно должен быть без сознания.

Горло напрочь перехватывает, поле зрения сужается в тонкую черную линию.

– Какого черта! – рычит Элена, отвешивает мне пощечину, и сознание резко возвращается. От удара мир видно будто сквозь треснутое стекло. Склонившееся надо мной лицо троится. – Давай, просыпайся. Скажи, где ключ.

– Вы… его украли, – бормочу я.

– Нет, это ты его украл. Он мой по праву, он принадлежит моей семье. И я намерена сделать все, чтобы спасти отца. Так где ключ? – Я молчу. Элена ударяет меня снова, так сильно, что голова мотается на шее. – Скажи. Где?.. – Я не могу закрыться руками или ударить в ответ. В голове вдруг раздается голос отца: «Убери руки!» – и я уже не понимаю, правда ли я в Испании или вернулся в один из множества дней, когда меня били и запрещали закрываться. Новый удар. – Где он?

Вставай. Хватит ныть. Опусти руки. Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю.

– Может, он у твоей миленькой сестрички? – Элена обхватывает ладонями мое лицо и заставляет смотреть на нее. Мой взгляд то фокусируется, то плывет. – Может, она взяла? Она тут бродила, что-то вынюхивала. Следом за нее возьмусь.

Она слезает с меня, поднимается на ноги и идет к двери, по дороге наступив каблуком туфли на подол платья. Когда она уже тянется к дверной ручке, дверь вдруг распахивается, и Элена отшатывается назад. Сперва мне кажется, что дверь ударила ей по лбу. Потом раздается звон, Элена камнем падает вниз и оседает на пол бесформенной кучей. На пороге стоит Перси, все еще сжимая в руках медную грелку для постели, которой и приголубил Элену.

– Ох, Монти…

Снова звон: грелка летит в сторону, Перси опускается рядом со мной на колени.

Я напрочь перестаю что-либо понимать. Перси пытается меня растолкать, я слышу, как он зовет Фелисити, и все мои силы уходят на то, чтобы не потерять сознание.

– Монти, ты меня слышишь? Монти!

Я поворачиваю голову набок, и меня выворачивает. Каждый вдох дается мне с трудом: то ли я захлебываюсь собственной рвотой, то ли дыхание – удел живых, а я уже потихоньку начал умирать.

Перси резко усаживает меня, я судорожно закашливаюсь. Он бьет меня по спине, и я вдруг снова начинаю дышать.

– Не спи, – повторяет Перси, – не спи, не спи… – И вдруг мне слышится: «Живи».

Генри, черт тебя дери, опусти руки!

В следующее мгновение я лежу на боку на горячей липкой брусчатке. Или, может, горячий и липкий я сам; кожа вся влажная, как будто я только что плавал. А вот голова лежит на чем-то мягком – на коленях у Перси. Я лежу у Перси на коленях, он положил руку мне на лоб и гладит меня по волосам. И, самое обидное, мне так плохо, что я даже как следует насладиться его прикосновениями не могу.

– Приходит в себя, – раздается голос Фелисити. – Монти, ты меня слышишь?

Желудок делает кульбит, и я понимаю, чтό вот-вот случится. Я срываюсь с колен Перси: во всем теле жуткая слабость, зато оно вроде бы мне повинуется, – и на локтях подаюсь вбок, к – какое счастье! – канаве, куда меня и выворачивает. И снова. И снова. Потом я еще долго стою на четвереньках, и опустевший желудок сотрясают сухие спазмы.

Руки подламываются, и я едва не падаю лицом в мостовую, но Перси ловит. Он не отпускает, растирает мне плечи и держит за волосы, пока судороги не заканчиваются, потом прижимает к себе и массирует пальцами кожу. Меня мутит и трясет. Мертвой хваткой вцепившись в Перси, я вдруг вспоминаю, как он лежал в Марселе, больной и беспомощный, и я не мог его даже поддержать, – а теперь мы поменялись ролями, и он точно знает, что и как делать. Похоже, все на свете, кроме меня, с рождения умеют заботиться о ближнем.

Передо мной опускается на корточки Фелисити.

– Монти?

Я вцепился в Перси, как пиявка. Фелисити тянется пощупать мне лоб, но я чувствую, будто Элена снова отвешивает мне оплеуху, вижу, как ловец воров вскидывает руку, чтобы меня напугать, – и наконец мне является отец, а я не могу ни дать отпор, ни закрыться.

И я начинаю плакать.

Только «плакать» – слишком уж слабо сказано. Я взахлеб рыдаю.

Фелисити хватает такта отвернуться, Перси хватает неравнодушия не отворачиваться. Он обнимает меня, и я утыкаюсь ему в грудь: если пытаться сдержать рыдания, они становятся только горше, остается их заглушить.

– Все хорошо, – произносит Перси, кругами водя ладонью по моей спине. Я реву все отчаяннее. – Тебе лучше, мы в безопасности. – Я все плачу и плачу, рыдания волнами сотрясают тело – кажется, я никогда не успокоюсь. Тяжело дышать. Я все плачу: слезы копились во мне многие годы и, кажется, многие годы будут литься.

Я понимаю, что перестал плакать, только когда снова открываю глаза: я то ли заснул, то ли потерял сознание – что там еще бывает, если одновременно рыдать и выводить из организма яд. Перси по-прежнему обнимает меня, только теперь моя голова лежит у него на плече, я навалился на него всем телом, а его ладонь поддерживает меня за поясницу. Лицо будто распухло и стянуто засохшими дорожками слез – я со стыдом припоминаю, как лишился рассудка, вспомнив пощечину Элены – а потом почему-то отца.

Я сажусь, и Перси вздрагивает. Похоже, он задремал.

– Проснулся? – спрашивает он. – Как себя чувствуешь?

– Лучше.

И правда, по сравнению с прошлым пробуждением я уже почти в своей тарелке, хотя все тело ломит и в животе неспокойно. В горле поднимается мерзкая изжога, и я закашливаюсь.

Перси убирает волосы у меня с глаз, гладит большим пальцем мой висок. Я, кажется, все еще готов в любую секунду расплакаться и утыкаюсь лицом в сгиб локтя, как будто так смогу это скрыть.

– Что случилось?

– Мы сбежали, – Перси легко улыбается. – Только парой часов раньше, чем собирались.

– Что стало с Эленой? И с Данте?

– Мы сбежали, пока Элена была без сознания. Дверь в спальню Данте Фелисити на всякий случай подперла стулом, хотя вряд ли он стал бы нам мешать. Коварная у тебя сестра.

– Ты скрипку забрал? – спрашиваю я.

– Что-что?

– Скрипка твоя с тобой?

– Какая разница, это просто скрипка.

– Но ты ее забрал?

– Да. – Перси чуть сдвигается: футляр лежит у его бока.

На меня теплой волной накатывает облегчение – первое приятное чувство за несколько дней.

– А Фелисити где?

Я тру руками глаза и оглядываю округу. Мы сидим под длинным булыжным мостом, рядом с местом, где впадает в канал сточная канава. Вокруг мерзко смердит гнилыми фруктами, мочой и тухнущими на жаре сточными водами.

– И где это мы?

– У доков. Фелисити пошла искать какое-нибудь судно, на котором можно доплыть до Франции.

– Мы возвращаемся?

– А куда нам еще плыть?

Я не успеваю возразить: по брусчатке стучат деревянные каблуки, и через мгновение рядом со мной тяжело садится Фелисити.

– Ты проснулся!

– Да и ты не спишь.

– Ну это-то не новость. – Она касается моей щеки тыльной стороной ладони, в последний момент чуть не отдернув руку: похоже, боится, что я снова расплачусь. – Уже не такой бледный. И не такой холодный.

– Нас здесь всех зарежут и по частям продадут отцу.

– Монти-Монти, ты драматизируешь. – Двумя пальцами проверив мой пульс, Фелисити спрашивает: – Ты помнишь, что случилось?

– Элена меня отравила.

Фелисити коротко выдыхает через нос.

– Она тебя не травила.

– Она что-то в меня воткнула. – В доказательство я закатываю рукав, но след иглы уже зажил. – А потом мне стало плохо.

– Она вколола тебе белладонну.

– Это еще что?

– Сонная одурь, лекарство из их шкафчика. Это не яд, а обезболивающее. От него тело временно погружается в коматозное состояние, например, чтобы залечить повреждения. Вид у тебя был… довольно мертвый.

– Но я жив.

– Разумеется, – отвечает Фелисити.

– Слава богу, – добавляет Перси.

Я сажусь и, морщась, подтягиваю ноги к груди.

– Надо уезжать из страны, пока Роблесы нас не нашли.

– Какое им теперь дело, что с нами будет? – отмахивается Фелисити. – Плохо, конечно, что мы знаем тайну сердца их матери, но мы вернули им шкатулку, и им есть чем заняться.

– К слову, о шкатулке… – Я указываю подбородком в сторону футляра со скрипкой. Перси откидывает крышку; на их с Фелисити лицах написан ужас.

– Чем ты только думал? – вскрикивает Фелисити, когда Перси открывает отделение для канифоли, и на свет появляется Лазарев ключ. – Мы же хотели от него избавиться! Специально в Испанию ездили!

– Я не мог оставить его им… Матеу Роблес сказал мне шифр. – Я достаю ключ – руки так дрожат, что выходит только с третьего раза, – и кладу на ладонь. Мы склоняемся к нему. Теперь, на свету, видно, что он совсем небольшой. Бородка ключа напоминает заостренный слом кости. На головке нацарапан лев святого Марка, покровителя Венеции.

Подняв голову, я натыкаюсь на разъяренный взгляд Фелисити.

– И ради каких таких свершений ты снова его украл?

– Предлагаю поехать в Венецию и забрать сердце.

– Зачем?

– Ради Перси.

Перси берет у меня ключ и кладет себе на ладонь.

– Ты нашла нам корабль? – спрашивает он.

– И не один. Несколько шебек курсом в Геную и Марсель. Ближайшая отплывает примерно через час. Вообще им нельзя брать пассажиров, но я их уговорила. – Фелисити, помолчав, добавляет: – За деньги.

– Если на вас, пока я изображал труп, не свалилась груда золота, денег-то у нас как раз и нет, – замечаю я.

– Согласна, тут в моем плане осечка. Давайте сначала решим, куда нам надо.

– Только не в Марсель! – говорю я. – Рано нам туда. Давайте доплывем до Генуи, а оттуда как-нибудь доберемся до Венеции.

– Но мы не вправе забрать сердце! – возражает Фелисити. – За него отдана человеческая жизнь.

– Но нам же оно нужно, – настаиваю я. – А жена Роблеса все равно уже умерла, какая ей разница, воспользуется кто-то ее сердцем или нет?

Бровь Фелисити взлетает.

– Говоришь, нам нужно?

– Перси нужно, – поправляюсь я. Чего она к словам придирается? Все мы понимаем, о чем я.

– Перси, ты-то что скажешь? – спрашивает Фелисити.

Перси осторожно сжимает ключ в кулаке.

– Не хочу лишать ее жизни.

– Но почему? – удивляюсь я.

Он смотрит на меня с изумлением, похоже, не понимая, как об этом можно спорить.

– Монти, боже, да как я потом жить буду? Ни на день не забывая, что отнял человеческую жизнь, лишь бы излечиться.

– Но она и так мертва! Пусть хоть смерть ее будет не напрасной. Герцогу сердце отдавать нельзя, а ты будешь здоров.

– Я не хочу…

– Вспомни Голландию! Если ты поправишься, ты сможешь вернуться домой. Никакого бедлама. И мы с тобой сможем… – Представления не имею, как я рассчитывал закончить эту фразу. Она повисает в воздухе: пусть что угодно додумывает. Фелисити так точно додумает – а она, похоже, знает о моих чувствах куда больше Перси. От этой мысли хочется умереть со стыда, и я стараюсь на нее не смотреть.

– А если мы?.. – Перси замолкает и принимается снова рассматривать ключ. Он задумчиво вертит его большим пальцем, а другой рукой чешет затылок. Между бровей у него появляется морщинка.

– Что бы мы ни решили, все равно никому, кроме нас, сейчас до сердца не добраться, – говорю я. – Значит, что-то сделать надо.

– Если не хочешь… – начинает Фелисити, но Перси вдруг решительно убирает ключ в футляр.

– Хорошо, – говорит он, не поднимая глаз, – поехали в Венецию.

Меня окатывает волна облегчения, но за ней остается какое-то неясное горькое послевкусие. У Перси слишком уж усталый вид, и Фелисити подозрительно пристально за ним наблюдает, будто видит что-то, чего не вижу я.

– Мы успеем на ближайший корабль? – спрашиваю я и пытаюсь встать. К горлу тут же подступает тошнота, все, что еще осталось внутри меня, просится увидеть большой мир, и я падаю обратно, не успев толком подняться.

Спины касается рука Перси.

– Не падай.

– Справлюсь. – Я снова пытаюсь встать и, шатаясь, врезаюсь в Перси. Он подхватывает меня под мышки и помогает сесть на брусчатку. – Надо идти! – возражаю я отвратительно слабым голосом.

– Пару дней можно и тут переждать, – вмешивается Фелисити. У нее непривычно обеспокоенное лицо.

– Но остров погружается, а нас разыскивают Роблесы, – бормочу я.

– Убедительные доводы, но ты в таком состоянии, боюсь, далеко не уедешь, – отвечает Фелисити, вставая и отряхивая юбку от грязи. – Пойду попробую добыть нам еды.

Я поднимаю голову.

– Я не го…

– Вообще-то есть хотим мы с Перси. Вообрази себе, не все подвиги мира совершаются ради тебя. – Несколько секунд она наслаждается своей хлесткой фразой, потом добавляет: – Хотя я бы на твоем месте попыталась что-нибудь съесть. Вдруг сил прибудет.

– Хочешь, лучше я схожу? – предлагает Перси. Фелисити качает головой.

– Меня скорее пожалеют, чем тебя… А у Монти все еще вид свежеподнятого трупа. Сидите здесь, я скоро вернусь.

Едва она уходит, я прислоняюсь к стене, вжимаюсь в нее щекой. Волосы застревают между камнями.

– А если мы не найдем?.. – вдруг спрашивает Перси.

– Что не найдем?

– Усыпальницу. С сердцем. Или что, если мы не успеем и остров уже затонет?

– Мы успеем.

– А если не успеем? Или все это на самом деле выдумка? Или панацея не работает? Что будет, если мы доедем до Венеции, а я все равно останусь болен?

– Панацея сработает, вот увидишь.

– А что, если не сработает? – В его голосе проскальзывает резкая нотка отчаяния. – А что, если можно как-то иначе?..

– Как-то иначе тебя вылечить?

– Как-то иначе избежать бедлама.

– Не бойся, дорогой. Все будет хорошо. – По телу вдруг пробегает мороз, и меня передергивает. – Холодно.

– Тепло. Это все белладонна. – Перси снимает сюртук, накидывает мне на плечи и принимается, улыбаясь, растирать мне руки. Я наваливаюсь на него всем телом, кладу голову на грудь. Он смеется: – Спать хочешь?

– Безумно.

Кажется, он собирается уложить меня на мостовую, но вместо этого прижимает к себе так тесно, что мы будто сплетаемся воедино. Вообще говоря, не слишком-то удобная поза. Я вжимаюсь ему в плечо синяком на челюсти, и она гудит. Колени подогнуты под не самым выгодным углом и уже ноют. В нос то и дело тычется локон Перси, щекочет, я вот-вот расчихаюсь – но не шевелюсь.

– Как мне тебе помочь? – спрашивает он, и я вдруг вспоминаю, как Матеу и Элена много лет назад привязывали к пальцам веревку и знали, что не разлучатся. Будто переплелись сердцами.

– Не исчезай никуда, ладно?

– Не буду.

Дыхание Перси становится тихим и ровным, и, слушая его, я потихоньку начинаю дышать в такт, сбиваясь и спотыкаясь, будто скрипка.

В море

21

Назавтра отплывает одна-единственная торговая шебека: сперва она зайдет в Марсель, потом в Геную, а дальше уйдет в открытое Средиземное море. Боцман, коренастый кучерявый малый с лицом, изрешеченным оспинами не хуже доски для криббиджа, поддается чарам Фелисити и соглашается принять нас на борт с условием, что во Франции мы ему заплатим. Мы не вдаемся в подробности того, как именно будем платить: едва ли получится быстро разыскать Локвуда, стрельнуть у него денег и сбежать обратно. Да и вряд ли он все это время спокойно сидел и ждал нас в Марселе.

Сговорчивость боцмана словно сдувает, как только он узнает, что его пассажирами, кроме Фелисити, будем мы с Перси.

– Это еще кто? – наставляет он палец на Перси, и мы замираем посреди сходен.

– Ваши пассажиры, – отвечает Фелисити. – Я же говорила, что нас трое.

– Нет, – боцман качает головой. – Негров на своем корабле я не потерплю!

– Да ваши собственные матросы не светлее него! – отвечает Фелисити, показывая рукой на палубу: два чернокожих как раз затаскивают что-то в трюм.

– Мои негры – моя собственность, – отвечает он. – А чужие – увольте. Эти африканцы слишком много о себе мнят и могут что-нибудь отчудить. Я его на борт не приму.

На лице Перси написан ужас. В глазах Фелисити на мгновение мелькает желание заживо содрать с боцмана кожу, но она натягивает вежливую гримасу и пытается объясниться:

– Он не африканец, он, как и мы, англичанин. Мы все происходим из знатных семей. Наш отец, – она обводит рукой себя и меня, – лорд с собственным имением. Граф. Он заплатит вам любые деньги. А тут у нас ни средств, ни связей. Сжальтесь над нами, любезный.

Боцман сохраняет отвратительную невозмутимость.

– Никаких вольных негров на борту.

Фелисити оставляет все попытки пробудить в нем жалость и взывает к закону:

– Сэр, в этой стране рабство запрещено.

– Какая удача, мадам, что мы делаем остановку в колонии Виргиния, – язвительно отвечает он и бурчит себе под нос, так, чтобы она услышала: – Стерва.

На секунду мне кажется, что Фелисити сейчас столкнет его прямо в бурые воды. К счастью для боцмана, именно в этот миг он наклоняется сплюнуть в море, потом проходит мимо нас и исчезает на берегу. Фелисити кидает полный злобы взгляд ему в спину.

– Простите, – хрипло произносит Перси.

– Да ничего, – отвечает Фелисити, хотя ясно, что неудача ее подкосила.

– Из-за меня одни неприятности, – настаивает Перси.

– Ты не виноват.

Внимание Фелисити привлекают двое мужчин, как раз поднимающихся по сходням. Элегантная одежда не оставляет сомнений: они пассажиры. Сестра какое-то время смотрит им вслед, скрестив руки и постукивая пальцами по локтям, и идет за ними.

– Ты куда это? – шиплю я и пытаюсь схватить ее за рукав – но так отчаянно мажу, что едва не лечу в воду.

Фелисити замирает посреди трапа, оборачивается.

– Надо же нам как-то до Италии добраться. И потом, он же уже согласился нас пустить.

– И что нам, в трюме прятаться?

– В Геную потом еще две недели кораблей не будет. Так что выбора-то у нас и нет. Или ты еще что-то придумал?

Мы с Перси не двигаемся с места, сестра же невозмутимо карабкается по трапу.

– Фелисити! – шепчу я ей вслед, убедившись, что боцман скрылся из виду. – А что, если нас поймают?

Я, конечно, хочу добраться до Венеции, но путь, выбранный сестрицей, какой-то слишком уж опасный. Если нас поймают, мы собьемся с курса весьма и весьма надолго. И наверняка за это время наш ненаглядный остров затонет окончательно.

Фелисити снова оглядывается с весьма раздосадованным видом. Нечестно: на этот раз глупости творю не я.

– И что они с нами сделают? – спрашивает она. – В океане утопят? Высадят на шлюпке на растерзание африканским пиратам?

– А если он поймает меня? – спрашивает Перси.

Фелисити ненадолго задумывается, но решительно произносит:

– Никто нас не поймает. Чего стоите?

И продолжает взбираться по сходням таким решительным шагом, что даже я готов принять ее за пассажира. Я беру Перси под локоть.

– Если не хочешь, останемся. Дождемся следующего корабля.

– Пошли, – отвечает Перси, оглядываясь: не видно ли боцмана? – Только быстро, пока он не вернулся.

Фелисити даже не пытается влиться в ряды слоняющихся по палубе пассажиров: мы очень уж похожи на бродяг, и едва ли полдюжины джентльменов в шерстяных костюмах примут нас за своих, а женщин, кроме сестры, на борту и вовсе не видно. Она решительно направляется вниз (несколько матросов смотрят на нас с любопытством, но не пытаются помешать) – в самый трюм, где громоздятся неровные колонны деревянных ящиков, обвязанные рыболовной сетью, чтобы не побились при качке. Трюм почти заполнен. Воздух душный и густой, напитанный запахами товара и гнилого дерева. Трюм освещают только лучи солнца, отделенного от нас двумя палубами, и покачивающийся на крюке одинокий жестяной фонарь. Сверху долетает звон корабельного колокола: близится отплытие.

Фелисити забивается в зазор между бочками, маркированными буквами VOC[20] и эмблемой Голландской Ост-Индской компании, прислоняется спиной к стене. Мы с Перси залезаем к ней. Перси хуже всех, с его-то длиннющими ногами. Он волочет за собой футляр со скрипкой.

– Да, не такими видами я рассчитывал наслаждаться, – замечаю я, когда мы благополучно втискиваемся.

– Ах, поменьше трагизма, – просит сестра и закатывает глаза так трагично, что мне не угнаться. – До Франции домчим с ветерком: дней семь, если повезет с погодой. Потом пара дней в порту, еще неделька до Генуи – и все.

– Это будет две недели, – отвечаю я. – А потом еще надо до Венеции добраться, это дней пять, не меньше. Если герцог хочет заполучить ключ, он уже будет нас поджидать.

– Думаешь, его люди нас разыщут? – спрашивает Перси.

– Они же знают, куда мы едем, – отвечаю я. – Ключ мы добыли, куда мы его отвезем, даже гадать не надо. Вряд ли Элена станет сидеть спокойно и ждать…

– Тихо, – шикает Перси, и я замолкаю.

По лестнице грохочут тяжелые шаги, глухо стукает о пол груз. Пол дрожит. Мы сидим тихо как мыши, и вот шаги уже грохочут обратно. Матрос забрал с собой фонарь, и темноту разбавляют лишь далекие отблески солнца и падающие пылинки.

Фелисити ерзает, устраиваясь поудобнее, ударяется ногой о бочку и что-то бурчит под нос. Возможно, мне показалось, но я ясно расслышал крепкое словцо.

– Уютно тут, – замечаю я.

Фелисити морщится.

– Когда выйдем в море, сможем немного размяться.

– Точно, можно же будет расхаживать по необъятным просторам трюма.

– Если ты всю дорогу будешь ныть, давай лучше сойдем на берег.

Я отворачиваюсь и смотрю на Перси. Он упер локти в футляр со скрипкой и лег на них подбородком.

– Ну уж нет, – отвечаю я. – Надо как-то доплыть до Венеции.

В трюме шебеки мы проводим, пожалуй, дней пять. Хотя мы больше не сидим все в одной щели, как первые несколько часов, особенно гулять тоже не рискуем. К отплытию колени уже устают так, что, кажется, вот-вот сломаются, как веточки. Живот до сих пор не вернулся в свое обычное добродушное и охочее до джина состояние духа, и я провожу немало мучительных часов в тошноте и лихорадке, силясь не поддаться морской болезни: в тесном трюме это было бы совсем некстати. Нам и так-то втроем неуютно и негде даже толком уединиться. Можно уйти разве что в другой конец трюма, а это совсем недалеко.

Меня еда особо не прельщает, но Перси и Фелисити к качке возмутительно невосприимчивы, и мы взламываем несколько ящиков в поисках съестного. В основном попадаются несъедобные товары: голландское полотно, пачки мускатного ореха, черного чая и табака. Встречаются золотистые сахарные головы и какао-бобы, но последние такие едкие и горькие, что у нас зубы сводит их жевать. В бочках добыча получше, но ненамного. В первых двух – приторная патока, в третьей – льняное масло. В качку оно проливается и заливает нам обувь, заставляя скользить по дощатому полу. И наконец следующая бочка оказывается наполнена красным вином. Мы набираем его в ладони и пьем прямо так, будто пошлейшие мещане.

Спим мы по кое-как установленной очереди: кто-то всегда бдит на случай, если матросы вдруг решат зайти в трюм. Я все еще не отошел от белладонны и сплю куда больше других, но у них хватает великодушия меня этим не попрекать. Фелисити, похоже, все еще опасается, что я могу в любой момент разрыдаться, а Перси так пристально следит за каждым моим шагом, что я чувствую себя неизлечимо больным.

Наконец через несколько дней я выхожу на первое настоящее дежурство: сижу, забившись в уголок, откуда хорошо видно лестницу, а меня с лестницы – нет, и жалею, что в трюме не нашлось ничего покрепче вина. В последний раз что-то приличное я пил в опере, и нехватка алкоголя пробирает чесоткой до самых легких. Сверху по ступенькам крадется тусклый серый свет, в нем дымкой висит пыль. Слышно, как на палубе перекрикиваются матросы. Звонит колокол.

Кто-то возится на другом конце трюма. Поднимаю голову: ко мне пробирается мимо ящиков Перси. На нем одна только рубаха с коротким рукавом, волосы собраны в узел и перетянуты куском троса.

– Здравствуй, дорогой, – говорю я. Он сползает по стене и садится рядом со мной. Рубаха цепляется за доску и чуть задирается, являя мне полоску голого живота. Я быстро отворачиваюсь, хотя с большим удовольствием любовался бы и дальше. Ничто под этим небом не способно выбить меня из колеи сильнее пары сантиметров голой кожи Перси. – Тебе сейчас отдыхать полагается. Зря я, что ли, тут для тебя стараюсь?

– Не спится. Надоело лежать в темноте. Если хочешь, я тебя сменю.

– Да не, надо и мне иногда дежурить.

– Можно я тогда с тобой посижу? – Он кладет было голову мне на плечо, но тут же снова садится прямо, не успею я толком отреагировать на прикосновение. – От тебя так и разит.

Я смеюсь, Перси шикает, показывая глазами в сторону Фелисити.

– Спасибо, дорогой.

По моим скромным подсчетам, в тесном душном трюме жара в несколько тысяч градусов. Мы скинули лохмотья и остались едва ли не в белье, и все равно я пропотел насквозь.

– Как себя чувствуешь? – спрашивает Перси.

– Уже лучше. Даже поужинал и нигде не наблевал, видишь, как здорово.

– Как челюсть, еще болит? – Перси обхватывает мое лицо рукой и наклоняет к лестнице, откуда как раз пробиваются лучи рассвета.

– Да ладно, били меня и посильнее. – Я улыбаюсь, но Перси не улыбается в ответ. Касается большим пальцем синяка.

– Хотел бы я как-то помочь.

– Не дави на синяк, вот и поможешь.

– Нет, с отцом.

– А. – Я опускаю взгляд. Сердце вдруг кажется огромным тяжелым булыжником. – Я бы сам себе хотел помочь.

– Как ты с ним дальше будешь?

А кстати, как? Я старался вообще не думать о будущем – о том, что ближайшие годы отец глаз с меня не спустит. И даже потом, когда я совсем приму у него дела, он все равно будет незримо присутствовать в моей жизни, как паутина в углу комнаты: я буду жить в его доме, спать в его кровати, сидеть за его столом – даже жену подберет мне он. Мысль о жене особенно выедает мне душу. Я всю жизнь буду одиноко слоняться по злачным кварталам наподобие Малберри-гарден в поисках продажной близости и тосковать по юноше с темными веснушками под глазами. Их видно даже сейчас, когда Перси наклоняет голову навстречу тусклому лунному свету.

– Полагаю, стану учиться управлять имением. Постараюсь не подставлять лицо. – Я запускаю пальцы в волосы и беспечно добавляю: – А там, может, как-нибудь загляну на чаек к моему итонскому знакомцу Синджону Уэстфоллу, вдруг он меня еще не забыл. – Я надеюсь вызвать у Перси улыбку, но он только морщит нос. – Чего это ты?

– А чего я?

– Чего морщишься?

– Да не морщусь я.

– Нет, я вспомнил про Синджона, и ты сморщился. Вот смотри, опять.

Перси трет руками глаза.

– Так хватит его поминать.

– Что бедняга Синджон тебе сделал? Вы даже не знакомы.

– Не скажи… Ты в красках живописал его во множестве посланий.

– Не так и много их было.

– По одному в неделю…

– Длилось-то все это меньше месяца.

– Нет, дольше. Куда дольше.

– Неправда.

– «Милый Перси, напротив меня в столовой сидел очаровательный юноша с ямочкой на подбородке». «Милый Перси, его зовут Синджон, и у него огромные голубые глаза. Право слово, я в них тону». «Милый Перси, сегодня в библиотеке голубоглазый Синджон положил мне руку на колено, и я едва не лишился чувств».

– Неправда, все было совсем не так! Первый шаг сделал я и, уж поверь, руку положил ему совсем не на колено. Чего размениваться на колени, если у него есть много, много других…

– Замолчи, прошу тебя.

У него на лице написана неподдельная горечь: все мышцы стянуты, в глазах боль.

– Что такое?

– Ничего.

– Нет, я вижу, что-то не так. Скажи что.

– Нечего рассказывать!

– Не отстану, пока не расскажешь.

– Как думаешь, долго нам еще плыть до Франции?

– Более жалкой попытки сменить тему свет не видел.

– Я должен был попытаться.

– Тебе не удалось.

– Тебе идет такая прическа.

– Уже лучше; жаль, неправда.

– Нет, тебе правда идут длинные лохматые волосы.

– Длинные и лохматые… Ты мастер на комплименты.

– Просто легкая потрепанность тебе к лицу.

– Ты уходишь от вопроса. – Перси тяжело вздыхает, я тыкаю носом ему в плечо. – Давай рассказывай.

– Хорошо. – Он трет виски и как-то смущенно улыбается. – Твои письма меня… довели до отчаяния.

Я ждал совсем другого. «Надоел уже со своим Синджоном». «Хватит сопли разводить». «Монти, поумерь свои эпитеты, столько оттенков синевы ни в одни огромные мечтательные глаза не влезет». Но этого я не ждал.

– Чего?

– Они свели меня с ума. Половину я даже прочесть не смог, сразу бросил в камин.

– Не настолько они были мерзкие!

– О, поверь, настолько. Ты будто помешался на нем.

– Если и помешался, тебе-то что?

– Ты правда не понимаешь? – Перси кидает на меня быстрый взгляд, будто слова вырвались сами и он не знает, как я отреагирую, и тут же отводит глаза. Его шею медленно заливает краска, и он чешет загривок, будто румянец можно соскрести. Когда Перси снова открывает рот, его голос тих и полон изумленного благоговения, будто мы в церкви. – Только не говори, что ты до сих пор не понял.

Мое сердце совершает кульбит и бьется куда-то в горло, мешая дышать. Я отчаянно удерживаю в себе глупую надежду, не давая ей прорваться наружу и заполнить наше молчание, но она все равно течет, как вода по ущелью, которое за годы высекла в моем сердце.

– Я не… не смею понять.

– Я же поцеловал тебя в филармонии.

– Это я тебя поцеловал.

– Ты был пьян!

– Ты тоже. Кстати, ты меня оттолкнул.

– Ты сказал, что для тебя это просто поцелуй. Потому и оттолкнул.

Мы встречаемся взглядами, и губы Перси сами, будто против его воли, разъезжаются в улыбку. Я тоже улыбаюсь, и Перси улыбается шире, и нас как будто засасывает в бесконечную битву дурацких улыбок. И я совсем не возражаю.

– А о чем мы спорим? – спрашиваю я.

– Не знаю.

От сердца по телу идет сладкая дрожь, лихорадочный трепет, будто птица бьет крыльями, садясь на воду, и круги от ее крыльев расходятся до кончиков моих пальцев. А вдруг… а вдруг… а вдруг… Меня внезапно захлестывает прилив храбрости – еще бы, вдруг сейчас получится привязать к страху, одиночеству и многолетней несчастной любви камни и утопить их в море? Сделав глубокий вдох, я признаюсь:

– Для меня это был не… не просто поцелуй. Надо было сразу сказать. Но я был дурак и испугался. Тот вечер много для меня значил… и значит.

Перси долго молча смотрит в темноту, и я, едва дыша, жду его ответа. В конце концов он ничего не говорит – молча кладет руку мне на колено. Через все тело проходит ток удовольствия – как бывает, когда только вонзаешь зубы в спелый сочный фрукт.

Оказывается, класть руки на колени тоже ничего себе.

Я накрываю его ладонь своей, сплетая наши пальцы. Сердце Перси так колотится, что я чувствую его пульс каждой точкой, где его кожа касается моей. Или, может, это стучит мое собственное сердце. Или оба в унисон. Перси смотрит на наши соединенные руки и прерывисто вздыхает, так что дрожат плечи.

– Я не собираюсь подставлять губы каждый раз, когда ты напьешься, загрустишь и затоскуешь по голубоглазому Синджону, – предупреждает он. – Мне это не нужно.

– Не буду я тосковать ни по какому Синджону. И ни по кому, кроме тебя.

– Правда?

– Да. Клянусь. – Я касаюсь его носа своим, мягко, будто олененок, и он облегченно выдыхает мне в губы. – А ты?..

Перси прикусывает нижнюю губу и кидает быстрый взгляд на мои губы. Воздух в тесном пространстве между нами наполняется электрическими разрядами, будто перед грозой. Я еще не знаю, кто из нас решится и преодолеет последние – бесконечные – разделяющие нас сантиметры. Я снова касаюсь его носа своим. Перси размыкает губы. Дыхание сбивается. Я закрываю глаза.

С палубы гремит пушечный выстрел.

22

Ударная волна дрожью расходится по всему кораблю. Я налетаю на Перси, врезаюсь ему подбородком в плечо, он вцепляется одной рукой мне в рубаху, другой в запястье. Надрывается колокол – я почему-то только его услышал. Орут матросы, я различаю: «Свистать всех наверх!» Кто-то кричит: «Огонь!» – и снова пушечный выстрел. Снаряд с грохотом вылетает из пушки, потом рокочет отдача – прямо над нашими головами пушка врезается в доски. Сквозь гниль прорезается запах пороха. Теперь мое сердце колотится уже не от близости Перси.

На другом краю трюма выступает из теней фигурка Фелисити.

– Что там?.. – спрашивает она. Перси убирает руки с моей талии.

– Стреляют… – начинаю я, и тут прямо над нашими головами пролетает пушечное ядро.

Я закрываю лицо руками, чувствуя, как в меня ударяет воздушная волна. Перси тянет меня на себя и валит на пол, закрывая всем телом. Шею задевает дождь трухи и щепок. Потом новый: корабль пробило еще одно ядро. В ушах звенит, нельзя вдохнуть, не наглотавшись пыли и пороха: в воздухе висит искрящаяся дымка. Фелисити закашливается.

– Ты цел? – Перси обхватывает мое лицо руками и приближает к своему. Он стоит передо мной на коленях: темная кожа припорошена пылью, из волос торчат щепки. В пробоину от снаряда заливается вода и тоненьким ручейком стекает вниз. Колени моих брюк намокают.

– Цел, – только и выдыхаю я. – Нормально все. Фелисити, ты там как?

– Ничего, – отвечает Фелисити как-то напряженно. Она сидит скорчившись между ящиками, зажимая рукой предплечье. Между пальцев на костяшки течет тонкая алая струйка.

– У тебя кровь! – Я кое-как поднимаюсь на ноги и бросаюсь к ней, Перси на четвереньках следует за мной. Кто-то снова командует: «Огонь!» – пушечные стволы взмывают вверх, корабль накреняется, и нас кидает на груз.

– Ничего страшного, – отвечает Фелисити, и я готов ей поверить: зубы у нее стиснуты, а так ей будто бы и не больно. – Просто поцарапалась щепкой.

– Тебе… нужно чем-то перевязать? Или я… или нам… нужна помощь? Скажи, что делать?

– Монти, успокойся, не твоя же рука. – Фелисити манит меня пальцем. – Лучше шейный платок дай.

С платком меня опережает Перси. Фелисити отнимает пальцы от пореза над локтем и мигом ловко перевязывает рану, не давая мне толком ничего разглядеть. Затягивает повязку зубами – мы не успеваем даже сообразить помочь – и вытирает кровь с ладони о юбку. Стыдно признаться, но у меня от этого зрелища немного плывет перед глазами.

Новый залп – и корабль дает особенно фееричный крен. От резкого наклона сеть, обтягивающая одну из башен ящиков, лопается, и груз разлетается в разные стороны. Откуда-то сверху – высоко, выше верхней палубы – раздается скрип, будто падает дерево, и долгий низкий стон ломающейся древесины. Мы пригибаемся и поближе прижимаемся друг к другу, хотя отсюда непонятно даже, что упало. Корабль меж тем качает еще сильнее прежнего. Падает на пол и разбивается одна из бочек, и по трюму растекается лиловая лужа вина. В дыру в борту заливается новая порция воды.

Вдруг повисает тишина – долгая, зловещая. Мы не произносим ни слова. С верхней палубы доносятся вопли нескольких матросов. Гремит одинокий пистолетный выстрел, будто крик чайки.

После долгого затишья что-то громко шмякается о палубу. Мы едва не подпрыгиваем. Поднимается удивленный гул, потом раздается мужской голос.

– Свистать всех наверх! – произносит он по-французски. После звучит целая очередь выстрелов и громких приказов на незнакомом языке.

– Что там такое? – тихо спрашиваю я.

– Надо спрятаться, – отвечает Фелисити. Она смотрит на ступеньки, и лицо ее искажено чем-то совершенно отличным от боли.

– От кого?

– Мне кажется, нас взяли на абордаж пираты.

В первую секунду я не могу поверить: как, во имя Бога, могло так выйти, что настоящие средиземноморские пираты захватили именно наш корабль? Так не бывает! Мы уже нарвались на разбойников с большой дороги. И ни один путешественник, пусть даже с ключом от панацеи в кармане, не заслуживает повстречать и тех и других сразу!

Наверху слышна какая-то возня, тяжело стучат шаги. Гремит новый выстрел, кто-то кричит от боли. Фелисити заползает между рядами бочек, мы с Перси – за ней. Сбиваемся в кучу, втягиваем головы в плечи и вжимаемся в бочки спинами, тяжело дыша, будто после забега. Мое бедное сердце за сегодня натерпелось: вот мы с Перси едва не целуемся – а вот нас уже захватили пираты.

Какое-то время сверху доносится только непонятный шум. Вопли, ругательства, звяканье подбитых гвоздями ботинок, треск дерева под топорами. Бешено звонит колокол. Потом наконец раздается четкий звук: по лестнице к трюму грохочут шаги, мужские голоса переговариваются на непонятном языке. Перси нащупывает мою руку.

Вниз с грохотом спускаются трое мужчин – определенно не матросы шебеки. Первый из них несет перед собой фонарь. Он темнокож, зарос густой черной бородой и одет в бушлат. Его спутники – той же расы и одеты похоже, за поясом у всех троих пистолеты и кривые сабли, на поясе висит по патронташу с крупной картечью и мушкетными пулями. С каждым их шагом свинец звенит о свинец, будто о чем-то щебечет.

Мужчины расходятся по трюму, снимают с ящиков крышки и копаются в добыче. Один вскрывает бочку – просто раскалывает ее топором, как яйцо. Другой его упрекает.

Один из них подходит к самому нашему убежищу, и мы пытаемся посильнее вжаться в бочки. При движении от моей рубахи поднимается облачко древесной трухи.

Перси чихает.

Пираты застывают. Застываем и мы – только Перси в ужасе закрывает рот рукой. На видимой части его лица написан тот же ужас, что и у нас с Фелисити.

А потом, черт подери, он чихает снова. И из-под руки все прекрасно слышно.

Ближайший к нам пират пропадает из виду, я слышу, как он на своем языке окликает спутников. Секунду я еще надеюсь, что нас каким-то чудом не заметили, потом бочка, за которой мы прячемся, отлетает в сторону. Сколько-то времени мы молча потрясенно друг друга разглядываем, и непонятно, кто больше напуган встречей – мы или они. Потом один из пиратов хватает меня за рубаху и ставит на ноги.

– Мы ясно сказали: всех наверх! – произносит он по-французски прямо мне в лицо. Из его дыхания вышел бы прекрасный растворитель.

Не успеваю я возразить, как меня сгружают в объятия самого крупного из троих. Нечестно: я ведь коротышка, почти как Фелисити. Перси, не желая быть схваченным, поднимает футляр со скрипкой и замахивается на обидчика – будто, даже если мы вдруг отобьемся, нам будет куда бежать. Однако прием, спасший нас когда-то от герцога Бурбона, на пиратов, похоже, не действует. Один из них, с изрытым оспинами лицом и стеклянным глазом, вырывает скрипку у Перси из рук, вздергивает его на ноги и прижимает ему руки к бокам.

Тот, что с фонарем, галантно подает руку Фелисити, но моя упертая сестрица встает сама. Наскоро сделанная повязка на локте начинает румяниться кровью.

Мужчина с фонарем смеется.

– Пройдемте же, – и поклоном указывает Фелисити в сторону лестницы. – После вас, госпожа.

Нас выводят наверх. Мы все босы и полураздеты, за нами на ступеньках остаются лиловые винные следы. На верхней палубе царит разгром. Рухнула одна из рей – вот что там под конец был за грохот, – по пути сорвав все паруса. Мачта тоже, кажется, вот-вот упадет, так ее мотает на ветру. Команду и кучку пассажиров, по большей части одетых для сна, согнали, как стадо овец, на шканцы, меж ними снуют несколько пиратов-мавров с мечами наперевес и взведенными пистолетами. Все пленники стоят на коленях, заведя руки за голову. В ногах у них валяется, должно быть, их собственный багаж, все перерыто, вещи разбросаны по палубе. Никто вроде бы не ранен, но кортики, топоры и зубастые стальные свайки всегда успеют устранить это недоразумение. Едва светает: горизонт горит позеленевшей медью, гаснут последние звезды. В ржавом рассвете видно мрачный силуэт трехмачтового пиратского корабля. На верхней рее красуется черный флаг.

Капитана шебеки нигде не видно, но у двери его каюты дежурит пират, и дверная ручка ходит ходуном: кто-то ломится в нее изнутри. Помощника капитана и боцмана держит на мушке, видимо, главный пират: у него самая роскошная треуголка, и он тут единственный скорее надзирает за остальными, чем что-то делает. Он долговяз и чернобород, его камзол подпоясан вытершимся поясом.

– Кого это вы привели? – спрашивает он наших пиратов. Мы с Перси зажаты между ними, сзади с мученическим видом тащится Фелисити.

– Они прятались в трюме, – отвечает самый крупный пират, держащий меня.

Боцман, похоже, в ярости, что мы все-таки пробрались на корабль: сперва на его лице был написан только страх за собственную жизнь, но, едва завидев нас, он мгновенно преображается – как будто уже нам стоит опасаться гибели от его рук.

– Ты! – шипит он Фелисити.

Предводитель пиратов грозит нам стволом пистолета.

– Твои приятели? – спрашивает он боцмана.

– Тайком пробрались на корабль, – отвечает тот торжественно, будто клянется.

– Что в трюме? – спрашивает пират держащего меня громилу.

– Товары голландской «Ост-Индской», – докладывает тот. – Ткани, специи, сахар. Мертвый груз.

– Сципион, цепь штурвала перерезана! – долетает со шканцев.

Капитан – Сципион – стискивает зубы.

– Вытащите наверх голландские товары и соберите в мешки багаж. – Капитан возвращает пистолет на пояс, но придерживает его рукой, обращаясь к команде корабля: – Потом мы отбудем. Мы действительно не собираемся причинять вам вреда.

– Это какая-то уловка? – спрашивает боцман.

– Вовсе нет.

– Вы правда нас не убьете?

– Вы против?

– Значит, в рабство продадите. Я про вас, варвары, все знаю. Вы или спалите наш корабль, или заберете себе, а нас, ни в чем не повинных, продадите в Африку, в рабство мусульманам! Нас под страхом мучительной смерти вынудят отречься от Бога. Наши женщины станут вашими шлюхами!

Сципион медленно выдыхает сквозь стиснутые зубы. Его рука по-прежнему лежит на рукоятке пистолета, и он, похоже, еле сдерживается, чтобы не пустить оружие в ход.

– Не бывать нам рабами нехристей! – продолжает боцман, видимо, убежденный, что его пламенная и вдохновенная речь убережет команду от судьбы, что хуже смерти. – Лучше смерть от ваших мечей, чем рабство!

– Говорите за себя! – встреваю я.

Боцман рычит на меня дикой собакой и тычет пальцем в Перси.

– Заберите лучше его, – предлагает он предводителю пиратов. – Он ваш африканский ублюдок.

– Он вообще не африканец! – возражаю я, от злости переключаясь с французского на английский. Невероятно: даже на мушке у пиратов приходится спорить с каким-то кретином про цвет кожи Перси! – Он англичанин.

– Ну да, ну да! – смеется боцман. – А ты тогда кто, графский сын?

– Между прочим, да, я графский сын!

Сципион мигом оборачивается ко мне, даже выпустив пистолет, и я вдруг понимаю, какую ужасную ошибку совершил. То ли от усталости, то ли от голода, то ли просто с ума сошел от всей этой свистопляски с пиратами.

– Ты правда сын графа? – переспрашивает он.

Я судорожно сглатываю.

– Нет… то есть да.

Сципион секунду меня разглядывает и бросает боцману:

– Возьмем их.

– Удружил, Монти, – сквозь зубы бурчит Фелисити.

Не успеваю я толком осознать происходящее, как громила толкает меня на веревочный мост, ведущий через борт на баркас, стоящий рядом, среди пенистых волн. Следом за мной толкают Перси и Фелисити.

Вот так мы и стали пленниками пиратов.

23

На баркасе нам тут же связывают руки. Со мной такое впервые, раньше меня могли привязать разве что шарфом к постели, а это совсем другое дело. Нас толкают на пол, мы еле втискиваемся между веслами и награбленным, уткнувшись подбородками в скрюченные колени и растопырив руки под неестественными углами, чтобы веревки не врезались слишком сильно. Полоса моря, зияющая между шебекой и пиратской шхуной, сера и неспокойна, и каждый раз, когда баркас подбрасывает особенно сильно, я думаю: вот сейчас нас выбросит с плота прямо в бушующие волны. Но не будет ли такая смерть милосерднее того, что ждет нас после переправы?

Наконец баркас втягивают на пиратский корабль. Я жду, что встречать нас соберется целая толпа, но на палубу выходят только два матроса и юнга. Завидев меж товарищами нас, все трое пучат глаза. Все пираты темнокожи и одеты в грубый тик, как многие моряки. Не такую жалкую разномастную кучку ожидаешь увидеть на немаленькой шхуне. Я насчитал всего тринадцать человек. Как они вообще правят судном? В Англии на кораблях такого размера всегда служил целый легион одетых в новенькую морскую форму матросов. Теперь понятно, почему шебеке только повредили штурвал, а захватывать ее не стали: им бы с одним кораблем сладить, куда уж больше брать.

Нас так и оставляют стоять на палубе, связанных и босых, под охраной одного из пиратов, а баркас меж тем курсирует меж двух кораблей, перевозя добычу. Пиратами овладело какое-то лихорадочное возбуждение: будто прайд львов после удачной охоты, они скачут, прихорашиваются и отвратительно горды собой. Их как будто самих удивляет, что нападение удалось.

Наконец на борт возвращается главный пират и командует отплытие. Я провожаю взглядом нашу единственную надежду приплыть в Венецию: шебека становится все меньше и меньше и наконец скрывается за горизонтом. Внутри у меня что-то обрывается.

Наш страж обращается к капитану по-английски – мы так давно покинули родную землю, что слышать свой язык уже дико.

– И кто это? – спрашивает он, кивнув на нас.

– Пленники, – отвечает Сципион.

– Мы же договорились: никаких пленников, – возмущается тот. Оказывается, еще несколько пиратов бросили свои дела и с недовольным видом сгрудились вокруг капитана. Похоже, тут что-то вроде мятежа.

– Никакой работорговли, – подает голос еще один пират, скрестив руки на груди. – Только груз. Мы договорились.

Сципион, к его чести, даже в лице не меняется.

– По-вашему, я способен втянуть вас в торговлю рабами? – произносит он.

– Мы с самого начала договаривались…

– Товары мы отвезем на Санторини, – перебивает Сципион. – Багаж можно продать там же, на острове.

– А с ними что делать? – кивает на нас один из пиратов.

– Заткнись и выполняй приказ! – взрывается Сципион. – Тащи добычу в трюм!

«Добыча» – это, конечно, слишком громко сказано. Несколько ящиков голландского полотна и россыпь багажа – скромный улов для удачного пиратского рейда. Команда некоторое время думает над словами капитана и потихоньку расходится, переговариваясь и бросая на нас косые взгляды, будто это мы виноваты, что им пришлось взять пленников.

Юнга с круглыми, как шиллинги, глазами тянет капитана за рукав.

– Скип, ну не надо рабами торговать! – хнычет он.

Сципион смотрит на мальчика, и на мгновение образ грозного главаря пиратов исчезает, будто он лишь маска. Мужчина ласково треплет мальчика по голове.

– Не бойся, Джорджик.

Хорошо, конечно, что нас не продадут, но тогда страшно представить, для чего нас похищали. Перед глазами начинают проноситься картины куда страшнее рабства.

Пока команда стаскивает награбленное в каюту под шканцами, Сципион окликает громилу:

– У тебя что?

Тот в ответ поднимает футляр со скрипкой Перси. На меня накатывает волна облегчения: мы ее не потеряли! В сумятице я совсем про нее забыл, но, слава богу, Лазарев ключ все еще плывет с нами!

– Его. – Пират кивает на Перси. Тот застыл рядом со мной, выставив вперед сплетенные пальцы, будто статуя святого в полный рост.

– Прошу вас, не забирайте! – умоляет Перси. – Это всего лишь скрипка.

– Сам вижу, что скрипка, – отзывается Сципион и пристально вглядывается в Перси, будто впервые видит. – Ты и в самом деле из Англии?

– Да.

– Но не графский сынок. Это… ты, да? – обращается Сципион уже ко мне. Странным образом мне то и дело кажется, что он не собирается перерезать нам горло, но потом в его глазах явственно мелькает жажда крови, и я тут же вспоминаю, что на поясе у него пистолет, а сам он предводитель пиратов. Я отшатываюсь, врезаюсь в громилу и наступаю каблуком на грубую кожу его ботинок. Он вцепляется мне в ворот, будто боится, что я сигану за борт. Сципион разглядывает меня, скрестив руки на груди. – Далеко же тебя занесло от твоей Англии.

Что ему отвечать, непонятно, и я даже не представляю, насколько жалко может прозвучать мой голос. Решаю надменно молчать – вернее, молчу и надеюсь, что выйдет надменно.

Фелисити же выбирает другую тактику – надменную отповедь.

– А по-моему, никакие вы не пираты. – Она стоит чуть впереди нас с Перси в куда более самоуверенной позе, чем мы оба: подбородок выставлен вперед, черные волосы разметались вокруг головы, будто она плывет. Даже со связанными руками и окровавленной повязкой на локте она источает едва ли меньшую угрозу, чем иные пираты.

Сципион оглядывает ее, поглаживая бороду, и уже, наверно, жалеет, что набрал таких дерзких пленников.

– И почему это мы не пираты?

– Настоящие пираты всегда превосходят своих жертв и врагов и скоростью, и вооружением, – наставительно произносит Фелисити. – Это судно, по-моему, не слишком-то быстроходно, и пушек на нем не столько, чтобы отбиться, если не выйдет унести ноги. Да у вас едва ли больше оружия, чем на торговом судне, с которого нас похитили. Кроме того, рабами торгуют все пираты близ Варварийского берега, тем более когда не слишком-то удается поживиться грузом. А вы вернулись почти что с пустыми руками, даже корабль не забрали, ведь у вас им просто некому править! А если бы Монти помолчал, вы бы и пленников не брали. Если вы и правда пираты, то очень плохие.

Один из пиратов присвистывает. Сципион, окинув нас изучающим взглядом, отдает моему громиле приказ:

– Уведите знатного англичанина ко мне в каюту, пусть выберет, какую часть его тела отправить отцу с требованием выкупа. Покажем миледи, какие мы пираты.

Я успеваю только бросить на Фелисити полный чистейшего ужаса взгляд, как громила вцепляется мне в воротник и куда-то меня тащит.

– Эй, не на… – долетает из-за спины крик Фелисити.

– Нет! – выкрикивает, бросаясь ко мне, Перси. Один из пиратов тут же хватает его за пояс, и Перси с судорожным всхлипом сгибается пополам. Я тут же теряю их с сестрой из виду: меня ведут вслед за Сципионом в каюту и захлопывают дверь так резко, что грохочет вставленное в нее желтоватое стекло.

Сципион заходит за обшарпанный стол, сметает в сторону несколько карт и секстант и достает из сапога огромный нож с зазубренным лезвием.

– Выбирай, – командует он, – какой палец твой отец наверняка узнает, если получит письмо о выкупе?

– Так вы хотите обменять нас на деньги? – Я не мечтал попасть в плен к пиратам, но ждать от отца выкупа, пожалуй, еще не худшая судьба.

– У тебя есть предложение получше?

– Нет, – отвечаю я. – Но я согласен с Фелисити.

Сципион вскидывает голову.

– Объяснись!

Я судорожно сглатываю. Я мало что могу ему противопоставить, но не намерен сдаваться до последнего.

– Паршивые из вас пираты.

– Тебе какое дело? Может, мы и не гроза всего Средиземноморья, но нас все равно стоит опасаться.

– Я вас не боюсь.

– Тогда клади руку на стол и выбирай, какой палец не жалко.

Он тянется к моей руке, я отшатываюсь и врезаюсь в громилу: тот стоит за моей спиной, недвижно, как камень. Все равно что в стену влетел.

– А сказал, не боишься, – замечает Сципион.

Каждый вздох дается с трудом – конечно же, я соврал и еще как боюсь. Напуган до мозга костей. С палубы все еще долетают крики Перси: он зовет меня.

Я кладу на стол связанные руки и расставляю пальцы, как будто набрался смелости и дозволяю ему выбрать. Впрочем, если он все-таки решится отрезать мне палец, клянусь, я сделаю все, чтобы и ему что-нибудь оттяпать.

Сципион изучает мои руки так неторопливо, будто долго репетировал. Мне вообще упорно кажется, что весь его пиратский образ лишь игра, что он играет в жестокость, лишь бы жестоко не обошлись с ним самим.

– Отрубайте сразу голову, – советую я. – Ее он наверняка узнает.

К моему удивлению, он хохочет.

– Как тебя зовут?

– Лорд Генри Монтегю, виконт Дисли.

– Как внушительно. А лет тебе сколько?

– Восемнадцать.

– Скажи мне, лорд Генри Монтегю, виконт Дисли, если ты и вправду графский сынок, почему ты прятался в трюме торгового судна? Да и вид у тебя такой, будто ты не первый день лишен привычной виконту роскоши. Если расскажешь правду, может, и палец отрезать не буду.

– Я не вру. Мы из Англии, совершаем гран-тур, только отбились от сопровождающего.

– Тогда дай руку Ибрагиму, пусть перетянет. Не хочу смывать кровь со стола. – Сципион втыкает в столешницу нож. Я постыдно вздрагиваю. – И как ты думаешь, сколько твой отец готов заплатить за тебя, твою даму и слугу?

– Сестру, – еле выговариваю я, торопясь поскорее разъяснить ему положение. – И друга.

– Друга? Он что, тоже лорд? Мне казалось, знатные англичане все одного цвета.

Откуда только мавританский пират все это знает? И почему он вообще разбирается во всех этих графьях и виконтах? Вряд ли специально изучал генеалогию английского дворянства на случай, если возьмет знатных пленников. Я отвечаю:

– Он не лорд, но всех нас будут искать весьма уважаемые люди.

– И они заплатят выкуп?

– Если мы доберемся домой в целости и сохранности. Мы отбились от сопровождающего и надеемся воссоединиться с ним в Венеции. Только денег на дорогу не хватило. Если хотите, отрезайте мне палец, но, предупреждаю, без пальца я буду стоить куда дешевле.

– Как думаешь, сколько твоему провожатому разрешено за тебя заплатить выкупа?

Для начала я вовсе не уверен, что в соглашении с Локвудом подобное вообще предусмотрено. Да и захочет ли отец заплатить хоть монетку, если он и бесплатно не слишком рад будет моему возвращению? И, разумеется, я соврал, в Венеции никто нас не ждет… Не считая, конечно, Элены и герцога, они-то вполне могут нас там подстерегать. Словом, если пират купится на мою ложь, по прибытии она разлетится, как газета на ветру.

Меня спасает бешеный стук в дверь. Сципион кивает Ибрагиму, тот открывает: на пороге стоит юнга с подзорной трубой в руках.

– Скип, с севера корабль! – высоким от страха голосом докладывает он.

Сципион выдергивает из стола нож и затыкает за пояс.

– Тогда все по местам, – командует он, – выкатить пушки…

– Судно не торговое, – перебивает мальчишка. – Французский императорский флот.

– Как?! – Сципион мчится на палубу. Я иду было следом, но Ибрагим хватает меня под руку: если я куда и пойду, то только в кольце его колбасоподобной руки.

Команда собралась у правого борта, все смотрят вдаль и перешептываются. Ни Фелисити, ни Перси нигде не видно, и я вдруг с ужасом воображаю, что, пока я беседовал с капитаном, их бросили за борт.

Сципион, прыгая через ступеньку, взлетает на шканцы, выхватывает из кармана агатовую подзорную трубу и подносит к глазу.

– Правда французы? – спрашивает один из пиратов.

Сципион, закаменев всем телом, кроме развевающихся на ветру волос, наводит трубу на резкость.

– Вижу фрегат… французский флаг, – описывает он. – Двадцать шесть двенадцатифутовых пушек, еще шесть калибром поменьше. – Голос у него такой, что ясно: по вооружению мы уступаем.

Первая моя мысль: мы спасены!

Вторая: из огня да в полымя.

– Думаете, они нас заметили? – подает голос Ибрагим. – Они еще далеко.

– Поворачивают в нашу сторону. – Сципион опускает трубу и запрокидывает голову к парусам. – Снять флаги! Еще не хватало попасться королевскому кораблю с пиратским флагом! Поднять французский… да что угодно, что угодно поднять! Выкатить пушки…

– Нельзя палить, вдруг еще оторвемся, – возражает один пират.

– Давайте отрываться. Поднять все паруса! Не хотите пушки, так тащите весла. Уведи его, мешается, – бросает он Ибрагиму, и меня снова подхватывают со спины и швыряют во вторую каюту под шканцами.

На полу каюты, спиной к пиратской добыче, сидят Перси и Фелисити. Руки у них по-прежнему связаны, и, богом клянусь, их совсем не отличить от бродяг. Волосы Фелисити висят грязными сосульками, кончик косы покрыт серой коркой морской соли. На ней то же простое платье, которое она надела в день нападения разбойников. Ткань из золотой стала грязно-бурой, из вышитых на юбке цветов потихоньку лезут нитки.

При виде меня Перси мигом вскакивает.

– Монти! Ты как? Ты ранен? Он тебя покалечил? – лихорадочно тараторит он; фразы теснят друг друга.

– Нормально все, Перс.

– Он же сказал…

– Я цел. – Перси, будто не веря моим словам, по очереди берет мои ладони в свои и внимательно рассматривает. Я шевелю растопыренными пальцами. – Видишь, все при мне. Хочешь – пересчитай.

У Перси с плеч будто гора падает.

– Господи, Монти, я уже думал…

– Да, я слышал, как ты кричал. – Я прижимаю свои ладони к его. – Спасибо за поддержку.

– Что там наверху творится? – спрашивает Фелисити. Она уже тоже встала и прижимается лицом к треснутому стеклу в двери. Ее, похоже, сохранность разных частей моего тела почти не заботит.

– К нам плывет корабль, – отвечаю я. – Французского королевского флота. Пираты решили пуститься наутек.

– Королевский корабль легко их догонит, – парирует сестра. – Это будет самый недолгий плен за всю историю пиратства.

– Им нельзя знать, кто мы такие, – говорю я.

– Кому? Пиратам, что ли? Ты вроде бы уже блестяще нас представил.

– Нет же, флоту. Если нас раскусят, будет плохо.

– Ты серьезно? – удивляется Фелисити. – Нам и так хуже некуда. Может, этот корабль – наше спасение.

– Если нас заберут французские моряки, они сдадут нас отцу и Локвуду. А может, даже герцогу, если он объявил за нас награду. И тогда прощай, Венеция.

– А кто хуже, – спрашивает Перси, – герцог или пираты?

Хуже всего, что мы не доберемся до Венеции и не спасем Перси. Это особенно ужасно теперь, после того как он положил мне руку на колено и мы почти соприкоснулись губами. Я во что бы то ни стало постараюсь добраться до тонущего острова, пусть даже для этого придется плыть туда с пиратами.

– Кажется, я знаю, что делать.

– Не будешь ли ты так любезен сперва изложить нам свой план, а потом его воплощать? – спрашивает Фелисити. Но я не успеваю ответить: дверь каюты распахивается, на фоне рассвета чернеют силуэты Сципиона и еще двух пиратов.

– Надо все это убрать, вдруг нас возьмут на абордаж, – Сципион протискивается между нами и перекидывает через плечо тюк добычи. На нас никто не обращает внимания, и, когда Сципион выходит, я иду за ними, а Перси и Фелисити – за мной.

– Я знаю, как отвадить французский корабль, – сообщаю я.

– Назад в каюту! – командует Сципион, не удостоив меня и взглядом.

– Нет, послушайте! – Я заступаю ему дорогу к ступенькам на нижнюю палубу. Сперва мне кажется, что он просто оттолкнет меня с пути, но он останавливается, не спуская с плеча тюка. Я сглатываю.

– Мы оба знаем, что корабль легко вас догонит. Принять бой – безнадежно, у вас слишком мало пушек. Если вы хоть попытаетесь сбежать, они поймут, что вы что-то скрываете. Вас либо перебьют на месте, либо отвезут в Марсель и повесят за пиратство. Но мы можем вас спасти.

– Какая вам выгода нам помогать? – спрашивает он.

– Никакой, мы ведь добрые христиане и помогаем даже тем, кто ударил нас по правой щеке?.. – Я пытался подать эту чепуху как прописную истину, но в конце голос предательски дает петуха, и выходит вопрос.

Конечно, Сципион мне не верит.

– Вы скрываетесь от властей? – спрашивает он.

– Допустим. Послушайте, нам хочется попадаться им ничуть не больше вашего. Но доверьтесь мне: если вы сейчас встанете на якорь и позволите им подняться на борт, я, пожалуй, смогу нас всех спасти.

– Откуда мне знать, что ты не лжешь?

– А у вас нет другого выхода.

Наверху с приглушенным треском схлопывается верхний парус.

– Потом, если хотите, получите свой выкуп, – добавляю я. – Но если сейчас попытаетесь сбежать, вам эти деньги уже не пригодятся.

Сципион с нечитаемым лицом рассматривает по очереди нас троих. Потом вдруг кидает тюк, где стоял, и кричит в сторону палубы:

– Бросить якорь! Будем сдаваться.

– Сцип… – возмущается кто-то с вантов, но Сципион не дослушивает.

– Монтегю прав: у них больше людей и оружия, принять бой – значит пойти на верную смерть. Живо стянуть паруса и бросить якорь! – И спрашивает меня, тихо и тревожно: – Расскажи, что ты задумал.

Остро чувствуя, как ко мне обращаются все глаза и уши, я отвечаю:

– Позволите заглянуть в ваш тюк?

24

Французы нас действительно заметили: они поднимают белое знамя в знак готовности к переговорам, мы никак не отвечаем. Они спускают баркас и плывут к нам. Пираты едва снисходят до них: сбрасывают веревочную лестницу, чтобы моряки взошли к нам на борт.

Сперва по ней взбираются сколько-то рядовых матросов: очевидно, чтобы, если что, принять на себя все пули, – а за ними уже появляется офицер. Он примерно ровесник отца, обветренный и потрепанный бурями не меньше пиратов, но в нем куда больше лоска. Ветер путает в его ногах полы плаща, обметает ими свисающие с пояса ножны. Офицер перебрасывает себя через борт и важно шагает по палубе к команде, заложив руку за спину и выпятив нижнюю челюсть. Дорога вроде бы совсем близкая, но он смакует каждый шаг, будто изысканное блюдо. За ним на борт залезает целый легион моряков. Числом они превосходят пиратов втрое, если не больше.

Сципион, сжимая в руках треуголку, выступает вперед и приветствует офицера:

– Сэр.

Тот едва не подпрыгивает, будто мимо пробежала крыса.

– Как смеешь ты со мной заговаривать?

Право слово, мне даже с другого края палубы слышно, как скрипят зубы Сципиона.

– Я капитан судна, – отвечает он.

– Сомневаюсь, если только вы не пираты. – Офицер морщит нос. – Где ваш командир?

Он оглядывает команду – явно ждет, что найдет среди нее настоящего капитана. Потом его взгляд падает на нас с Фелисити. На нас богатая одежда, собранная из награбленного на шебеке. Найти мне камзол с рукавами по размеру оказалось чертовски сложно: надеюсь, нас не выдаст то, что я закатал их дважды и они все равно болтаются. Но – вот чудо, достойное Нового Завета! – в горе мужской одежды отыскалось чудное шелковое платье в папиросной бумаге: должно быть, кто-то из пассажиров вез своей любимой. Вырез куда глубже, чем обычно носит Фелисити, и под взглядом офицера она нервно перебирает пальцами, будто тянется прикрыться. Одно хорошее дуновение ветерка – и внимание всех офицеров будет безраздельно принадлежать ей. Помимо ее собственной воли.

– Вы еще кто, черт возьми? – вопрошает он нас.

– О том же мы можем спросить и вас, – отвечаю я как можно беспечнее, стараясь скрыть весьма ощутимое волнение. – На каком основании вы вторглись на наше судно?

– На ваше судно? – повторяет он.

– Вернее, моего отца, – поправляюсь я.

Брови офицера карабкаются куда-то к макушке.

– Вашего… отца?

– Поверьте уж, не матери. – Я запоздало пускаю в ход ямочки на щеках. Офицер хмурится.

– Вы идете без единого флага.

– Проклятый шторм все их посрывал. Думал было повесить туда камзол английского кроя, как раз на случай гостей вроде вас, но пожалел хорошую одежду. Мне их пошили в Париже, каждый – как конфетка.

Я шагаю вперед – едва удержав на себе обувь, безнадежно большую, как и камзол, – и вручаю ему кожаную папку, которую мы откопали в том же тюке, что и платье Фелисити. Она забита сопроводительными бумагами, очень похожими на те, что отец перед отъездом вручил Локвуду. Я все поставил на то, что такая папка отыщется, – и Фортуна, видимо, решила, что за ней должок за встречу с распроклятыми пиратами.

Француз принимает папку и листает бумаги.

– Джеймс Босуэлл, девятый лэрд Окинлек, – читает он.

Я широко развожу руки:

– К вашим услугам.

– Вы шотландец.

– Неужели по акценту не ясно? Долго же я колесил по Франции.

– А это?.. – он указывает глазами на Фелисити.

Я надеялся, что он не спросит.

– Мисс Босуэлл, – отвечаю я таким тоном, будто хочу добавить: «Кто же еще?»

– Говорите, корабль принадлежит… вашему отцу?

– Не совсем принадлежит… Он зафрахтовал его специально для нашего плавания по Средиземному морю. Видите ли, мы совершаем гран-тур, и, вообразите, в Дувре нас запихнули в обыкновенный паром до Кале. Натурально, я взбесился: там было тесно, все эти люди страшно смердели, я едва дышал. Думал, задохнусь. И, конечно, не захотел терпеть такие условия еще несколько недель, до самой Италии.

«Только не замолкай, – говорю я себе под его стекленеющим взглядом. – Не замолкай, глядишь, совсем его уболтаешь, и он тебе поверит».

– Словом, – продолжаю я, – я написал папаше и взмолился, чтобы он зафрахтовал мне собственное судно. Видите ли, я старший сын, и отец просто не может ни в чем мне отказать… Право слово, я луну с неба мог у него попросить… Вот, помнится, во дворце короля Франции был великолепный ковер, так я упросил отца написать самому королю…

– Довольно! – бросает офицер, запихивает бумаги в папку и сует их мне. – Мы обыщем корабль. – Он делает знак своим людям, но я преграждаю ему дорогу.

– Сэр, на каком основании? Мы не нарушили закона.

– Эти воды кишат варварийскими пиратами. Именем короля Франции я вправе удостовериться, что вы не из их числа.

– Нет, вы не вправе нас обыскивать. Мы не граждане Франции и уж точно не пираты; кроме того, мы предоставили вам все бумаги, не оставляющие сомнений в том, кто мы такие. Ваш приказ на нас не распространяется.

– Вам есть что скрывать? – проницательно спрашивает офицер.

Да, у нас полная каюта награбленного груза, никаких бумаг о фрахте судна, а еще где-то среди команды затаился Перси. Но я задираю нос и изображаю надменного богатого путешественника:

– Перед отплытием отец наказал мне не склонять головы перед иностранцами, которые будут пытаться меня обмануть только потому, что я еще молод и далеко от дома. От родной Шотландии.

Французы стоят не шевелясь и смотрят на своего командира, а тот продолжает сверлить меня взглядом, будто никак не поймет, что за абсурд творится вокруг. Молчание натягивается, будто веревка, и вот-вот лопнет.

– Скажите мне, мистер Босуэлл, – наконец произносит офицер, – отец всегда фрахтует вам корабли с черномазым сбродом вместо команды?

Его люди дружно фыркают. Стоящий рядом со мной Сципион будто разом вырастает на десяток сантиметров, сжимая сведенные за спиной руки.

– Сэр, немедленно попросите прощения у моего капитана, – требую я.

Теперь смеется сам офицер.

– Не стану я извиняться перед негром.

– Тогда будьте любезны покинуть корабль.

– Какая глупость! Мы служим королю.

– А я англичанин… шотландец и французской короне не подчиняюсь. Вы взошли к нам на борт с оружием в руках, обвинили меня в пиратстве и оскорбили всю мою команду. Будьте добры, либо попросите прощения, либо покиньте судно.

Офицер громко и весьма недовольно сопит, потом протягивает руку в перчатке Сципиону.

– Примите мои извинения… сэр.

Тот руку не пожимает.

– Благодарю вас. А теперь покиньте корабль.

Офицер, похоже, собирается сурово отчитать Сципиона, но вспоминает, что мы не в его подчинении. Скривив губы, он отвешивает нам обоим легкий поклон.

– Прошу простить за доставленные неудобства, мистер Босуэлл. Благодарим за помощь.

Поверить, что обман сошел нам с рук, я осмеливаюсь, лишь когда фрегат уходит вдаль и оказывается на том же расстоянии, на котором его заметил юнга. Сципион наблюдает за ним в подзорную трубу, пока он вовсе не пропадает из виду, и наконец командует: «Все по местам».

Я надеюсь услышать слова благодарности или хотя бы удостоиться скупого одобрительного кивка, но он командует Ибрагиму:

– Отведите пленников в трюм.

– Пленников? – переспрашиваю я, но Сципион будто не слышит. Ибрагим тянется меня схватить, я высвобождаюсь и кричу в спину лезущему по линям Сципиону: – Даже спасибо не скажете?

Он замирает.

– За что?

– Я же спас ваши шкуры.

– Свою шкуру ты спасал, а не наши.

– Если бы не мы с сестрой, вас бы взяли в плен… – возмущаюсь было я, но Сципион спрыгивает на палубу и смотрит мне прямо в глаза.

– Молча смотреть, как кто-то корчит из себя твоего хозяина только потому, что ты слишком черный, – удовольствие сомнительное, – произносит он: каждое слово будто отверстая рана. – В следующий раз не трудись заставлять кого-то передо мной извиняться. А теперь в трюм.

Не успеваю я возразить, как Ибрагим одной рукой хватает меня, другой Фелисити. Когда его лапища смыкается на порезе у ее локтя, сестра невольно вскрикивает, громила отпускает ее, хватает Перси и тащит нас прочь.

Вот мы и снова пленники.

И все же они определенно не пираты: здесь даже узников держать негде. Нас отводят на батарейную палубу и неумело привязывают за ноги к основанию длинноствольной пушки; по-моему, не слишком-то обдуманный выбор места. Ибрагим даже не остается нас охранять и тут же уходит за кожаной сумкой с хирургическими инструментами.

– Руку полечи, – буркает он Фелисити, швыряя сумку к нашим ногам.

И уходит, бросая нас наедине с пушкой, кремнем и целым складом пороха. Что и требовалось доказать, мы попались самым неумелым пиратам во всем Средиземном море.

Фелисити набрасывается на сумку, достает кривую иголку и спутанный моток черных ниток.

– Монти, план был неплох, – говорит она, и я готов уже раздуться от гордости, но сестра добавляет: – Только мы так и остались пленниками.

– Теперь, дорогая моя сестрица, твоя очередь что-нибудь придумывать. Я на сегодня уже выложился. – Я тяну за веревку, которой привязаны ноги Перси, и она слабнет. Пропитанные смолой кончики липкие от жара. – Если бы не я, этого капитанишку бы уже повесили!

– Вообще говоря, он очень неплохо с нами обошелся, – замечает Перси. – Он тебе доверился.

– А потом меня отчитал. Я ему вообще-то помог!

– Может, и помог. И все же ты его унизил.

– Да чем я его унизил?

– По-твоему, мне, например, приятно, что все принимают меня за твоего слугу?

– Но ты же не слуга, какое тебе до них дело?

– Не трудись объяснять, он не поймет, – бормочет Фелисити. Я бросаю на нее злобный взгляд, но она усердно пихает нитку в иголку и не видит.

Перси все равно отвечает:

– Спасибо, что вступаешься за меня, когда я сам не могу за себя постоять. Но мне больно, что это приходится делать тебе. Мне кажется, то же чувствует и капитан. Вдобавок его, получается, спасли собственные пленники.

Я все еще ничего не понимаю – и, наверно, не пойму. Я снова тяну за кончик веревки, и она, чуть посопротивлявшись, развязывается. Перси высвобождает ноги и слабо улыбается.

– Бежать-то некуда.

– Можем поднять мятеж.

– Против пиратов?

– Мы сами знатные пираты, капитан Двузуб. А теперь у нас и пушка имеется.

– И веревки немало.

– К тому же ты умен, я силен, а Фелисити… господи боже, Фелисити Монтегю, ты что, сама зашиваешь себе рану?

Сестра поднимает голову и смотрит невинным взглядом благородной девицы. Она размотала окровавленный шейный платок, закатала рукав. Из ее локтя у самого пореза торчит та самая устрашающая кривая игла: пока мы с Перси строили планы, она уже половину зашила.

– А что такого? Зашить надо, а вы не умеете.

С этими словами Фелисити вытаскивает иглу из кожи и тянет, пока разорванные края кожи не сходятся. Я опираюсь спиной на пушку – не рухнуть бы в обморок.

– Поищи-ка Генри какую-нибудь койку, пока он на пол не грохнулся, – обращается сестра к Перси, но он, похоже, напуган не меньше моего.

Сделав еще два ровных стежка, Фелисити завязывает нитку узелком, перекусывает зубами и с довольным видом рассматривает свое рукоделие.

– Я раньше на людях не пробовала, – признается она и поднимает взгляд на нас: Перси, не скрываясь, отводит взгляд, я полуобморочно прижимаюсь к пушке. Сестра закатывает глаза: – Мужчины такие дети…

25

Какое-то время мы проводим в компании пушек, затем по ступеням грохочут сапоги, возвещая прибытие нашего гостеприимного капитана. Мы смотрим снизу вверх, как он застывает в нескольких шагах и украдкой оглядывает нас с головы до ног. Ни один из нас не делает и попытки встать в знак приветствия. Можно счесть это дерзостью, на самом деле же у нас просто нет сил.

К моему удивлению, капитан садится к нам, уперев руки в колени, и его лицо оказывается на одной высоте с нашими. В такой позе он вдруг кажется совсем молодым, хотя он по меньшей мере на десяток лет старше нас с Перси. Еще он выглядит смертельно усталым. Образ грозного пирата вновь истаивает без следа.

– Спасибо, – начинает он, – что помогли нам уйти от французов.

Прежде он сказал мне совсем, совсем другое, нет ли тут подвоха? Я молча киваю.

– Быть может, мы с вами договоримся? – продолжает Сципион. – Расскажите, почему вы в бегах, а мы расскажем про себя.

– Сперва вы, – вмешивается Фелисити, хотя я уже приготовился рассказывать. – Во всех книгах черным по белому написано: никогда нельзя верить на слово пиратам.

Сципион окидывает ее удивленным взглядом, Фелисити задирает подбородок.

– Я бы даже согласился, – отвечает он, – вот только вы верно угадали, мы действительно не пираты. Мы каперы. Вернее, до недавнего времени были каперами. Во время войны с Испанией нас нанял английский купец. Он добился для нас каперского свидетельства, и мы имели право захватывать испанские суда, атаковавшие его корабли в Карибском море.

– Что же случилось потом? – спрашиваю я.

– Когда война кончилась, британская корона тут же отозвала все письма. Но нам об этом сообщили, только когда мы попытались пристать к берегу в Чарлстоне и нас арестовали за пиратство. Наш наниматель отказался нас выкупать: заплатил за капитана и его помощников, а нас оставил гнить в тюрьме. Мы томились там год, потом в город ворвались пираты, и мы смогли сбежать. Захватили корабль. Этот самый. Каперского свидетельства у нас не было, денег тоже, а работу нам найти не светило… сами понимаете почему. Вот мы и решили: раз нас посадили за пиратство, можно им и заняться. Мы немного… – Он скребет рукой загривок. – Неопытные.

– Вы что, впервые захватили корабль? – спрашивает Фелисити.

– Незаконно – да.

– Может, вам вернуться к тому купцу, пусть заново выпустит свидетельства? – предлагаю я. – Теперь-то выкупать вас уже не нужно.

Сципион ничего не отвечает.

– Он ведь вас на самом деле не нанял? – тихо спрашивает Перси.

– Увы, – отвечает Сципион. – Мы были его рабами. И, хоть он и отказался нас выкупать, мы по-прежнему его собственность. А я лучше умру в петле пиратом, чем снова стану рабом. – Он нервно потирает руки. – Так от кого вы сбежали?

– За нами охотится французский герцог, – отвечает Перси.

– Вы его чем-то обидели?

– Мы кое-что у него украли, – отвечаю я.

– Вернее, один из нас кое-что у него украл, – поправляет меня Фелисити.

– Тогда, получается, вы такие же пираты, как и мы. А зачем вы в трюме шебеки прятались?

– Нам нужно в Венецию… Я правду сказал. Нужно там кое-что сделать.

– Вы что, надеетесь, что мы вас довезем? – спрашивает Сципион. – Нам нет выгоды плыть в Венецию… если только мы не получим за вас выкуп.

– Мы вас вознаградим, – обещаю я.

– Выкуп тоже вознаграждение.

– Дядя, – вдруг произносит Перси.

– А при чем тут твой дядя? – удивляюсь я.

Перси садится очень прямо и задумчиво морщит лоб.

– Если вы довезете нас до Венеции, я попрошу его выдать вам каперское свидетельство. Это будет лучше любого выкупа.

– Кто твой дядя? – спрашивает Сципион.

– Его зовут Томас Пауэлл. Он служит в Адмиралтейском суде графства Чешир.

– Не верю. Томас Пауэлл? Ты меня не разыгрываешь? – Сципион громко, звучно хохочет. – Вы совсем не похожи.

– Еще бы мы были похожи, – с легкой улыбкой отвечает Перси. – Вы о нем слышали?

– Первый наш корабль часто заходил в Ливерпуль, и он был одним из судий, занимавшихся нашими рейдами. Он, ваш дядюшка, всегда вел себя с нами достойно. Кое-кто в адмиралтействе относится к чернокожим матросам как к грязи, но он всегда был добр. Теперь понимаю почему. Тысяча чертей, не ожидал встретить воспитанника самого Томаса Пауэлла. Чего только не бывает!

– Он не посмотрит на цвет вашей кожи, – продолжает Перси. – В уплату за проезд до Венеции мы предлагаем вам каперское свидетельство, причем настоящее.

– Я боюсь, если мы предложим ему выписать такое свидетельство в обмен на свободу племянника, он будет не слишком-то расположен делать добрые дела. Мы выйдем в море, а свидетельство он сразу отзовет.

– А что, если это будет не выкуп, а награда? – предлагаю я. Перси кивает. – Вы довезете нас до Венеции, а мы взамен напишем домой о том, как вы нас спасли. Для пущего эффекта можем добавить, что вы вырвали нас из рук пиратов. Они в благодарность готовы будут исполнить любой ваш каприз. Остается только попросить каперское свидетельство – и вы окажетесь под защитой Англии.

Сципион поглаживает бороду и оглядывает по очереди нас троих, будто ищет вескую причину либо довериться нам, либо уж привязать нас к пушке – и за борт.

– Можете, конечно, потребовать за нас выкуп, – вмешивается Фелисити. – Но тогда не видать вам свидетельства. А оно дороже любых денег.

– Думаю, получив хороший выкуп, мы смиримся с этой потерей. А если выяснится, что вы меня обманываете, поблажек больше не ждите.

– Мы говорим правду, – отвечаю я, но звучит неубедительно.

– Мне нужно посоветоваться с командой…

– Но вы же капитан! – возражает Фелисити.

– Я бы сказал, у нас демократия. Впрочем, если никто не будет против и если… – Он чешет бороду. – Ты правда сможешь добиться для нас свидетельства? – Перси кивает. – Что ж, в таком случае мы готовы отвезти вас в Венецию, а там найдем способ вернуть вас домой.

Я уже собираюсь ударить по рукам, но Фелисити добавляет еще пару условий:

– Только по пути извольте обращаться с нами как подобает. Мы больше не пленники.

– До тех пор пока вы не будете вертеться у нас под ногами и чинить разрушения, а также будете уважительно обращаться с командой, – отвечает Сципион. – Если хоть кто-то из вас замыслит дурное, я прикую всех троих к верхушке мачты. Согласны?

– Согласны, – отвечаем мы хором.

Сципион освобождает нас из бутафорских уз и ведет на палубу – изложить команде наше предложение. В спину ему дышит Фелисити, крепко прижимая к груди сумку с инструментами – другие девушки так сжимают любимых кукол. Мы с Перси замыкаем шествие.

На лестнице он толкает меня локтем.

– Ты настоящий безумец.

– Почему же?

– Назвался Джеймсом Босуэллом, обдурил королевский флот, ввязался в сделку с пиратами…

– Во-первых, они не пираты. А во-вторых, – я толкаю его локтем в ответ, – сделку мы бы без тебя не заключили.

– Ты все равно безумец.

– Тебе что-то не нравится?

– Да нет. – Перси быстро дергает меня за рукав и украдкой касается пальцами моей ладони. Колени подгибаются. – Я просто очарован.

26

До Венеции плыть не одну неделю, и я предвкушаю, что все эти недели наши пленители будут нагружать нас работой и всячески шпынять. Однако странным образом время проходит в покое, а мы с пиратами даже становимся своего рода приятелями.

Нам выделяют гамаки на нижней палубе, а Фелисити, дабы не запятнать ее чести, Сципион галантно отдает капитанскую каюту. Мы вместе трапезничаем… впрочем, это едва ли можно назвать трапезой, ведь основная еда – вымоченные в кофе или гроге сухари. Ибрагим наставляет: сухари всегда нужно хорошенько вымочить, чтобы живущие в них личинки захлебнулись и выплыли наружу. Безусловно, мысли о личинках всякий раз прекрасно возбуждают аппетит.

Команда старается не пересекаться с нами, мы платим им тем же, хотя корабль маленький и уединиться на нем не слишком просто. В конце концов, терзаясь скукой, мы с Перси нарушаем нейтралитет и отправляемся резаться с командой в кости. Сперва нам кажется, что мы втираемся в доверие к врагу, но под конец вечера мы понимаем, что даже в родном Чешире нечасто так веселились. Оказывается, пираты мухлюют вдвое меньше, чем Ричард Пил и ему подобные.

И вообще они совсем не такие, какими я представлял себе пиратов и других моряков тоже. Они не кровожадные пьянчуги, у них нет круговой поруки и черных меток, и я сомневаюсь, что они способны пробить капитану захваченного судна затылок кофель-нагелем. Они просто маленькая дружная команда, которая травит байки и поет песни на моряцком жаргоне. На время и мы каким-то невероятным образом становимся ее частью, нам даже дают мелкие поручения – такие, чтобы мы точно ничего серьезно не испортили.

Вся команда сразу же прикипает к Перси. Юнга, которого все зовут Король Георг, молча таскается за ним повсюду, как привязанный, пялясь на него огромными глазищами, будто Перси – редкий цветок.

– Он правда лорд? – спрашивает меня этот самый Король Георг как-то вечером, когда мы втроем с Ибрагимом сидим на палубе и вяжем «обезьяньи кулаки».

– Перси-то? Не, не лорд, но тоже из знатной семьи.

– И его растили как родного? – удивляется Ибрагим. – Хоть он и темнокожий?

– По-моему, когда у них бывали гости, Перси не сажали с ними за один стол, но, если не считать таких мелочей, с ним прекрасно обращались.

Ибрагим перекидывает свой узел из одной огромной ладони в другую и хмурится.

– Значит, совсем не как родного.

Я кошусь туда, где сидит со скрипкой Перси, а два пирата напевают ему какой-то мотив, чтобы он его подобрал, и вдруг понимаю, что он, выходит, впервые в жизни оказался среди себе подобных. Среди тех, кто не посчитает его ниже себя из-за цвета кожи. Среди пиратов ему не нужно никому ничего доказывать.

– Может, я тоже лорд, – заявляет Король Георг.

– Может, и так, – вяло отвечает Ибрагим.

Наконец мы огибаем выступающий край Италии – Сципион называет его каблуком сапога – и входим в узкий пролив между Неаполитанским королевством и островом Корфу. На утесах бастионами высятся античные храмы. Вода на свету переливается аквамарином и изумрудом. Мы с Перси теперь подолгу стоим вместе на носу: дивимся на мир, будто сделанный из чистой лазури, и молча, до потери рассудка соревнуемся, кто ближе поднесет руку к руке другого, при этом ее не касаясь.

С тех пор как нас бесцеремонно прервали в трюме шебеки, нам с ним еще ни разу не удавалось уединиться. Зато мы здорово поднаторели в том, чтобы изобретать поводы незаметно друг друга касаться. Я уже готов пожаловать себе медаль за выдержку, которую проявляю с тех пор, как мы с Перси выяснили, что у наших романтических чувств много общего… Но вечером за ужином Фелисити шепчет:

– А еще заметнее нельзя? Вдруг кто-то не поймет?

Справедливости ради, в этот раз я всего лишь оплел ступней щиколотку Перси, а он чуть не подавился свиной солониной.

Неполнота происходящего сводит меня с ума почти так же сильно, как пальцы Перси, легко касающиеся моих, и невозможность касаться не только пальцев, и граничащее с ужасом отчаяние: если у нас ничего не выйдет, в конце путешествия нас разлучат навеки. Я годы жизни потерял, пока безнадежно сох по нему, и черта с два я его лишусь сразу же, едва мы оба поняли, что сохли друг по другу. Да я саму смерть одной левой уделаю, лишь бы добыть ему панацею.

Сципион ни разу не спросил, какие у нас дела в Венеции. Думаю, он просто хорошо помнит нашу беседу с французским офицером и не хочет ничего знать. Иногда лучше оставаться в неведении, чем сгибаться под тяжестью чужой тайны. Однако как-то раз, когда мы вместе красим выцветшие на солнце перила, я все рассказываю сам. Отчасти потому, что без пиратов нам не добраться до тонущего острова, но вообще я просто извелся от волнения: герцог наверняка поджидает нас в Венеции.

Я не жду, что он мне поверит: все это нагромождение алхимии, тонущих островов и шкатулок с секретом звучит довольно завирально. Но Сципион говорит только:

– А ты далеко пойдешь.

– Я? – переспрашиваю со смешком. – Я просто мертвый груз. Если бы не Перси и Фелисити, нас и в живых бы уже не было.

– Ты правда не замечаешь?

– Чего?

Сципион проводит кисточкой вдоль перил.

– Ты стόишь куда дороже, чем, похоже, сам считаешь. Ты на многое способен.

– Ни на что я не способен. Совсем ни на что. Лучше всего я умею встревать в неприятности и ждать, пока меня спасут. – Будто в подтверждение этих слов с моей кисти срывается длинная нить краски и разливается по расстеленной парусине. – А еще я обворожительно улыбаюсь.

– Не будь к себе так строг. Ты спас нас от королевского флота. И своих спутников тоже спас. И, похоже, уже за них дрался. – Он показывает кистью на мою скулу. – Даже след остался.

Я потираю большим пальцем место, куда пришелся кулак ловца воров. До сих пор больно трогать.

– Просто подумал чуть расцветить щеку.

– Что, и сдачи не дал?

– Я не вполне освоил искусство давать сдачи. Вы, думается, считаете меня куда доблестнее, чем я есть. – Я от души шмякаю кистью по перилам. Вверх взметается облачко брызг краски, будто порох над пушкой после выстрела. – Как ее зовут, кстати?

– Кого – ее?

– Вашу шхуну. – Я постукиваю по перилам кулаком.

На босую ступню Сципиона падает капля краски, он растирает ее по ноге.

– «Элефтерия».

– А почему так?

– Это греческое слово, – отвечает он. – Значит «свобода».

– Вы сами ее назвали?

– Да, когда украли. Основные покупатели нашей добычи живут в городе Ия, он как раз греческий. Нам нужно было начать с чистого листа, мы и выбрали судну подходящее имя.

– Давно вы на нем ходите?

– Ваше лордское высочество, не уходите от темы.

Наклонившись, я окунаю кисть в краску и стряхиваю несколько капель на Сципиона. Едва я выпрямляюсь, Сципион в шутку дает сдачи – хлопает меня по щеке тыльной стороной ладони. Мне совсем не больно, он просто дурачится – но я отшатываюсь и роняю кисть. Она стучит о палубу, и на доске остается белое пятно.

– Вот черт. Простите. – Я подбираю кисть и пытаюсь ногой стереть с палубы краску, но только размазываю ее. Я все жду, что Сципион меня отругает, но он мрачно за мной наблюдает.

Потом кладет свою кисть на перила и поднимается на ноги.

– Вставай.

Я не шевелюсь:

– Зачем? Что вы задумали?

– Кое-чему тебя научу. Вставай.

Я кидаю кисть в лохань с краской, вытираю руки о штаны и встаю к нему лицом.

– Подними руки, – командует Сципион, вытягивая свои ладонями вперед.

Я не спешу повиноваться.

– Зачем?

– Буду учить тебя давать сдачи. Надо же врезать следующему, кто посмеет тебя ударить. – Он закатывает рукава и нетерпеливо вздергивает бровь. – Давай, подними руки.

– Сомневаюсь…

– Руки вверх, господин. Даже джентльмен должен уметь за себя постоять. Джентльменам оно, пожалуй, и нужнее.

Это кажется бессмысленной тратой времени, но я расправляю плечи и поднимаю кулаки к груди. Чувствую я себя при этом так глупо, что тут же их опускаю.

– Не могу.

– Можешь, можешь. Поднимай руки.

– Сначала же надо как-то по-особому встать?

– В настоящей драке тебе повезет, если ты будешь стоять хоть как-то. Если хочешь, выставь одну ногу вперед. Правую, если ты правша. Давай, выпрямись. Не настолько же ты коротышка.

– Нет, настолько.

– Руку чуть назад. И колено согни, вот так. – Он цепляет ступней мою левую ногу и давит вниз, пока я не переношу на нее вес. – Следи за коленями. И вторую руку не опускай, закрывай лицо. А теперь замахнись на меня.

Я вяло стукаю ему по ладони, толком не сжимая кулак, – как будто мокрой тряпкой махнул. Делаю еще несколько ударов, слишком стыдясь своей неловкости, чтобы вышло хоть сколько-нибудь сильно.

– Бей нормально! – говорит Сципион. – Представь, что иначе изобьют тебя.

Я вспоминаю отца: не удары, а его бесконечные тирады о том, как я жалок. Какой я тупой, неуклюжий и ни на что не годный неудачник, неудачник, неудачник… Он повторял это все снова и снова, пока я не поверил: я настолько ничего не стою, что можно даже не защищаться.

А теперь Сципион говорит мне, что моя жизнь чего-то стоит, и учит за себя постоять.

Я замахиваюсь и бью сильнее. Удар выходит так себе, но хотя бы не совсем вялый. Мне больше не хочется за него оправдываться или извиняться. Кулак касается руки Сципиона с дикой болью, будто разлетаются кости. Я сгибаюсь пополам.

– Сукин сын.

Сципион смеется.

– Не засовывай внутрь большой палец, будет легче. Но хороший был удар. Настоящий.

Он садится на ступеньку, смахивает со лба пот, достает из кармана флягу и предлагает мне. Я чую едкий запах джина, и больше всего на свете мне хочется вырвать флягу у него из рук и осушить. Но я качаю головой.

– Нет, спасибо.

Сципион отхлебывает джина и снова берется за кисть. Но вместо того чтобы начать красить перила, он вдруг оборачивается, смотрит мне прямо в глаза и очень серьезно произносит:

– Теперь, когда кто-нибудь попытается тебя ударить, ты дашь ему сдачи. Договорились? Обещай мне, Генри.

Только когда мы оба погружаемся в работу, я вдруг понимаю: впервые за очень долгое время я не вздрогнул, когда меня назвали Генри.

Венеция

27

В Венецию я страстно влюбляюсь с первого взгляда.

Взгляд этот, надо сказать, застает весьма удачную картину. Вода цвета павлиньего пера, искрясь, уходит к бело-охристому горизонту. Из волн спящими бакланами торчат стайки кораблей и швартовочные тумбы, меж ними снуют черные гондолы. На небе, пылающем янтарным закатом, видны силуэты куполов и колоколен, колонны Дворца дожей и башня собора Святого Марка – а мимо течет Гранд-канал, обрамленный пестрыми дворцами с висящими над водой балконами. Вода отражает свет, будто она из стекла, и кажется, что под водой еще один город.

Единственная мрачная деталь этого великолепия – ряд эшафотов с виселицами там, где Гранд-канал впадает в Адриатическое море. На каждой висит по полуразложившемуся трупу, сквозь клочья серой плоти торчат кости. Рядом кружат вороны и чайки: то нарезают петли по воздуху всей стаей, то вдруг резко ныряют вниз. Может, Сципион с командой на самом деле и не пираты, но все равно на волосок от подобной судьбы. А мы втроем уже почти неотличимы от них, и, случись что, чиновникам будет проще тоже объявить нас пиратами, чем слушать объяснения: мол, мы пленники, только разгуливаем на свободе. Мы с Перси успели даже переодеться из наших хлипких богатых одежд в одолженные у пиратов льняные шаровары и вязаные монмутские шапки, грубые рубахи из полосатого тика и измочаленные морем кожаные ботинки. Прямо настоящие матросы. Ну хоть моя милая сестрица продолжает щеголять в приличествующих леди нарядах.

Ибрагим со Сципионом остаются на корабле: нужно пройти таможню и уплатить налоги. Мы втроем отправляемся в город с важной миссией: обналичить, чтоб не пропадали, чеки на имя Босуэлла (я единственный, кто может им назваться) и найти жилье. Моросит мелкий дождь, над каналами висит легкая дымка. Душный воздух напоен букетом ароматов – в дождь к ним не примешиваются хотя бы сточные воды.

Город рассыпан лабиринтом трещин, между узкими улочками, как артерии, бегут каналы. Мы находим трактир в Каннареджо, рядом с еврейским гетто. Команда занимает целый угол и впервые за много недель обедает горячими блюдами без единого сухаря: трактирщик радостно приносит то поссет, то мармелад, то весьма изысканное вино. С наступлением темноты в трактире становится все шумнее, и вот мы уже все кричим – то ли иначе не слышно, то ли много выпили. Когда в крови плещется алкоголь, голос всегда становится громче, а я столько не пил с самой Франции.

Фелисити сразу после ужина отправляется на покой, а мы с Перси остаемся с командой. Мы постоянно теряемся в толпе, находим друг друга, перекидываемся парой слов о том, как друг друга потеряли, и нас снова растаскивает людской поток. В конце концов Перси бросает меня за столиком в углу, наказав никуда не уходить, и идет к бару.

Едва он успевает отойти, на его месте возникает Сципион, кладет на стол треуголку и садится на лавку рядом со мной.

– Я, похоже, нашел ваш остров.

– Да? Кого нашли?.. Куда нашли?.. – Пока я путаюсь в начале вопроса, забываю конец. Хочется самому себе отвесить оплеуху. – Как вы его нашли?

Сципион хмурится.

– Ты пьян?

– Нет.

– А говоришь как пьяный.

Я трясу головой и с невинным видом пучу глаза, будто бы говоря: «Эти губы не знали алкоголя». С матушкой фокус всегда проходил.

Брови Сципиона выдерживают испытание и хмурятся дальше, но он продолжает:

– Мне про него один портовый грузчик рассказал. Туда действительно запретили плавать, но остров пока не затонул. Под ним все слишком изрыто катакомбами, их своды осыпаются, вот остров и погружается.

Я мысленно произношу горячую молитву Иисусу, воскресившему Лазаря: пусть тот свод, что нам нужен, осыплется последним. Ведь впервые за всю эту невообразимую гонку за панацеей оставшийся путь кажется простым и быстрым.

– Главное, вы его нашли, и он еще не затонул. Осталось туда сплавать, и все.

– Там вокруг патрульные суда, никого не подпускают. Насколько я понял, остров пытались разграбить.

– Значит, плывем нынче же ночью, в темноте. Мы ведь с самого начала знали, что остров будут охранять.

– Гляди-ка. – Сципион выуживает из кармана кусок пожелтевшего пергамента и раскладывает на столе. – Таможенники дали.

На пергаменте грубо нарисован Лазарев ключ и подписано:

«Украден из дома Матеу Роблеса тремя юными английскими жуликами. Двое из них джентльмены: один маленький и болтливый, второй – негр. Третья – леди. Вероятно, причалили в Венеции. Вернувшему ключ и поймавшему гнусных воришек семья Роблесов обязуется предоставить полное возмещение убытков и вознаграждение».

Положим, мне еще повезло, «маленький и болтливый» – не худшее описание, но, дочитав, я мигом трезвею и теряю тягу к таким дурацким ремаркам. Выходит, герцог нас все-таки обогнал. Неудивительно, если вспомнить, насколько мы задержались, но оказаться с ним в одном городе все равно страшно. Вполне вероятно, он день за днем прочесывает остров, поджидая нас. Я сжимаю в ладони ключ, запрятанный в карман.

– Значит, плывем завтра. Прямо на восходе, пока все спят, сядем на шхуну и прямиком к острову.

– «Элефтерия» к острову не поплывет.

– Почему? В ней солдат на гондолах можно просто передавить.

– Зато нас сразу обнаружат. Возьмем лучше баркас.

На улице кто-то визжит, раздается взрыв смеха. Я, не удержавшись, выглядываю в окно. Дождь кончился, стекло испещрено каплями, в темноте они сверкают, будто жемчуг.

– Что там снаружи такое?

– Festa del Redentore, день Святейшего Искупителя. Все ходят в масках, пьют и веселятся.

Огонек стоящей на столе свечи вздрагивает, мы со Сципионом поднимаем взгляд: напротив меня садится Перси с двумя кружками в руках.

– Не заметил, как вы пришли, – говорит он Сципиону. – А то бы и вам чего-нибудь взял.

– Ни к чему это. – Сципион поднимается и натягивает треуголку. – Отправлю часть команды в сторону патруля, пусть посмотрят, можно ли там проскочить. Когда будем готовы отплывать, вернусь за вами.

– Куда мы плывем? – спрашивает Перси.

– На остров. – Я подталкиваю к нему пергамент. Он бегает глазами по строчкам.

– Отплываем утром, как можно раньше, – поясняет Сципион. – Или вы возражаете?

– Нет, просто… как-то быстро все, – отвечает Перси.

На улице вступает оркестр, ему тут же принимается подпевать сонм пьяных голосов.

Сципион медленно выдыхает носом.

– Побыстрее бы отсюда убраться…

– А как же наш выкуп? – спрашиваю я.

– Дождемся его в другом месте. Когда вы добудете на острове то, что хотели, мы поплывем на остров Санторини в Эгейском море. Покупатели приютят нас, и вы напишете письма домой. Сидеть несколько месяцев и ждать вестей здесь просто опасно. На каждом шагу объявления с наградой за вашу поимку. Не попадайтесь сегодня никому, ладно?

– Хорошо, – обещает Перси, но Сципион, уходя, отмахивается от него треуголкой.

– Да я не за тебя беспокоюсь.

Я корчу ему в спину рожу, забираю у Перси одну из кружек – не ту, которую он по пути от бара наполовину выпил, – и почти осушаю в четыре глотка. Перси так и смотрит в объявление, пальцем сгибая и разгибая уголок. С улицы в окно прямо напротив нашего стола врезается черный кринолин, похожий на ворона: какая-то женщина споткнулась, а со всех сторон напирает толпа. Перси наконец отрывается от пергамента.

– Снаружи-то, я слышу, веселятся.

– Весело им веселиться… – Я так и не договариваю: уже начал повторяться и даже не представляю, что хотел сказать. Вместо этого я ложусь лбом Перси на плечо. Тот смеется.

– Сколько ты уже выпил?

– Хм… Я выпил.

– Так сколько?

– Столько, сколько выпил.

– Вот что я тебе на это скажу. – Перси отодвигает мою кружку на другой конец стола.

– Ха, я уже допил. Стой, что ты задумал?

– Пойдем спать. Ты упился, я устал. – И встает.

– Не, иди сюда.

Я хватаю Перси за руку и утягиваю обратно на лавку. Он едва не приземляется мне на колени, смеется, но руку мою не отпускает, только кладет большой палец мне на ладонь и осторожно сжимает пальцы. От его прикосновений, от того, как играет его губами безумно теплая улыбка, во мне вдруг поднимается, всплывает, как обломки кораблей с морского дна, волна беспечности.

– Пойдем в город! – предлагаю я.

– Ну уж нет. Не забывай, мы в розыске. – Перси тычет пальцем в объявление.

– Город большой. И все празднуют.

– Ты хочешь сказать, что мы сольемся с толпой, или просто перечисляешь, без чего жить не можешь?

– Зачем нужны искушения, если им не поддаваться?

– Эту фразу высекут на твоей могильной плите. – Перси толкает меня плечом. – Пошли спать. Сципион наказал не высовываться.

– Врешь, он сказал не попадаться. Это совсем другое. До утра мы все равно не отплывем, он ничего и не узнает. Наденем маски, как все вокруг, и никто нас не найдет. – Я сдуваю выбившийся локон у Перси над ухом. – Пошли со мной! Мы так давно не оставались вдвоем. Я хочу в город. С тобой. Только с тобой. Гулять с тобой по городу. – Я подношу наши крепко сплетенные ладони к губам и быстро целую ему костяшки.

Я заранее знаю, что Перси ответит: знаю по тому, как он тает, будто масло, от прикосновения моих губ. Перси протяжно вздыхает.

– Какой же ты иногда невыносимо настойчивый упрямый осел…

– Так ты согласен?

– Хорошо, пошли в город.

– Ты правда согласен? Стой, не отвечай, а то еще передумаешь. Пошли!

Я встаю, и наши руки размыкаются, но пальцы Перси оказываются у меня на пояснице. Он идет за мной через забитую залу трактира в душный, разнузданный ночной город.

В дожде перерыв, но все так же низко висят хмурые облака. Мы идем за толпой на площадь Святого Марка – и вот там люди просто кишат. Все что-то пьют: здесь можно купить с лотков весьма и весьма разнообразную выпивку. Мы сперва пьем изысканное вино из серебряных чаш, потом – вино менее изысканное из посуды попроще. У нас всю жизнь одна посуда на двоих, но сегодня касаться губами места, которого секунду назад касался он, кажется чем-то особенно романтичным. Кто-то дает нам черно-белые маски из натянутых шкурок животных, и Перси помогает завязать мою: запускает руки мне в волосы, обхватывает меня за шею и, не отпуская, чуть отступает, наслаждаясь результатом своих трудов. Я хохочу над его маской, он с широкой улыбкой тянет мою за длинный нос. Мы пробираемся через толпу на улицу, близко-близко друг к другу, и то и дело случайно соприкасаемся пальцами.

В воздухе разлит цветной дым: с мостов и берега запускают фейерверки и ракеты. Музыка несется, кажется, из тысячи мест одновременно и вся сплетается в одну чудную пеструю симфонию. Кто-то танцует, кто-то смотрит на танцующих, кто-то поет, спорит, смеется… Кто-то лежит прямо на мосту, кто-то набился в гондолы и свешивается с носа, кто-то стоит на балконах и в дверях. В свете фонарей, факелов и фейерверков люди запросто касаются друг друга, будто весь город – одна большая семья. Вот рыжий мужчина перегибается через перила моста, приподнимает маску и быстро целует другого, с роскошной бородой… Тысяча чертей, не хочу отсюда уезжать!

Я оборачиваюсь: видел ли Перси? Из-за маски не понять. Мне сложно думать о чем-то другом, кроме того, что на уме у Перси, что это все для него значит и чувствует ли он то же, что и я. Здесь, среди громкой музыки, в пестром свете факелов, в окружении окрашенных муранским стеклом магазинных витрин, легко представить себе, что мы просто одна из тысяч влюбленных парочек, устроивших свидание посреди шумного незнакомого города. Впрочем, я бы спокойно пожертвовал всем этим: алкоголем, праздником, водоворотом людей вокруг, – лишь бы просто быть с Перси. Будь мир пустым черным холстом – с Перси я был бы точно так же пьян от счастья, как и сейчас.

Мы бредем прочь от Гранд-канала и площади Святого Марка, и толпа редеет. Попадаются пошатывающиеся парочки и группки, все в масках. Как правило, они идут к площади. Вот мы переходим очередной мост и оказываемся в пустом переулке. Я нашариваю руку Перси, он в ответ сплетает пальцы с моими и сжимает.

Несите диван, я сейчас в обморок упаду.

– Правда же здорово, что мы вышли в город? – спрашиваю я, размахивая нашими сплетенными руками. – Как будто дома в старые добрые времена…

– Только в сто раз лучше.

– Да, здесь джин на вкус не похож на мочу.

– И никто не предлагает играть в трижды проклятый бильярд!

– И тут нет Ричарда Пила!

– Ненавижу Ричарда Пила! – выкрикивает Перси. Мне приходится остановиться, чтобы просмеяться.

– Вот таким и должен быть настоящий гран-тур, – говорю я, идя за ним по улице. – А то что-то увлеклись мы незапланированными подвигами.

– Кстати, подвиги тебе к лицу.

– А знаешь, что к лицу тебе?

– Что?

– Борода.

Я сдергиваю с него маску, чтобы получше насладиться зрелищем. Перси, смеясь, проводит рукой по щетине, будто пытаясь ее стереть.

– Смейся сколько влезет.

– Нет, правда, мне нравится. Так ты еще симпатичнее.

– Ты тоже симпатичный. – Он стягивает с меня маску, изгибая губы в ласковой улыбке. Однако улыбка тут же пропадает, и он начинает тараторить: – В смысле, ты вообще симпатичный. Но сейчас ты… не симпатичный, а… Стой, я хотел сказать, ты неотразим, как всегда неотразим, но сейчас ты не просто неотразим, а… стал еще неотразимее… Боже, что я несу?

Его лицо под очаровательной щетиной мучительно краснеет. Я улыбаюсь, Перси, смеясь, забрасывает мне руку на шею, притягивает меня к себе и касается губами моего лба.

Повсюду искрятся лужи от прошедшего дождя, а каналы уже идут кругами под первыми каплями нового. Свет фонарей нитями и завитками пляшет по черной воде. А рядом со мной по красивой сверкающей улице идет Перси, такой же красивый и сверкающий. Звезды рисуют на его коже листки позолоты. Мы смотрим друг на друга, молчим и смотрим, и, клянусь, в наших секундных переглядках таятся целые миры.

Я секунду, мучительно долгую секунду смотрю ему в глаза и набираюсь храбрости положить ладонь ему на щеку и приблизить лицо к его. Удивительно, сколько нужно смелости, чтобы кого-то поцеловать, даже если знаешь почти наверняка, что этот кто-то очень даже не против этого поцелуя. Сомнения пригибают к земле – и так каждый раз.

Почувствовав ответное касание губ Перси, я едва не заливаюсь слезами. Боль и удовольствие тесно сплетены в моем сердце. Сперва мы целуемся очень осторожно, невинно, не раскрывая ртов, будто каждый хочет убедиться, что его чувства правда взаимны. Перси обхватывает ладонью мой подбородок. Но вот его губы чуть расходятся, и я едва не схожу с ума. Ухватив Перси за воротник, я прижимаю его к себе так яростно, что на ткани с треском расходится какой-то шов. Перси судорожно вздыхает и запускает руки мне под одежду. Его губы на мгновение плотно сжимаются, потом обмякают и приоткрываются прямо в мои. Язык проникает меж моих зубов.

Мы шатаемся, сплетаясь телами, Перси вжимает меня в стену какого-то дома и наклоняется, чтобы я не вставал на цыпочки, целуя его. Кирпичи вонзаются в спину, будто шипы, когда я притягиваю Перси к себе за бедра – хочу почувствовать, что он отвечает мне взаимностью. Мы стоим так близко, что между нами втискиваются только капли дождя. Кажется, они готовы с шипением испариться, так раскалилась моя кожа – будто металл в кузне.

Перси уже положил руку мне на пояс, его холодные пальцы касаются моего голого живота, по всему телу бегут мурашки.

– Хочешь?.. – хрипло, задыхаясь, спрашивает он и, не в силах договорить, просто просовывает палец за пояс моих брюк и чуть его сгибает.

– Да, – отвечаю я.

– Да?

– Да, да, тысячу раз да!

Я мигом принимаюсь возиться с пуговицами ширинки. Какого черта я столько выпил, пальцы теперь толстые и неуклюжие.

– Да не здесь, распутник, – останавливает меня Перси. – Тут люди ходят.

– Нет тут никаких людей.

Словно по заказу, на той стороне улицы кто-то зовет спутника. Сквозь кружок фонарного света пробегают несколько темных силуэтов. Я, не обращая на них внимания, снова тянусь к ширинке, но Перси сплетает пальцы с моими, заставляя отнять руку.

– Не надо. Не раздевайся посреди улицы. Плохая мысль.

– Ладно, хорошо. Будем целоваться, пока не придумаем чего получше?

Перси легонько чмокает меня в уголок губ, и, во имя Иисуса, девы Марии и мужа ее Иосифа, требуется вся моя гигантская выдержка, выкованная годами дружбы с Перси, чтобы не раздеться донага прямо здесь и сейчас, и к черту прохожих. Но я воспитан джентльменом, а джентльменам не пристало снимать штаны посреди города, особенно если любовь всей жизни настойчиво просит потерпеть.

– Давай куда-нибудь сбежим? – предлагает Перси.

– В трактир? А то, если надо, я и здесь обнажиться не прочь.

– Нет… потом, когда все кончится.

– Что кончится?

– Наш тур. Этот год. – Он, едва не задыхаясь, мягко целует меня в лоб. На лице его горит румянец. – Может, ты не поедешь домой, я не поеду в Голландию, и мы куда-нибудь сбежим?

– Куда, например?

– В Лондон. Или в Париж. В Константинополь, Джакарту, да куда угодно.

– И что мы там станем делать?

– Жить. Вдвоем.

– Ты хочешь уехать навсегда? Нам нельзя.

– Почему?

– Мы тогда останемся ни с чем.

– Но мы будем вместе. Разве этого мало?

– Мало. – Я не хотел отвечать так резко, но с лица Перси напрочь смывает всю радость предвкушения. Он хмурится.

– Но если мы с тобой будем вместе, я смогу жить вне бедлама. Ты же будешь со мной…

Я никак не могу взять в толк, когда это мы успели поменяться ролями: обычно это я выдумываю всякие бредовые затеи, а Перси служит голосом разума. И все же это он предлагает куда-нибудь сбежать и жить в нищете лишь друг другом, будто какие-нибудь трагические влюбленные из плохонькой баллады. Конечно, я люблю его так, что скоро сердце лопнет, но одной любовью не проживешь. Ей даже сыт не будешь.

– Перс, подумай, что предлагаешь. У нас не будет денег. Нам будет не на что жить. Я лишусь имения и титула. Мы окончательно запятнаем свои имена и никогда не сможем вернуться домой.

– Я и так не могу вернуться домой. – Я не отвечаю. Перси отступает на шаг назад, размыкая руки. – И потом, вспомни своего отца. Ты правда предпочтешь не сбежать со мной, а вернуться к нему, управлять имением, вращаться в высшем обществе? Монти, черт тебя дери, чего ты больше боишься: отцовского гнева – или что тебе перекроют доступ к отцовским деньгам?

Теперь уже я отшатываюсь. Как так вышло: только что Перси лез мне в брюки, и вот он уже кричит мне эти страшные слова. Голова идет кругом.

– Перс, давай рассуждать здраво.

– Здраво? Меня в конце года запихнут в дом для умалишенных, а ты говоришь – рассуждать здраво?

– Мы… – Меня тянет взять его за руку, будто одно прикосновение как-то заглушит злость и ужас в его голосе. – Мы найдем панацею, она тебя вылечит, и ты сможешь вернуться домой. Вместе со мной.

– Нет.

– Как это – нет?

– Не нужна мне эта панацея. Даже если мы ее найдем, я не собираюсь ее применять.

– Но почему?

– Не готов я отнимать чужую жизнь, чтобы поправиться. И, наверно, я вполне могу быть счастлив даже со своей болезнью. Черт… – Он делает еще шаг назад и запрокидывает голову. – Надо было сразу сказать.

– Сразу? То есть ты давно об этом думаешь?

– С тех пор как Данте рассказал про мать… Или даже дольше. Монти, я с самого начала не хотел так лечиться.

– Вот как?

– Ладно, не с самого… Сперва я позволил себе надеяться, что мы разыщем Матеу Роблеса и он как-то облегчит мои припадки. Все же эпилепсия – это нелегко. Болеть очень тяжело. Но никакая болезнь не стоит того, чтобы отнимать чью-то жизнь.

– Как же ты допустил, чтобы мы так далеко зашли?

– Я? Допустил? – сквозь изумленный горький смех выговаривает Перси. – Это не я допустил, это ты мне не оставил выбора. Ты ни разу не спросил, чего хочу я: ни когда отправился говорить с Матеу Роблесом, ни когда стащил ключ, ни когда заключил сделку с пиратами. Ты никогда не задумываешься, чего хочет кто-то, кроме тебя! Даже сейчас ты хочешь быть вместе, только если не придется ничем жертвовать!

– Хорошо. Тогда, может, ты кое-чем пожертвуешь, примешь панацею и выздоровеешь? Ты готов ради меня пожертвовать своей эпилепсией?

– Какого ответа ты ждешь? Да, я болен. Я эпилептик. Таков мой жребий. Мне непросто, иногда плохо, но такова уж моя жизнь. Я такой, какой есть, и я не считаю себя душевнобольным. Не считаю, что меня нужно где-то запирать и что без лечения моя жизнь будет неполноценной. Но, похоже, все остальные именно так и думают. Я надеялся, что хоть ты на моей стороне, но ты, судя по всему, такой же, как моя семья, врачи и все прочие.

Мне трудно стоять. Земля уходит из-под ног. Столько недель, с тех пор как узнал про ключ от сердца, я лелеял в себе непоколебимую уверенность, что мы с Перси можем и должны быть вместе, только если вместе вернемся домой, а значит, его надо исцелить. На самом деле для Перси-то ничего не поменялось, и, пока я не узнал, никаких преград между нами не было. То есть дело-то не в его болезни. Стену между нами воздвиг я сам.

– Но мы почти добыли панацею! Если мы сейчас сбежим, ты так и будешь болен… ничего не изменится!

Перси скрещивает руки на груди:

– Так зачем ты хочешь меня вылечить? Чтобы мне не пришлось ехать в бедлам – или просто не желаешь смотреть на мои припадки?

– А есть разница?

– Есть.

– Тогда и то и другое. Не хочу, чтобы ты ехал в бедлам, но… нам с тобой обоим будет гораздо легче жить, если ты поправишься. Перс, боже, будто мало на нашем пути препятствий, за что нам еще и это?

– Не знаю, про какие ты препятствия, но моя болезнь у нас на пути не стоит.

– Хорошо же! – Я выхватываю из кармана ключ и кидаю Перси… хотя выходит, скорее, в Перси. – Держи. Он твой. Делай что хочешь. Выздоравливай, беги с ним куда-нибудь, можешь даже в море его бросить, мне плевать.

Я жду, что он продолжит спорить, но нет. Он говорит только:

– Ладно.

«Давай, кричи на меня! – мысленно прошу я. – Ударь в ответ, я же заслужил! Заставь меня заплатить за все время, когда ты чувствовал себя нежеланным, верни мне с процентами всю мою самовлюбленность!» Но это же Перси, и он больше ни в чем меня не обвиняет. Он бесконечно лучше меня, даже когда в ярости. Ссутулившись, он быстро вытирает рукой глаза.

– Я пойду спать, – говорит он. – А завтра утром спрошу Сципиона, как бы мне побыстрее отсюда уехать. И, по-моему, нам с тобой лучше сколько-то времени друг друга не видеть.

– Перси, стой…

– Нет, Монти. Прости меня.

Он шагает прочь. Останавливается, поднимает руку, будто хочет еще что-то добавить, но только качает головой и идет дальше.

Что мне делать? Перси уходит, а я молча смотрю ему вслед, чувствуя, как меня разрывает изнутри. Какой же я дурак! Перси пропадает из виду – я смотрю ему вслед, но он не возвращается. Бьют часы, со всего города откликается колокольный звон, аж воздух дрожит. Потихоньку начинается новый дождь.

Не хочу об этом думать. И не могу. Сперва надо как-то заткнуть внутренний голос, твердящий: я только что лишился единственной в своей жизни отрады, потому что снова думал только о себе. Все эти годы я верил: нам не быть вместе из-за того, что мы оба юноши. На самом деле – только из-за меня.

Он попросил меня о жертве, я отказал.

Не могу об этом думать. И сделаю что угодно, лишь бы заглушить эти мысли.

Вслед за зеваками я возвращаюсь на площадь. По пути маска где-то потерялась, мое лицо открыто. Я точно знаю, что буду делать: пить и пить, пока не забуду весь этот вечер.

На берегу Гранд-канала легко добыть дешевого мерзкого джина и еще легче – пить его, пока мир не пойдет пятнами и мне не начнет казаться, что я могу выйти из своего тела. Я махом выпиваю четыре стопки этого самого джина и доливаю вдогонку сомнительного эля и еще какой-то прозрачной жидкости – прямо из бутылки из-под прилавка. Небосвод скашивает. Луна чернеет. Вокруг как будто все кричат. И я не думаю про Перси.

– Монти, эй, Монти! Генри Монтегю!

Я поднимаю голову: рядом, положив руку мне на плечо, стоит Сципион. Лицо его чуть размыто, будто за стеклом. Я сжимаю в кулаке почти пустую бутылку и не помню, где мы: я сижу на краю моста через какой-то канал, и это совсем ни о чем не говорит. Внизу проходит гондола, на носу сидит женщина в кроваво-алом платье, шлейф свисает в серебристую воду.

– Монти, взгляни на меня. – Сципион садится на корточки и заглядывает мне в лицо. – Друг, ты как?

– Прекраколепно. Хм, точно, нет такого слова. Я хотел сказать «великолепно», но передумал и…

– Монти!

– Как сам?

Я встаю, проезжаюсь щиколоткой по камню и едва не падаю. Сципион мигом встает и удерживает меня.

– Пойдем, уложу тебя спать.

– Нет, нет, я еще выпью.

– Ты, пожалуй, выпьешь.

Я протягиваю ему бутылку.

– Угощайся.

– Нет, уже поздно.

– Ага. Попозно. Поздно. – Я хохочу. Сципион остается серьезен. Он разжимает мои пальцы, берет бутылку и выливает в канал. Я рвусь ее выхватить, феерично промахиваюсь – и свалился бы в воду, не держи меня Сципион. – Это еще зачем?

– Тебе уже хватит. Пошли в кровать.

– Не, не, не могу.

– Почему?

– Кровать там, где Перси. А Перси видеть меня не хочет.

– Да, он, когда вернулся, что-то такое говорил. Сильно вы, видать, друг друга позлили. – Сципион бросает пустую бутылку в канал и хлопает меня по плечу. – Он остынет.

– Вряд ли.

– Почему? Вы друзья. Друзья иногда ссорятся.

– Я все испортил. Я всегда все порчу. – Я падаю лбом ему на плечо, и он неловко приобнимает меня: кажется, мы оба не особо понимаем, что я творю. Некоторое время мы так и стоим. – Чертов Перси.

Сципион раскрытой ладонью хлопает меня по плечу и поднимает мою голову, будто доску из пола выламывает.

– Если так не хочешь видеть Перси, переночуешь на корабле. Я же просил никуда не ходить, за вами ведь охотятся. Нас всех могут повесить. – Он обнимает меня за плечи, я помимо воли наваливаюсь на него всем телом, и мы идем сквозь толпу.

Я доверяюсь Сципиону: пусть сам решит, куда меня вести, в порт или в трактир. Наконец я вижу что-то знакомое – колокольню на площади Святого Марка, иглой бьющую в луну. Всего несколько часов назад мы с Перси стояли в ее тени. Чертов Перси! Я так зол на него, что хочется куда-нибудь всадить кулак. Выбор невелик: я сам, Сципион и толпа незнакомцев – ни одного подходящего варианта. Кто-то задевает меня плечом, еще кто-то визжит прямо в ухо, и я резко торможу, вдруг захлебнувшись ночным воздухом.

Сципион тоже останавливается.

– Монти, еще чуть-чуть, мы почти пришли.

– Я должен… не могу…

Мое дыхание учащается, Сципион, видимо, заметив это, встает поближе:

– Что с тобой?

Я вжимаю ладони в щеки, чувствуя, как из груди поднимается едкое сожаление. Безумно тянет разреветься, будто слезы все смоют. Сципион встает у меня за спиной, кладет руки на плечи.

– Поспи. Глядишь, утром будет легче.

– Перси меня больше не любит, – бормочу я.

Рука Сципиона дергается. Но то ли он все понимает и молча принимает, то ли вкладывает в мои слова самый невинный смысл.

– Он еще передумает.

И начинает подталкивать меня вперед. Я не сопротивляюсь. Вдруг кто-то преграждает нам дорогу. Мозговые импульсы медленно доходят до ног, да и сам мозг соображает неважно, и я просто врезаюсь в стоящего впереди. Сципион наступает мне на пятку, и я вышагиваю из ботинка.

– Scusi[21]. – Сципион, не выпуская меня, пытается обойти мужчину. Тот, кстати, облачен в ливрею солдат дожа. Он снова заступает Сципиону дорогу, в этот раз нарочно, и тот замирает. Я так и стою на одной ноге, пытаясь надеть ботинок, и Сципион едва не сбивает меня с ног.

Солдат что-то спрашивает по-венециански, мы непонимающе на него смотрим.

– Просим прощения, – говорит Сципион по-французски.

Солдат снова заступает нам дорогу. Сципион крепче сжимает мое плечо.

– Вы говорите по-английски? – спрашивает солдат, коверкая слова, будто не понимает, о чем говорит, а просто заучил звуки.

Сципион какое-то время продолжает оценивающе его разглядывать, потом отвечает уже по-английски:

– Да, говорим.

– Вы из Англии? – спрашивает солдат, обращаясь уже скорее ко мне. Я машинально киваю.

Кто-то хватает меня сзади и отрывает от Сципиона. Мышцы сводит судорога. Меня держит второй солдат, огромный, высокий, с квадратной челюстью, на которой не хватает нескольких передних зубов. На нем такая же ливрея, как и на первом. Я начинаю потихоньку понимать, во что мы вляпались, мигом накатывает ужас, я пытаюсь вывернуться из захвата, но слишком много выпил, а солдат слишком огромный. Видя мои слабые попытки сбежать, солдат скручивает мне руки за спиной, легко, будто они из ткани. Я вскрикиваю от боли. Сципион вырывается куда удачнее меня, и солдаты зовут на подмогу еще двоих, до того скрывавшихся в тени собора.

Солдаты переговариваются по-венециански, Сципион пытается что-то им объяснить сперва по-французски, потом по-английски, но они, похоже, не понимают ни слова. Я тоже ничего не понимаю и снова пытаюсь высвободиться: на сей раз я меняю тактику и изображаю внезапный обморок, надеясь, что от неожиданности меня выпустят. Но солдат вздергивает меня за ворот на ноги и что-то говорит на ухо. Я барахтаюсь, пытаясь вырваться. Сципион вдруг просит:

– Монти, хватит!

От испуга в его голосе я застываю и оглядываюсь: один из солдат достал тонкий нож, настолько узкий, что его видно только в лунном свете. Острие упирается Сципиону в горло. Я тут же перестаю барахтаться, и мне снова заламывают руки. Нас ведут через площадь: один солдат держит меня, двое по флангам, четвертый, с кинжалом наголо, замыкает шествие.

Идем мы недолго. Нас проводят через толпу: со всех сторон нас задевают какие-то перья, кринолины, сукно, хлещут перекинутые через плечо жемчужные ожерелья. И вот мы стоим на берегу канала у Дворца дожей. Привратники в таких же ливреях, что и у наших пленителей, пропускают их без единого слова, и нас ведут по обрамленному белыми каменными колоннами дворику, потом по двум лестничным пролетам и наконец заводят в огромные двери черного дерева.

Бóльшую часть комнаты, куда нас приводят, заполняет громадная кровать с балдахином. До самого потолка тянутся темные деревянные панели, окаймленные золотой лепниной, а с фрески на потолке на нас взирает крылатый лев Святого Марка. Канделябр белого стекла роняет на ковры воск. Его свет бьет по глазам, я закрываю лицо руками и морщусь от боли. Дверь за нами захлопывается.

Огромный солдат наконец отпускает меня и произносит по-французски, с присвистом сквозь дырки от передних зубов:

– Мой господин, этих джентльменов вы искали?

– Один подходит, – отвечает до тошноты знакомый голос. – А этого малого впервые вижу.

Я убираю ладони от лица. С изумрудного кресла поднимается герцог Бурбон. На подоконнике сидит, подавшись вперед, Элена. Она вытягивает шею в сторону Сципиона, и ее коса падает на плечо.

– Это еще кто такой?

– Полагаю, кто-то из пиратов, с которыми они приплыли, – отвечает Бурбон. – Сегодня утром портовые чиновники доложили мне о прибытии их судна. С этими двумя еще кто-то был? – спрашивает он солдат.

– Нет, господин. Они были вдвоем.

– А друзья ваши где, Монтегю? – спрашивает Бурбон. – Я, признаться, надеялся на визит всей вашей троицы.

Сердце принимается бешено колотиться. «Трезвей! – думаю я. – Трезвей уже, начинай думать головой и беги отсюда». Кинжал пока убран в ножны, и я бросаюсь к двери, но неверно выбираю направление и врезаюсь плечом в Сципиона. Солдат хватает меня за воротник и толкает к кровати. Изножье бьет меня под колени, я теряю равновесие и, подняв облачко пыли, валюсь на матрас. Рот заливает металлический вкус крови.

– Что вы с ним сделали? – спрашивает Элена.

– Он напился, – морщит нос герцог. Потом снова обращается к солдатам: – Благодарю вас, господа, можете быть свободны. Я распоряжусь, чтобы вас наградили.

Едва люди дожа уходят, Бурбон хватает меня за локоть. У него за поясом торчит тяжелый пистоль с гравированным стволом. Когда он ставит меня на ноги, рукоятка больно врезается мне в живот.

– Отдай его, – говорит он, кладя одну руку на ремень, на случай, если я вдруг не заметил у него на поясе небольшую пушку.

Мои слова натыкаются друг на друга, скорее от страха, чем от выпивки:

– У меня его нет.

– Как это нет?! – Герцог принимается выворачивать мне карманы и прощупывать подкладку, будто я мог зашить ключ под нее.

– У него он, точно у него, – говорит из-за его спины Элена.

– Тихо! – рявкает он.

– Они украли его у нас.

– Я сказал: тихо! – Бурбон хватает меня за подбородок и подносит мое лицо к своему так близко, что мне на щеки веснушками падают брызги его слюны. – Где ключ? – Он встряхивает меня, и я врезаюсь затылком в столбик кровати. – Где. Ключ?

– Отпустите его! – Сципион вцепляется герцогу в руку и пытается оттащить от меня, но Бурбон только отмахивается. Его рука с влажным хрустом врезается в Сципиона, тот, зашатавшись, спотыкается о скамеечку для ног и отлетает в стену.

– Не лезь не в свое дело, пират, – бросает ему Бурбон. – По тебе виселица плачет.

Сципион стоит, согнувшись пополам и вжавшись лицом в сгиб локтя, его плечи судорожно вздрагивают. «Дай сдачи!..» – хочется мне крикнуть, то ли отчаянно – ему, то ли с издевкой – самому себе. Ни один из нас не пытается отбиться. Мы оба давно поняли: платить той же монетой каждому, кто нас бьет, – непозволительная роскошь.

Элена уже стоит спиной к стене, упираясь в обшивку ладонями.

– Что нам теперь делать? – очень тихо спрашивает она, видимо, саму себя.

Бурбон снова разворачивается ко мне; подошвы его ботинок тихо шуршат по ковру.

– Монтегю, где чертов ключ?

– У меня н-нет, – выговариваю я. Похоже, я прокусил губу до крови, и она тоненькой струйкой стекает по подбородку, но я не могу пошевелиться от страха и ее не стираю.

– А у кого тогда? Говори! Где он? – Я не отвечаю. Герцог швыряет меня спиной на кровать, я молча падаю.

Ненадолго повисает полное звуков молчание. За окном слышно толпу на площади – радостный, несмолкающий шум. Я чувствую на себе взгляд герцога, он будто все еще ждет моего ответа. Но черта с два я выдам Перси и Фелисити. Лучше умереть от его руки, лишь бы они могли спастись.

– Хорошо же, – бросает Бурбон, разворачивается и продолжает уже другим тоном: – Эй, пират, вставай. Я сказал: вставай.

Я наблюдаю, как Сципион поднимается на ноги. Кожа на его щеке содрана каменьями с перстня Бурбона, на ней уже взбухают тонкие полосы кровавых капель, на темной коже похожих на бриллианты.

– Сейчас ты отправишься к двум спутникам Монтегю. Не сомневаюсь, оба на твоем попечении, – произносит Бурбон медленно, будто Сципион умственно отсталый. – Сообщи им, что на рассвете они должны быть на острове Санта Мария-э-Марта, одни, с Лазаревым ключом и без единого пирата. Если хоть одно из условий не будет выполнено, я застрелю мистера Монтегю и брошу его труп в Венецианскую лагуну.

Для пущей убедительности он выхватывает пистоль и изображает выстрел. Бах!

Я роняю голову обратно на кровать.

Секунду помолчав, герцог взводит курок – будто кости трещат.

– Шагай уже, – говорит он. – А то прямо сейчас его застрелю.

Мгновение спустя гвозди в ботинках Сципиона жалобно цокают о доски пола, хлопает дверь, и я остаюсь наедине с мучителями.

Как только Сципион уходит, Элена выкрикивает, будто долго сдерживалась:

– Не убивайте его!

– Не теряйте голову, condesa[22]. – Раздается какой-то стук, и на деревянную поверхность падает что-то тяжелое. Все, что стоит на дереве, дребезжит. – Иисусе, какие же женщины ветреные создания…

Я вдруг понимаю, что Элена стоит между нами, будто не верит, что он не пустит пистоль в дело.

– Довольно с этого ключа смертей.

– Если к утру ключ будет у меня, Монтегю и не умрет.

Сознание начинает уплывать. Органы чувств по очереди становятся чужими и незнакомыми: в глазах сереет, уши забивает шум моря, будто я записка в бутылке. Кровать, кажется, вот-вот меня поглотит. На меня падает чья-то тень, и я поглубже вжимаюсь лицом в матрас.

– Пусть поспит до отъезда, – говорит Элена. – Все равно, пока не протрезвеет, от него ничего не добиться.

Небо за окном взрывается – начинается фейерверк. Грозовые облака подсвечиваются, каждая капля дождя кажется пестрым фонарем, а луна, скрюченным пальцем нависшая над дворцом, отливает кроваво-алым.

Хочу домой.

Нет, не домой. Хочу подальше отсюда. В безопасное место. И чтобы все было родное.

Хочу к Перси.

– Сладких снов, господин, – раздается голос Элены. Я отдаюсь снам.

28

Я так и просыпаюсь, свернувшись в изножье кровати; колени ноют, рубаха прилипла к спине. Голова гудит. Не представляю, сколько времени, слишком все бесцветно. Небо за окном пасмурно-серое; вдруг его расцвечивает ослепительно-белый язык молнии. Дождь стучит по водам Гранд-канала, капли так и подпрыгивают.

– Блевать будешь?

Я приподнимаю голову. Герцога не видно, на подоконнике сидит Элена, вертя в руках ожерелье. Я не отвечаю: узник ведь не обязан давать тюремщику отчет о здоровье. Кроме того, если я действительно надумаю блевать, я хотел бы сделать это прямо на нее и лучше всего неожиданно.

Элена берет с умывального столика фарфоровый тазик и приносит мне. Я жду, что она поставит его поверх постели и отойдет дальше нести вахту, но она садится в изголовье кровати, подтянув ногу под себя и отгородившись от меня тазиком. Сколько-то времени мы молча друг друга рассматриваем, я при этом зверски морщусь и щурюсь. Здесь, вдали от отцовского дома, даже в другой стране, она совсем иная. Более человечная, не заковывает чувства в столько слоев брони. Сперва я позволяю себе поверить, что она тоже просто ждет, чтобы это поскорее закончилось.

Потом она спрашивает:

– Как держится отец?

Этого я не ждал: ни вопроса, ни такого мягкого голоса.

– Как… чего?

– Ты же навещал его в тюрьме. Он не болеет? Может, его избивали?

– Он был… – не знаю, как ответить, и говорю только: – Красноречив.

– А о чем говорил?

– Говорил, что его дети не вправе отдавать сердце своей матери ни герцогу Бурбону, ни кому-то из тех, кто использует его во зло.

Лицо Элены каменеет.

– То есть тебе тоже, да? Ты ведь и сам хочешь им завладеть. Поэтому ты стащил ключ, как только Данте рассказал тебе про панацею.

– Мы используем ключ не во зло.

– Кому решать, что во зло, что во благо?

– Ваш отец сказал…

– Я люблю своего отца, – слова падают как камни. – Больше мне никто и ничто в этом свете не дорого, и я готова на все, лишь бы он вышел на свободу. – Она отводит глаза и принимается разглаживать рукой морщинки на юбке, будто утюгом. – Так кого ты хотел исцелить?

– Перси.

– Твоего друга? – Она вдавливает в матрас кулак. Плечи ее сохраняют гордую осанку, но голова никнет с чем-то вроде раскаяния. – Мне жаль.

– О чем вы?

– Не знаю. Просто жаль.

Не успеваю я ответить, стучит о стену открытая дверь, и в комнату врывается Бурбон с каплями дождя на плечах. Элена мигом встает, едва не своротив на пол фарфоровый тазик. Бурбон швыряет шляпу на кресло.

– Я вам не помешал?

– Вы нашли корабль? – спрашивает Элена.

– Гондолу, – отвечает он. – Проплыть мимо патруля легче на маленьком судне. Монтегю, встань! – рявкает он мне, откидывая полы плаща, чтобы я убедился: он так и не расстался с пистолем в руку длиной. Я, шатаясь и едва не влетев лбом в столбик кровати, встаю. – Скоро рассвет, – Бурбон подхватывает с кресла шляпу и кивком показывает мне на дверь. – Пора отплывать.

Дворец дожей стоит к воде фронтоном, из него тонкими паучьими лапками торчат над волнами доки. К краю одного из них привязана заостренная черная гондола и подпрыгивает на неспокойной воде. Герцог заталкивает в нее сперва Элену, потом меня. Элена вешает на нос фонарь и, не дожидаясь команды, берется за шест. Нам с Бурбоном ничего не остается, как сесть лицом к лицу. У него на коленях лежит пистоль.

Элена ведет гондолу по каналу Святого Марка, лавируя между большими кораблями и паромами. Наконец канал выплевывает нас в Лагуну, и мы плывем одни-одинешеньки между городом и окрестными островами. Проплывая мимо бухты, где мы вчера пристали, я вглядываюсь в паруса, надеясь различить «Элефтерию». Безуспешно. В гондолу ударяет волна, и тугая струя воды заливает мне колени.

Когда мы плывем уже около часа, горизонт вдруг заполняют очертания острова Санта Мария-э-Марта. Это крошечный негостеприимный комок земли: еще до погружения его наверняка можно было обойти за полчаса. Теперь над водой осталась только стоящая на холме часовенка, утыкающаяся шпилем прямо в небо.

– А вот и они, – тихо говорит Элена.

К нам скользят две яхты, на носах стоят солдаты в ливреях дожа. Бурбон приветственно поднимает руку, второй прикрывая пистоль полами плаща, при этом не отводя от меня дула.

– Доброе утро! – кричит он.

– Рано вы, господин, – отвечает один из солдат.

– Мы плывем посмотреть остров. Мой племянник, – он хлопает меня по колену; настоящий племянник не должен так вздрагивать от дружеского шлепка дяди, – совершает гран-тур, и я обещал показать ему часовню, пока она не утонула.

– Там опасно, – предупреждает солдат.

– Мы посмотрим издалека.

«Взгляни на меня! – мысленно молю я, поймав блуждающий по нам взгляд солдата. Он, впрочем, тут же отвлекается на Элену; та сидит спиной к носу, будто не гребец, а повернутая внутрь корабельная статуя. – Взгляни на меня, заподозри неладное! Верни нас в порт! Арестуй его за угрозу моей жизни! Или хотя бы скажи, чтобы посмотрели отсюда и убирались».

– Близко не подплывайте, – только и произносит солдат. – На той неделе обвалилась стена. Как бы вашего племянника не завалило.

Бурбон добродушно хохочет.

– Не волнуйтесь, господин, мы останемся на безопасном расстоянии.

Яхты идут своей дорогой, мы – своей. Чем ближе мы подплываем, тем глубже уходит мое сердце сперва в пятки, потом на дно Лагуны: все лучше видно обломки уцелевших стен часовни, будто с беззубой улыбкой смотрящие в небо.

Мы подплываем с востока и проходим над затонувшим кладбищем. Сквозь пенистую воду видно размытые, идущие рябью гробницы. Через каждый метр из воды спинными плавниками торчат крылатые львы святого Марка – это калитки могил. Часовня в трупно-серых рассветных лучах кажется призрачной. На стенах поблескивают искры кварца.

Мы причаливаем к затонувшей пристани; ни одного судна больше не видать. Мое сердце сжимается от одиночества. Мы карабкаемся к часовне, вода бьет под колено и заливает ноги. Сверху сыплет колючий дождь, как будто весь мир состоит из одной воды.

Изнутри часовня кажется еще более хрупкой и старой, кажется, чихни – и обвалится. В двери под скрип петель заливается вода, на стене до уровня моря запеклась корка слизи. Залитый пол выложен скользкими мраморными плитами в шахматном порядке, и каждый раз, когда я наступаю на черное, мне чудится, будто я лечу в бездну. Стоит полная тишина, только иногда с потолка с плеском падает в воду кусок побелки да волны с жутковатым шелестом бьют в углы и скребут ножки церковных скамей.

Бурбон идет по проходу, на каждом шаге поднимая ноги над водой.

– Куда нам, condesa? – спрашивает он Элену: его голос кажется шумом океана в раковине. Из разбитого витражного окна выпадает кусок стекла.

– Вниз, – только и отвечает Элена. Волны развевают ее юбки, будто за ней разлилась чернильная лужа.

Элена ведет нас по часовне и заворачивает за алтарь. Он возвышается над полом часовни, и вода здесь не плещется, а собирается лужицами в углублениях плит. В центре возвышается надгробие, на нем вырезаны две распростертые женские фигуры. Одна сложила руки домиком в молитве, вторая воздела три перста, крестясь. На надгробии высечены строчки Писания:

Вход в пещеру был заложен камнем; дойдя до нее, Он приказал отнять камень.

Элена ставит фонарь на пол и запускает пальцы под крышку гроба.

– Помогай, – командует она мне.

Я не двигаюсь с места.

– Не стану я осквернять гробницу святых.

– Они просто женщины из Библии, – отвечает Элена, будто это меняет дело. – Здесь нет их тел, только мощи.

– И что?

– И то, что это не настоящая гробница. – Элена тащит на себя край крышки, и та со скрежетом съезжает чуть в сторону. Наружу вырывается облачко горячего воздуха, пропахшего землей, костями и затхлостью. Из гробницы уходит вниз, в темноту, винтовая лестница. – Помогай, – повторяет Элена, и я хватаюсь за другой край крышки. Вдвоем мы стаскиваем ее с гробницы.

Путь открыт – и к нам присоединяется Бурбон. Мы втроем застываем на входе. Дующий вверх воздух навевает жуть: он горячий и мерно пульсирует, будто бьется сердце. Я часто, судорожно глотаю с каждым вдохом собственный ужас.

Бурбон достает свой пистоль и резко кивает Элене.

– Идите первой.

Я вдруг перестаю понимать, кто из нас на самом деле пленник: я или она.

Элена снова берет в руки фонарь и зажигает в головах могилы церковную свечу. Она стоит в стеклянной баночке, полной морской воды, но фитиль достаточно сухой и загорается. Сперва я решаю, что ей вздумалось помолиться перед спуском, но тут же понимаю: она оставила знак для Перси и Фелисити, чтобы они знали, куда идти. В змеящемся по ее лицу бледно-желтом свете фонаря ее лицо кажется совершенно пустым, будто с него стерли всякое выражение, как капли с оконного стекла. Сперва я решаю: она зашла слишком далеко, и даже торжественность момента никак ее не затрагивает. Потом понимаю: пустота в ее душе выедает все остальное; если туда закрадется что-то еще, пустота впитает его, как губка. Я понимаю, ведь я бывал так пуст и сам. Либо пустота вытеснит страх, либо он съест тебя заживо.

Элене не страшно – она в ужасе.

Я, не дожидаясь указаний, спускаюсь за ней, в спину мне дышит герцог со своим пистолем. Ступени вьются тугой спиралью, узкой и круто закругленной, и нам приходится идти по одному, упираясь руками в стену. Книзу воздух становится все жарче, хотя вроде бы должно быть наоборот.

Когда лестница кончается, Элена поднимает повыше фонарь, чтобы было видно лежащий перед нами коридор. Тусклый свет доходит недалеко, но даже так видно, что стены изрыты ямками и бугрятся, будто сделанные из бумаги, намоченной и высушенной волнами. Мы молча проходим несколько метров. Вдруг фонарный свет отражается от поворота, и я осознаю, почему стены тут такой странной формы.

Они сложены из костей.

Из них выложен весь коридор, целые их ряды тянутся до потолка, бурые и до блеска отполированные потоками горячего воздуха. Черепа, будто светильники, висят рядами, чуть отстоя друг от друга, между ними тянутся хрупкие паутинки. На новом повороте стоит целый скелет, облаченный в запыленный плащ капуцина. На шее скелета висит табличка.

Элена наклоняется к ней и высвечивает фонариком надпись:

Eramus quod estis. Sumus quod eritis.

Я не читал на латыни с Итона и даже там был не большим ее знатоком. Элена переводит:

– То, что ты есть, мы были; что мы есть, ты будешь.

На нас обрушивается новая волна горячего воздуха.

Мы идем дальше сквозь галерею костей. Вокруг тихо, только иногда слышится рокот, будто ворочается во сне огромный исполин. Под ногами у нас мозаика, блестящие плитки стерты и вбиты в землю ногами бесконечных похоронных процессий. Я воображаю, как шел этой дорогой сам Матеу Роблес и нес свою мертвую-немертвую жену, с совестью тяжелой, как ее сердце.

Коридор выходит в залу со сводчатым потолком и тремя колоннами из черепов. За ними виден дверной проем, выложенный, похоже, бедренными костями: я стараюсь особенно не всматриваться, боясь рухнуть в глубокий обморок. Элена останавливается у двери. Бурбон предупреждающе приподнимает направленный на меня пистоль, и я тянусь к дверной ручке. Только это вовсе не ручка, а костяная рука, собранная кость к кости. Чтобы открыть дверь, нужно ее пожать. Я содрогаюсь с головы до ног и торопливо тяну за руку. Дверь со скрипом открывается, и нас осыпает пылью. Из туннеля долетает что-то вроде стона.

Я вступаю в усыпальницу.

29

Усыпальница тесная и пыльная, вдоль одной стены идут ряды врезанных в камень склепов. Верхний ряд тянется где-то на высоте моей головы. Склепы сделаны из гладкого черного камня, а изнутри выложены перламутром; под ручкой каждого написана фамилия. Склеп с фамилией «Роблес» расположен в самом центре; в гладкой серебристой дверце, прямо под буквой «б», красуется выпуклая замочная скважина. По краям ряда склепов висят на скрещенных костях ног две железные чаши с сухим хворостом. Элена по очереди зажигает их от фонаря, и хворост принимается изгибаться в огне, а к потолку тянутся пальцы дыма, раздирая темноту на части и вторя бьющим из стен потокам горячего воздуха.

Бурбон быстро обходит комнату, собирая плащом пыль по углам. Элена вешает фонарь на крючок у двери и направляется к склепам. Проводит пальцем по табличке со своей фамилией, прижимает ладонь к гладкому камню и склоняет голову.

Бурбон откидывается на склепы спиной, шаркая каблуками по черному камню.

– Теперь, – произносит он, бегая пальцем по пистолю, – будем ждать, пока приятели Монтегю не вернут мне мой ключ.

– Он не ваш, – произносит Элена тихо-тихо, на грани слышимости.

– А чей же, condesa? – рявкает Бурбон. Элена, не отвечая, едва не прижимается к камню лбом. – Ваш? Вашего братца? Быть может, Монтегю? Если никто не воспользуется панацеей, ваша матушка умрет зря. – Он бьет по склепам кулаком. С потолка раздается скрип, на нас сходит лавина пыли. – Ваш отец просто трусливый расточительный дурак, иначе он бы ее не спрятал.

– Неправда! – вмешиваюсь я. Голос напоследок дает петуха, но мне почему-то важно вступиться за Элену. Вернее, даже не за нее, а за ее отца. Ведь я ходил в оперу в его камзоле, а потом он рассказал мне, как, когда его дочь была совсем маленькой, они протягивали веревку от его пальца к ее. Получается, я все же вступаюсь и за Элену. В конце концов, это она когда-то была той маленькой девочкой. А может, ей и остается: она до сих пор так любит отца, что готова отдать все на свете, лишь бы он снова был рядом и можно было привязать к его пальцу веревку.

Бурбон обращает взгляд на меня:

– Мистер Монтегю, желаете побеседовать о трусости отцов? Ваш опыт ни с чем не сравним.

– О чем вы?

– Я думал, вы действуете по его наущению или же ведете какую-то свою безумную игру, но тоже в его интересах. Он столько лет искал малейшую возможность ввести меня в немилость!

– Отец не стал бы приказывать мне воровать. – Как бы я его ни презирал, это сущая правда: отец – человек крайне строгих принципов. – Может, вы ему и не по душе, но он истинный джентльмен.

– Негодяй он, – выплевывает Бурбон. – Никогда не встречал столь подлой душонки!

– Извольте объясниться.

На лицо герцога выползает ленивая улыбка.

– Монтегю, раз уж мы все равно ждем, позвольте мне задать вам один вопрос: знаете ли вы, что любит ваш отец? – Он замолкает. Я запутался: то ли это риторический вопрос и ответа не требуется, то ли он пользуется излюбленным приемом моего отца – заставить меня ответить на риторический вопрос, чтобы я выглядел поглупее. Не успеваю я сообразить, как быть, Бурбон отвечает сам: – Ваш отец больше всего на свете любит проигрываться в пух и прах и соблазнять чужих жен.

Меня простреливает током, будто я все-таки рухнул с лестницы.

– Вы лжете!

Герцог щелкает пальцем по ручке склепа Роблесов. Элена задирает плечи.

– Я знал его совсем молодым французским придворным. Он уже тогда был страшным повесой: щедро спускал отцовские деньги на скачки и карты и путался с чужими женщинами. Желаннее всего для него были жены и невесты друзей. Потом он и сам себе завел жену. – У меня в голове проносится: а что, если все эти годы отец изменял маме? Знает ли она? Но Бурбон рассказывает дальше: – Какую-то французскую селяночку. Вернее, сперва он ее обесчестил и хотел сбежать, но ее отец вынудил его жениться.

Новая струя горячего воздуха чуть не сбивает меня с ног. Я едва не вцепляюсь в Элену, чтобы устоять.

– Он был женат раньше? Должно быть, брак был расторгнут.

– Поздно было расторгать, – отвечает Бурбон. – Он не хотел жить с ней и вкушать последствия своего проступка и позвал на помощь меня. Семье он довериться не мог, они бы его выдали, а все друзья от него уже отвернулись. Я помог ему добраться до Парижа и подобрал ему жену подальше от континента. Сельская простушка, наверно, все равно бы его не отыскала, но лучше было не рисковать. Его родственники так ничего и не узнали. Полагаю, ваша матушка также пребывает в неведении о том, что их брачный союз не имеет силы, что у него есть и другая жена. Правду знаем только он и я. Теперь еще вы. Так скажите мне, Монтегю, – он щерится, и свет пламени лижет его зубы, – какого вы теперь мнения о своем отце?

Голова идет кругом – и совсем не от того, что я перебрал минувшим вечером.

А вот от чего: подумать только, мой отец, казавшийся мне достойным членом общества реставрации нравов, отец, перед которым я долгие годы в страхе склонял голову, в юности наделал долгов, перепортил уйму женщин и, вместо того чтобы ответить за свои проступки, просто сбежал. Я представляю себе, сколько он мне врал: быть может, все те ужасные вещи, что он говорил обо мне всю мою злополучную жизнь, неправда тоже? Мой отец – неверный муж. Мой отец слишком далек от непогрешимого идеала, чтобы судить меня за мои грехи.

Он не джентльмен, как это слово ни толкуй.

Он повеса. И трус.

– Время на исходе, – вдруг произносит Бурбон, как будто в полумраке усыпальницы может как-то угадать, который час. – Похоже, друзья ваши решили вас не выручать.

Он снимает с пояса пистоль, я сжимаюсь, но между нами встает Элена.

– Не смейте в него стрелять.

– Я сам решу, стрелять мне или нет. Остров сейчас затонет вместе с нами, а мой ключ украли дети с пиратами. Уверяю вас, condesa, если до заката заколдованное сердце вашей матушки не окажется у меня в руках, ваш отец так и сгниет в заточении.

Бурбон поднимает пистоль, но Элена не отступает. Не двигаюсь и я, хотя с моей стороны это совсем не героический поступок. Прикрываться от пули дамой – совершенно не по-джентльменски, но, раз Элена готова защитить меня от Бурбона, я не намерен отказываться от ее дара.

Вдруг герцог застывает, не опуская пистолета, и наклоняет голову к двери. Теперь и я слышу долетающий из коридора костей отзвук сухих шлепков. Шаги.

Бурбон смотрит на дверь усыпальницы, Элена же – на меня. Мы встречаемся взглядами, и в этом есть какая-то странная торжественность, будто затишье перед бурей.

Потом Элена отступает, предоставляя мне самому спасаться от Бурбона, но не успевает он сдержать обещание меня застрелить, как кто-то кричит: «Стойте!»

Я лишь мельком замечаю стоящего в дверном проеме Перси и Фелисити рядом с ним: оба тяжело дышат, будто бежали, с обоих течет, – Бурбон тут же хватает меня со спины и выставляет перед собой живым щитом. В висок тыкается холодное дуло.

– Где мой ключ? – кричит он.

Перси одной рукой роется в кармане плаща, подняв другую над головой. Нащупав похожий на зуб Лазарев ключ, он подносит его к свету. На склепах пляшет его неверная тень.

– Вот ключ. Возьмите. Возьмите, пожалуйста, и отпустите Монти.

– Это и есть ключ? – спрашивает Бурбон, чуть наклонив голову к Элене. – Больше ничего не надо? – Элена кивает. – Тогда открывай, – командует он Перси.

Тот бледнеет.

– Как это – открывай?

– Не притворяйся безмозглым, открой склеп. Сам как-нибудь разберись который. И побыстрее.

Пистоль у виска дергается, и я невольно тихо всхлипываю. Перси вздрагивает. Герцог продолжает пережимать мне рукой грудь, и я не могу как следует вдохнуть. Или, может быть, дыхание прерывается от страха.

Перси медленно шагает вперед, не опуская рук, вставляет ключ в замочную скважину Роблесов и поворачивает. Раздается несколько щелчков, будто кто-то ведет палочкой по позвоночнику, и склеп открывается. Перси пятится к замершей Фелисити. Я никогда не видел ее такой напуганной: сейчас она даже не пытается скрыть свой первобытный, животный ужас.

Элена и Бурбон одновременно шагают к склепу. Герцог продолжает мной заслоняться, так что, когда они заглядывают в склеп, приходится это увидеть и мне.

На секунду мне непостижимым образом кажется, что в склепе лежит Элена. Но нет, эта бледная обнаженная женщина старше, у нее тоньше нос и круглее подбородок. Ее голые плечи закрывают блестящие волнистые волосы, и я чувствую запах духов. В кожу как будто только что втерли масло, словно похоронная процессия отбыла как раз перед нами. Глаза ее открыты и залиты чернотой, будто в них собрался мрак ночи. Посреди тела, от пупка до ключицы, идет шов, и вся она будто освещена изнутри каким-то алым сиянием, как если бы кто-то положил фонарь под одеяло.

Она и вправду не жива и не мертва.

И я вдруг постигаю то, чего не понимал раньше. Я единственный, кто только сейчас понял, что все это время я замышлял убийство.

– Мама, – произносит Элена тихо, будто молитву, и я поднимаю на нее взгляд. Она не спускает с женщины глаз, поднеся два пальца к губам. Вид у нее такой, будто ее вот-вот унесет ветром.

Бурбон ненадолго отпускает меня, только чтобы приставить пистоль к моей спине и отойти от склепа на шаг. Я слышу, как он роется в карманах плаща. Наконец в моем поле зрения возникает его рука. В ладони зажат огромный нож, он протягивает его Элене.

– Так за дело.

Элена нож не берет.

– Ключ у вас. С меня довольно.

– Наше соглашение будет выполнено, когда я получу сердце. Если вы сейчас струсите, пусть ваш отец сидит в тюрьме сколько угодно.

– С меня довольно.

Бурбон плашмя стучит кончиком ножа по краю склепа. Нож звенит, будто камертон.

– Condesa, подумайте о последствиях. Перечить мне опасно.

– Это же моя мама! – На последнем слове ее голос обрывается, в нем треском рвущейся бумаги прорезается горечь. Элена, шатаясь, отступает от склепа, прижимая ладонь ко рту.

Мне в спину тычется пистоль.

– Хорошо же. Монтегю, за дело.

– Нет, о боже, нет. Позвольте отказаться от чести.

– За дело!

– Нет, прошу вас, я не…

– Вот так. – Он бьет женщину в грудь прикладом пистоля, и грудная клетка проламывается с таким звуком, будто на лед кинули камень. Элена отшатывается и, будто грудину пробили ей, прижимает руки к собственному сердцу. – Я немного упростил вам задачу.

Меня дико трясет от одной мысли о том, что придется сделать, но выбора на самом-то деле нет: в спину снова упирается пистоль, а рядом стоят Перси и Фелисити. Я даже меньше боюсь за себя, чем за них. У него столько разных способов побольнее меня ударить.

В лицо бьет новая струя горячего воздуха, и я вдруг понимаю, что он восходит от женщины, рождаясь из пульсаций ее мерцающего сердца. Дыхание перехватывает.

– Давайте я, – вдруг говорит Фелисити и под скептическим взглядом Бурбона уверенно протягивает руку за ножом. – Я справлюсь. Лучше, чем Монти. Дайте нож, я все сделаю.

Не отнимая от моей спины дула, Бурбон отдает ей нож. Фелисити встает поближе к склепу, прямо напротив меня. Быстро встречается со мной взглядом и, тихо попросив: «Помоги», вонзает нож в ложбинку у основания шеи женщины.

Кожа режется легко, как оберточная бумага. Я держу края разреза, меж тем как Фелисити запускает пальцы в грудину – туда, где Бурбон сделал неровный разлом, похожий на молнию, – и резко выворачивает кости. Не думал, что в ней столько силы. Ребра с треском отделяются от позвоночника. У Элены вырывается тихий всхлип.

Обнажается сердце, алое и живое. Оно скорее не бьется, а пульсирует, как воспаленная рана. Я держу разверстые края кожи, Фелисити быстро откидывает съежившиеся тряпочки легких и перерезает вены. Они отрываются от сердца с почти хрустальным звоном, и с каждым надрезом тело матери Элены кажется менее и менее живым, будто в сердце заключено все ее существо.

Фелисити просовывает руки меж ребер и вытаскивает сердце, осторожно, будто новорожденного котенка. От сердца пышет жар, руки Фелисити проседают под его тяжестью, точно это огромный драгоценный камень или корабельный якорь.

Сестра протягивает сердце Бурбону, но тот отшатывается (я волокусь за ним), будто у него поджилки трясутся при одной мысли о том, чтобы его коснуться.

– Condesa Роблес, – приказывает он, – возьмите. Вы его понесете.

Элена делает шаг навстречу Фелисити, оказавшись как раз между нами с Бурбоном и Перси, и принимает сердце в сложенные лодочкой ладони, осторожно, будто оно живое и хрупкое. Когда ее пальцы смыкаются на плоти сердца, на руку ей стекает прозрачная капля из крови и света.

Элена начинает что-то говорить, но Бурбон снова вцепляется в меня и прижимает к себе живым щитом. Перси, медленно кравшийся вперед, будто собираясь перехватить меня, как только Бурбон получит сердце, так и замирает с вытянутой рукой. Фелисити встает рядом с ним, обнимая себя руками. Ее пальцы оставляют на рукавах мерцающие пятна сердечной жидкости.

– Вы получили, что хотели, – напоминает Перси. – Отпустите Монти, прошу вас! – И снова: – Прошу вас!

– Ну уж нет, я и не собирался сохранять жизнь никому из вашей троицы. Вы наверняка и сами это понимаете.

– Виноват я один! – подаю я голос, чувствуя, как оседаю у него на руках, теряя последние силы и волю к жизни. – Шкатулку украл я, отпустите остальных!

Рука герцога хватает меня за горло, мешая говорить.

– Мне жаль, господин. Condesa, идите в туннель. Раз уж вы так не хотите марать о них руки, запрем их тут, пусть тонут с островом.

Элена не сводит глаз с сердца, которое баюкает в руках. Оно отбрасывает ей на лицо мерцающие отблески.

– Condesa! – теряет терпение Бурбон.

Элена наконец поднимает взгляд, только не на герцога, а на Перси, и тихо спрашивает его:

– Вам оно нужно?

– Condesa! – в третий раз окликает герцог.

– Нужно? – повторяет Элена.

– Нет, – отвечает Перси.

Бурбон, похоже, понимает, что затеяла Элена, за секунду до того, как она делает шаг. Элена подносит сердце к одной из горящих чаш. Бурбон бросается вперед, готовый выхватить сердце, только забывает, что перед ним стою я. Наши ноги сплетаются, он влетает в меня, и мы падаем наземь. Я с размаху ударяюсь плечом о камень, и – будто мало боли – меня тут же придавливает Бурбон.

Он пытается высвободиться, пинает меня ногой в живот, выбивая дух, и кое-как поднимается на четвереньки. Он тянется к Элене, а она простирает сложенные руки к огню. Он может успеть выхватить у нее сердце, пока оно не погибло. Отчасти мне хочется сделать то же самое. Выхватить сердце, крепко его сжать и никому не отдавать.

Вместо этого я пытаюсь остановить герцога единственным возможным способом: сжимаю кулак, замахиваюсь и, в последнюю секунду вытащив из кулака большой палец, бью Бурбону прямо в нос.

Это все равно зверски больно, зато действенно: под рукой ломается хрящ. Герцог воет от боли, кровь заливает его лицо и капает на пол. Элена времени даром не теряет и не просто роняет сердце матери в огонь, а эффектно, с размаху его туда закидывает.

Сердце тут же занимается, будто пропитано спиртом. Взметывается столб ослепительного пламени, и все мы, кроме герцога, закрываем глаза руками. Кровь продолжает течь у него по губам и подбородку, но он упорно ползет вперед, будто еще надеясь выхватить из огня хоть какие-то останки сердца. Волна жара опаляет ему лоб.

Я хватаю его за шиворот и дергаю назад. Он рычит от гнева и вслепую тыкает в меня пистолем. Дуло врезается мне прямо над ухом, и у самого моего лица гремит выстрел. Раздается ужасный грохот, и меня отбрасывает на пол. Голова горит огнем. Какое-то время ничего не слышно, кроме лязга металла.

Из огня, поглотившего сердце, вылетает сноп искр, будто кто-то ударил по раскаленному металлу, и по усыпальнице прокатывается новый порыв жаркого воздуха, разнося пепел, искры и мерцающую пыль с запахом костей и алхимических составов. Стены содрогаются, с потолка обрушивается дождь мелких камешков. Свет пляшет по стенам. Железная чаша с огнем переворачивается, и горячий хворост рассыпается по полу. Звуки начинают возвращаться, но как-то глухо. К свисту в ухе добавляется низкий рокот.

Губы Фелисити шевелятся, и я слышу ее крик: «В туннель!»

Я пытаюсь подняться; как-то слишком уж это нелегко. Перси хватает меня за руку, вздергивает на ноги и тянет за собой, обхватив за талию. Фелисити бежит первой. Она распахивает дверь, и мы выбегаем, как раз когда одна из колонн валится срубленным деревом и во все стороны брызжут кости. Перси дергает меня на себя, убирая из-под удара.

Элена бежит за нами, но в дверях вдруг застывает и кричит: «Спасайтесь!» Сперва я не понимаю, кому это она. Оборачиваюсь: Бурбон так и стоит на коленях у огня, то и дело запуская пальцы в пламя, надеясь вытащить хоть кусочек сердца. Огонь танцует по его рукавам, забирается в волосы, он орет благим матом, но продолжает рыться в пламени.

– Уходите! – снова выкрикивает Элена. – Его больше нет, спасайтесь!

Герцог не уходит – похоже, он решил похоронить себя здесь заживо. Дверной проем обваливается, и Фелисити – благослови ее Господь, во мне-то ни грана милосердия уже не осталось – хватает Элену и вытаскивает в коридор.

Мы бежим по туннелю, а за нами рушатся стены. Сам воздух будто дрожит, наполненный звуком трещащих, рушащихся и крошащихся в труху и щепу костей. В воздухе повисает столько пыли, что трудно дышать. На повороте скалится скелет капуцина. Мелькает перед глазами: «Ты будешь», – и табличка падает на землю, ломаясь пополам.

У выхода из туннеля Элена обгоняет нас, взлетает по лестнице и пропадает из виду. Когда мы поднимаемся в часовню, она уже выбегает из дверей и бежит к причалу, где привязана наша гондола. Рядом с ней – баркас.

Элена выпихивает гондолу в воду, толкается шестом, седлает течение и уносится прочь. За нами раздается треск, будто ударила молния, и падает кусок стены часовни. В спину бьет перемешанный с пылью воздух, и мы едва не падаем. На нас катят волны.

В Лагуну летят камни, и от их грохота дрожит земля. Потом она вдруг накреняется, и я падаю на Перси, промокая по грудь. Он каким-то чудом удерживается на ногах. Видимо, дело в том, что накренилась не земля, а я сам. Я с удивлением замечаю, что мои конечности почти напрочь перестали работать и на ногах я до сих пор только потому, что меня держит Перси. В голове возникает странное ощущение, будто ее заливает изнутри водой. В ушах звенит.

Перси забрасывает меня в баркас к Фелисити, хорошенько отталкивает нас от причала и запрыгивает сам. Остров снова содрогается, и у самого моего лица, царапая, пролетает новый камнепад: в Лагуну рушится еще одна стена.

– Монти! – Перси вцепляется мне в плечо. Похоже, он уже не первый раз окликает меня, а я не реагирую. Он склонился надо мной; его лицо перепачкано пылью, сажей и чуть заметно блестящей жидкостью из сердца. – Монти, ты меня слышишь? Скажи что-нибудь!

Я прикладываю ладонь к щеке: горячо и мокро.

– Кажется, он меня подстрелил.

– Никто тебя не подстрелил! – Фелисити складывает весла в лодку и убирает мои пальцы от щеки. Тут же, бледнея, возвращает их обратно. – Ладно, он правда тебя подстрелил.

Конечно, тот редкий случай, когда я не преувеличиваю своих страданий, должен был наступить именно сейчас.

– Все не так уж плохо, – говорит она. По голосу слышно, что она изо всех сил пытается сохранять спокойствие. Значит, врет. А еще я всем черепом ощущаю стук собственного сердца. Это жутко. Как будто давлюсь собственным пульсом. – Не отнимай руку! – вскрикивает сестра, увидев, как моя ладонь соскальзывает. – Прижимай покрепче, Монти, покрепче!

Перси берет меня за руку и прижимает обе наши ладони к моей щеке. Кровь толкается мне в руку и тонкими ручейками сочится между пальцев и вниз к локтю. Стыдно, но меня страшно мутит от одного вида собственной крови. Или от того, что она затеяла полный исход из меня. Я вдруг начинаю часто-часто дышать. Какой же жидкий воздух.

– Вон они! – вдруг выкрикивает Фелисити.

В сером тумане рассвета проступает силуэт «Элефтерии», огромный, будто собор. За ней безуспешно гонятся две яхты.

Фелисити бросает весла и подплывает к носу. С палубы спускают два каната. Один привязывает сестра, другой Перси. Его руки скользкие от крови. Канат окрашивается алым.

– Тянем! – кричат сверху, лодка взмывает вверх, и наконец нас выплевывает на палубу. Она будто залита водой еще сильнее, чем часовня.

Я силюсь не заснуть, но сознание все время уплывает, будто я проваливаюсь в дремоту. Кто-то прижимает что-то к моей щеке. Святая дева Мария, какая боль!

Вокруг нас сгрудилась вся команда. Каждый стук ботинка о палубу отдается в зубах.

– Господи…

– Сколько крови…

– На щеке…

– Он дышит? Что-то я не…

– Пропустите мисс Монтегю! – ревет голос Сципиона.

– Монти! – Меня расталкивает Перси. Его голос идет будто из колодца. Хотя он сидит рядом и крепко держит меня. – Монти, посмотри на меня! Постарайся не потерять сознание. Не закрывай глаза. Дорогой мой, давай, посмотри на меня. Прошу тебя!

У него вся рубаха в крови, вымочена в ней насквозь и липнет к груди.

– Ты ранен, – бормочу я, поднимая руку к кровавому пятну.

– Нет, не ранен.

А, так это все моя кровь. Чудесно. У меня вырывается жалкий всхлип.

– Все будет хорошо, – мягко говорит Перси, сплетая руку с моей. – Дыши. Ты поправишься. Только дыши.

И вдруг – я лежу на спине на койке в каюте Сципиона, а над головой в такт волнам раскачивается фонарь. На полу рядом спит сидя Перси, поджав колени к груди, уперевшись в них лбом и держа меня за руку. Его хватка выворачивает мою кисть под неестественным углом, но я не шевелюсь.

В глазах туман, в ухе до сих пор гудит металлический звон. Все лицо пульсирует, и от малейшего движения голову простреливает боль, уходя в глазницы, – будто в меня снова пустили пулю. У меня вырывается вскрик, и Перси рывком просыпается.

– Монти!

– Здравствуй, дорогой. – Голос звучит хрипло, и, когда я говорю, неприятно натягивается кожа правой щеки.

– Очнулся! – Перси садится рядом на корточки и касается большим пальцем моего подбородка. Его голос звучит глухо, будто я закрылся подушкой. Если бы он не сидел прямо передо мной и я сам не видел, как шевелятся его губы, я бы и не понял, откуда идет звук.

– Да ты напуган, – бормочу я.

– Еще бы, между прочим, из-за тебя.

Я пытаюсь рассмеяться, но выходит только поморщиться от боли:

– Кажется, в меня стреляли.

– Почти так и было.

– Почти так? А я-то надеялся, я теперь настоящий мученик.

Я поднимаю руку – она отчего-то кажется очень тяжелой – и касаюсь головы. Она вся туго замотана бинтами, над ухом влажное пятно.

– Плохо выглядит?

– Не… не слишком хорошо, – осторожно признается Перси. – Все распухло и обгорело, но это пройдет. Только ухо немножко… – Перси тянет за мочку своего уха.

– Немножко что?

– Его немножко… нет.

– Значит, у меня теперь только…

– Не трогай! – Перси перехватывает мою руку, не давая мне сорвать бинты.

– У меня только одно ухо?

– Бóльшую часть отстрелили, а остальное превратилось в кровавую кашу. Фелисити отрезала все лишнее. Повезло тебе, что порох и глаза не сжег.

– А где Фелисити?

– С ней все нормально.

– Нет, скажи, где она. Я сам ей ухо оторву и погляжу, чтό она запоет.

– Кстати, надо сказать ей, что ты очнулся. Я думал, она с ума сойдет. Пока ты не словил пулю, я и не знал, что она так тебя любит.

– Ничто так не сближает, как смертельно опасные приключения.

Перси трет виски. Видно, что он пытается держаться беспечно, но, наверно, худо мне было, если ему так тяжело.

– Когда Сципион сказал, что ты попался Бурбону, а потом он тебя подстрелил…

– Почти подстрелил.

– Монти, черт тебя дери, а ведь последнее, что я тебе вчера сказал…

– У тебя припасена прощальная речь получше? Произнеси ее сейчас, кто знает, как все потом повернется.

Перси кладет мне руку на колено, пусть и через одеяло, и я вдруг чувствую, что искушаю судьбу.

– Прости, – вдруг говорит Перси.

– Дорогой, – говорю я, накрывая его руку своей, – тебе вообще не за что просить прощения.

Я все еще плохо слышу, и теперь это не только раздражает, но и вызывает беспокойство. Голос Перси звучит глухо, а мой собственный отдается в черепе эхом, будто я стою в огромной пустой зале. Быть может, конечно, виноваты бинты. Но я щелкаю пальцем у правого уха – там, где раньше было правое ухо, – и звук раздается будто с другого конца каюты.

И я вдруг кое-что понимаю.

Я пытаюсь сесть, каюта накреняется, и я чуть не падаю обратно. Перси успевает подхватить меня, прежде чем я валюсь на койку.

– Осторожно.

Я кое-как прижимаю ладонь к уцелевшему уху, перекрывая звук, и снова щелкаю пальцем у пострадавшего уха.

Ничего. Никакого звука.

Перси наблюдает за мной, сведя брови на лбу.

– Ты им не слышишь? – спрашивает он.

Не доверяя своему голосу, я киваю.

Как-то слишком тяжело я переживаю потерю. Мне сильно повезло, что я вообще жив, к чему скорбеть об утрате слуха в одном ухе? Но Перси меня, похоже, понимает: он обнимает меня за талию, и я утыкаюсь целой, не похожей на кусок мяса щекой ему в грудь.

– Мне так жаль, – говорит он.

– Ничего, – бормочу я, пытаясь придать голосу беспечность и беззаботность. Ни черта у меня не получается. – Могло быть хуже.

– О да, куда хуже, – смеется он тем своим смехом, который означает, что его хорошенько напугали. Я чувствую щекой, как бьется его сердце – и как вторит ему мое собственное. – Я так рад, что ты живой! – На последнем слове его голос дает петуха, и Перси невесомо целует меня в лоб – так невесомо, что я едва сам себе верю.

Не знаю, что это значит. Но что-то да значит.

Ия, Санторини

30

После семи дней плавания «Элефтерия» бросает якорь у маленького гористого острова Санторини в Эгейском море. Крутые берега изрыты вырезанными в базальте жилыми пещерами и выбеленными морем домишками с небесно-голубыми крышами. Между ними торчат крытые соломой мельницы, их быстрые лопасти кажутся лучами солнца. Само солнце в этом уголке Европы сияет как нигде. И целый мир становится ярче.

Сципион с командой остаются на корабле, но капитан находит нам с Перси и Фелисити жилище в утесах над морем: у нас теперь есть своя собственная голубая крыша и каменный пол, а хозяин – приятель Сципиона и согласен брать оплату итальянскими лирами. Все комнаты светлые, согретые солнцем, во дворике теснятся фиговые деревья и ютится крошечный веселый фонтан. А море – море, кажется, повсюду.

Первые дни полны какой-то беготни и дел: пираты сбывают груз, добывают еду и чинят корабль, мы знакомимся с островом и ищем нормального врача, который мог бы объясниться с нами хоть на одном языке, чтобы он осмотрел мое лицо. По дороге из Венеции меня лечила в основном Фелисити. Слух, похоже, вовсе не собирается возвращаться, а кроме пули над ухом я словил еще отдачу от пистоля, и теперь по всему лицу и шее, от волос до ключиц, разбросаны взбухшие пятнышки ожогов. Я еще не видел себя в зеркало, но сильно подозреваю, что правая сторона лица до конца жизни будет рябая и вся в шрамах.

Вот так я лишился главной своей красы.

– Не сказала бы, что можно назвать главной красой все лицо, – парирует Фелисити. – Обычно выбирают отдельные черты.

Мы сидим за столом во дворике, и Фелисити разматывает мою голову, чтобы посмотреть, как все заживает. Приходил врач-грек, и на каждое его указание Фелисити ответила: «Знаю», – хотя Сципион даже не переводил. Еще врач сказал, что Фелисити здорово зашивает раны, и сестра до сих пор лучится самодовольством.

– Сложно что-то выбрать, когда одно краше другого. – Я машу рукой у правого уха, ненадолго забыв, что ровный белый шум, забивающий все другие звуки, издает не насекомое и от него не отмахнуться. – По счастью, левое ухо все равно симпатичнее.

– Какое счастье. А то ты бы впал в отчаяние.

Несколько месяцев назад так бы, пожалуй, и произошло. Я соврал бы, если бы сказал, что вовсе не скорблю об утрате уха. Но мы все живы и рядом, и потерянное ухо напоминает скорее, как мне повезло.

Фелисити бросает бинты на колено к сумке хирурга и внимательно изучает мое изуродованное лицо.

– Выглядит… лучше, – заключает она.

– Твоя заминка говорит об обратном.

– Нет, правда лучше! Опухоль спала, теперь главное – не допустить заражения. Походи немного без бинтов, пусть рана дышит. – Фелисити прищуривается и с самодовольной улыбкой добавляет: – Как здорово я тут зашила!

– Да уж, в лечебном деле ты довольно сильна.

Фелисити, собиравшая инструменты в сумку, отрывается от своего занятия и нехорошо щурится.

– Что ты задумал? Черт, ты что, хочешь подольститься? Мы теперь должны ладить?

– В смысле? Нет! Нет, конечно!

– Слава богу.

– Мы – и ладить? Глупость какая!

В калитку стучат, и в садик заходит Сципион. Поверх мореходной одежды, невзирая на адскую жару, накинут плащ.

– Доброе утро! – здоровается Фелисити, подвигаясь на лавочке, чтобы он тоже сел. – Мы как раз собирались завтракать.

– А мистер Ньютон где? – спрашивает, садясь, Сципион.

– Почивать изволит, – отвечаю я. – Как там ваша ненаглядная шхуна и пираты-головорезы?

– Команде, да и кораблю, не терпится отплыть, – говорит Сципион, берет выставленную для Перси пустую кружку и наливает себе из кувшина липового чаю.

– Вы скоро отплываете? – удивляюсь я. Фелисити поднимает голову.

– Мы хотели бы взять вас с собой, – продолжает Сципион. – Вам нужно домой, в Англию; нам, если Томас Пауэлл действительно готов пойти навстречу, – забрать каперское свидетельство. Пора уже завязывать с жизнью вне закона.

– Домой? – повторяю я. Интонация повышается, и слово торчит кверху, как стоячая салфетка. Только-только я начал привыкать к ласковому солнцу, к нашему изгнанию в рай – а теперь нам говорят собирать вещи и ехать назад в Британию. К отцу. – Когда вы отбудете?

Сципион разводит руками.

– Дня через четыре. До конца недели уж наверняка.

– Может, еще немного задержимся? – спрашиваю я. – В конце концов, я пережил ужасное ранение…

Фелисити смотрит мне в глаза.

– Не притворяйся, ты уже почти здоров. Я так здорово тебя вылечила, что ухо прекрасно заживет, а если станешь чуть поскромнее, так это только на пользу.

– Эй, полегче… – Должно быть, я и вправду почти здоров, раз Фелисити сочла уместным начинать меня изводить.

Сципион изучающе осматривает Фелисити, прикрываясь кружкой, и спрашивает:

– Не хотите остаться с нами? Нам не хватает корабельного хирурга. Предыдущий в конце зимы помер от гангрены.

– Какая злая ирония судьбы, – отвечаю я.

Фелисити смеется, хотя Сципион как будто серьезен.

– Хорошая шутка.

– Я не нарочно, – уверяет он.

– Ваша команда действительно готова взять на борт женщину? Это будет неудобно и мне, и им.

– В море ходит множество женщин. Моя матушка в юности обплыла со своим отцом все африканское побережье. Или вот слыхали про Грейс О’Мэлли? А у Калико Джека на борту было целых две дамы!

– И обеих повесили бы вместе с ним, если бы они не пошли на сделку с правосудием, – договаривает Фелисити. – Знаю эту историю.

– Зато вы пошли на сделку с нами, и, если выполните свою часть, недолго нам осталось быть пиратами. И вас не повесят.

Фелисити снова смеется.

– Ну какой из меня хирург? Я нигде не училась.

– Научитесь.

– Ага, на вас и команде.

– Постараемся зарабатывать побольше ранений, чтобы вы учились быстрее.

У Фелисити на лице написано чистейшее изумление. Нечасто я это вижу. Тревожный знак. Вместо ответа она встает.

– Пора готовить завтрак.

Сципион тоже поднимается и тенью следует за ней в кухню.

– Хотя бы подумайте о моем предложении, мисс Монтегю, – доносится до меня его голос. – У вас есть время до Англии. Парни ни на что не годятся, но вас я бы взял.

Услышав, что мы все-таки едем домой, я бы картинно уронил лицо в ладони, если бы совсем недавно не расстался с добрым куском этого самого лица. Не знаю уж, какого конца всех наших приключений я ожидал, но точно не возвращения к отцу. Или ожидал, но не так скоро. Что теперь будет с Перси? Поедет он с нами или все равно отбудет в бедлам? С Венеции мы с ним были почти неразлучны, но либо мне было слишком плохо, либо рядом вертелся кто-то еще, и мы не успели даже толком поговорить.

Пока Сципион и Фелисити занимаются завтраком, я сажусь на терракотовую ступеньку выходящего во двор крыльца. В моем ранении есть одно несомненное преимущество: я временно освобожден ото всех хозяйственных дел. В открытое окно долетает тихий разговор: сперва Сципион и Фелисити перебрасываются байками про женщин-пиратов, потом раздается и голос Перси. Сципион пересказывает ему то же, что сказал нам: что они скоро отплывают.

Мое сердце принимается колотиться.

За спиной раздаются шаги, я отодвигаюсь с дороги. Это Перси, полураздетый и лохматый со сна.

– Доброе утро, дорогой, – здороваюсь я. Он падает рядом, запуская пальцы босых ног в пробивающиеся меж камнями травинки. – Эй, с этой стороны не садись. Ничего не слышно.

От этих слов, сказанных вслух, внутри лопается сосуд с горечью. Интересно, я когда-нибудь привыкну, что с одного бока раздается только монотонный свист, а нормально разобрать можно только разговор лицом к лицу? Фелисити говорит, что рано или поздно это станет чем-то обыденным. А еще она постоянно пугает меня, подкрадываясь со стороны, где нет уха.

– Забыл. Прости. – Перси соскальзывает со ступеньки и садится передо мной, подтянув колени к груди и обняв их руками.

Страшно хочется почесать изуродованную сторону лица. Оказывается, как только проходит постоянная боль, ожоги начинают дьявольски чесаться.

– Не трогай, – напоминает Перси.

– Я не трогаю!

– Но ты об этом подумал.

Я сажусь на ладони. Хочу еще для пущего эффекта сморщить нос, но боюсь помереть от боли.

– Эх, и сложно мне теперь будет найти любовь.

– Может, и не сложно.

– Первые шаги точно станут куда тяжелее. Придется полагаться только на красноречие. Слава небесам, хоть ямочки на щеках на месте.

– Слава небесам. Больше-то в тебе ничего хорошего нет. Кстати, откуда ты знаешь, как теперь выглядишь? Ты же не смотрелся в зеркало.

– У меня предчувствие. Кроме того, это моя голова, и я чувствую, как она превращается в один огромный уродливый шрам, который будет очень сложно не заметить.

– Неправда.

– Что именно неправда?

– Не вижу ничего уродливого. – Я было отворачиваюсь, но Перси ловит мой подбородок ладонью и приподнимает мне голову. Солнце гладит кожу, будто еще одна ладонь, сплетенная с пальцами Перси. Он ведет пальцем вдоль моей скулы и широко улыбается, чуть склонив голову набок. – Ты все еще красавец.

В кухне стучит по камню упавшее жестяное блюдо, и мы с Перси вздрагиваем. Он убирает руку от моего лица.

– Ты как, выдержишь небольшую прогулку?

С тех пор как расстался с ухом, хожу я весьма нетвердо. Вроде бы это связано, но только Фелисити понимает почему.

– Попробую, только пойдем медленно. Куда бы нам направиться?

– Есть у меня одна идея. Доверься мне.

– Я тебе верю, – отвечаю я. Перси ставит меня на ноги и ведет за руку.

Мы проходим через город к обрыву и спускаемся по узкой горной тропке к берегу. Всю дорогу мы почти не разговариваем, только добродушно ругаемся на тропку, предвкушая тяготы обратного пути. Я стараюсь идти справа от Перси, он держит ладонь вблизи моего локтя, не прикасаясь к коже, готовый подхватить меня, если я упаду.

Если стоять у кромки воды, Эгейское море кажется почти неестественно ярким, бирюзовым, будто крапинки на яйце малиновки. На песчаной косе, кроме нас, ни души: видно, нет больше дураков, готовых спускаться по утесам. Мы с Перси спокойно снимаем куртки и жилеты и сваливаем их кучей прямо на песок. Разуваясь, я картинно пинаю ботинки, они разлетаются по широким дугам и остаются лежать где упали. Перси хохочет. Свои он снимает куда сдержаннее, запихивает в них носки и входит в воду. Я болтаюсь на берегу, у кромки волн, спеша вовремя убраться с их пути.

– Заходи! – зовет Перси, стоя в море по колено.

– Ну уж нет. Не забывай, я ранен!

– Иди сюда, трусишка! Не бойся, плавать не заставлю.

Он карабкается наверх, ко мне, проваливаясь ногами в размываемый волнами песок, и пытается схватить меня за руку. Я уворачиваюсь, Перси хватает сзади подол моей рубахи и тащит меня в воду. Мы с морем наконец встречаемся, и я мочу пальцы ног. Я извиваюсь, вырываясь из захвата Перси, и вдруг меня едва не валит с ног резкое головокружение. Я шатаюсь, Перси меня подхватывает, я вцепляюсь в его рубаху, а он вдруг обнимает меня за талию. Наши лица оказываются близко-близко.

– Не падай, – просит он.

Я несколько раз крепко зажмуриваюсь и таращу глаза, прогоняя муть из головы.

– Можно эти приступы уже закончатся? А слышать одним ухом я уж как-нибудь привыкну.

– Ничего, дома заведешь себе изящную слуховую трубку.

– И через год с такой будут щеголять все и каждый.

– Генри Монтегю у нас законодатель мод.

Ноги наконец перестают подгибаться. Вот сейчас Перси меня отпустит: в прошлый раз, когда мы стояли так близко, дело кончилось ссорой. Но Перси вдруг обнимает меня за шею, и, хотя голова больше не кружится, мы качаемся в такт волнам, которые мочат нам штаны до колена. Выходит что-то вроде танца.

Не зная, что еще сказать, я произношу:

– Здесь так красиво.

И тут же хмурюсь: неужели то, что между нами происходит, уже завело нас в такую пустыню, что мне приходится отпускать реплики о природе, лишь бы заполнить молчание? Тогда лучше найду здесь острую ракушку и перережу себе вены.

Но Перси только улыбается.

– А ведь греческих островов у нас в маршруте не было.

– Да уж, отклонились мы от маршрута. Получился не гран-тур, а целый приключенческий роман.

Перси тянется заправить мне за ухо выбившуюся прядь.

– Как думаешь, что о нас скажут? Мы станем позором семей.

– Знаешь, превзойти моего отца не так-то просто. Мне тут рассказали, что я, по сути, бастард.

Перси с любопытством смотрит на меня, и я рассказываю, как отец сбежал от жены-француженки.

– Если кто узнает, он потеряет все, – заканчиваю я. – Имение, титул, деньги, положение в обществе. Может, еще и в тюрьму сядет. Достаточно слух пустить, и песенка его спета.

– И что ты будешь делать? – спрашивает Перси.

С пляжа взлетает и садится на волны стайка чаек. Течение качает их, как лодки, и они крикливо переругиваются. По пути из Венеции я часто думал, что будет, если выставить скелеты из отцовского шкафа на всеобщее обозрение. Я могу сломать ему жизнь, это будет достойная месть за годы избиения.

– Ничего, – отвечаю я. Не мне ведь одному потом жить среди этих скелетов.

– Значит, ты просто вернешься домой? Будто все осталось как прежде?

– На самом деле я подумываю… подумываю не возвращаться. Совсем. Может, мы с тобой поселимся где-нибудь еще.

Перси резко отводит взгляд.

– Ты не должен ради меня…

– Но я так хочу!

– Нет, послушай! Я не должен был тебя тогда просить… просить вместе сбежать. Я хотел слишком многого. Ты не должен из-за моего каприза ломать себе жизнь. У меня просто сознание помутилось от того, что у нас общие… чувства друг к другу. Да еще была надежда, что я не поеду в бедлам и будет время проверить, что из наших чувств может выйти. Но ничего. Я понимаю. Нельзя просто так взять и все бросить. Это же вся твоя жизнь.

– Но я готов все бросить. Ради тебя.

– Ты не должен…

– Но я хочу. Давай сбежим!

– Хорошо, и куда же?

– Можно в Лондон. Или куда-нибудь в глушь. Будем жить как холостяки.

– И сводить с ума всех барышень?

– Что-то вроде того. – Прядь моих волос, которую Перси заправил за ухо, подхватывает ветер и кидает на лоб, хлеща по ожогам. Лицо едва заметно обжигает боль. – Впрочем, наверно, мне стоит меньше пить. Меньше шляться по барам и начать думать головой.

– Вот здорово будет.

Перси улыбается, я отворачиваюсь и гляжу на небо и на горизонт, усеянный пятнышками рыбацких лодок. На волнах качается несколько кораблей, повернутых бушпритами в Эгейское море.

– Почему ты еще меня терпишь? – спрашиваю я. – Я все время веду себя как полный кретин… Богом клянусь, Перс, я сам себя с трудом выношу. Сам бы от себя иногда сбежал.

– Так всегда бывает, если кого-то… так бывает с друзьями. – Он морщится – между бровей залегает складка – и все же произносит: – Нет, если кого-то любишь. Вот что я хотел сказать. Если любишь кого-то, ты никуда от него не денешься. Даже если он иногда тот еще повеса.

– И не только иногда.

– Ну, не все время.

– Последние несколько лет – почти непрерывно.

– Возможно, но ты…

– Я бы сам от себя давным-давно сбежал. Сбросил бы себя в канаву и думать забыл.

– Монти…

– Или хоть дверь бы себе не открывал…

– Помолчи немного, ладно? – Перси тычется мне в щеку носом. – Просто знай, что я всегда рядом.

Я кладу щеку ему на плечо, он утыкается мне в макушку подбородком. Какое-то время мы так и стоим, не говоря ни слова. Волны Эгейского моря, нагретые солнцем и мягкие, как лучший бархат, прижимают нас друг к другу.

– Если не готов со мной бежать, возвращайся домой, – тихо говорит Перси. – Не думай, что чем-то обязан мне, только потому…

– Перс, мне плевать на обязательства, я тебя люблю! – Признание вылетает помимо моей воли, к шее тут же приливает кровь, но я уже завяз по горло и могу только мчать вперед и вперед: – Я тебя люблю, но не знаю, как тебе помочь. До сих пор не знаю! Я все время закатываю истерики и несу пургу, но ради тебя я исправлюсь. Обещаю. Меня не пугает, что ты болен и что я потеряю наследство, ведь я хочу быть с тобой. Ты мне дороже всего на свете, ведь ты великолепен. Великолепен, неотразим, прекрасен, добр, заботлив и… и я… Перси, я тебя люблю. Сильно-сильно.

Перси смотрит в воду, потом на меня, и мое сердце подпрыгивает, будто оседлав волну. Под его взглядом я чувствую прилив храбрости.

– Дай мне знать, – продолжаю я. – Дай мне знать, что ты решил. Я согласен на любой ответ. Если скажешь уйти и не трогать тебя, я уйду. Захочешь – снимем холостяцкую квартиру с двумя спальнями, захочешь… больше – будет больше. Да, будет тяжело, мы ведь оба юноши и у нас не будет ни черта. Но если ты готов сбежать со мной – сбежим. Я готов.

Перси ничего не отвечает, наверно, с минуту – для меня молчание тянется долгие годы. Его руки, сплетенные на моей шее, размыкаются, ползут вниз по моим плечам – и вот он уже держит меня за запястья и будто пытается отстраниться. Волны теперь силятся оторвать нас друг от друга. Сквозь меня, будто дым сквозь доски пола, змеится страх: Перси так старательно избегает моего взгляда, будто хочет очень деликатно отказать. Я упустил свой шанс еще в залитом дождем венецианском переулке.

Когда я уже жду, что мое сердце вот-вот пронзит молния с небес, Перси отвечает:

– Монти, ты мне очень дорог. Помни об этом. Быть может, будь мы друг с другом чуть откровеннее, доверяй мы друг другу чуть больше, у нас бы уже что-то получилось. Но все так, как есть, и поэтому мы здесь.

Господь всемогущий, я-то думал, он откажет мне мягко, а он замыслил изощренную пытку и с ходу загнал мне иглы под ногти. Лучше бы я еще раз пулю словил. Десять раз. И прямо в зубы. Все лучше, чем слушать его речь.

Перси по-прежнему избегает смотреть мне в глаза. Он глядит на воду, собираясь с духом, чтобы разбить мне сердце. Не в силах этого выносить, я решаю ускорить неизбежное.

– Перс, скажи уже правду. Хватит меня мучить. Скажи, что я тебе не нужен, и дело с концом. Я пойму.

– Чего? – Перси вскидывает взгляд. – Нет, ты что! Я совсем не… Кретин, я тут пытаюсь в любви тебе признаться!

Мое сердце совершает немыслимый кульбит.

– Чего-чего ты пытаешься?

– Тысяча чертей… – Перси со стоном обращает глаза к небу. – Я целую речь себе придумал, много недель репетировал, все ждал, пока мы останемся одни…

– Черт, и я все испортил?

– Начисто испортил!

– Прости!

– Эх, а какая была речь!

– Прости, мне так жаль!

– Две минуты помолчать не мог! Какой же ты осел…

– Ты просто очень неудачно начал. Я решил, что ты хочешь сказать совсем другое, ну и перепугался.

– Ты ошибся.

– Ага, я уже понял.

Мы оба раскраснелись и хохочем, хотя оба трезвы. Взгляд, которым Перси окидывает меня в ответ, гладит мою кожу, как шелк. Я пихаю Перси локтем в бок.

– А скажи свою речь!

– Прямо от начала и до конца?

– Хотя бы самое главное.

– Самое главное – если ты еще раз что-то решишь за меня, богом клянусь, я сдеру с тебя шкуру…

– Я не стану…

– Убью тебя, воскрешу панацеей и убью заново…

– Перси, не стану я, не стану, честное слово, не стану! – Я обхватываю руками его лицо, притягиваю к себе и встаю на цыпочки, чувствуя его дыхание. – Говори дальше.

Перси смущается, опускает взгляд, снова заглядывает мне в глаза.

– Да, Монти, – произносит он, улыбаясь при звуке моего имени, – я тебя люблю. И я хочу быть с тобой.

– А ты, Перси, – отвечаю я, касаясь своим носом его, – любовь всей моей жизни. Не знаю, что нас дальше ждет, но надеюсь, что это останется как прежде.

Я глажу пальцами его лицо в том самом месте, где у меня до конца жизни останутся алые взбухшие шрамы. В его глазах они как будто ничего не значат. Нет, мы с ним не сломанные безделушки. Мы треснутая посуда, склеенная лаком и сдобренная золотом, мы оба цельные – и в то же время мы единое целое. Мы полноценны, мы важны, мы любим и любимы.

– Можно я тебя поцелую? – спрашиваю я.

– Черт возьми, ну конечно можно.

И я целую.

Дорогой отец!

Я пишу эти строки, сидя на подоконнике крошечного жилища на крошечном островке, который вы точно не включали в маршрут гран-тура. Привезли меня сюда пираты (впрочем, вернее будет назвать их будущими каперами), а до того я сбежал аж из самого Дворца дожей. Не знаю, что из этого больше вас напугает.

Ежели вы недостаточно возмущены, читайте дальше.

Снаружи, во дворике, сидит Фелисити, и у нее совершенно счастливый вид. А я-то думал, эти морщинки на лбу у нее на всю жизнь. Рядом с ней сидит Перси, и, не будь я занят сочинением этого послания, а он – своей неубиваемой скрипкой, я бы сейчас держал его за руку. А может быть, этим мы бы не ограничились. Эту часть я точно вычеркну перед отправкой, мне просто нужно было это записать. До сих пор не верю, что мне не приснилось.

В своем гран-туре я наломал таких дров, что о моих похождениях можно рассказывать страшные истории родителям, только раздумывающим, отпускать ли чад путешествовать. Первым делом я лишился сопровождающего. На меня напали разбойники с большой дороги, меня взяли в плен пираты. Я опозорил ваше доброе имя при французском дворе, пробежался нагишом через Версальские сады, вскрыл труп и потопил остров – да-да, целый остров. Надеюсь, это вас хоть сколько-нибудь впечатлило. Ах да, еще у меня теперь одно ухо (мне думается, второе еще отрастет, но Фелисити со мной не согласна).

Зато я не проиграл все свое состояние, не сбежал с французской девчонкой, не обесчестил ее и не бросил. Это было бы слишком скандально даже для меня.

Если бы я сейчас вернулся, вы бы меня не узнали. Но я и не собираюсь возвращаться. Пока точно не собираюсь. Может, и не соберусь. Мы с Перси какое-то время поживем в Греции. Куда мы отправимся дальше и на что будем жить, я пока не решил, но жить мы будем вдвоем и так, как захотим. Как захотим мы оба. Первым делом мне нужно забыть все, чему вы меня учили. Мне понадобилось проехать не одну тысячу миль, чтобы хотя бы начать верить, что я не так и плох, каких бы дел ни натворил. Но начало положено.

Наши друзья-пираты скоро отплывают, и мне нужно успеть отдать им письмо. Я дам знать, когда мы где-нибудь осядем, и, быть может, однажды мы с вами даже увидимся снова, но пока просто знайте, что мы живы и здоровы, а я еще и счастлив. Быть может, впервые в жизни. Все прошлое в сравнении с настоящим бледнеет и меркнет. Мне плевать, что вы скажете и подумаете, плевать на утраченное наследство – пусть все забирает Гоблин. Я намереваюсь прожить чертовски хорошую жизнь. Легко не будет, зато я буду счастлив.

Теперь Перси обнимает меня со спины. Вокруг нас расстилаются остров Санторини и безбрежное море, и до горизонта видно небо.

Прекрасное, должен сказать, небо.

Генри Монтегю

От автора

Впервые я услышала про гран-тур по Европе еще в студенчестве, когда работала ассистентом преподавателя курса гуманитарных исследований. Идея меня заворожила. Я тогда как раз только что вернулась из собственного гран-тура – предыдущий год я провела за границей: занималась исследованиями для своей диссертации и постоянно моталась в разные европейские города, куда только удавалось выбить дешевые авиабилеты. Когда я узнала, что в восемнадцатом веке молодых аристократов вывозили в Европу и предоставляли им полную свободу действий, это показалось мне отличной задумкой для гротескного приключенческого романа, какой я всегда хотела написать.

Исторические романы всегда сочетают в себе правду и вымысел. Ниже я постараюсь отделить одно от другого и дать немного исторического контекста там, где его не хватило.

Наберитесь сил – и давайте же вместе завершим наше путешествие.

Гран-тур

Если говорить простыми словами, гран-тур – это путешествие по крупным городам Европы, в которое богатая и родовитая молодежь отправлялась, как правило, по завершении образования. Расцвет традиции пришелся на период с шестидесятых годов семнадцатого века до середины девятнадцатого. Часто встречается мнение, что именно из гран-тура вырос современный туризм.

Гран-тур преследовал двоякую цель. Во-первых, путешественник культурно обогащался: в совершенстве изучал иностранные языки, знакомился с живописью, архитектурой и историей, а также приобретал связи в высшем обществе. Во-вторых, путешествие было прекрасной возможностью нагуляться, пресытиться пьянками, вечеринками и азартными играми, чтобы по возвращении вступить во взрослую жизнь уже серьезным человеком. Молодому человеку назначали сопровождающего, или чичероне (часто использовали также термин bear-leader, то есть «ведущий медведя»: он остался от гнусной традиции водить медведя на поводке по арене и травить собаками). Путешествие могло длиться от нескольких месяцев до нескольких лет, в зависимости от состояния родителей. Гран-тур был привилегией молодежи из богатых родов или же нашедшей себе богатого покровителя. В путешествие отправлялись преимущественно английские юноши, однако в девятнадцатом веке было зафиксировано несколько случаев, когда гран-тур совершали и девушки. Тогда же традиция распространилась и на другие страны. Известно даже, что в гран-тур по Европе приплывали по океану из самой Америки.

Чаще всего путешественники посещали города, считавшиеся наиболее культурно значимыми. Прежде всего это, конечно, были Париж и Рим. Между ними путешественники могли посетить, например, Венецию, Турин, Женеву, Милан, Флоренцию, Вену, Амстердам или Берлин. В Грецию или Испанию заезжали редко – эти страны считались суровыми и негостеприимными, по ним не было такой проторенной тропы, как по северу. Состояние большинства семей позволяло путешествовать с комфортом (например, ехать по Альпам в паланкине), однако гран-тур не был лишен своих трудностей и опасностей. Злоключения Монти, Перси и Фелисити вполне соответствуют тому времени, даже нападения разбойников и пиратов. Впрочем, мало кому повезло повстречать и тех и других.

Если хотите почитать о гран-туре поподробнее, рекомендую книги The British Abroad: The Grand Tour in the Eighteenth Century («Британцы за границей: гран-тур в восемнадцатом веке») Джереми Блэка или The Age of the Grand Tour («Эра гран-туров») Энтони Берджесса и Фрэнсиса Хаскелла. Кроме того, приключения молодого человека в гран-туре очень подробно описаны в дневниках Джеймса Босуэлла, того самого, чьим именем назвался Монти. Конечно, это историческая неточность: настоящий Джеймс Босуэлл родился только в 1740 году, – но я не могла удержаться и не упомянуть автора ценнейшего источника сведений.

Политика

В двадцатых годах восемнадцатого века французский трон занимал Людовик XV, юный болезненный король, марионетка могущественных советников, в число которых входил Луи Анри, герцог Бурбон, глава французской ветви дома Бурбонов. Герцог хотел не дать родственникам предыдущего регента, Филиппа, герцога Орлеанского, в случае смерти короля вступить на трон. Он стремился укрепить и собственные позиции, и позиции всего своего рода: Бурбоны занимали важные посты при дворах многих европейских держав. Для этого он разорвал заключенную его предшественником договоренность о браке между королем Людовиком и испанской инфантой Марианной Викторией под тем предлогом, что она младше короля на целых восемь лет и нескоро сможет родить наследника. Вскоре после этого герцога отстранили от должности премьер-министра.

Даже не считая разорванной помолвки, французский и испанский королевские дворы переплетала сложнейшая сеть интриг. С 1701 по 1714 год бушевала Война за испанское наследство: король Испании Карл II умер, не оставив наследников, и на трон претендовали одновременно французский дом Бурбонов и австрийский дом Габсбургов. Карл II на смертном одре завещал Испанию Филиппу, герцогу Анжуйскому, внуку французского короля Людовика XIV. Таким образом, испанский трон оказался в руках Бурбонов. Многие исторические деятели видели в доме Бурбонов угрозу всей Европе: они нарушали баланс сил, к тому же у них было много врагов.

В Европе начала восемнадцатого века шла непрестанная борьба за власть, и я постаралась воссоздать политический климат того времени. Впрочем, некоторые события пришлось сместить во времени или подвинуть поближе друг к другу, ведь история, к сожалению, развивается не по законам приключенческого романа.

Эпилепсия

Эпилепсия, или падучая (именно так ее чаще всего называли в начале восемнадцатого века, хотя бытовало и множество других названий), знакома человечеству с древних времен, но во время действия романа на ее счет господствовало множество предрассудков. Уже вышло из моды распространившееся в Средние века поверие, что это душевная болезнь и припадки – следствие одержимости бесами, однако было пока неясно, что же ее вызывает и какой орган она поражает. Даже слова «припадок» еще не существовало. Все способы ее лечения, описанные в романе, в то время действительно практиковались: грязевые ванны, кровопускание, вегетарианство и сверление дыр в черепе (этот метод назывался трепанацией). Предположения о причинах возникновения эпилепсии я тоже взяла из исторических источников. Самым распространенным было мнение, что припадки случаются из-за мастурбации. Обожаю историю.

До двадцатого века эпилептики оставались изгоями и не могли быть полноценными членами общества, а эпилепсия числилась среди психических расстройств. Нередко страдающих ей заключали в бедламы, причем зачастую отселяли в отдельное крыло, подальше от прочих больных: считалось, что эпилепсия заразна. Во второй половине девятнадцатого века появились отдельные дома призрения для эпилептиков. До семидесятых годов прошлого века в США и Британии действовал закон, запрещающий эпилептикам вступать в брак.

Социальная стигматизация и отчуждение сохраняются и до сих пор, однако в исследовании болезни произошел значительный прорыв и появились действенные методы лечения. Благодаря достижениям современной медицины большинство страдающих эпилепсией могут предотвращать наступление припадков. Однако бóльшая часть обычных людей до сих пор не знают об этой болезни практически ничего. Очень распространены вредные заблуждения, например о том, что во время припадка можно проглотить язык. Кроме описанного в романе приступа эпилепсии, существует еще множество их разновидностей. Больше узнать об эпилепсии и о том, как оказать первую помощь в случае припадка, можно на сайте Общества поддержки страдающих эпилепсией: www.epilepsy.com.

Европа восемнадцатого века и межрасовые различия

Представители негроидной расы жили в Британии много веков, и условия их жизни сильно зависели от эпохи, места проживания и финансового положения. Случай Перси – мулата, воспитанного в начале восемнадцатого века знатной английской семьей, – редок, но не исключителен. В среде аристократов чаще встречались половые контакты с чернокожими слугами или рабами (как по обоюдному согласию, так и без оного), чем межрасовые браки. Гораздо чаще такие семьи можно было наблюдать среди рабочего класса, и, как следствие, в восемнадцатом веке в Англии выросло целое поколение мулатов. Поселения чернокожих и мулатов возникли по всей стране, особенно в крупных городах, таких как Лондон и Ливерпуль.

Возможностей трудоустройства, кроме поступления в услужение, у них было мало: хотя официально рабовладение в Англии не разрешалось, никаких запретов на чернокожих рабов не существовало тоже. Закон об отмене рабства вышел только в 1833 году. Кроме того, Британия играла немалую роль в развитии американского невольничьего рынка, и труд рабов составлял основу экономики колоний. Чернокожим и мулатам напрямую запрещалось занимать ряд должностей, за поимку сбежавших от хозяина слуг часто полагалась награда. Впрочем, среди рабочего класса ситуация была лучше, и бедняки, в том числе белые, всегда были терпимы к чернокожим. А вот с ростом богатства и знатности росла и расовая дискриминация.

Однако встречались и высокопоставленные и почтенные общественные деятели с примесью негроидной крови: например, Олауда Эквиано, писатель и один из самых известных борцов за отмену рабства в Англии; Игнатиус Санчо, знаменитый писатель и композитор георгианской эпохи; и Дидо Элизабет Белль, которая, как и Перси, росла мулаткой в знатной семье. Кроме того, негроидные корни имеются у ряда значимых исторических деятелей того времени, просто это почему-то не отмечено в учебниках истории. Речь идет, к примеру, об Александре Гамильтоне и Александре Дюма.

Прототипами пиратов Сципиона послужили реально существовавшие африканские невольники-матросы, взбунтовавшиеся против белых хозяев и ставшие пиратами. Восемнадцатый век вообще стал золотым веком пиратства. Средиземноморье так и кишело державшими путешественников в страхе пиратами Варварийского побережья (ныне – Марокко, Алжир, Тунис и Ливия; однако пираты могли заплывать также к африканскому побережью Атлантического океана, а иногда встречались и рядом с Южной Америкой). В этих местах торговые суда должны были либо заплатить пиратам дань, либо готовиться к нападению. Большинство пиратов торговало не только захваченным грузом, но и людьми: пассажиров либо продавали в рабство в Африке, либо обменивали на огромный выкуп. С шестнадцатого по девятнадцатый век пираты продали в рабство примерно 1–1,25 миллиона европейцев. Это стало настолько масштабным бедствием, что в начале девятнадцатого века Соединенные штаты Америки дважды из-за этого объявляли войну Магрибу.

Квир-культура

Историю сексуальности непросто изучить и еще сложнее написать, так как само понятие сексуальности достаточно новое. В восемнадцатом веке большинство никак не смогло бы описать что-либо за пределами цисгендерности и гетеросексуальности – и даже для них не было слов, потому что считалось, что никак иначе и быть не может. В то время гомосексуальность чаще всего описывалась библейским словом «содомия», которое обозначает однополый сексуальный акт, а не влечение и не ориентацию. Законы разных стран отличались, но почти во всей Европе гомосексуальность считалась одновременно грехом и преступлением, за нее полагались штраф, тюремный срок или даже казнь. В Англии с 1533 по 1828 год действовал закон о содомии, по которому уличенных в мужеложстве полагалось казнить.

Но, невзирая на запрет, во многих крупных европейских городах возникали целые сообщества квир-людей (в большей степени речь идет о мужчинах, так как о половых связях между женщинами и последовавших за ними наказаниях сохранилось куда меньше исторических свидетельств). К примеру, в Лондоне, по некоторым источникам, в двадцатые годы восемнадцатого века было больше заведений для геев, чем в середине двадцатого века. Гей-клубы восемнадцатого века назывались молли-хаусами (molly – одно из сленговых названий гомосексуалов, предшествовавших слову gay), там мужчины могли знакомиться друг с другом, уединяться, одеваться в женскую одежду и понарошку играть свадьбы. Самым известным таким местом была лондонская кофейня Мамаши Клэп. В 1726 году ее арестовала полиция. Некоторым однополым парам удавалось открыто жить вместе, кое-кто даже добился принятия их отношений со стороны окружения. Подробно изучить этот вопрос можно, например, по книге Charity and Sylvia: A Same-Sex Marriage in Early America («Черити и Сильвия: однополый брак времен колонизации Америки») Рейчел Хоуп Кливз или по эссе историка Риктора Нортона, посвятившего жизнь изучению исторической роли геев.

В восемнадцатом веке часто встречалась романтическая дружба – тесное общение двух друзей одного пола, которые могли держаться за руки, обниматься, целоваться и спать в одной постели, но без сексуального подтекста. Термин «романтическая дружба» появился только в двадцатом веке, но используется историками как раз для описания тесных однополых взаимоотношений во времена, когда гомосексуальность еще не была признана. Теперь уже не узнать, как часто такие отношения действительно носили исключительно дружеский характер, а сколько из них на самом деле служило прикрытием для однополых пар: понятия романтической дружбы и однополой любви различаются, но могут пересекаться. Иными словами, многие друзья в то время любили обниматься не меньше, чем Монти и Перси, однако дальнейшие шаги в сторону романтики уже происходили под покровом тайны и, как правило, не были общественно приемлемы.

Нельзя не задаться вопросом: была ли в то время возможность двум английским аристократам состоять в долгосрочных однополых романтических отношениях? Не знаю. Вероятно, им пришлось бы всю жизнь скрываться. Но я оптимист и предпочитаю верить, что возможность жить насыщенной романтической и сексуальной жизнью с любимым человеком была у однополых пар и раньше двадцать первого века.

Если этим я искажаю историческую действительность – что ж, пускай.

Сноски

1

Любовь свернет горы (фр.).

2

Перевод с немецкого Н. А. Холодовского.

3

Добрый вечер (фр.).

4

Да (фр.).

5

Нет? (фр.).

6

Ничего (фр.).

7

Где она? (фр.).

8

Шкатулка. Которую вы украли. Верните (фр.).

9

Где что? (фр.).

10

Украденная шкатулка (фр.).

11

Здесь ничего нет (фр.).

12

Где она? (фр.).

13

Мы ничего не крали (фр.).

14

У вас болят ноги (фр.).

15

Открой глаза. Непростой денек выдался, а? Можно я тебя осмотрю? Взгляни на меня (кат.).

16

Вот так, вот так (кат.).

17

Добрый день, вы говорите по-английски? (фр.).

18

Добрый день. Чем могу помочь? (кат.).

19

Суета сует (лат.).

20

Летучие органические вещества.

21

Прошу прощения (итал.).

22

Графиня (исп.).

Content

Маккензи Ли
Руководство джентльмена по пороку и добродетели

Графство Чешир, Англия

1

2

3

Париж, Франция

4

5

6

7

Марсель

8

9

10

11

12

13

Барселона

14

15

16

17

18

19

20

В море

21

22

23

24

25

26

Венеция

27

28

29

Ия, Санторини

30

От автора

Гран-тур

Политика

Эпилепсия

Европа восемнадцатого века и межрасовые различия

Квир-культура

Сноски