Евгений Белогорский

Во славу Отечества! – 3

В годину славы и печали

Роман

* * *

Выпуск произведения без разрешения издательства считается противоправным и преследуется по закону

© Евгений Белогорский, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Глава I

Размышление о будущем

Календарь на столе главковерха Корнилова показывал 2 сентября, когда он принял в своем походном кабинете специального посланника московского генерал-губернатора Алексеева. Его неизменный помощник генерал Духонин надолго застрял в своем оперативном отделе, тщательно вычитывая все последние сводки и сообщения, поступающие с фронтов. Готовилось новое наступление на Западном фронте, и генерал от инфантерии Духонин страстно желал, чтобы и эта операция стала неприятным сюрпризом для врага.

– Прошу садиться, господин Иванов, – радушно произнес Корнилов, указывая рукой гостю на один из стульев возле своего стола.

Черноволосый Иванов, именно под таким псевдонимом проходил по всем документам бывший эсдек, а ныне ближайший помощник Алексеева Иосиф Сталин, мало изменился с момента их последней встречи. Только едва заметные черные тени под глазами выдавали бессонные ночи этого трудоголика, но пока они хорошо скрывались на лице тридцатидевятилетнего мужчины.

– Я смотрю, вы не стали надевать французский подарок, – поинтересовался Корнилов, окинув взглядом скромный полувоенный френч прибывшего советника.

– В другой раз, – коротко бросил Иванов, показывая всем своим видом, что не придает слишком большого значения полученному ордену Почетного легиона.

– Я вас внимательно слушаю, – сказал Верховный, – можете курить, если хотите.

Он хорошо помнил, как часто Иванов курил свою небольшую трубку во время переговоров с союзниками, что несколько нервировало гостей.

– Спасибо, но это чуть позже. – Собеседник неторопливо щелкнул зажимами своей кожаной папки, словно опытный укротитель, слегка приоткрыв клетку, из которой в нужное время и место должны будут выскочить бумажные тигры.

– Я нисколько не сомневаюсь в нашей полной победе над врагом и в том, что ее окончание лишь вопрос времени. Но скажите мне, Лавр Георгиевич, что вы собираетесь делать после победы? – спросил Иванов, глядя на главковерха чуть прищуренным взглядом.

По тому смущению, появившемуся на лице Корнилова, можно было со всей уверенностью судить, что об этом аспекте он совершенно не задумывался, ведь сейчас главное было именно победить, а там видно будет, как говаривал Буонапарт Наполеон. Однако это замешательство длилось несколько секунд, Корнилов собрался и, глядя на собеседника своими узкими глазами, быстро произнес:

– Уточните, пожалуйста, что вы имеете в виду, это слишком объемный вопрос.

– Охотно уточню, Лавр Георгиевич. Я хотел спросить, что вы будете делать со всей огромной массой людей, временно одетых в серые шинели?

– Странный вопрос, господин Иванов, естественно, большая часть солдат сразу по окончании войны будет демобилизована, нельзя же постоянно содержать под ружьем три с половиной миллиона человек.

– Я еще раз уточню, Лавр Георгиевич, а что они будут делать дома после возвращения с фронта? – спросил Иванов, и Корнилов моментально понял, о чем так настойчиво спрашивал его кавказский собеседник.

– Я вас внимательно слушаю, – произнес он и, положив подбородок на сцепленные пальцы рук, обратился в слух.

– Россия, господин Корнилов, это сугубо крестьянская страна, всего около 24 процентов нашего населения проживают в городах, все остальные в деревнях. Поэтому основная масса демобилизованных солдат ринется именно туда, и согласно вашим прежним обещаниям, будут требовать для себя землю. А свободной земли, как вы знаете, нет. Даже выкуп части наделов у крупных землевладельцев и раздача ее ветеранам полностью не решит этого извечного русского вопроса. Не хватит ни земли, ни денег, несмотря на то что мы удачно сняли финансовую удавку с нашей шеи. То, что летом семнадцатого года крестьянские выступления с погромами помещичьих усадеб и самовольный захват земель были удачно подавлены войсками, это отнюдь не полное и окончательное решение земельного вопроса, поверьте мне.

– А если растянуть демобилизацию и не допустить одномоментного возвращения этой взрывоопасной людской массы? – живо спросил Корнилов, прекрасно представив себе картину скорого будущего страны-победительницы.

Иванов хитро прищурил глаза, видя, как сильно зацепили его слова главковерха.

– Боюсь, что эта мера не способна полностью решить эту проблему, а только отодвинет ее на некоторое время. Без скорого решения земельного вопроса массовые выступления крестьян неминуемы, а особенно при большом количестве оружия, которое осело в России за это время, они будут особенно опасны. Люди, привыкшие убивать за четыре года войны, не будут особенно церемониться при защите своих интересов. Как военный человек, вы лучше меня знаете, как трудно и долго нужно отучать бывшего мирного человека от пагубной и опасной привычки решать все проблемы с помощью оружия. Заметьте, Лавр Георгиевич, что, в отличие от всех наших прошлых войн, эта война оказалась столь массовая, что ее трудно сравнить с чем-либо другим из обозримого прошлого. Как сказал один ученый человек, это Мировая война, поскольку почти захватила весь земной шар.

Желтое скуластое лицо Корнилова не дрогнуло ни единым мускулом за все время этого разговора. Он внимательно слушал своего собеседника, и хотя это было ему неприятно слышать, он понимал, что Иванов во многом был прав, поднимая эту застарелую проблему страны.

– Надеюсь, что вы приехали ко мне не для того, чтобы просто попугать грядущими бунтами. Что конкретно вы можете предложить мне для действенного решения столь важного вопроса? Я вас внимательно слушаю, – бросил правитель, откидываясь на жесткую спинку своего стула.

Лицо Иванова ничуть не изменилось от этих слов. Он неторопливо достал свою трубку и принялся набивать ее табаком.

– Как вы правильно сказали, демобилизацию следует растянуть на шесть-семь месяцев, что позволит нам в какой-то мере регулировать людские потоки, идущие с фронта в тыл. Следует отправлять солдат только эшелонами и строго по графику, доставлять их в Москву, главный пункт их дальнейшего следования. Но самое главное в моем предложении – это вообще не допустить массового возращения солдат в их деревни.

– И как вы это себе представляете, создание под Москвой специальных лагерей или что-то в этом роде? А кто их будет охранять, свои же братья солдаты, еще не успевшие демобилизоваться?

– Нет, никакое насилие в этом деле недопустимо, оно лишь породит другое насилие и ничего более. Мы считаем, что большую часть солдат надо заинтересовать реальной возможностью заработать хорошие деньги на государственном строительстве, и это должно быть гораздо больше того, что они получают за работу на селе.

– И что прикажете строить, новую Вавилонскую башню? Ведь в Москве и Питере невозможно будет начать массовое строительство, при всем нашем с вами желании, – хмыкнул недовольно Корнилов, однако с интересом дожидаясь ответа Иванова.

Тот, держа в руке не зажженную трубку, сделал движение рукой, как бы очерчивая возникшую проблему.

– В Москве и Питере много чего можно построить, Лавр Георгиевич, было бы желание и государственное финансирование, но это сейчас не столь важно, поскольку эти стройки, как вы точно сказали, не смогут полностью разрешить стоящую перед нами задачу. В течение двух месяцев я много разговаривал с различными специалистами, интересуясь, куда можно направить с пользой для дела всю эту освободившуюся с фронта массу людей? Где следует разворачивать места новых строительств. Ответов, естественно, было очень много, но большинство из них сходились в одном и том же: для укрепления экономики и мощи русского государства в первую очередь необходимо поднимать Южный Урал. При этом вопрос стоит о полномасштабном освоении этого края, а не лихими кавалерийскими наскоками, как это делалось ранее в поисках сиюминутной выгоды и барыша. Следует в кратчайшие сроки разработать его богатейшие запасы полезных ископаемых, одновременно создать новейшие заводы по переработке сырья в продукцию, прокладывать к ним железные дороги и строить новые города.

Вслед за Уралом есть много мест в нашей европейской части страны, в которых имеются не разработанные залежи крайне нужных для страны ископаемых. Так, согласно недавно поданной мне записке профессора Обручева, в недрах Донбасса имеются огромные запасы каменного угля, железной руды в Курске, а также на юге Украины. Одновременно с этим не стоит забывать о необходимости восстановления территории наших западных губерний, пострадавших от войны. Одним словом, работа людям найдется, лишь бы на это дело были бы отпущены казной деньги.

Иванов неторопливо встал со стула и стал прохаживаться перед столом, одновременно разворачивая перед глазами сидевшего Корнилова огромные перспективы развития страны после войны.

– Тех, кто не прельстится возможностями хорошего заработка на этих строительствах, можно будет переселить на вновь присоединенные к нам земли в районе черноморских проливов, предварительно, естественно, выслав оттуда всех турок и прочий чужеродный для нас элемент. Эта мера не очень популярная, и господа западные демократы обязательно поднимут вой, но если мы хотим полностью присоединить к себе этот анклав, то у нас выбора нет. Кто же будет заинтересован в получении больших земельных наделов, то, продолжая политику господина Столыпина, можно будет предоставить им земли на юге Сибири и в северных кайсацких степях, вполне пригодных для земледелия, предварительно выдав из казны подъемные средства для переезда и обживания на новом месте. В результате всех этих мер со временем мы сможем оторвать часть крестьян от деревни и перевести их в город, сделав, таким образом, процентное соотношение города к деревне сорок к шестидесяти. Как видите, работы там непочатый край и не на одно десятилетие.

Говоря эти слова, Иванов неторопливо по-хозяйски обводил на глобусе Корнилова те или иные участки земной суши черенком своей прокуренной трубки.

– Однако у вас и размах, уважаемый, – прищелкнул языком Корнилов, – это же сколько денег нужно будет вложить в ваши проекты. И где их взять, опять занимать у союзников?

– Не так уж и много на первое время. Вот предварительные выкладки наших затрат на первые два года, сделанные по моему запросу чиновниками министерства финансов. При этом часть денег нужно выделить уже сейчас для подготовки новых рабочих мест, чтобы возвращающиеся с фронта люди не болтались без дела по Москве, а сразу направлялись к местам новых строек. По мнению специалистов, наша казна вполне потянет этот проект, если деньги тратить разумно, не давать их разворовывать их на местах. Генерал Алексеев предлагает создать особую экономическую полицию для надзора за всеми финансовыми потоками, которые будут специально выделены на это дело. Дзержинский уже представил список кандидатов для осуществления надзора. Вот он, вы с ним можете ознакомиться.

Бумаги ровной стопкой ложились на стол Верховного, неторопливо извлекаемые туда из кожаной папки Иванова.

– Кроме этого, для укрепления рубля и отсечения огромной денежной массы, возникшей за время войны, необходимо провести денежную реформу по обмену старых купюр на новые банкноты, с одновременной их деноминацией. Вот записка молодого финансиста господина Зверева, он все здесь очень доходчиво и просто расписал. При этом деньги до тысячи рублей будут обмениваться один к одному, тогда как свыше указанной суммы – один к десяти или один к ста, в зависимости от уровня инфляции на момент окончания войны.

Иванов неторопливо опорожнял содержимое своей папки, превращая маленький холмик аккуратно исписанной бумаги в солидный Монблан. Корнилов похлопал его рукой и заверил своего собеседника:

– Обязательно их прочту в самое ближайшее время, обещаю вам. Я прекрасно понимаю всю подоплеку вашего плана по переделке России из сугубо аграрной страны в индустриальную державу. Это очень хорошо, но позвольте спросить, а ради чего строить нам все эти заводы и фабрики, где мы возьмем столько инженеров и прочих специалистов для их обслуживания?

– На первых порах, конечно, придется приглашать немецких специалистов, после войны их в Германии много будет безработных, но вместе с этим необходимо воспитывать и свои кадры, строить школы, институты.

– И сколько их нужно построить и где взять для них кадры?

– Здесь все рассчитано, господин Корнилов, – лукаво сказал кавказец, вынимая очередную бумагу из своей папки, – сколько и где строить на первых порах, а что касается кадров, то наша земля не оскудела талантами, смею вас заверить.

Корнилов положил и эти листы в свою горку бумаги и задумался.

– Я так понимаю, что это только небольшая часть послевоенных реформ, не так ли?

– Совершенно верно. Россия нуждается в больших переменах, Лавр Георгиевич, и чтобы провести наш корабль сквозь опасные рифы, ей нужен смелый капитан.

Услышав последние слова Иванова, Корнилов с удивлением поднял на него глаза. Он твердо наметил для себя скорую отставку после окончания войны и передачи власти Учредительному собранию.

– Поясните.

– Боюсь, что господа политиканы не смогут провести все то, о чем мы сейчас с вами говорили. Совсем не смогут, – Иванов вновь затянулся трубкой и пыхнул дымом. – Это они прекрасно доказали в семнадцатом году. Нужна твердая рука, хотя бы на пять лет, чтобы это все заработало.

Собеседник энергично ткнул черенком трубки в сторону бумаг и выразительно посмотрел на Корнилова.

– Иначе все те жертвы, которые понес русский народ до этого дня и которые еще будут после, будут напрасными, а значит, на руку нашим недругам. Одним словом, вам еще рано уходить на покой. Мало выиграть войну, надо еще суметь закрепить за собой ее успехи. Вспомните Берлинский конгресс 1878 года.

Иванов мог не напоминать Корнилову об этом конгрессе, его результаты он хорошо помнил.

– Когда надо дать ответ по вашим бумагам?

Кавказец махнул рукой в сторону лежавшей на столе кипы:

– Когда хотите, Лавр Георгиевич, время терпит. А лучше послезавтра.

– Хорошо, я дам вам ответ в указанный срок, – сказал сраженный стальной хваткой своего гостя Корнилов, – послезавтра к обеду я жду вас у себя.

Главковерх нажал кнопку звонка, и сейчас же в дверях появился Покровский.

– Господин подполковник, я назначил господину Иванову повторную аудиенцию на послезавтра к обеду. Если там что-то наслаивается, сдвиньте. Где вы остановились?

– Господин Алексеев любезно предоставил мне свой литерный поезд.

– Тогда всего доброго, – и Корнилов пожал на прощание руку своему гостю. – Проводите.

Оставшись один, Корнилов попытался начать читать предложенные ему документы, но дверь отворилась, вошел Духонин со свежими данными с фронтов, и работа главковерха перешла в сугубо военную область.

Начальник полевого штаба главковерха привычно разложил карту Западного фронта на большом столе Корнилова, положив на ее нижний край стопку бумаги, исписанной мелким, аккуратным почерком.

– Итак, Николай Николаевич, вы стоите за продолжение наступления войск Западного фронта, несмотря на явную возможность флангового удара со стороны Восточной Пруссии?

– Совершенно верно, Лавр Георгиевич. Согласно последним докладам, конные корпуса Крымова и Краснова, Келлера и Мамонтова хотя и понесли ощутимые потери в предыдущих боях, но, по заверениям своих командиров, могут начать новое наступление. Сейчас весь вопрос в пехоте, которую мы спешным образом перебрасываем по железной дороге на Седлец и на грузовиках к Сандомиру.

Рука Духонина плавным движением обвела карандашом на карте указанные районы и замерла над Варшавой.

– Согласно последней сводке авиаразведки, немцы не стали укреплять и занимать старые варшавские форты, сосредоточив все свои силы на новогеоргиевском и ивангородском направлениях. Скорее всего, их расчет строится на уничтожении мостов через Вислу при приближении наших войск к Варшаве и, создав плотную оборону на берегу Вислы, заставить начать штурм новогеоргиевской и ивангородской крепостей. Это остановит наше наступление на Варшаву и одновременно позволит им ударить по нашему правому флангу со стороны Сувалок с выходом на Гродно. Там у нас сейчас нет сплошной линии фронта, и только стоят заслоны Таганрогского полка, прибывшего из второго эшелона.

– Насколько реальна подобная угроза для наших войск? – спросил Корнилов, оценивая по карте всю серьезность вероятных действий врага.

– Сейчас в большинстве своем германские войска, расположенные в Восточной Пруссии, по-прежнему состоят из ландвера, который не подходит для нанесения хорошего контрудара с выходом в наш тыл. Людендорф спешно проводит их вынужденную замену на элитные части с Западного фронта. Об этом свидетельствуют данные разведки, отмечающие усиленную нагрузку по перевозкам на железнодорожной линии Берлин-Кенигсберг. Думаю, что для полной ротации всех войск противнику понадобится неделя-полторы, никак не менее. Чтобы не дать противнику возможность опередить нас, я обратился к генералу Щукину с просьбой вновь задействовать подполковника Покровского, передав через него дезинформацию о нашем готовящемся наступлении на Кенигсберг со стороны Мазурских озер. Немцы очень верят информации, поступающей от Покровского, и поэтому, вместо наступления в Восточной Пруссии, будут готовиться к обороне. Это позволит нам выиграть время и нанести свой главный удар в центре. Одновременно с этим войска Миллера и Маркова смогут основательно подготовиться к обороне, и если немцы все-таки начнут наступление, то получат достойный отпор.

– Ваше предложение принимается, но смотрите, Николай Николаевич, не переиграйте с Покровским. Человек и так более полугода ходит по лезвию ножа и рискует не только собой, но и жизнью своей жены.

– Не беспокойтесь, Лавр Георгиевич, Покровский и его жена находятся под надежной охраной, – заверил главковерха Духонин.

– Тогда вернемся к нашим баранам, – пошутил Корнилов, – я полностью с вами согласен, что основной удар на Варшаву нужно наносить с юга от Сандомира, отсекая таким образом Ивангород с его мощными фортами и открывая возможность продолжения нашего дальнейшего наступления на Лодзь. Немцы явно не ожидают удара кавкорпуса с этой стороны, продолжая считать, что конница Келлера по-прежнему будет нацелена на австрийцев.

– Да, Лавр Георгиевич, – согласился Духонин, – Людендорф уже наверняка свыкся с идеей действия только двух конных корпусов на одном фронте. Что ж, это будет для него неприятным сюрпризом, поскольку он продолжает мерить нас по привычному для себя шаблону.

– Что говорят синоптики, не сорвут ли дожди все наши блестящие планы, как это было неоднократно ранее. Сможет ли кавкорпус Келлера удачно действовать при прорыве вражеского фронта?

– Синоптики твердо обещают безгрозовую погоду на неделю, а далее неизвестно.

– Успеет ли комфронта генерал Клембовский все подготовить к началу наступления? Все-таки он на этой должности около месяца, после отставки Рузского. Справится?

– Я уже говорил об этом с Сергеем Леонидовичем, но он продолжает настаивать на сохранении за ним поста командарма-три и полностью уверен в способностях Владислава Наполеоновича.

– Хорошо, будем надеяться на проницательность Маркова. Понтонные части, на случай если немцы успеют взорвать варшавские мосты, готовы?

– Так точно, генерал-майор Шварц уверяет, что за сутки сможет навести переправу в любом указанном ему месте.

– Хорошо, тогда давайте обговорим некоторые детали, – и Корнилов раскрыл свой старый потертый блокнот, изрядно похудевший за этот год.

Начальник полевого штаба легко и уверенно сыпал цифрами на любой из вопросов главковерха, и от его ответов грудь Корнилова наполнялась гордостью и уверенностью в новой победе. Духонин, действительно, по праву получил недавно из рук Корнилова орден Георгия II степени и звание генерала от инфантерии, за успешные летние наступления русской армии.

Наградной дождь щедро пролился над всеми, кто своими деяниями способствовал разгрому врага. Так истинный герой Западного фронта Сергей Марков получил звание генерала от инфантерии и орден Владимира I степени с мечами, генерал-лейтенант Дроздовский – орден Георгия II степени и золотое оружие.

Орден Георгия I степени получил генерал от инфантерии Деникин за Галицкую битву, а генералы Келлер и Мамонтов – по Анне I степени и георгиевскому оружию. Корнилов никого не обижал из своих генералов, смело повышая их в звании и осыпая наградами. Сам он согласился принять звание фельдмаршала только под напором со стороны генерала Духонина, убедившего Корнилова, что ему, как Верховному командующему страны, не к лицу быть просто генералом от инфантерии в числе других генералов русской армии.

Если в могилевской ставке главковерха светило солнце, то над Шарлоттенбургом второй день моросил мелкий противный дождь. Подобная осенняя погода всегда нагоняла на кайзера Вильгельма грусть и ипохондрию, а теперь, вкупе с нерадостными известиями с фронтов, она вызывала у императора зеленую тоску.

Однако живой злой ум Вильгельма не долго пребывал в унынии, его натура требовала действий, и он вызвал к себе Берга, в котором безошибочно угадал схожую человеческую натуру. За последнее время фон Берг сделал стремительную карьеру, получив не только генеральское звание, но и право прямого личного доклада кайзеру в любое время дня и ночи.

Людендорф и Гинденбург вначале косо посматривали на эту «штабную выскочку» и ждали удобного момента, чтобы запихнуть его обратно, но неудачи на фронте отнимали почти все их время, и поэтому фельдмаршалы были вынуждены терпеть присутствие фон Берга рядом с кайзером.

Приглашая к себе Берга, кайзер приказал привести гостя в кабинет с зажженным камином, тем самым давая понять приглашенному, что характер беседы будет чисто светский.

Как истинный солдафон, Вильгельм был напрочь лишен чувства такта с подчиненными и поэтому, едва только собеседник получил из рук кайзера бокал с грогом, немедленно начал разговор.

– Я пригласил вас, милый Берг, для того, чтобы обсудить один важный вопрос, который напрямую касается нас всех. Несмотря на мнение Гинденбурга и Людендорфа, что только они разбираются в военной стратегии, я позволю себе не совсем согласиться с ними в этом вопросе.

Высказав эту тираду, кайзер поднял свой бокал, призывая своего собеседника пригубить наполненный бокал. Берг охотно последовал примеру хозяина, полностью обратившись в слух. Подобное начало аудиенции его очень заинтриговало. Между тем, отхлебнув грога, Вильгельм продолжил развитие своей мысли:

– Изучая сводки с полей сражения, я прекрасно понимаю, что в нынешней ситуации Германия уже не может выиграть войну, несмотря на все бодрые заверения моих фельдмаршалов. Маршал Фош отшвырнул их от Парижа на исходные позиции, что мы занимали к началу года, а Корнилов за два месяца отбил все то, что мы завоевали за целый год. Как это ни прискорбно звучит, но на сегодня я полководец разбитой армии, Берг. Не надо слов утешения и сладкого вранья, генерал, я прекрасно отдаю себе отчет в происходящем. Сейчас перед нашим рейхом стоит только одна задача – заключить почетный мир, который позволит нам выйти из войны с наименьшими потерями и высоко поднятой головой.

Наступила тишина, но имевший хороший опыт в подобных делах Берг не торопился открывать рот, предоставив кайзеру возможность и дальше читать свой монолог.

– Я долго размышлял и пришел к выводу, что справиться с этой трудной задачей нам поможет заключение сепаратного мира с одним из членов Антанты. Подобный ловкий ход с нашей стороны обязательно поссорит наших врагов между собой, и вчерашние союзники непременно станут врагами.

Кайзер замолчал и торжествующе поднял над головой свой недопитый бокал:

– Как вам моя идея, Берг? Не правда ли гениальна?! Ставлю золотой империал против ломаного гроша, что Людендорф и старый Гинденбург до этого наверняка не додумались.

– Право, ваше величество, гениальная мысль. Честно говоря, вы сразили ею меня наповал, – с искренним видом пропел дифирамб генерал кайзеру.

– Цените, Берг, цените мое расположение к вам, ибо вы первый человек, с которым я решил обсудить мою блистательную идею.

Раззадоренный речью Вильгельм залпом осушил свой бокал и щедрой рукой вновь наполнил его до половины. Правда, только себе, но генерал не был в обиде.

– Найдя выход из столь трудного для рейха положения, я продолжил свои изыскания, решая, с кем и против кого мы должны объединиться. Это была очень трудная задача, генерал, но я с ней справился не менее блестяще, чем с предыдущей.

Вильгельм сделал многозначительную паузу.

– Нашими новыми союзниками должны стать Англия и Франция. Да-да, не удивляйтесь, генерал, бриты и галлы, поскольку они более близки нам по культуре, духу и крови нации, чем славяне. Союз с ними для меня просто немыслим, хотя некоторые наши умники из рейхстага прожужжали мне все уши о выгодности налаживания с ними добрососедских связей и торговых отношений, повторяя замшелые догмы покойного Бисмарка. По моему глубокому убеждению, все они либо помешанные, либо, что еще хуже, возможно, подкупленные русским золотом. Я уже дал распоряжение в полицей-президиум, разобраться с их банковскими счетами, но это к делу не относится. Итак, Берг, мы должны заставить западный мир заключить с нами мирный договор на приемлемых условиях, с тем, чтобы вместе устранить русскую угрозу цивилизованному миру, но как это сделать?

Вильгельм вновь сделал паузу и залпом осушил свой бокал, чтобы промочить горло, порядком пересохшее от длительной речи.

– Ваши дирижабли, Берг, подсказали мне выход. После нескольких удачных бомбежек столицы разгневанные англичане изгнали с поста премьера ненавистного мне Черчилля и вернули Ллойд-Джорджа. Это прекрасный пример, как можно управлять вражеской страной, находясь на расстоянии. Именно с помощью продолжения бомбежек мы сможем заставить англичан пойти на переговоры с нами, а вслед за ней и Францию. У нас еще есть время до наступления зимы. Наши оборонительные линии крепки, и союзники не смогут полностью прорвать их. Пока не подошли американские резервы, мы в относительной безопасности.

Император аккуратно налил себе третий бокал, при этом полностью игнорируя бокал гостя.

– Я хочу услышать ваше мнение относительно возобновления бомбежек Лондона, этого осиного гнезда. К несчастью, Черчилль основательно укрепил его воздушную оборону, и недавняя гибель экипажа Крюгера достойное этому подтверждение. Я очень дорожу вашими орлами, генерал, и хочу сохранить их боевой отряд как можно дольше в относительной целости и сохранности, но как это сделать? Посоветуйте мне, как сохранить овец и накормить волков?

Пока кайзер просвещал своего собеседника о гениальности своей идеи, серые клеточки головного мозга генерала активно прокачивали услышанную информацию. Сам Берг уже более месяца назад пришел к аналогичному выводу и много и упорно размышлял по поводу спасения Германии, а заодно и себя. Поэтому, когда Вильгельм замолчал, у генерала уже имелся готовый ответ.

– Право, не знаю, как вам и сказать, ваше императорское величество, – начал говорить Берг, умело изображая на лице гамму сомнений и смятения своих чувств.

– Бросьте эти церемонии, Берг. Вы солдат, и поэтому извольте, говорите прямо и коротко, как это принято в рядах доблестного рейхсвера. Вы знаете выход из сложившегося положения?

– Да, ваше величество, но…

– Никаких «но», Берг. Я не потерплю, чтобы командир моих любимых орлов проявлял нерешительность и колебания, подобно юной гимназистке, когда решается вопрос спасения его родины. Говорите, черт вас побери, Берг.

– Выход есть, и довольно простой, но вот цена…

– Германия никогда не постоит за ценой ради своего спасения, – пафосно воскликнул кайзер, при этом искоса посмотрев на свое отражение в боковом зеркале на стене кабинета, и остался им доволен.

– Я про ту цену, ваше величество, что придется заплатить англичанам за свое согласие.

– Не тяните кота за хвост, генерал, – гневно бросил кайзер, горя от нетерпения узнать задумку своего собеседника, – я ни перед чем не остановлюсь ради спасения рейха!

– Черчилль действительно хорошо защитил Лондон многочисленными зенитными батареями, позволив нам совершать наши налеты исключительно ночью, – начал генерал, но кайзер в нетерпении прервал его:

– Это я знаю и без вас, Берг!

– Но, укрепляя столицу, он одновременно полностью оголил всю остальную территорию Англии, оставив ее совершенно беззащитной. Благодаря этому мы можем беспрепятственно бомбить другие города, порождая ужас и страх в сердцах и душах наших врагов. Англичане не смогут за короткий период закрыть своими чертовыми зенитками весь остров, и отныне наша задача состоит лишь в том, чтобы убить как можно больше мирного населения. В страхе за свои жизни британские обыватели придут в волнение, начнутся массовые беспорядки, которые, в конце концов, и принудят правительство Ллойд-Джорджа заключить мирный договор хоть с самим дьяволом, ради сохранения спокойствия в стране.

Наступила звенящая тишина, и было ясно слышно, как от восторга хрипло клокотало в груди у кайзера Вильгельма.

– Браво, Берг, браво! – воскликнул монарх, как только смог справиться с охватившим его волнением. – Право, ваше предложение мало в чем уступает моей задумке. Вы гений, не зря я в вас верил с самого начала. Конечно, бомбежка незащищенных городов Британии вызовет такой гнев и негодование, что любой английский премьер будет обязан предпринять нужные действия для устранения угрозы массовых народных волнений. Это очень опасно для любой страны в мирное время и смертельно во время войны.

Охваченный возбуждением Вильгельм стал энергично передвигаться по кабинету, и во время этих движений его лицо озарилось от пришедшей на ум мысли.

– Как все в строчку! – радостно воскликнул кайзер и, увидев недоуменный взгляд Берга, любезно пояснил: – Перед вашим приходом я читал доклад Николаи о трудностях англичан в связи с нарушением подвоза продовольствия на их остров. Сегодня же я прикажу Шееру немедленно начать неограниченную подводную войну, разрешив моим морским волкам топить любое торговое судно, независимо от его флага, плывущее в сторону острова. Этими действиями мы не только заставим англичан испытывать те же лишения, что терпит сам германский народ, но и усилим во сто крат их недовольство и подтолкнем к скорейшему бунту.

Лицо Вильгельма ярко пылало гневом и одновременно торжеством. Его знаменитые усы, неоднократно обыгрываемые карикатуристами союзников, воинственно топорщились.

– Как жаль, ваше величество, что эта гениальная идея не пришла вам в голову раньше, тогда бы британцы были куда сговорчивее и податливее, – вовремя подал голос генерал, за что получил еще один благодарный взгляд своего императора.

– Да, действительно, жаль упущенного времени. Своей неограниченной подводной войной я добился бы гораздо большего и в кратчайшие сроки, чем великий Наполеон с его континентальной блокадой.

Кайзер застыл возле горящего камина, вновь осознавая важность произнесенной им фразы, оставшись ею довольным. Решительно развернувшись лицом к стоявшему рядом Бергу и изображая большую занятость, он стал завершать свой разговор:

– Я очень рад нашей столь продуктивной беседе, генерал, однако не смею вас больше задерживать. К завтрашнему дню прошу предоставить мне список английских целей, намеченных вами для ближайшего уничтожения, вместе с обозначенными сроками вылетов ваших орлов.

Вильгельм подошел к Бергу, царственно выкинул вперед правую руку и, крепко пожав руку своего собеседника, изрек:

– Сделайте это, и погоны генерал-лейтенанта украсят ваши плечи.

Берг лихо щелкнул каблуками блестящих сапог и, тряхнув головой, ринулся исполнять приказ кайзера. Как показала старушка история, карьерный рост это неплохой жизненный стимул даже при не вполне блестящем положении на фронтах.

Не менее важная встреча на этом временном отрезке произошла в нейтральном Копенгагене, среди завсегдатаев отеля «Плаза». К посетителю, сидевшему за столиком на открытой террасе отеля, с интересом изучавшему британскую «Таймс», подошел господин в хорошо сшитом смокинге и учтиво спросил:

– Господин Энгстрем?

– Да. А вы, если я не ошибаюсь, господин Лансдорф?

– Совершенно верно.

Сидевший Энгстрем сделал приглашающий жест, и его гость охотно присел рядом с ним на плетеный стул. Дождавшись, когда официант примет заказ у гостя, Лансдорф любезно поинтересовался:

– Как добрались?

– Неплохо, если не считать небольшой морской качки, а вы?

– Благодарю, хорошо, немецкие вагоны всегда славились своим качеством, – с достоинством подчеркнул Лансдорф, и Энгстрем охотно с ним согласился:

– Как и многое другое.

Так и началась встреча между посланником генерала Щукина, специально прибывшего в Данию, с главой военной разведки Германии полковником Николаи. Начало разговора протекало в обмене общими, ничего не значащими фразами, которые перелетали над столом от одной стороны на другую, подобно легкому волану в бадминтоне.

Наконец Николаи не выдержал и, отставив в сторону свою пустую кофейную чашку, спросил:

– Так чем вызвано ваше желание, господин Энгстрем, встретиться со мной лично?

Русский охотно поддержал переход Николаи к главной теме разговора:

– Моему шефу очень хочется выяснить один очень интересный вопрос. Что стоит за передачей нам сведений стратегического значения?

– О каких сведениях вы говорите? – уточнил полковник, хотя сразу понял, о чем идет речь.

– О секретном отчете о состоянии австрийских войск, противостоящих русскому Юго-Западному фронту, и дате начала операции «Кримхильда».

Николаи, не отрывая взгляда, приготовился к дальнейшему продолжению разговора, но его не последовало. Русский терпеливо ждал ответа Николаи, и на его лице не было тени самодовольства, которое ожидал увидеть разведчик. Напротив, он подозвал официанта и заказал две чашки кофе, демонстрируя настрой на долгий разговор между собеседниками.

– И к какому выводу пришли ваши шефы, оценивая два этих сообщения. Как ловкий тактический ход для подготовки продвижения по этому каналу более важной стратегической дезы?

– В первую очередь они увидели протянутую руку для ведения мирных переговоров между нашими странами, – произнес Энгстрем, невозмутимо попивая крепкий кофейный напиток.

– Даже так? – саркастически спросил Николаи, подбивая собеседника на выпад, но тот никак не отреагировал на подначку.

– Согласитесь, что дела рейха обстоят не столь блестяще, как они были месяца полтора назад. Кайзера теснят на востоке, его теснят на западе, и у Германии уже нет никаких реальных возможностей одержать победу.

– Зато у нее есть силы яростно защищать свой кров и свои очаги, – парировал Николаи.

– Вот как раз об этом и пойдет речь. Мое руководство считает, что настала пора наводить мирные мосты между нашими странами. Они прекрасно мирно уживались до войны, удачно дополняя друг друга в торговле. У вас были технологии, у нас сырье, и каждая из сторон имела свою выгоду от этого общения. У России никогда не было территориальных претензий к Германии, как нет их и сейчас. Все то, что нам было нужно в этой войне, мы уже получили. Босфор, турецкая Армения и Галиция, на большее наша страна не претендует.

– Какое благородство, – ехидно молвил Николаи, но русский его моментально оборвал:

– Бросьте, – холодно молвил он, – мои шефы прислали меня сюда для проведения серьезных переговоров с вами, хотя могли ограничиться банальным шантажом. Если вы не настроены на серьезный разговор, так прямо и скажите, и я моментально избавлю вас от своего присутствия.

Николаи насупился, но вскоре спросил нормальным деловым голосом:

– Что вы хотите предложить?

– Скорейшее прекращение боевых действий, полное устранение монархии и провозглашение республики, парламентской или президентской, на ваше усмотрение. Мирное существование наших стран и заключение полномасштабного торгового союза. Повторяю, у нас нет к вам территориальных претензий, нам нужна мирная, нейтральная Германия, не вступающая ни в какие военные блоки и союзы. Конечно, к вам будут большие претензии со стороны Франции, но мы постараемся ограничить их только колониями и Эльзасом с Лотарингией. Возможно, в этих областях можно будет провести плебисцит об их принадлежности к тому или иному государству. Восточная граница Германии не должна претерпеть существенных изменений.

– Очень щедрый подарок в обмен на голову Вильгельма.

– Его голова нам не нужна. Корнилову нужен скорый мир, а также надежный союзник в послевоенной Европе. Мы уже имеем печальный опыт заключения послевоенных союзов на примере Наполеона, когда Англия лихо чужими руками жар загребла, второго такого случая нам не нужно.

Николаи внимательно разглядывал морской берег, пытаясь лихорадочно переварить все то, что услышал. Кофе давно закончился, и Энгстрем заказал мороженого.

– Не слишком ли большое значение ваши шефы придают моей скромной персоне, пытаясь с помощью меня решить судьбу огромной страны?

– Отнюдь нет. Они исходят из того факта, что вы один из самых информированных людей этой страны, а кто владеет знанием, владеет миром. Так говорили древние, если мне не изменяет память, и с тех пор в нашей жизни мало что поменялось. Сейчас в ваших руках находится один из самых мощных государственных рычагов давления, военная разведка, с помощью которой всегда можно чуточку изменить мир в ту или иную сторону.

Николаи молча слушал собеседника, стараясь сохранить на лице маску спокойствия, хотя сам прекрасно знал, что Энгстрем во многом прав в своих рассуждениях.

– И как вы представляете способ моего воздействия на происходящее в стране?

– Для взятия под свой контроль внутреннего положения страны вам будет необходимо выйти на видных депутатов рейхстага и членов правительства и основательно прощупать их настроение. Я уверен, что многие из них уже основательно пересмотрели свои взгляды на жизнь и в душе хотят быстрейшего заключения мира, но при этом сильно побаиваются военного дуэта Людендорфа и Гинденбурга, полностью захватившего власть в стране. Конечно, одни разговоры ничего не дадут, но вот новые поражения на фронтах, а они обязательно будут, непременно заставят военных поделиться своей властью с парламентариями для обуздания недовольства тыла длительной нуждой. Вот в этот момент и может произойти конституционный переворот, когда парламентарии провозгласят республику и объявят об отставке кайзера.

– Если бы на самом деле все действительно было столь же легко и просто, как вы говорите, – скептически бросил Николаи, однако в его голосе слышались не нотки негодования, а начавшего торговаться человека.

Русский моментально уловил это и примирительно произнес:

– Мы прекрасно понимаем всю трудность этого процесса и готовы помочь вам в этом деле информацией определенного значения, полученной нами ранее, на некоторых депутатов рейхстага. Она способна сделать их более восприимчивыми к словам человека, обладающего ею.

В разговоре наступила пауза, которую оба господина не торопились прервать.

– Все, что вы сказали, очень интересно, но оно требует полного осмысления в тиши кабинета, – произнес Николаи, вставая из-за стола. – Как вы понимаете, я не готов дать вам сейчас немедленный ответ на ваше предложение.

Русский так же вежливо поднялся и поманил пальцем кельнера:

– Я пробуду в отеле еще трое суток, всегда буду к вашим услугам. Если вам требуется более длительное время для принятия решений, то известите меня через шведский канал. Но только помните, что время не ждет. Всего доброго.

Оба господина вежливо раскланялись, и каждый пошел в свою сторону. Посланец генерала Щукина отправился писать отчет о своей встрече, а господин Николаи предался размышлению о том, куда его завела неудачная попытка построить агентурный канал для продвижения стратегической дезинформации.

Будучи дальновидным человеком, он быстро сообразил, что возможное сотрудничество с русскими это реальный для него шанс вскочить на подножку уходящего поезда и прибыть в послевоенную Германию не простым беглецом, а значимой теневой фигурой большой политики.

Кроме этого, приглашение русских к сотрудничеству давало полковнику прекрасную лазейку на будущее, и в случае выявления его контактов с врагом Николаи мог спокойно преподнести это как свои действия, направленные на выявление скрытых врагов рейха, заговорщиков и соглашателей в высоких эшелонах германской власти.

Исходя из этих соображений, на следующей встрече с Энгстремом, состоявшейся через два дня, Николаи дал свое согласие на сотрудничество с русскими в обмен на гарантию личной безопасности, а также оказание всесторонней помощи по устранению германской монархии и заключение скорейшего перемирия со странами Антанты. Кроме этого, русская сторона обещала тайное содействие новому германскому правительству при подписании мирного договора с союзниками, в котором урезание немецкой территории было сведено к разумным пределам.

После заключения соглашения Энгстрем в качестве аванса предстоявшего сотрудничества попросил полковника предоставить русской стороне новый военно-морской код. Николаи поморщился, но просьбу выслушал и обещал переслать его через шведский канал в самое ближайшее время.

Оперативные документы

Из секретного доклада генерал-майора Берга лично кайзеру Вильгельму от 5 сентября 1918 года

Из всех ранее представленных мною изобретений профессора Тотенкопфа успешно прошли заводские испытания и изготовлены большими сериями три новых образца вооружения.

Большая бомба весом в 250 килограммов, пригодная под любую начинку, как взрывчатого характера, так и газового. Она предназначена для прицельного массового уничтожения, как опорных пунктов противника, так и городских домов и прочих зданий.

Малые и средние авиационные бомбы с начинкой из шрапнели или мелких железных шариков, предназначенные для массового уничтожения и поражения мирных жителей городов.

Зажигательные бомбы с совершенно новой начинкой, недавно изготовленной в наших секретных лабораториях, которая позволяет полностью заменить ранее применяемый нами тип зажигательных бомб.

Относительно данного вида вооружения хочется сказать поподробнее. Профессор Тотенкопф назвал это открытие «немецким огнем» по аналогии с «греческим огнем» в древности, поскольку новая начинка бомб представляет собой горящую жидкость, которую, как показали полевые испытания, невозможно погасить даже водой.

Созданный на жировой основе «немецкий огонь» горит безостановочно до своего полного выгорания на любой поверхности, будь то камень, земля и даже вода. На его создание пошла основная часть трофейного жира, конфискованного в этом году нашими морскими рейдерами у нейтральных китобоев в водах Атлантики.

На ваш вопрос о возможности построения новых дирижаблей я должен дать отрицательный ответ, как бы ни был он горек для вас. Каркасы трех новых цеппелинов уже готовы, но весь вопрос упирается в производство гелия. Все то, что с таким большим трудом удается произвести нашим химикам, в основном идет на обслуживание уже действующих машин, которые в результате попадания в них пуль и осколков теряют определенный объем газа во время боевых вылетов.

Все оставшиеся в строю дирижабли полностью готовы для немедленного начала операции. Как вероятные цели первого удара, на территории Англии мною выбраны следующие города: Норидж, Ипсвич, Кембридж и Бедфорд. За ними могут подвергнуться бомбежке Ковентри, Бирмингем, Лестер и Шеффилд. По моему глубокому убеждению, это именно те цели, уничтожение которых вызовет шок и негодование среди английского общества по поводу бездействия властей, а также нанесет определенный ущерб экономике страны.

Вашему величеству необходимо выбрать первую жертву нашей священной войны, ради спасения рейха и германского народа.

Генерал-майор Берг

Надпись рукой Вильгельма: Уступаю эту честь вам, как истинному творцу данной идеи. От себя только одна просьба: бомбежка базы в Скапа-Флоу. Она крайне необходима нам из-за серьезного ослабления германского флота в ходе последних событий.

Из доклада командующего Балтийским флотом вице-адмирала Щастного в Ставку Верховного Главнокомандующего генерала Корнилова от 2 сентября 1918 года

Ваше превосходительство, на ваш запрос о состоянии кораблей Балтийского флота могу сообщить следующее.

После сражения при Гельсингфорсе и Ревеле состояние кораблей флота плачевное. Из числа четырех линкоров «Полтава» выбыла из строя до начала 1919 года, «Севастополь» и «Гангут» проходят ремонт на верфях адмиралтейства и едва ли смогут принять участие в походе ранее конца октября – начала ноября этого года. Единственным боеспособным линкором флота на сегодняшний день является «Петропавловск». Из крейсеров Ревельского отряда выйти в море может только «Адмирал Макаров», крейсер «Рюрик» проходит ремонт, а крейсер «Баян» ремонту не подлежит и в настоящий момент может быть использован только как плавучая батарея Ревельского порта.

Броненосцы «Андрей Первозванный» и «Цесаревич» продолжают свою боевую вахту в Рижском заливе, однако частые поломки их машин не позволяют надеяться на возможность участия этих боевых кораблей в дальних рейдах.

Единственным существенным пополнением Балтийского флота на сегодняшний день является линейный крейсер «Бородино», который в скором времени должен встать в строй. В настоящий момент «Бородино» проходит ускоренные ходовые испытания на море и сможет заступить на боевое дежурство в начале октября. Второй линейный крейсер «Наварин», согласно утверждениям адмиралтейства, благодаря его скорейшей доводке, будет спущен на воду в ноябре.

Вице-адмирал Щастный

Из доклада командующего Черноморского флота адмирала Колчака в Ставку Верховного Главнокомандующего генерала Корнилова от 3 сентября 1918 года

Согласно вашему приказу перевод основных сил Черноморского флота в порт Александретта успешно завершен. В настоящий момент Средиземноморская эскадра состоит из трех линкоров: «Александр III», «Николай I» и «Екатерина Великая», трех броненосцев: «Пантелеймон», «Евстафий» и «Ростислав», крейсеров «Очаков» и «Кагул», отряда миноносцев и двух гидротранспортов.

К середине октября намечается присоединение к нам нового линейного крейсера «Измаил», спущенного на воду на Николаевских верфях в июле этого года и в настоящий момент завершившего свои ходовые испытания в Черном море. Второй линейный крейсер «Кинбурн», согласно рапорту начальника Николаевского судостроительного завода, будет спущен на воду в конце ноября – начале декабря этого года.

Кроме крейсера «Измаил», в порт Александретта ожидается прибытие еще двух гидротранспортов с новыми самолетами на борту, вместе со специально обученным экипажем морских летчиков, а также транспорта с образцами нового вооружения.

Никакого давления как со стороны турок, так и со стороны англичан Средиземноморская эскадра не испытывает. Англичане, оккупировав порты Леванта и Сирии, усиленно готовятся к проведению высадки морского десанта на побережье Киликии. Согласно последним данным воздушной разведки, в оккупированные британцами порты направляются многочисленные транспортные средства, пригодные для перевозки людей. В основном это греческие и египетские корабли, следующие из Пирея, Крита и Александрии. Четыре дня назад из Александрии в Тартус прибыли две бригады английской пехоты, в дополнение к трем бригадам, прибывшим из Египта в начале августа.

Охрана Дарданелл ведется броненосцами «Три Святителя» и «Иоанн Златоуст» и линкором «Императрица Мария», частично восстановившего свою боевую готовность. Движение через пролив осуществляется только в дневное время через немногочисленные фарватеры в наших минных полях.

В случае необходимости все они будут полностью закрыты минами, кораблями миноносного отряда капитана первого ранга Бахметьева. Сухопутная охрана пролива полностью находится под контролем армейской группировки генерал-майора Свешникова, чей штаб располагается в крепости Кале-Султаниэ на азиатском берегу.

Адмирал Колчак

Из доклада начальника оперативного отдела Имперского Генерального штаба полковника Рейхарда Шеера фельдмаршалу Людендорфу от 6 сентября 1918 года

Экселенц! Согласно сообщению, поступившему от нашего особо доверенного агента в Ставке генерала Корнилова, русские готовят новое наступление против наших войск в Восточной Пруссии. Главным направлением их наступления является Кенигсберг, и осуществляться оно будет главными силами 2-й армии генерала Миллера, при поддержке 3-й армии генерала Маркова.

Это сообщение частично подтверждается данными нашей воздушной разведки. Ударные конные корпуса русских, с помощью которых они ранее прорывали нашу оборону, также дислоцируются вдоль границы с Восточной Пруссией. В направлении Варшавы двигаются исключительно пехотные эшелоны, передвижение конных частей противника в этом направлении не зафиксировано.

Принятие окончательного решения о сроках начала наступления нашей прусской группировки остается за вами, однако смею напомнить, что полная готовность наших войск к наступлению против сил 2-й русской армии определяется 18–20-м числами сентября.

Полковник Шеер

Секретная телеграмма спецпредставителя генерала Корнилова комиссара Яковлева из Владивостока от 2 сентября 1918 года

Ваше превосходительство. Имею честь доложить, что семья бывшего русского императора Николая Романова вместе со всей свитой отбыла из Владивостока сегодня утром на пароходе «Святогор», держащем курс на Сиам. Здоровье путешественников хорошее, никаких нежелательных эксцессов со стороны отъезжающих не возникало. По настоянию Романовых за ними сохранено русское подданство и выданы русские заграничные паспорта.

Комиссар по спецпоручениям Яковлев

Из доклада полковнику Хаусу от специального представителя США в России Джозефа Фергюссона о результатах его визита в Москву и Петроград, от 15 сентября 1918 года

…По моему глубокому убеждению, внутреннее положение России по-прежнему остается нестабильным и очень сложным. Все внутреннее спокойствие этой страны полностью зависит от положения на фронтах. Пока генерал Корнилов одерживает одну победу за другой, русские готовы ему рукоплескать и восхищаться, но едва только фортуна отвернется от диктатора, то в России быстро настанет то положение, которое было на момент прихода к власти Корнилова.

Касаясь оценки личности генерала Корнилова, то я полностью согласен с его оценкой мистера Кавендиша: «Корнилов способен выиграть бой, но проиграть сражение». Все знающие его люди характеризуют Корнилова как человека исключительной храбрости и честности, который в случае необходимости может лично повести солдат в бой, однако как политический деятель он крайне слабая фигура, если не сказать большего.

На данный момент Корнилов полностью соответствует понятию «короля играет свита», во главе которой стоят два генерала, благодаря усилиям которых Корнилов хорошо держится на посту Верховного правителя России. Генерал Духонин помогает ему успешно руководить войсками на фронтах, генерал Алексеев поддерживает внутренний порядок в стране. Пока этот тандем удачно дополняет друг друга, но что будет со страной, если они перессорятся или погибнут, трудно предсказать…

Глава II

Осенний листопад

Новая база сосредоточения германских дирижаблей по настоянию Берга была создана возле бельгийского города Брюгге. Это был ближайший к побережью крупный транспортный центр, где сходились вместе сухопутные, речные, железнодорожные, а теперь и воздушные пути. Сюда в спешном порядке перелетели три оставшихся в строю боевых дирижабля Берга, и туда же, под покровом строжайшей тайны, доставлялось их новое вооружение.

Стремясь в очередной раз угодить кайзеру, Берг с особой тщательностью готовился к новому налету на Британию, дав этой операции игривое название «Осенний листопад». Вся информация о подготовке операции шла непосредственно кайзеру Вильгельму, минуя все остальные инстанции германской военной машины, включая Гинденбурга и Людендорфа. Им император только туманно намекнул о скором возобновлении налетов на Англию, не раскрывая при этом их главных целей.

Желая выгоднее подать новый подвиг своих орлов, Берг за сутки до начала операции пригласил к себе одного из известных военных корреспондентов, пообещав ему громкую сенсацию. Генерал в общих чертах описал газетчику некоторые тонкости предстоящей операции и потребовал написания громкой статьи для поднятия духа немецкого народа. Не желая предстать перед читателями истребителями мирного населения, Берг объяснил корреспонденту, что главной целью бомбардировки в Норидже будут большие военные склады с продуктами и амуницией, уничтожение которых серьезно повлияет на боевые возможности союзников.

Упоминание об уничтожении продовольственных складов врага было очень тонким ходом. Для немцев, вот уже несколько лет сидевших на голодном пайке, одно только упоминание о наличии таких же трудностях у англичан должно было вызвать чувство радости и удовлетворения.

С целью сохранения режима полной секретности, сразу же после беседы корреспондент был посажен под домашний арест, без права какого-либо общения. Что ничуть не повлияло на процесс творчества.

Используя сокращение продолжительности светового дня, Берг назначил начало операции на 19:00 8 сентября. И вновь три тупоносых цеппелина, неторопливо оторвавшись от земли, взяли курс к берегам Британии, основательно истерзанной их прежними налетами.

Главным в этой операции был назначен молодой Цвишен, к тайному огорчению Брандта, считавшего себя более достойным этой должности. Данное мнение полностью разделял и сам Берг, но хваткий и пронырливый Цвишен ходил в любимцах самого кайзера, по настоянию которого он был назначен заместителем Берга в отряде имперских аэронавтов.

Третьим командиром корабля в компании воздушных асов был молодой обер-лейтенант Гримм, отличившийся в последнем налете на Лондон. Берг вновь доверил ему командование «Аннхен», решительным образом отодвинув в сторону других претендентов.

В противостоянии с летчиками отрядов Берга детям Туманного Альбиона фатально не везло. Каждый из налетов германских цеппелинов приносил им огромные разрушения, тогда как потери со стороны нападавших были минимальны. Даже об уничтожении дирижабля Крюгера британцы узнали через своих агентов, и потому они не смогли продемонстрировать этот факт мировой общественности, как в свое время это сделали русские.

На этот раз приближение вражеских дирижаблей к Англии было замечено одной из патрульных подводных лодок. Вахтенный офицер субмарины, наблюдавший за морем из рубки, вовремя увидел топовые огни немецких аппаратов и, идентифицировав их, поспешил дать радиограмму в Лондон о приближающейся к нему опасности.

Наученные горьким опытом предыдущих бомбардировок англичане стали торопливо готовиться к перехвату незваных гостей, поднимая с аэродромов одну за другой эскадрильи истребителей.

Судьба, однако, вновь жестоко посмеялась над британцами. В эту ночь орлы кайзера так и не прилетели к Лондону, обратив в прах все приготовления англичан по защите своей столицы.

Твердо держа курс на север, дирижабли длительное время летели над ночным морем и повернули к суше только в районе Ярлмута. Осторожно обойдя стороной морской порт, ближе к полуночи цеппелины вышли к Нориджу, своей главной цели.

Мирно спящий городок ничего не подозревал о той страшной судьбе, которую ему уготовил противник. Хотя уже четвертый год шла война, затемнения в Норидже не было и в помине, поскольку особо важных объектов, кроме как обувных фабрик, здесь не было никогда.

Острые шпили многочисленных старинных церквей города, освещенные редкими уличными фонарями и оконными огнями, оказались прекрасным ориентиром для штурманов германских цеппелинов. Выводя свои цеппелины на атаку, они полностью прильнули к окулярам своих специальных прицелов, позволяющих с большой точностью определять дистанцию до цели.

Створки бомбового отсека «Лотхен» мягко распахнулись, выставляя напоказ новое творение доктора Тотенкопфа: острые жала бомб, наполненных «немецким огнем». Они были установлены в специальные зажимы и приводились в действие нажатием специальных рычагов штурманом, находящимся в центральном отсеке гондолы дирижабля.

Мягко работая бортовыми моторами, «Лотхен» застыла над высоким шпилем городской ратуши, и из ее чрева ударил вниз яркий луч, моментально заливший слепящим белым светом древнюю гордость Нориджа. Это был носовой прожектор цеппелина, ставший еще одним творением профессора Тотенкопфа в оснащении своих любимых детищ. Его главным предназначением стало выявление боевых целей дирижабля.

Вслед за прожектором корабля Цвишена ночной сумрак города разрезали еще два холодных белых луча, неторопливо выискивавших среди городских строений свою жертву. Согласно полученной от Берга директиве, дирижабль Цвишена должен был занять над городом центральную позицию, тогда как кораблям Брандта и Гримма отводились боковые позиции.

Штурман «Лотхен» Венцель Бауэр деловито произвел последнюю коррекцию прицеливания, повернул нужный рычаг, и вот уже первые три носителя огненной смерти устремились к выбранной цели. От упавших бомб древняя ратуша Нориджа вспыхнула в одно мгновение. Две огромные рыжие кляксы стремительно расползались по ее черепичной кровле, стекаясь вниз большими огненными ручейками. Третья бомба угодила внутрь шпиля, щедро разбросав свое дьявольское содержимое внутри здания.

Глянув сквозь оптику прицела на результат своей работы, Венцель удовлетворенно хмыкнул, и его пальцы дернули следующий рычаг на приборной доске. Мгновение – и новые гостинцы с тихим свистом полетели вниз навстречу разгорающемуся пожару.

«Так, этим довольно», – педантично отметил про себя Бауэр и попросил пилотов взять на тридцать градусов левее.

Дирижабль легко качнулся в сторону, и в перекрестье прицела бомбометания вплыло массивное жилое здание, на чьей черепичной крыше азартно плясали отблески пламени пожара на крыше ратуши.

По достоинству оценив размеры своей новой цели, Бауэр сразу сбросил на нее шесть зажигательных бомб. От огненного ливня, разлившегося в обреченном здании, горело все, что только могло гореть. Громко трещала черепица, весело постреливало дерево, с тонким звоном вылетали стекла в оконных рамах, давая набиравшему силу огню приток свежего воздуха. Горели даже кирпич и камень, полностью разрушаясь под воздействием высокой температуры.

Извечная помощница людей в борьбе с огненной стихией вода на этот раз была полностью бессильна против «германского огня». Торопливо выливаемая людьми на огонь, она совершенно не гасила пламя, а только увеличивала его объем, разнося его все дальше и дальше своим движением.

Вслед за носовым прожектором на «Лотхен» вспыхнул и кормовой, высвечивая в черноте ночи лихорадочно мечущихся по земле людей. Они служили прекрасной мишенью для немецких пулеметчиков, которые не преминули воспользоваться случаем опустошить свои арсеналы. Чтобы стрелки могли лучше видеть свои цели, по приказу Цвишена дирижабль пошел на снижение, неотвратимо надвигаясь на горящий город.

Треск пулеметных очередей, какофония людских криков и стенаний, гудение огня и грохот рушившихся внутренних перекрытий зданий заполнили пространство над городом, спящим мирным сном какое-то время назад.

Брандт и Гримм ничуть не отставали в бомбометании от своего командира. Один за другим вспыхивали рыжим пламенем дома мирных жителей, оказавшиеся на пути движения имперских дирижаблей. Сторонний наблюдатель с легкостью определил бы траекторию движения воздушных монстров по тем бушующим огненным рекам, которые разлились в ночной мгле, отмечая маршрут безжалостных агрессоров.

Получив в свое распоряжение абсолютно беззащитный город, германские авиаторы упивались своей полной безнаказанностью. Горячка безумия охватила буквально всех. Стрелков, расстреливающих беззащитных людей из тяжелых пулеметов, штурманов, расчетливо уничтожающих целые кварталы мирного города. Пилотов, холодно направляющих свои огромные машины смерти на новые цели, а также командиров, руководящих всей этой кровавой вакханалией. Все они переступили ту хрупкую грань сознания, которая отделяет человека разумного от безумного маньяка, живущего только одним желанием удовлетворения жажды убийства.

Каждый экипаж стремился не просто сбросить свой груз, а поджечь как можно больше строений совершенно мирного города. Основательно и неторопливо разгорались две обувные фабрики, обрекая большую часть населения города на голод и страдания, поскольку других предприятий в Норидже не было. Ярким факелом в ночи пылал нориджский собор Святой Троицы, видевший еще самого Вильгельма Завоевателя. Его огромный шпиль был подобен огромному огненному маяку, указывающему путь заблудившемуся путнику во тьме ночи.

Пулеметчики с «Аннхен» азартно расстреляли обитателей нориджского колледжа, в страхе высыпавших из стен своего общежития на городские улицы. Хлесткие струи свинца безжалостно выбивали толпу подростков, спросонья в панике ринувшихся на освещенное лучами прожекторов место. При этом немцев ничуть не смущал ни возраст, ни пол их жертв. «Хороший враг – только мертвый враг, даже если у него нет сейчас оружия. Оно обязательно появится у него потом». Таков был лозунг кайзеровских стрелков, и ни один из них не удержал свою руку при виде беззащитных детей.

Прошло всего сорок минут, а Норидж уже был буквально стерт с лица земли. Пылал весь центр города, грамотно зажженный имперскими авиаторами, и от него огненный вал неумолимо накатывался на городские окраины. Помочь несчастным жителям Нориджа в этом аду было некому. Расстреливая город из пулеметов, немцы в первую очередь старались уничтожать прибывших на тушение огня пожарные команды, а также кареты «скорой помощи», отважно бросившиеся исполнять свой служебный долг.

Полностью очистив свои бомбовые отсеки, дирижабли поторопились убраться восвояси, не забыв перед этим для отчета перед высоким начальством запечатлеть на фото результаты своей чудовищной работы.

Всего за эту ночь в Норидже погибло около полутора тысяч человек, более пяти тысяч получили ранения или ожоги и свыше 52 тысяч лишились жилья. Эти цифры, даже сознательно уменьшенные правительством наполовину, потрясли Англию. Многие жители близлежащих деревень и городов срочно прибыли в Норидж и убедились в том, во что отказывались верить.

Закопченные останки труб домов, груды черного пепла на пепелищах и вереницы окровавленных мертвых тел лежали на восточной окраине города, вернее того, что от него осталось, все это предстало перед глазами британцев, приехавших в Норидж. Опасаясь распространения эпидемии и не имея возможности достойно похоронить погибших, местные власти приказали сложить все тела в одну общую могилу и засыпать их гашеной известью.

Стремясь сплотить народ перед лицом горя, премьер Ллойд-Джордж объявил 10 сентября Днем национального траура, но именно вечером того же дня орлы Берга отправились в свой новый полет на мирные города Альбиона. Ободренный успехом Берг приказал немедленно повторить налет, чтобы еще больше вселить в сердца британцев страх и неуверенность за свою безопасность.

Едва дав экипажам отдохнуть, а дирижабли заправить горючим и загрузить новыми бомбами, Берг безжалостной рукой вновь бросил любимцев Второго рейха в горнило войны. Генерал спешил нанести новый удар по Англии, стремясь полностью закрепить достигнутый результат. Кроме того, Берг хорошо понимал, что его база в Брюгге рано или поздно будет обнаружена, и сюда с ответным визитом могут пожаловать британские бомбардировщики.

Своей новой целью командир особого отряда выбрал Кембридж, не столько из-за его военной ценности, сколько из-за возможности уничтожить один из старейших университетов Британии – кузницу интеллектуальной элиты Соединенного королевства. Добившись впечатляющего успеха после применения нового оружия в деле, Берг решил нанести англичанам звонкую оплеуху, унизив их национальное достоинство и гордость.

Кроме оружия, на борт дирижаблей генерал приказал загрузить большое количество пропагандистских листовок, специально отпечатанных в рейхе для этих вылетов. Берг придавал большое значение разложению мирного населения противника, стремился породить смятение в умах рядовых британцев, умело играя на их текущих нуждах и низменных чувствах.

Отправляя дирижабли в полет, Берг изменил ставшее уже привычным для врага время ночных бомбардировок. На этот раз цеппелины ушли в небо около 11 часов вечера, чтобы обмануть британские силы ПВО на побережье.

Вновь сделав большой круг над морем, немецкие аэронавты вторглись на английскую территорию между Ярлмутом и Ипсвичем, умело обойдя основные центры наблюдения за морским побережьем.

Накрапывал привычный осенний дождик, который заставил дирижабли снизиться, чтобы лучше визуально сориентироваться на местности. Редкие огни Бери-Сент-Эдмундса подсказали немцам, что они на правильном пути, и дирижабли стали медленно подбираться к знаменитому городку.

С целью испытания нового изобретения герра Тотенкопфа в боевых условиях «Лизхен» несла на своем борту несколько 250-килограммовых бомб, способных стереть в порошок целое многоэтажное здание. Обер-лейтенант Гримм получил специальное задание сбросить несколько супербомб с разной высоты на различные здания, сфотографировать результаты их боевого применения, а затем представить подробный отчет об их эффективности.

Ровно в 2:14 слепящие лучи германских дирижаблей известили жителей Кембриджа о том, что фантазии господина Уэллса стали явью. Столпы белого света хладнокровно переползали от строения к строению, выбирая свою первую жертву.

Вследствие особой важности своего бомбового содержимого ведущим кораблем на этот раз стал дирижабль Гримма, тогда как Брандту и фон Цвишену достались позиции ведомых, хотя общее командование снова было возложено на Герхарда фон Цвишена. Подобное построение дирижаблей, удачно испытанное во время бомбардировки Нориджа, Берг счел вполне удачным, подробно ознакомившись с рапортами всех командиров. По мнению генерала, сильный огневой очаг в центре города при хорошем ветре должен обязательно переброситься на окраины и уничтожить практически весь город.

Без точных карт Кембриджа подготовка к вылету проводилась в большой спешке, поэтому штурман «Лизхен» Готлиб Рашке взял за основной ориентир шпили часовни Королевского колледжа, здание которого, кроме привязки к местности, почти идеально подходило для испытания нового оружия.

Убедившись, что Цвишен и Брандт уже заняли исходные позиции, Гримм приказал Рашке приступить к бомбометанию. Опасаясь ударной волны своих же бомб, немецкие аэронавты решили сделать первый заход с большой высоты, а затем спуститься на малую высоту, чтобы зафиксировать полученные результаты.

«Малыш», как ласково назвал Гримм свою боевую начинку, послушно выпорхнул из недр цеппелина и проворно заскользил вниз, не отклоняясь в сторону ни на йоту от заданной цели. В перископ Гримм отчетливо видел, как мигнуло пламя взрыва, захваченное в кольцо перекрестными лучами прожекторов, и старое здание часовни мгновенно погрузилось в тучу дыма и пыли. Взрывная волна мягко ударила по днищу дирижабля, но нисколько не повредила его конструкций.

Все наблюдатели с напряжением ждали, когда темные клубы осядут на землю, чтобы открыть жалкие руины, оставшиеся от огромного здания. Простояв столетия, оно в один миг сложилось, как карточный домик под дуновением ветра.

– Есть! – радостно воскликнул Рашке, и его пальцы азартно заплясали на барабанах прицельной наводки в поисках новой цели.

Выполняя указания штурмана, дирижабль чуть сместился на правый борт, и вскоре новые мощные взрывы потрясли Кембридж. Следующие два «малыша» угодили прямо в университетский дом Сената и Клэр Колледж, еще раз подтвердив могучую творческую силу злого немецкого гения. Огромные здания мгновенно рушились, погребая под своими обломками десятки людей.

Последней целью «Лизхен» оказался колледж Святой Троицы. Вновь сдвинув дирижабль в сторону, штурман радостно наводил оптику на цель, чье очертание с трудом просматривалось среди клубов дыма и пыли, с большим трудом пробиваемых прожекторами дирижабля. Прошло несколько томительных мгновений, и Рашке полностью освободил чрево цеппелина от смертоносного груза. Взрывная волна вновь ударила корпус «Лизхен», извещая экипаж о взрыве последнего «малыша», после чего Гримм отдал приказ на снижение.

Вслед за ним вниз устремились и другие дирижабли, чьи штурманы проводили избирательную бомбежку городка зажигательными бомбами. Получив свободу, «немецкий огонь» жадно устремился в разные стороны, торопливо пожирая и прожигая насквозь все, что встретилось на его пути. Здание, на которое попала хоть одна бомба, было частично обречено на разрушение, а если на него падало несколько бомб, то шансов на его спасение от огня не было никаких.

Двигаясь по широкому кругу, германские экипажи методично выжигали все, что оказывалось внутри него, каждой сброшенной вниз бомбой увеличивая силу дьявольского огня. При этом фон Цвишен вновь перещеголял своих товарищей в изощренности уничтожения британцев. Если раньше огненные бомбы сбрасывались только на здания, то в этот раз Герхард фон Цвишен отдал приказ сбрасывать их прямо на толпы людей.

Без всякого угрызения совести Венцель Бауэр исполнил этот бесчеловечный приказ своего командира, и вскоре все стали наблюдать за живыми факелами, безумно мечущимися по земле.

– Ниже, ниже, – хладнокровно приказал фон Цвишен пилотам, собираясь выполнить еще один пункт своего плана полета.

– Гейнц, – приказал он своему помощнику, – откройте иллюминатор и помогите оператору установить камеру. Мы должны запечатлеть этот миг для истории.

Вскоре «Лотхен» зависла над крышей одного из горящих зданий, и началась ужасная съемка. Специально погруженный на борт по приказу доктора Фриче кинопроектор лихорадочно стрекотал своими моторами, спеша увековечить на пленку торжество немецкого оружия, пока несчастные статисты были еще живы.

Одновременно с этим с «Лотхен» деловито стучали спаренные пулеметы нижних носовых и кормовых пулеметных гнезд, которые своими короткими и точными очередями прекращали всякое движение на горящих улицах несчастного Кембриджа.

Быстро и неумолимо огонь пожирал старейший университетский городок Англии, в котором воспитывалась вся элита страны. Горели колледжи и научные лаборатории, горели библиотеки и архивы. Проснувшиеся от взрывов люди испуганно метались по тротуарам, где их настигали пули, огонь и маленькие металлические стрелы, которые немецкие пилоты специально взяли с собой и теперь щедро высыпали их на головы англичан.

В числе студентов Кембриджа, попавших под бомбежку, было немало лиц прекрасного пола, но германские пулеметчики не обращали на это никакого внимания, хотя отчетливо слышали многочисленные женские крики о помощи и пощаде.

Вся бойня городка продлилась около сорока пяти минут, после чего фон Цвишен, как старший офицер, отдал приказ об отходе. Исполнителям «Осеннего листопада» стоило поторопиться, ибо о налете на Кембридж уже наверняка знали в Лондоне.

Выжимая все, что только можно, из своих моторов, Цвишен отходил прежним маршрутом, опасаясь поднять цеппелин выше из-за низкого грозового фронта. Гроза, пришедшая с юга, постепенно набирала свои обороты, посверкивая изломанными линиями молний.

В который раз налетчикам сильно повезло. Настигший их ливень превратил грунт взлетно-посадочных полос аэродромов в густое месиво, и, несмотря на яростные приказы командования, британские истребители не смогли взлететь на перехват врага.

Единственными, кому удалось поквитаться с врагами, были летчики эскадрильи капитана Фрога, базирующейся вблизи Ярлмута. Там грунт еще не успел размокнуть от воды, и поэтому пятнадцать британских истребителей вылетели в ночное небо, разбившись на пятерки.

Пятерка Сэделтона наткнулась на «Аннхен» уже далеко в море и немедленно атаковала дирижабль. Наученные горьким опытом британцы заходили с хвоста и старались сначала подавить кормовые пулеметы, а затем уже бить по корпусу аппарата.

С первой задачей они справились после третьего захода, потеряв при этом один самолет, и еще один, дымя мотором, потянул в сторону берега. После этого британцы стали длинными очередями расстреливать темные бока дирижабля, намереваясь уничтожить его, как уничтожили «Гретхен» Крюгера.

Фельдфебель Шварц моментально оценил всю опасность обстановки вокруг своего корабля и немедленно бросился к замолчавшим кормовым пулеметам. Отбросив в сторону еще теплое тело стрелка, он ловко поймал в прицел приближающийся к «Аннхен» истребитель противника и, подпустив поближе, в упор выпустил в него длинную очередь из спарки. «Сопвич-Кэмел» словно налетел на невидимую стену, после чего стал стремительно падать, оставляя за собой черный хвост дыма.

Строй заходивших в атаку на корму истребителей мгновенно рассыпался, спасаясь от свинцового бича пулемета. Этим воспользовался также заменивший убитого, верхний кормовой стрелок, который серьезно повредил еще один британский самолет, поспешивший немедленно покинуть поле боя.

У британских пилотов еще было время для новой атаки или совершения воздушного тарана, как это сделал русский летчик, но они ограничились лишь обстрелом дирижабля с дальних дистанций и, истратив весь боезапас, через некоторое время отвернули.

На этот раз число погибших перевалило за полторы тысячи человек, тогда как общее количество раненых, обожженных и отравившихся едким дымом перевалило за восемь тысяч. Только благодаря дождливой погоде Кембридж не выгорел дотла в ту ночь.

Не успевшая отойти от ужаса Нориджа Британия столкнулась с трагедией Кембриджа, которая наглядно продемонстрировала ее полную незащищенность перед налетами дирижаблей противника. Премьер вновь разразился призывами к стойкости и обещанием наказать врага, но ему уже мало кто верил.

Ответным ходом союзного командования стал массированный налет самолетов союзников на базу под Брюгге, который по сути дела ничего не дал. С большим трудом прорвавшись сквозь плотный пулеметный огонь немцев, потеряв при этом 11 самолетов, союзники обнаружили только пустые причальные мачты и небольшой склад. Сбросив на них весь свой бомбовый запас, летчики честно исполнили свой долг перед родиной и командованием, но заслуженного возмездия не случилось. Берг, нутром чующий опасность, сразу же по возвращению цеппелинов отдал приказ об их передислокации в Гент, где все уже было подготовлено к их приему.

Обсуждая с генералиссимусом Фошем последние известия из Англии, Уинстон Черчилль откровенно излагал своему собеседнику свое видение происходящего.

– Боюсь, что Англия не сможет перенести новые налеты на ее мирные города, генералиссимус. Еще один, максимум два таких опустошительных налета, и в страхе за свои жизни народ выйдет на улицы, требуя от правительства заключения перемирия с императором Вильгельмом.

– Неужели ваше правительство пойдет на это, сэр Уинстон? – озабоченно спросил Фош. – Одна Франция, даже вместе с американцами, не сможет в будущем году одолеть немцев. Если Британия выйдет из войны, то конец этой кровавой мясорубке видится мне только в 1920 году. На русских у меня слабая надежда. Корнилов с каждым днем становится все менее и менее уступчив к нашим просьбам и проблемам. Один только его демарш с Польшей наводит на очень грустные размышления.

Экс-премьер сочувственно выслушал Фоша и, глядя поверх его головы, флегматично произнес:

– Значит, нужно наступать, генералиссимус, и чем скорее, тем лучше.

– Вы шутите?

– Отнюдь нет. Только наши громкие успехи на фронте смогут оправдать наши потери в тылу. И добиться мы их должны немедленно. Да, немедленно, ибо промедление для нас смерти подобно.

Фош быстро подошел к оперативной карте, висевшей на стене, и раздвинул прикрывающие ее шторки:

– И где вы предлагаете нанести удар по позициям врага? Линия Зигфрида очень хорошо укреплена. Вы сами в этом убедились, и мы должны прорвать ее сразу, иначе утонем в осенних дождях, которые по прогнозам синоптиков начнутся во второй половине сентября. Итак, я вас слушаю.

Черчилль неторопливо приблизился к карте и уверенно ткнул в нее концом зажженной сигары:

– Думаю, что основной удар следует нанести на Сент-Кантен, а также под Аррасом и Реймсом.

– Но под Сент-Кантеном очень сильные позиции противника, взять их почти невыполнимая задача.

– Правильно, генералиссимус, взять их очень трудно. Вот пусть их и штурмуют русские и марокканцы, создавая видимость главного удара, приковывая к себе все внимание врага. Тогда как мы, вместе с американцами, ударим по флангам и прорвем немецкий фронт. Я прекрасно понимаю вас, что нам гораздо лучше переждать зиму и ударить по немцам летом, имея гарантированное численное превосходство, однако жизнь вносит свои коррективы в наши планы. Кайзер Вильгельм играет ва-банк. Ему не удалось силой оружия выбить из союза Францию, и он хочет сделать это с Англией при помощи бомбежек мирных городов. Ужасная, грязная, но вполне реальная затея, генералиссимус.

Француз помолчал, внимательно разглядывая карту, испещренную условными значками, обозначающими силы союзников.

– Для достижения успеха следует бросить под Аррас почти все имеющиеся у нас на этот момент танки. Это сто восемь машин. Двадцать один танк я могу перебросить американцам к их одиннадцати танкам. Не знаю, поможет ли им это, но это все, что мы можем дать.

– Прибавьте туда еще семь машин, они только вчера были отгружены нашим танковым заводом и еще не учтены в общей сводке, – добавил Черчилль, заглянув в свою записную книжку.

– Прекрасно, значит, у янки будет тридцать девять танков, это лучше, чем тридцать, но хуже, чем пятьдесят. Хотя у русских с марокканцами танков не будет вообще, – уточнил расклад сил Фош.

– Все правильно, генералиссимус, этим дикарям танки не нужны, они прекрасно обойдутся и без них, – прокомментировал последние слова француза Черчилль.

– Когда вы намерены начать? Помните, сейчас нам каждый день очень дорог, как никогда.

Фош пожевал губами, проводя лишь одному ему ведомые подсчеты, а затем изрек:

– С учетом всех необходимых приготовлений, не ранее 16 сентября.

Черчилль флегматично посмотрел на карту и, выпустив кольцо дыма, промолвил:

– Да поможет нам Бог!

Однако, как показала история, Господь был совсем не на стороне британцев. В ночь с 15 на 16 сентября Берг проводил своих питомцев в третий вылет на Англию, на сей раз выбрав в качестве цели такой большой город, как Шеффилд. Вместо временно выбывшего из строя дирижабля «Аннхен» генерал рискнул отправить в полет «Карла» под командованием Кранца, загрузив в его бомболюки исключительно зажигательные бомбы.

И в этот раз погода была на стороне немцев. Грозовой фронт сместился к югу Англии в сторону Дувра, намереваясь в самое ближайшее время пересечь пролив и обрушиться на Францию. С морского побережья в глубь острова дул устойчивый северо-восточный ветер, который позволил германским аэронавтам значительно увеличить свою крейсерскую скорость.

Покинув Гент, дирижабли без особых помех прошли над темной поверхностью моря. Забравшись значительно севернее своей прежней точки поворота, они повернули к острову чуть южнее Гулля и вскоре точно вышли к Шеффилду. Так далеко в глубь вражеской территории не забирался еще ни один германский летательный аппарат, и потому здешние жители чувствовали себя в относительной безопасности.

Светомаскировка согласно последним приказам армии в городе соблюдалась, но наличие внизу большого города выдавало движение поездов. Курсируя с юга на север, они четко обозначали свое присутствие яркими огнями вагонных окон и выхлопами огня из труб локомотивов.

Приблизившиеся к спящему городу дирижабли немедленно заняли ставшую уже привычной для них позицию: один в центре, двое по бокам. На этот раз главная позиция была отдана «Карлу», поскольку тот имел на борту огромное количество зажигательных бомб.

Ветер продолжал усиливаться, что было только на руку аэронавтам. Закончив последние расчеты, они приступили к уничтожению мирного города. Отработав за прежние полеты до мелочей тактику бомбометания, штурманы цеппелинов хладнокровно сбрасывали вниз зажигательные бомбы, четко и методично выстраивая огромный огневой центр с наветренной стороны, для более быстрого распространения пламени.

Их совершенно не интересовало, что сейчас творится там внизу, они грамотно и методично делали свою зловещую работу, во имя величия Второго рейха и кайзера Вильгельма. Прошло двадцать шесть минут, и весь центр Шеффилда был превращен в один гигантский костер, жаркое пламя которого, подгоняемое тугим дыханием ветра, стремительно продвигалось в глубь города. Огненный смерч методично пожирал городские строения одно за другим, превратившись в ужасное подобие сказочного дракона, выжигающего своим дыханием целые кварталы.

Вскоре экипажи дирижаблей сами попали в зону едкого и удушливого дыма, затянувшего весь город, и почувствовали мощный жар пожарищ на бортах своих кабин. Спускаться вниз, как они это делали ранее, дабы поупражняться в стрельбе, было полным безумием, и поэтому орлы кайзера поспешили покинуть место преступления, всерьез опасаясь за целостность своих летательных аппаратов.

Несчастный город горел целых три дня, и еще столько же остывали его руины, раскалившись от неимоверного жара. Всего погибло 52 тысячи человек, и 210 тысяч получили ранения, ожоги и отравление угарным газом различной степени тяжести. Полностью сгорело 121 тысяча домов, остальные стали руинами.

Когда днем 16 сентября кайзеру доложили об очередном успехе его любимцев, радости Вильгельма не было предела. Уже ближе к вечеру он с огромным упоением рассматривал в сильную лупу свежеотпечатанные снимки горящего Шеффилда, лично решая, какую фотографию следует поместить на агитационной листовке, для разбрасывания немецкими самолетами над Англией с воздуха в ближайшие дни. После этого император с удовольствием посмотрел свежую хронику полета, специально снятую с дирижабля фон Цвишена, решая, что следует показать немецкому народу, а что нет.

Всем участникам налетов на Британию были вручены золотые кресты «За заслуги» I степени офицерам и II степени – унтер-офицерам. Кроме этого, всем аэронавтам было разрешено носить на правой половине кителя специальный жетон в виде головы орла, свидетельствующий об участии в боевых вылетах. Сам Берг получил обещанное кайзером звание генерал-лейтенанта, что вызвало скрытую волну недовольства среди его коллег по Генеральному штабу. Родовитые стратеги и тактики яростно возненавидели «выскочку-техника», стремительно идущего вверх по карьерной лестнице. Виновник генеральского гнева чувствовал это, но упрямо продолжал верить в свою звезду.

Чтобы хоть как-то уменьшить горечь трагедии, британское правительство сначала запретило публикацию в газетах о налете на Шеффилд, а затем, только через два дня, объявило о количестве погибших и пострадавших, уменьшив его ровно в два раза.

Все это время все газетные передовицы пестрели аршинными заголовками о наступлении на линию Зигфрида и об огромных потерях, которые несет враг под ударами войск Антанты. Когда молчать о трагедии Шеффилда уже было нельзя, так как немецкие самолеты забросали своими листовками Дувр и Лондон, отчеты о трагедии газеты стали публиковать на вторых страницах, продолжая смаковать на передовицах успехи союзного наступления во Франции.

Этот хитрый ход во многом помог Ллойд-Джорджу, сумев в какой-то степени принизить драму Шеффилда и не дать гневу простого народа бурно выплеснуться наружу.

К штурму линии Зигфрида союзники готовились в большой спешке, но это не помешало создать им численное превосходство в артиллерии и пехоте. На 16 сентября под рукой Фоша находились 202 полнокровные дивизии и 19 тысяч орудий, против 189 германских дивизий и 2 тысяч орудий кронпринца Вильгельма.

Подобный ощутимый перевес в пехоте был достигнут союзниками за счет быстрой доставки американцев, общая численность которых уже к середине месяца достигла полумиллиона. Столь стремительный прирост людских резервов оказался возможен благодаря тому, что американцы перевозились очень скученно и без оружия, без лошадей и прочего снаряжения, которое им выдавалось уже во Франции. Кроме этого, ради собственного спасения, Англия поспешно выделила американцам корабли большого тоннажа, которых у них не было в нужном количестве. Для охраны транспортов с солдатами англичане отрядили все свои миноносцы и легкие крейсера, которые должны были бороться с германскими подлодками.

16 сентября, едва только наступил рассвет, как почти на всем протяжении Западного фронта началась орудийная канонада. Грохотало не только под Реймсом и Сент-Кантеном, Аррасом и Камбре, но даже под Верденом и Кале. И если под Верденом действия американцев носили чисто отвлекающий характер, то на севере Фош бросил в бой даже остатки бельгийской армии.

Продолжительность артподготовки была разная; под Сент-Кантеном она длилась ровно 3,5 часа, тогда как на всех остальных участках фронта растянулась на 6–8 часов. Русский легион и марокканская дивизия стремительно атаковали немецкие позиции и, к изумлению союзников, за день смогли продвинуться на три километра. При этом бои на этом участке фронта носили исключительно ожесточенный характер, контратаки с одной и другой стороны заканчивались рукопашными схватками, с большими потерями, как для наступающих, так и для обороняющихся.

Русским, арабам, кабилам и сенегальцам противостояли элитные имперские части в лице 1-й Прусской дивизии Фридриха Великого и 5-й гвардейской, личным шефом которой был сам кайзер. Район Шато-де-ля-Мот несколько раз переходил из рук в руки, но к вечеру первого дня наступления он все же остался за русскими, которые вышли ко второй линии обороны германских позиций.

Наступление самих союзников было более чем скромным; британцы продвинулись под Камбре на два километра, потеряли 21 машину и встали, обнаружив огромные противотанковые рвы, хорошо замаскированные и невидимые с воздуха. Все подходы к ним прекрасно простреливались замаскированными орудиями, установленными на прямую наводку, и сыны Альбиона сочли за лучшее отступить, дабы сохранить свои танки.

Французы не продвинулись под Аррасом далее первой линии окопов, угодив под мощную контратаку противника, поддержанную с воздуха и ответным артиллерийским огнем с запасных позиций. Аналогичное положение было у бельгийцев и американцев, сумевших прорвать первую линию обороны, но остановленных яростными контратаками противника.

На следующий день контратаки возобновились с новой силой. Особенно яростными были они против Русского легиона и Марокканской дивизии, разгромить которых кронпринц считал делом своей чести. Немцы атаковали с самого утра и, пользуясь внезапностью, смогли несколько потеснить марокканцев, однако, контратаковав через час, они не только вернули утраченные позиции, но и сами ворвались в передовые окопы второй линии полосы Зигфрида.

Жестокая и отчаянная схватка между солдатами шла за каждую траншею, блиндаж и опорный пункт, и, если его сдавали противнику, то противоположная сторона немедленно атаковала, стремясь любой ценой вернуть себе утраченное пространство, не считаясь с потерями.

Сопротивление немцев было особенно яростным и фанатичным, но к исходу четвертого дня наступления русско-марокканская братия смела врага с занимаемых позиций и вышла к запасной линии обороны. На пятый день боев Фош наконец-то решил перебросить сюда французские танки, не добившиеся успеха под Аррасом. Прорвав передовую линию обороны противника и продвинувшись на семь километров, французы наткнулись на новый оборонительный рубеж, организованный на обратном склоне холмистой местности в виде широкой заградительной полосы, совершенно непроходимой для танков, с хорошо замаскированными артиллерийскими позициями.

На такую же глубину смогли продвинуться под Камбре и англичане, остановленные контратакой подошедшего резерва, где завязалась отчаянная позиционная борьба. Неся большие потери, британцы буквально выдавливали немцев с бугорка, холма или возвышенности, надеясь вот-вот сломить их сопротивление, но с каждым днем тевтоны дрались все лучше и дружнее, и если отходили, то только взяв достойную плату за свое отступление.

Под Реймсом американцы имели самый большой успех в прорыве германского фронта. Продавив позиции врага своими танками, они смогли вклиниться в расположение врага на девять километров, но развить дальнейший успех не смогли, испытывая большие затруднения в снабжении. Это было вызвано в первую очередь нерадивостью самих янки, чьи транспорты забили все тыловые дороги до такой степени, что долгое время было невозможно продвинуть грузы вперед или назад.

Хлынувшие 21 сентября затяжные осенние дожди свели на нет весь наступательный пыл союзной бронетехники. Танки постоянно вязли в размокшей от влаги почве и не могли поддержать пехотинцев в их отчаянных атаках на врага. Теперь все сводилось к артиллерийской дуэли между противниками и наступлению пехоты под пулеметным огнем немцев. Постоянно меняя расположение своих огневых точек, германские пулеметчики, подобно фениксу, каждый раз возрождались на пути солдат союзников после артиллерийского обстрела позиций.

Русские более грамотно распорядились своей вынужденной остановкой. Убедившись, что от прибывших к ним танков мало пользы, они сосредоточили весь свой орудийный огонь на разрушение проволочных заграждений и каждую ночь высылали специальных охотников, выявлявших основные и запасные позиции немецких пулеметчиков.

Когда после трехдневного затишья, утром 24 сентября русские и марокканцы, под прикрытием орудийного огня, вновь ринулись на вражеские траншеи, то ожившие пулеметы были уничтожены гранатами охотников, заранее незаметно занявших свои позиции перед передним краем германских траншей.

Промокшие и озябшие от длительного лежания на земле, эти смельчаки быстро забросали гранатами ожившие огневые точки врага, а затем сами бросились в рукопашную схватку. Враг был полностью ошеломлен столь быстрым изменением картины боя и вначале не оказывал сильного сопротивления, отдавая наступающим траншею за траншеей.

Вскоре немцы опомнились и стали контратаковать, но наступательный порыв легиона уже было невозможно остановить. Вся эта интернациональная команда столь яростно давила на врага, что к началу 26 сентября они не только полностью прорвали оборонительные порядки немцев, но и разгромили весь резерв, брошенный кронпринцем для фланговой контратаки.

Позже, при подсчете полутора тысяч пленных, выяснилось, что они принадлежат к 14 полкам из семи различных дивизий. Всего же за время боев русские и марокканцы потеряли убитыми и ранеными 62 офицера и более 3,5 тысячи солдат. Фош щедрой рукой поспешил раздать боевые награды отважным героям, в числе которых был унтер-офицер Родион Малиновский, получивший Военный крест.

Как только фронт под Сент-Кантеном был прорван, Гинденбург отдал приказ о немедленном отходе на новую линию обороны, дабы избежать окружения. Отступление проводилось в основном в ночное время, потратив весь светлый отрезок дня на полномасштабное уничтожение всего того, что представляло хоть малейшую материальную ценность для врага.

Проводя тактику выжженной земли, германские солдаты уничтожили все железнодорожное полотно, мосты, водонапорные башни, которые оказались на их пути. Все это делалось с чисто немецкой педантичностью и пунктуальностью, приводя в ужас идущих вслед за ними французов, англичан, бельгийцев и американцев.

Солдаты Антанты, пытавшиеся атаковать арьергардные заслоны, вскоре познакомились с такой военной новинкой, как масштабное минирование дорог, начиная от шоссе и кончая проселочными, грунтовыми дорогами. Движущиеся походными колоннами пехотинцы несли большие потери, потому как после подрыва мин на дороге солдаты пытались продолжить движение по обочинам и полям вдоль дорог, но тут же натыкались на новые мины, заботливо выставленные немцами вдоль дорожных обочин и на путях возможного обхода.

После таких «сюрпризов» преследователи долго топтались на одном месте и вынуждены были продолжать движение только после того, как саперы проведут полное разминирование. Через несколько километров следовал новый взрыв, и все повторялось снова. Данные меры оказались настолько эффективными, что германские части сумели перейти на свои новые позиции без особых потерь.

Немецкое отступление продлилось до 30 сентября и обошлось немцам в 24 тысячи пленных и 1251 артиллерийское орудие. Першинг был очень недоволен большими потерями среди своих солдат, перевалившими за 48 тысяч убитыми и ранеными, ему вторил генерал Хейг, лишившийся 52 тысяч британцев, и бельгиец Посси, чья убыль равнялась 31 тысяче бойцов. Однако Черчилль и сам Фош были в приподнятом настроении.

Первый смог достойно рапортовать в своих посланиях в Лондон об оглушительных успехах английского оружия, позволив британцам полностью позабыть подвиги Марокканского корпуса, без зазрения совести приписав свершенные ими деяния англичанам. Черчилль с радостью позабыл бы и Русский легион, но не рискнул предавать его забвению, поскольку за его спиной маячил Корнилов.

Сам генералиссимус был вдохновлен не столько результатами своей скромной победы, сколько осознанием того факта, что его армии могут наступать и бить врага, от которого еще совсем недавно они сами стремительно бежали. На заседании совета объединенных штабов Фош пообещал продолжить наступление и взять линию Гинденбурга еще до конца года.

К столь громким и многообещающим словам его подталкивал секретный доклад министерства промышленности, с которым Фош ознакомился совсем недавно. В нем говорилось о катастрофическом сокращении стратегических запасов угля и железа во Франции, что ставило его страну в большую зависимость от Англии в послевоенный период. Состояние экономики страны вынуждало Фоша любой ценой продолжать наступление, чтобы за счет возвращения Эльзаса и части Лотарингии, богатых ресурсами, спасти Францию от неминуемой послевоенной кабалы со стороны Англии и Америки.

Однако здесь воля Фоша натолкнулась на железную решимость немцев продолжить сопротивление. Отойдя на заранее подготовленные позиции по линии Ньюпорт, Ипр, Лилль, Дуэ, долина Уазы, Ретель и Верден, кронпринц уверенно отразил все попытки союзников с ходу прорвать новую линию обороны. Подтянув из тыла свежие резервы, состоящие из четырех полнокровных дивизий, кронпринц заметно остудил рвение Фоша, заставив его перейти к планомерной осаде.

Оперативные документы

Из доклада начальника полевой жандармерии Западного фронта генерал-майора Фриче фельдмаршалу Гинденбургу от 18 сентября 1918 года.

Секретно. Лично

…За последние три месяца в войсках нашего фронта участились случаи проявления антивоенной агитации, при этом необходимо отметить, что, если ранее этому влиянию были подвергнуты в основном тыловые и резервные части рейхсвера, то теперь с каждым месяцем увеличивается число выявленных агитаторов во фронтовых частях. Как показало следствие, выявленные агитаторы в большинстве своем оказались скрытыми марксистами различных направлений, мобилизованными в ряды рейхсвера. Большей частью – представители так называемого «Союза Спартака», за которым стоят бывшие депутаты рейхстага Карл Либкнехт и Роза Люксембург, недавно выпущенные из тюрьмы и находящиеся под негласным наблюдением полиции.

Всего за указанный период за антивоенную агитацию было арестовано свыше 860 человек, в отношении которых было проведено ускоренное следствие, следуя законам военного времени, 126 человек были признаны особо опасными преступниками и, согласно решению трибунала, были расстреляны перед строем солдат в своих частях. Остальные агитаторы были осуждены на разные сроки и большей частью были отправлены в штрафные роты для искупления кровью своей вины перед рейхом и немецкими народом.

Генерал-майор Фриче

Секретная телеграмма премьер-министру Ллойд-Джорджу от английского поверенного в Кабуле советника Скринджерса от 15 сентября 1918 года.

Секретно. Лично

Дорогой сэр! События, о которых я докладывал Вам 13 сентября, развиваются очень стремительно и приобретают совершенно нежелательный оборот для британской короны. Если ранее Аманулла-хан только декларировал свои намерения потребовать полной независимости Афганистана, то сегодня он на деле доказал твердость своих намерений.

По его приказу в город было введено две с половиной тысячи хорошо вооруженных солдат, которые полностью блокировали нашу миссию, запретив кому-либо из сотрудников покидать здание. В ответ на наши протесты Аманулла-хан передал через посланника, что мы являемся его заложниками, со всеми вытекающими из этого последствиями.

Вместе с тем к нам в миссию доставляют воду и продукты, а также позволяют поварам закупать провизию на базаре. Никакой явной опасности для наших жизней нет, как нет и затруднений для связи с Дели посредством телеграфа.

Советник Скринджерс

Из телеграммы от премьер-министра Ллойд-Джорджа вице-королю Индии лорду Челмсфорду от 16 сентября 1918 года.

Секретно. Лично

Примите все меры для скорейшего освобождения персонала нашей миссии в Кабуле, взятого в заложники Амануллой-ханом. В случае необходимости направьте два полка сикхских стрелков под командованием бригадного генерала Монро.

Ллойд-Джордж

Из секретного донесения вице-адмирала австрийского флота Ференца Секочи начальнику Генерального штаба генерал-полковнику Штрауссенбургу от 18 сентября 1918 года.

Секретно. Лично

…В ночь с 16 на 17 сентября этого года стоянка нашего флота в Триесте подверглась нападению морских диверсионных сил противника, в результате которого был уничтожен наш линкор «Вирибус Унитис». Сильный взрыв на корабле раздался в 1 час 30 минут в районе носовых башен, после чего на линкоре начался пожар. Через пять минут на корабле прогремел второй взрыв меньшей мощности, затем в 1 час 37 – еще два малых взрыва. Одновременно, по приказу начальника порта, два буксира начали эвакуацию стоявших рядом линкоров «Принц Ойген» и «Тегетгоф». В 1 час 42 минуты, вновь на борту линкора произошло три последовательных взрыва, в результате которых из носовых башен было выброшено два артиллерийских ствола 12-дюймового калибра. Начался сильный пожар по всему кораблю.

В 1 час 48 минуты к борту «Вирибус Унитис» подо шли портовые катера для спасения людей, бросающихся за борт судна, и во время эвакуации снова раздался одиночный взрыв. За период с 1 часа 50 минут до 2:03 на линкоре прогремело шесть взрывов различной силы и последовательности. В 2 часа 15 минут подошли портовые пожарные катера, которые стали тушить пожар на корабле и продолжили спасение моряков, большинство из которых пострадало от взрывов, огня и продуктов горения.

В 2 часа 22 минуты опять последовал сильный взрыв, и форштевень корабля погрузился в воду. Через четыре минуты погрузился нос линкора, а в 2 часа 31 минуту «Вирибус» стал крениться и лег на правый борт. В таком положении корабль находился около минуты, после чего перевернулся килем вверх и затонул.

Только от взрывов погибло 213 матросов, двое кондукторов, один мичман и один инженер-механик. 386 тяжелораненых и обожженных было доставлено в морской госпиталь, остальных членов команды удалось спасти.

Как показало следствие, боновые заграждения, выставленные для защиты от атак итальянских торпедных катеров, последняя была 10 июля этого года, результатом которой стало потопление линкора «Сент Иштван», не были нарушены.

Заграждения были обследованы полностью и со всей тщательностью двумя поисковыми командами, но безрезультатно. Рейд подводных лодок противника также исключен, поскольку, согласно рапорту портовых водолазов, дно затонувшего линкора не повреждено. Анализ всех данных однозначно указывает на то, что взрыв был произведен внутри корабля.

Из данных допросов спасшихся матросов, опрошенных офицерами контрразведки флота, выявлен факт проникновения на борт посторонних людей, которые, по-видимому, убили вахтенного часового на баке и заложили мины с часовым механизмом в пороховой камере носовой башни 12-дюймовых орудий. Со слов свидетеля, он видел, как кто-то плыл в сторону от линкора за три минуты до взрыва. Поднятый по тревоге караул попытался осветить корабельным прожектором акваторию порта, но в этот момент произошел взрыв…

Вице-адмирал Секочи

Из письма специального британского посланника в штабе союзных сил Уинстона Черчилля премьер-министру Ллойд-Джорджу от 18 сентября 1918 года

…Совершив подлое нападение на мирные города Британии, противник развязал нам руки для нанесения ответного удара тем же оружием. В качестве ответной меры предлагается нанесение массированного бомбового удара по одному из крупных городов Германии. Этот налет должен привести к многочисленным жертвам среди гражданских лиц, что будет своеобразной расплатой с врагом за гибель наших людей, а также вызовет широкое недовольство политикой кайзера внутри страны. Дабы наш удар максимально достиг своей цели, предлагаю, во-первых, из нескольких эскадрилий бомбардировщиков «Хэндли Пейдж» создать специальный отряд под командованием подполковника Хэндерсона, общей численностью 42 машины. Во-вторых, вместо привычной бомбовой нагрузки применить снаряды с отравляющим веществом. В отличие от немцев, у нас количество подобных снарядов ограничено, но для нанесения одного удара должно хватить. Прошу в срочном порядке рассмотреть мое предложение и дать ответ.

Уинстон Черчилль

Глава III

Осенний листопад

(Продолжение)

Густой белый туман плотной пеленой мягко струился над сонной Вислой ранним утром 12 сентября. По всем приметам день обещал быть пригожим и солнечным, но это мало занимало кавалеристов корпуса генерала Келлера, изготовившихся к атаке по немецким позициям под Сандомиром.

Согласно межфронтовому разграничению, этот польский город относился к полосе наступления Западного фронта, но первыми к нему вышли конные разъезды Юго-Западного фронта, преследовавшие бегущих от Жешува австрийцев.

В Сандомире находились только части ландвера, тогда как все элитные дивизии Людендорф срочно перебросил в Восточную Пруссию для отражения ожидаемого наступления русских на Кенигсберг. Фельдмаршал шел на этот риск, прикрывая центр своего фронта второстепенными войсками, намереваясь в самом скором времени не только прервать победное шествие врага, но даже погнать его обратно. При этом он беззастенчиво сравнивал себя с великим Ганнибалом, грозясь устроить зарвавшимся дикарям вторые Канны. Эта навязчивая мысль полностью овладела умом первого стратега Германии, и он с легкостью был готов принести в жертву малые фигуры, ради общей большой победы.

Ставка Корнилова, прекрасно зная о намерениях противника и упреждая действия Людендорфа, решила провести свое наступление против немецких частей Восточного фронта. С этой целью под Сандомир был переброшен корпус генерала Келлера, временно изъятый из подчинения генералу Дроздовскому. Совершив за короткий срок скрытый стодвадцатикилометровый марш-бросок, корпус Келлера успешно вышел в указанный ему район сосредоточения. При подходе к фронту кавалеристы получили подкрепление, которое было специально переброшено по железной дороге под Холм, откуда своим ходом двинулось на соединение с генералом.

В районе намечаемого прорыва корпуса Келлера немцы не успели возвести непрерывную линию окопов, и вся их оборона состояла из многочисленных очагов обороны вокруг крупных населенных пунктов. Они были способны задержать на время наступление вражеской пехоты, но против удара конного корпуса были малоэффективны. Однако главная опасность для немцев таилась в тех солдатах, которым предстояло противостоять конникам Келлера, ибо это поголовно были части ландвера. Они умели хорошо наводить порядок среди местного польского населения и совершенно не годились для сражения с «дикими казаками», о буйных зверствах которых столь усиленно трубила пропаганда кайзера.

Появление корпуса Келлера в прифронтовой полосе осталось незамеченным для врага. Все офицеры гарнизона Сандомира в один голос твердили, что новый удар русских корпусов следует ожидать только в направлении Варшавы и никак иначе. Подобное благодушное настроение основывалось на циркулярах командующего Восточным фронтом, постоянно поступавших в штаб гарнизон.

О настроении противника генералу Келлеру донесли два польских перебежчика, служивших при штабе полковника Бломберга. Прекрасно зная местность, они смогли удачно миновать линию германских постов и прийти к русским. Их тщательно допросили офицеры контрразведки фронта, но ничего подозрительного поляки у дознавателей не вызвали. Кроме сведений о настроении гарнизона, они рассказали о численности охраны у переправы через Вислу, являющейся главной задачей корпуса на первичном этапе наступления.

Генерал Келлер придавал большое значение захвату Свишенской переправы, и потому сведения перебежчиков были как нельзя кстати. Дав личному составу корпуса день для приведения себя в полную боевую готовность, Федор Артурович бросил своих орлов на позиции ничего не подозревавшего противника.

Наступление на врага было начато без привычной артподготовки, что представляло собой большой риск. Однако генерал Келлер смело отошел от этого тактического шаблона, и конный клинок полностью оправдал надежды первой шашки России. Передовые позиции врага были прорваны уже в первом часу наступления, и застигнутые врасплох немцы были не в силах противостоять натиску русских кавалеристов.

Напуганные внезапным появлением перед собой орды ужасных азиатов, неудержимо рвущихся вперед, солдаты ландвера тут же вспоминали о зверствах и произволе, которые они творили с пленными, согласно газетным передовицам. Никто из них не испытывал желания испытать все эти прелести на себе, и поэтому, едва только возникала угроза выхода кавалерии противника в их тыл, немцы быстро отходили с занимаемых позиций, стремясь избежать окружения.

Как только оборона противника была вскрыта, генерал Келлер немедленно ввел в прорыв главные силы кавкорпуса, решительно расширяя наметившийся успех. Оставляя пехоте неподавленные очаги сопротивления врага, передовые части Келлера уже к началу третьего часа наступления вышли в Висле. Лихим наскоком русские кавалеристы опрокинули охрану переправы и на одном дыхании форсировали шестьдесят метров водной преграды. Закрепившись на противоположном берегу реки, они стали дожидаться подхода основных сил корпуса вместе с самим командиром.

В противовес генералу Келлеру, который вместе со своими орлами лично крушил оборону врага, полковник Бломберг являлся типичным представителем военной аристократии, получив чин и место благодаря протекции. Едва только весть о прорыве фронта достигла его ушей, Бломберг запаниковал, впал в истерику и не придумал ничего лучшего, как обвинить начальника своего штаба в развале фронта и измене рейху. После этого он направил телеграмму Людендорфу, с требованием оказания ему скорейшей помощи для отражения наступления врага и одновременно приказал стянуть к Сандомиру все германские части, расположенные в округе.

Когда же в городе стало известно, что русские части уже пересекли Вислу и вышли на оперативный простор, и их появление в городе ожидается в самое ближайшее время, полковник окончательно потерял голову. Бросив все на произвол судьбы, он сел в штабной автомобиль и покинул Сандомир, возложив его оборону на начальника штаба, попутно пригрозив тому военно-полевым судом. Стоит ли удивляться, что не успел автомобиль командира отъехать от города, как в бегство обратились все остальные офицеры гарнизона.

Русский авангард успел застать хвост бегущей колонны противника и, сильно потрепав ее, взял в плен двести двадцать шесть солдат и офицеров врага. Келлер прибыл в Сандомир ровно через час после бегства Бломберга и, не дожидаясь подхода пехоты, оставив в городе только одну роту драгунов, бросился преследовать неприятеля.

Подобная активность старого кавалериста была обусловлена не только храбростью и мощью его армии. Впервые за все время войны он столкнулся с явным нежеланием противника вступать в бой, предпочитавшего сражению разумную трусость отступления. Подобно легавой собаке генерал моментально уловил этот пораженческий настрой немцев, который как две капли воды был похож на настрой австрийцев, с которыми Келлер сражался ранее. Поэтому Федор Артурович и устремился в погоню за врагом, стремясь как можно лучше использовать выпавший ему шанс.

Уже к вечеру кавкорпус приблизился к Радому, громя и уничтожая на своем пути бегущие части полковника Бломберга. Один из полков пытался оказать сопротивление наседающей кавалерии, выстроившись в каре, но по немцам сразу ударили пулеметы лихих тачанок, которых вскоре поддержали пушечные залпы. Фланговый удар драгунов окончательно сломил у немцев дух сопротивления, и они начали сдаваться в плен, не желая быть порубленными острыми клинками «страшных казаков».

Сам Бломберг счастливо избег плена, хотя в его случае он был бы для него лучшим вариантом. Через неделю бывший полковник рейхсвера Альфред Бломберг был расстрелян по личному приказу Людендорфа, горячо одобренному самим кайзером. Столь жестокое решение в отношении бежавшего с поля боя офицера было вполне оправданно, но изменить положение дел на фронте оно уже не могло.

В образовавшуюся под Сандомиром дыру неудержимой рекой хлынула русская пехота. Ведя наступление на Краков, они непрерывно теснили немцев, стараясь не дать тем создать новые рубежи обороны. Своими действиями пехотинцы надежно прикрывали фланг корпуса Келлера, которому теперь предстояло действовать исключительно самостоятельно.

Согласно приказу Ставки, кавалерия Келлера, получившая из-за своей численности название конной армии, должна была вести наступление сразу в двух направлениях. Малой части сил, включавшей в себя легкую кавалерию с небольшим количеством тачанок, предстояло наступать в сторону Лодзи, тогда как главные силы армии двинулись вдоль Вислы к Варшаве.

Вслед за Келлером, с задержкой в два дня, начал свое наступление под Седлицей и конный корпус генерала Крымова. В первый же день наступления он так же сумел прорвать германский фронт и, вырвавшись на оперативный простор, двинулся на запад. Однако, вопреки мнению Людендорфа, русские кавалеристы наступали совершенно не в сторону Варшавы. Разделившись подобно конникам генерала Келлера на две части, корпус двинулся в двух противоположных направлениях. Сам генерал Крымов возглавил части, наступавшие на Ивангород, в котором располагалась III Саксонская дивизия генерала Штюмлера.

Это воинское соединение относилось к регулярным частям рейхсвера и представляло собой довольно опасного врага. Согласно плану Людендорфа, в случае прорыва русских к Варшаве саксонцы должны были ударить с юга во фланг противника, вместе с гарнизоном Новогеоргиевской крепости наступавшего с севера. Имевшихся у немцев сил вполне хватало, чтобы отсечь передовые русские части от остальных сил и удерживать их в мешке, до подхода помощи из Восточной Пруссии. Задумка была неплоха, однако действия русских не укладывались в схему, построенную по шаблонам начала войны.

Ставка Верховного Главнокомандующего вовремя распознала притаившуюся угрозу германских «клещей» и поставила перед генералом Крымовым задачу – разгромить силы противника по частям. Для этого в помощь наступающим на Ивангород частям корпуса была придана особая группа войск генерала Грошева, имевшая в своем составе два бронепоезда. Прорвав при их поддержке фронт в районе Люблина, она наступала на Ивангород с юга, тогда как главные силы Келлера продвигались вдоль западного берега Вислы к переправам Ивангорода, намереваясь отрезать немцам возможность отхода за реку.

Узнав о прорыве противником фронта и его приближении к крепости, Штюмлер не ударился в панику, а решил сражаться с врагом, рассчитывая на скорую помощь со стороны Людендорфа. Саксонцы храбро встретили пехоту генерала Грошева на подступах к крепости и отошли на линию фортов, только когда в дело вступила артиллерия бронепоездов противника.

Укрывшись в казематах крепости, Штюмлер твердо намеревался дождаться прибытия подкрепления из Варшавы, однако его надеждам не суждено было сбыться. Все стратегические расчеты немцев были спутаны действиями диверсионного отряда Шкуро, заброшенного за линию фронта за неделю до начала наступления.

Сумев незаметно просочиться в тыл противника небольшими группами, конные диверсанты на время затаились, чтобы 15 сентября совершить внезапное нападение на железнодорожную ветку в направлении Ивангород-Варшава.

Выбрав неохраняемый участок полотна, они разобрали рельсы и, затаившись в засаде, стали дожидаться появления добычи. Первой их жертвой стал товарняк, следовавший со стороны Варшавы на Ивангород и до отказа загруженный строительными материалами. Остановив поезд перед поврежденными путями под видом патруля полевой жандармерии, волчата Шкуро быстро захватили паровоз, не позволили машинисту вывести эшелон из ловушки. Как только состав оказался в руках диверсантов, они сразу запалили смолистую древесину. Не прошло и пяти минут, как несчастный товарняк запылал, превратившись в один огромный костер.

Аналогичная судьба постигла порожняк, прибывший к месту засады из Ивангорода. Он также был захвачен диверсантами и незамедлительно предан огню. Все это было сделано в одном месте, что надолго парализовало движение на железнодорожной магистрали в обоих направлениях. Причиной тому послужила деформация рельсов и разрушение полотна в результате длительного воздействия высоких температур.

Выехавшая к месту аварии бригада железнодорожных мастеров подверглась пулеметному обстрелу из засады и была полностью уничтожена. Только утром следующего дня, под усиленной охраной, немцы смогли приступить к началу ремонта дороги, но время, необходимое для оказания помощи гарнизону Ивангорода, было упущено.

Не успел Штюмлер переварить это известие, как ему сообщили, что за Вислой появился конный отряд русских. Стремительным броском он разгромил охрану моста, после чего крепость оказалась в полной изоляции.

Укрепления Ивангорода могли успешно отражать атаки пехоты и кавалерии, но были бессильны перед огнем тяжелой артиллерии. По этой причине русские и оставили крепость без боя во время отступления пятнадцатого года, успев вывезти из нее все вооружение. За время своего пребывания в Ивангороде немцы оставили все, как было, явно не намереваясь использовать укрепления по назначению.

Оказавшись в осаде, лишенный связи с командованием и подвоза подкрепления, Штюмлер не стал дожидаться, когда орудия русских превратят крепостные форты в руины, и решил пробиваться на соединение с варшавской группировкой генерала фон Бредова. Ошибочно посчитав, что с севера у него находятся только одни конные заслоны Шкуро, рано утром 17 сентября он вывел свои войска из крепости, оставив в ней только арьергардный отряд.

Опасаясь, что противник все же обнаружит его отступление, Штюмлер приказал своим батальонам идти как можно быстрее, без проведения разведки, за что жестоко поплатился. Походная колонна саксонцев успела пройти несколько километров, когда по ним с ближайших к дороге холмов неожиданно ударили пулеметы. Стреляли с двух сторон, насквозь прошивая длинными очередями передние ряды идущей пехоты. Не успели застигнутые врасплох солдаты развернуться в боевые цепи и открыть ответный огонь, как к ожесточенному треску пулеметов присоединились гулкие минометные завывания, и среди распластавшихся на земле людей стали вырастать черные разрывы мин.

Завязался ожесточенный встречный бой, и чем дольше он продолжался, тем отчетливее стало ясно, что немцы ведут бой не с засадой малочисленных диверсантов, а с крупным воинским подразделением. С каждой минутой сражения сопротивление русских неуклонно возрастало. Оружейный огонь становился все гуще и плотнее, а вскоре по саксонцам открыли огонь полевые орудия, полностью перечеркивая надежды на возможный прорыв.

Не желая признавать свое поражение, Штюмлер попытался обойти вражеский заслон с правого фланга, но и здесь немецкие солдаты наткнулись на плотный заградительный огонь, а там, где не было пулеметов и пушек, дорогу преграждали кавалеристы генерала Крымова.

Получив отпор, Штюмлер решил атаковать противника с другого бока и начал перебрасывать свои силы на левый фланг, но в этот момент саксонцы подверглись удару с воздуха. Два русских бомбардировщика «Илья Муромец», вылетевшие на бомбежку участка железной дороги Ивангород-Варшава, вначале щедро забросали немцев бомбами, а затем долго ходили над головами упавших пехотинцев, поливая их пулеметными очередями.

Воздушный налет стал последней каплей, переполнившей чашу терпения Штюмлера. Потеряв в бою только убитыми около трехсот человек, генерал решил повернуть обратно, однако к этому времени в самой крепости уже шли ожесточенные бои.

Узнав от перебежчиков о скрытом оставлении немцами крепости, генерал Грошев отдал приказ о штурме Ивангорода. Атака была успешной. Пользуясь малым числом защитников крепости, русские пехотинцы смогли сломить их сопротивление и стали захватывать крепостные укрепления одно за другим.

Когда саксонская дивизия вернулись в крепость, в руках оставленного арьергарда оставались всего лишь два северных равелина и цитадель с выходом на переправу через Вислу. Положение немцев было отчаянным, однако Штюмлер не собирался сдаваться. Правильно предположив, что число стоявших за Вислой кавалеристов не столь огромно, он решил ночью прорываться за реку по мосту, благо тот не был взорван, а только находился под прицелом русских пулеметов.

Едва только стемнело, как саксонцы двинулись к Висле, максимально стараясь соблюсти тишину. Не имея прожекторов и вынужденные освещать переправу сигнальными ракетами, русские дозорные слишком поздно заметили движение немцев по мосту, и потому открытый пулеметный огонь не смог остановить их атаку. Устилая свой путь телами павших солдат, саксонцы смело прорвались на другой берег реки и уничтожили пулеметные гнезда противника в рукопашной схватке.

Однако развить свой успех и полностью отбросить русских от переправы солдаты Штюмлера не смогли. Командир приданной для обороны переправы артиллерийской батареи, капитан Неверов, еще днем, предвидя возможность ночного прорыва неприятеля из-за реки, приказал изготовить свои орудия для ведения заградительного огня в районе переправы. Поэтому едва саксонцы подавили русские пулеметы, как на них обрушились осколочные снаряды артиллеристов Неверова.

Каждый их разрыв выбивал в плотных рядах движущейся пехоты до десятка человек, и потому саксонцы быстро залегли. С большим трудом немецким офицерам все же удалось увлечь своих солдат в новую атаку, но в это время к переправе подоспели пулеметные тачанки и их тугие пулеметные очереди прочно прижали саксонцев к земле.

Из-за темноты Штюмлер не мог правильно определить силы противостоящего ему врага. Появление на поле боя тачанок он принял за подход главных сил армии Келлера и потому отказался от дальнейшего продолжения боя. Оставив у переправы заслоны, он начал быстрый отход в направлении Варшавы, опасаясь возможного преследования, но его не было. Отстояв переправу, русские кавалеристы не рискнули напасть на отступившего врага.

Главные силы конармии во главе с генералом Келлером подошли к переправе утром 18 сентября. Узнав о ночном прорыве неприятеля, Федор Артурович немедленно устремился в погоню за противником. Как ни спешили германские пехотинцы уйти от врага, но к полудню кавалеристы первой конармии нагнали немцев вблизи Страмбовки и с ходу атаковали врага.

Измученным и усталым от марш-броска саксонцам пришлось изведать всю боевую силу лихого русского удара. Жаркий бой длился менее получаса, после чего немцы стали беспорядочно отступать под мощным натиском конармейцев. Многие солдаты противника, спасая свои жизни, бросали на землю свое оружие и покорно поднимали руки перед грозными кавалеристами. Видя столь плачевную картину боя и осознав безысходность положения, Штюмлер приказал офицерам своего штаба сдаваться в плен, а сам застрелился.

В этот же день передовые соединения второй половины корпуса Крымова вместе с отрядом Шкуро подошли к предместью Варшавы Праге. Однако они не торопились идти на штурм, ограничившись лишь перестрелкой с караульными постами. Главной задачей кавкорпуса был разгром гарнизона Новогеоргиевской крепости, под командованием генерала Крайчика. В него входила II Гессенская дивизия неполного состава вместе с тремя тысячами солдат ландвера.

Укрепления крепости не пострадали в результате штурма немцев Новогеоргиевска в 1915 году и были способны выдержать штурм, решись русские атаковать город. Сесть в осаду и спровоцировать врага на приступ было для немцев самым лучшим вариантом, но с ним не был согласен сам Крайчик.

Старый службист, он умел только хорошо выполнять полученные приказы и полностью сторонился какой-либо личной инициативы. Имея на руках приказ Людендорфа о фланговом ударе в случае начала наступления русских частей на Варшаву, он намеревался в точности выполнить его, чем сильно сыграл на руку противнику, искавшему предлог выманить немцев из-за стен крепости.

Едва только разведка донесла о появлении перед крепостью вражеских конных патрулей, как Крайчик незамедлительно связался с Варшавой на предмет проведения совместного наступления против русских частей, подступивших к Праге. Командующий варшавским гарнизоном генерал фон Бредов приказал Крайчику строго выполнять приказ Людендорфа и назначил совместное наступление против русских войск на 19 сентября.

Причиной, побудившей фон Бредова отдать этот приказ, послужили активные действия отряда Шкуро с частью приданных ему сил, которые сумели создать у противника ошибочное представление о присутствии возле Праги большого количества войск. Для большей убедительности Шкуро даже предпринял штурм предместья, но быстро отошел, едва встретил сопротивление врага.

Стремясь окончательно запутать противника, генерал Клюев, командующий этой частью кавкорпуса, направил к Праге батарею пушек и пулеметное соединение, которые принялись интенсивно обстреливать немецкие позиции. Все это было расценено фон Бредовым как подготовка к скорому штурму Праги, и потому Крайчику был отдан приказ о выступлении.

Сбив слабые заслоны русских на подступах крепости, гессенцы смело двинулись по направлению Варшавы, но не успели подойти к лесу, через который проходила дорога, как правая колонна под командованием самого Крайчика попала под огонь тачанок, укрытых в молодом подлеске.

Обнаружив присутствие врага, немцы не растерялись, перегруппировали силы и решили ударить врага вбок, так как маневренность тачанок среди деревьев была крайне мала. Оставив два батальона вести фронтальную перестрелку с врагом, остальные силы попытались обойти противника с правого фланга.

Когда до цели оставалось чуть более пятисот метров, внезапный артиллерийский залп и громкое завывание падающих снарядов известили гессенцев об их обнаружении врагом. С противным свистом они прошли над передними цепями германских солдат и упали где-то далеко в тылу. Многие из шедших в атаку на врага немцев облегченно вздохнули от осознания, что смерть прошла мимо и тем самым подарила им несколько минут драгоценной жизни. Многие, но не все. По злой иронии судьбы от взрыва одного из вражеских снарядов, упавших в тылу, погиб генерал Крайчик. Тонкий как бритва стальной осколок снаряда попал ему в плечо и, перебив плечевую артерию, запустил скоротечный секундомер генеральской жизни. Прошло чуть менее четырех минут – и гессенцы лишились своего командира.

Однако передние цепи ничего не знали о разыгравшейся в тылу трагедии и продолжали наступать на врага. Неожиданно по немецким цепям застучал неизвестно откуда появившийся станковый пулемет, затем другой. Осеннее поле стало быстро покрываться рыжими пятнами солдатских ранцев, но славные сыны рейхсвера неудержимо бежали все вперед и вперед.

Расстояние между врагами быстро сокращалось: триста, двести, сто пятьдесят метров. Немцы уже давно потеряли строй и передвигались главным образом небольшими группами, желая выйти на расстояние броска гранаты.

Между противниками оставалось чуть более восьмидесяти метров, когда из леса неожиданно вылетела конная лава и устремилась на немцев. С гиканьем и свистом русские конники скакали на солдат неприятеля, точно выходя им сбоку. Появление на поле боя кавалеристов Крымова стало переломным моментом схватки. Не имевшие большого опыта войны солдаты ландвера испугались огромной массы всадников, стремительно надвигавшихся на них, и, позабыв о верности долгу и чести перед рейхом, бросились спасать свои жизни.

Паническое бегство запасников имело самые пагубные последствия для гессенцев, которые не испугались появления конницы врага и изготовились к схватке с ней. Вместо того чтобы вести прицельный огонь по русским кавалеристам, они только и делали, что отбивались от обезумевшей толпы, ринувшейся на них.

Вначале гессенцы пытались остановить беглецов окриками, затем прикладами и кулаками, однако вскоре им пришлось применить и оружие, но это уже мало могло изменить положение вещей. Общий строй гессенцев был полностью сломлен, и началось массовое отступление к стенам Новогеоргиевской крепости.

Всего в крепость вернулось около полутора тысячи человек из общего числа солдат и офицеров, покинувших ее сегодня утром. Все остальные либо погибли, либо попали в плен, причем последних было гораздо больше, чем первых.

Оставленный Крайчиком в Новогеоргиевске в качестве коменданта майор Ланс был столь сильно напуган случившимся разгромом, что после недолгого размышления решил оставить восточную половину крепости с фортами № 18 и 17 и отойти за Нарев, полностью уничтожив все мосты.

Подобное поведение было обусловлено не только малым количеством боеприпасов крепости с нехваткой сил для полноценной обороны восточных фортов, но и интуитивным желанием Ланса иметь перед собой такого сильного защитника, как быстрое течение Нарева, способное надолго задержать противника.

Отводя войска в западную часть Новогеоргиевска, майор очень боялся попасть в немилость к Людендорфу, однако все обошлось. Фельдмаршал не только не обрушил свой гнев на голову Ланса за оставление крепостных позиций, но даже поставил майора в пример за умение сохранить за собой важную крепость в столь сложных обстоятельствах.

Пока главные силы Крымова сражались с пехотой Крайчика, другая часть корпуса вместе с отрядом Шкуро мужественно отражали наступление войск генерала фон Бредова со стороны Праги.

Каково же было удивление немцев, когда они обнаружили перед собой не разрозненную оборону противника, а вырытые в полный профиль окопы с пулеметными точками. Засевшие в окопах кавалеристы удачно отбили атаку противника, заставив немецкие пехотные цепи залечь задолго до рубежа гранатного броска. Когда же во время второй атаки врагу удалось приблизиться к русским окопам, то драгуны сами закидали наступающего врага гранатами и бросились в штыковую атаку. Бой был скоротечен и, не выдержав навязанной им рукопашной схватки, немцы отошли, к страшному гневу своего командира оберст-лейтенанта Фишбаха.

Раздосадованный очередной неудачей, он приказал привезти полковые орудия и начать обстрел русских позиций. В течение часа немцы методично вколачивали бризантные снаряды по вражеским окопам, но результат обстрела был минимальным. Едва только загремели первые разрывы, драгуны быстро покинули передовые окопы, отойдя на запасные позиции, заранее отрытые на сто метров дальше.

Когда ободренные обстрелом немцы устремились в третью атаку, их вновь встретил пулеметный огонь из уже казавшихся уничтоженными огневых точек русских, и пехотные цепи сразу залегли, пробежав всего несколько десятков метров. Наблюдавший в бинокль за атакой своих солдат Фишбах неистовствовал при виде столь удручающей картины, но офицеры никак не смогли заставить солдат подняться в новую атаку. Оберст-лейтенант уже собирался приказать вновь открыть артиллерийский огонь по позициям противника, но в это время пришло ужасное известие.

С юга к Варшаве подошла кавалерия генерала Келлера, с ходу вступившая в яростные бои с частями варшавского гарнизона, энергично тесня славных защитников рейха. Молниеносным броском русские перерезали железную дорогу, идущую на Лодзь, и в любой момент могли перерезать дорогу на Торунь. В этом положении оборона Праги становилась совершенно бессмысленна, и поэтому генерал фон Бредов отдал приказ Фишбаху оставить Прагу.

Вовремя заметив начавшийся отход противника, русские кавалеристы вскочили на коней и бросились в преследование. Головной отряд вел молодой старший унтер-офицер Константин Рокоссовский, выросший в этом пригороде Варшавы. Окольными путями Рокоссовский сумел прорваться к мосту и атаковал врага. Оторопевшие от неожиданности немцы не сумели оказать сопротивления храбрым драгунам и трусливо бежали, стремясь поскорее укрыться от острых клинков в подворотнях ближайших домов. Вместе с охраной моста была разгромлена артиллерийская батарея, намеревавшаяся в этот момент въехать на мост.

Часть отряда бросилась преследовать отступавших по мосту солдат противника, а другие драгуны спешились и, уложив лошадей на землю, вступили в перестрелку с немцами. Укрывшись за каменными строениями, они быстро пришли в себя и принялись обстреливать русских кавалеристов. Вскоре к мосту подошел один из арьергардных батальонов во главе с оберст-лейтенантом Фишбахом, и немцы пошли на прорыв.

Положение русских было отчаянное, немцы в несколько раз превосходили их числом, но положение спасла природная смекалка. Не дожидаясь пока противник сметет их в воды Вислы, драгуны развернули брошенные неприятелем орудия и открыли по атакующим немцам огонь прямой наводкой.

Спеша остановить врага, русские стреляли всем, что только попадалось им под руку, и этот причудливый коктейль картечи и бризантных снарядов смог вновь загнать солдат противника в каменные подворотни домов. В этот момент к драгунам прорвались кавалеристы Шкуро, и на сердце смельчаков стало веселее. Немцы еще дважды пытались прорваться на тот берег Вислы, но с каждым разом огонь пушек заставлял их отступать назад, неся серьезные потери.

Ближе к вечеру в Прагу вошли главные силы кавкорпуса во главе с генералом Клюевым, что подвело окончательную черту в борьбе за варшавский мост. Конечно, Фишбах мог, не считаясь с потерями, сбить русский заслон и с уцелевшими от вражеского огня солдатами пробиться за Вислу. Однако господин полковник не сильно горел желанием продолжить воевать за кайзера и империю, а потому с легким сердцем принял предложение о капитуляции, едва оно было сделано.

Но не только за предмостовые укрепления Праги шла жаркая борьба с противником. С не меньшим упорством и напряжением происходило сражение и на самом мосту через Вислу. Драгуны во главе с Рокоссовским смело преследовали на мосту бегущих солдат противника, но как только они приблизились к западному берегу Вислы, их встретил сильный пулеметный огонь. Спасаясь от вражеских пуль, молодой унтер-офицер был вынужден залечь на землю, и тут он заметил электрические провода, идущие из-под мостового пролета в сторону врага. Не раздумывая ни секунды, он их перерезал, тем самым предотвратив подготовленное неприятелем уничтожение моста.

Не обращая внимания на непрерывно свистящие над головой пули, Рокоссовский продолжил осмотр полотна моста и вскоре нашел еще одну минную закладку врага. В результате смелых действий драгуна начальник охранного батальона капитан Герлах не смог произвести подрыв моста, когда последние немецкие солдаты перешли на западный берег Вислы. Сколь энергично ни крутил капитан ручку магнето, сколь яростно ни давил кнопку взрывателя, мост остался невредим.

За храбрость, проявленную при захвате моста, Константин Рокоссовский по личному представлению генерала Крымова получил свой четвертый солдатский Георгиевский крест и стал его полным кавалером, с произведением в первый офицерский чин корнета.

Когда коменданту Варшавы генералу фон Бредову донесли о захвате русскими моста через Вислу в целости и сохранности, того охватило бешенство. Прорвись в этот момент русские части через мост, и участь Варшавы была предрешена. С огромным трудом, сдерживая себя, чтобы не разразиться проклятиями в адрес размазни Герлаха, генерал глухо прорычал в трубку:

– Либо через полчаса вы доносите мне об уничтожении моста, либо я передаю вас в военно-полевой суд. Вам все ясно? Выполнять!!!

Подхлестнутый столь ясным и энергичным приказом командира, несчастный капитан бросился его исполнять. Ограниченный во времени и средствах, не мудрствуя лукаво, Герлах подтянул к мосту гаубичную батарею и навесным огнем разрушил один из мостовых пролетов. Так, по крайней мере, показалось наблюдавшему в бинокль капитану, а уточнить результаты попадания он не решился.

Когда фон Бредову доложили, что мост через Вислу уничтожен, генерал только хмыкнул и раздраженно бросил трубку на рычаги аппарата. Положение германских войск, оборонявших Варшаву, ухудшалось с каждым часом. Медленно, но верно армия генерала Келлера теснила врага на подступах к польской столице, угрожая замкнуть кольцо окружения.

Фон Бредов уже несколько раз обращался за помощью к Людендорфу, и каждый раз получал один и тот же ответ: «Держитесь, помощь идет», и это не было пустыми словами. По единственной железнодорожной ветке, еще находившейся в руках немцев, фельдмаршал начал срочную переброску под Варшаву из Торна соединений 1-й Вюртембергской дивизии. Кроме них, из Кульма пешим строем двинулась 4-я Вестфальская дивизия вместе с Берлинским кавалерийским полком.

Главной задачей фон Бредова было продержаться под натиском врага сутки, от силы полтора, но саперы генерала Шварца поставили жирный крест на расчетах врага, совершив настоящий подвиг. За полутора суток непрерывной работы они восстановили разрушенное немцами железнодорожное полотно между Седлицей и Варшавой, что позволило генералу Маркову начать переброску пехоты в помощь коннице Клюева. Эшелоны непрерывным потоком двинулись на запад, с каждым пройденным километром отодвигая в небытие планы Людендорфа.

Первыми к Праге вместе с двумя бронепоездами прибыла Стальная дивизия генерала Кольцова, которая немедленно изготовилась к броску через Вислу, ожидая, когда саперы приступят к восстановлению мостового пролета, оказавшегося частично разрушенным. Подопечным генерала Шварца не понадобилось много времени под покровом темноты ликвидировать это повреждение, и рано утром Стальная дивизия устремилась на штурм Варшавы. Дорого, ох как дорого обошелся немецкому командованию скоропалительный рапорт капитана Герлаха об уничтожении моста.

В этот день в сражении за Варшаву отличились не только саперы генерала Шварца. Свой подвиг совершили и летчики второго авиаотряда 3-й армии. Когда генерал Марков получил известие о невозможности для частей Келлера перерезать дорогу на Торн, он поднял в воздух все имеющиеся в его распоряжении бомбардировщики, приказав авиаторам не допустить подхода свежих частей противника к Варшаве.

В Варшаву успел проскочить лишь только один эшелон с солдатами Вюртембергской дивизии. Затем дорога оказалась надолго парализована героическими усилиями русских авиаторов. Вылетевшие на задание «Ильи Муромцы» второго авиаотряда с первого захода на цель уничтожили паровоз следующего эшелона, а затем принялись поливать огнем из своих пулеметов немецких солдат, не успевших покинуть свои теплушки.

Спасаясь от падающего с небес свинцового града, вюртембергцы в страхе бежали прочь от своих вагонов, стремясь укрыться под желтеющей листвой деревьев. Когда русские бомбардировщики наконец-то улетели, перед глазами вюртембергцев предстало множество горящих вагонов. С большим трудом немцам удалось сначала погасить пылающие теплушки, а затем сбросить их с насыпи.

Не прошло и часа, как над железной дорогой появилось новое звено русских самолетов. Во время второго налета летчикам попался состав, перевозивший артиллерию и боезапасы дивизии. Один из бомбардировщиков на своем вооружении имел небольшие кумулятивные бомбы, которые командованием после удачной премьеры на море было решено использовать и на суше. Во время бомбежки одна бомба упала на крышу вагона, перевозившего снаряды. Не прошло и минуты, как внутри вагона возник пожар, и злополучный вагон с грохотом взлетел на воздух. Сила взрыва была такова, что произошло опрокидывание нескольких вагонов и платформ эшелона, а также было сильно повреждено железнодорожное полотно.

Эти два вылета дались русским летчикам большой кровью. Впервые за все время войны в воздушном бою немецкими истребителями был сбит «Илья Муромец» поручика Крестовского. Получил сильные повреждения и совершил вынужденную посадку самолет штабс-капитана Митрохина, имевшего на своем боевом счету двенадцать успешных вылетов. От сильного удара о землю аппарат повредил правое крыло, обломками которого был серьезно ранен в голову стрелок Федорцов, скончавшийся в госпитале через два дня.

У двух других самолетов были серьезно повреждены моторы и фюзеляжи, ранено три человека экипажа. Все это сильно снижало боеспособность отряда, но жертвы того стоили. Подкрепления, на которые так рассчитывал фон Бредов, не успели вовремя прибыть в Варшаву. 20 сентября, двойным ударом с юга и востока, город был полностью очищен от германских войск, отошедших под прикрытие западных фортов Новогеоргиевска.

Не успела закончиться варшавская эпопея, а неутомимый командарм Келлер уже вел свое усталое воинство к Лодзи, где его авангард вел бои с Померанской дивизией генерала Абста. Большей частью она состояла из новобранцев и призывников старшего возраста, благодаря чему выдвинутые к Лодзи малые силы Келлера могли удачно противодействовать наступавшему на них врагу.

Совершив за два дня стокилометровый переход, конармия Келлера вначале остановила немцев, а с прибытием по железной дороге Стальной дивизии, при поддержке бронепоездов «Георгий Победоносец» и «Святогор», потеснила противника в направлении Лодзи.

Ставка не требовала взятия этого польского города, и поэтому первая конармия перешла к обороне. Теперь все внимание было приковано к Восточной Пруссии, где Людендорф, хотя и с опозданием, готовился начать наступление на врага.

Фельдмаршал тяжело переживал столь неожиданную потерю Варшавы. Полностью поверив данным полковника Николаи о скором наступлении русских в Восточную Пруссию, Людендорф бездарно упустил драгоценное время. Ожидая ударов со стороны войск Маркова и Миллера, прорыва фронта конницей Крымова и Краснова, он упрямо не двигал выстроенные один за другим лучшие корпуса рейхсвера, способные перемолоть ударную силу русских армий в пух и прах.

Готовясь к отражению наступления противника, в местах наиболее вероятных прорывов неприятеля немцы срочно возводили дополнительные оборонительные укрепления, опоясываясь нескончаемыми шеренгами новых траншей и рядами колючей проволоки. Время шло, но все ожидания были напрасны. Русские обманули командующего Восточным фронтом, ударив совершенно в другом месте.

Только осознав реальную угрозу потери Варшавы, фельдмаршал стряхнул с себя оковы ожидания и стал перебрасывать в Польшу элитные войска, стремясь исправить положение. Однако время было безвозвратно упущено. За короткий срок, используя слабость войск прикрытия, русские армии смогли приблизиться к старым границам, угрожая вторжением в Силезию.

Для удержания Висленского края и Лодзи из Восточной Пруссии по железной дороге был направлен из-под Гумбиннена III и VII имперские корпуса, в состав которых входили лучшие соединения Второго рейха. Опасаясь возможных ударов с воздуха русскими бомбардировщиками, воинские эшелоны шли в обход линии фронта, через Коршен, Кульм, Торн, Кутно.

Людендорф был полностью поглощен защитой Силезии, когда противник нанес германским войскам новый удар. В наступление перешел Северный фронт генерала Кутепова, который с тяжелыми боями прошел от берегов до Либавы, выйдя к германской границе в районе Мемеля. Оценивая силы Кутепова, Людендорф разумно полагал, что в ближайшее время на этом направлении со стороны русских не следует ожидать активных действий. Однако у командующего Северным фронтом было иное мнение.

Конечно, к полномасштабному наступлению на Восточную Пруссию Северный фронт не был готов, но провести небольшую операцию против «мемельского аппендицита» генералу Кутепову было вполне по силам.

Имея старые заготовки Генерального штаба, он в сжатые сроки сумел подготовить все необходимое к наступлению и 23 сентября штурмовал Мемель. Атака была проведена силами двух полков, днем, без предварительной артподготовки. По сигналу ракеты солдаты Новгородского и Смоленского полков неожиданно устремились в атаку на позиции врага и за короткое время полностью овладели ими. В едином порыве русские солдаты прорвали две линии обороны и к середине второго часа наступления штурмовые отряды уже ворвались в Мемель.

В это время по улицам города спокойно расхаживали офицеры, только что сытно отобедавшие в ресторанах и кафе. Они не верили собственным глазам, когда перед ними возникли цепи разгоряченных боем русских солдат, которым серьезного сопротивления оказано не было. При захвате Мемеля произошла история, ставшая знаменитой. В городе имелось прямое телеграфное сообщение со ставкой кайзера, чем не преминул воспользоваться командир новгородцев полковник Голядкин, отправив Вильгельму сообщение о взятии Мемеля. Попытка немцев вернуть город обратно не увенчалась успехом. Прикрывавший это направление корпус «Бреслау» был переброшен под Новогеоргиевскую крепость, а теми силами, что имелись в распоряжении генерала Индульфа, отбить Мемель было невозможно. Кутепов крепко вцепился в свой трофей. Поэтому Людендорфу оставалось только констатировать этот прискорбный факт в донесении кайзеру, сетуя на растянутость коммуникаций и нехватку войск, для прикрытия второстепенных участков фронта.

Неудачи фельдмаршала вновь напомнили слова его давнего завистника Макса Гофмана, что Людендорф велик только в дни побед и очень плох в дни поражений. В ответ тот отрядил говоруна в глубокий тыл и не поддержал представление Леопольда Баварского на присвоение Гофману очередного звания. Лихорадочно выравнивая фронт, Людендорф не отказался от нанесения флангового удара по врагу со стороны Пруссии, но намеревался сделать это в гораздо меньших масштабах.

Теперь главным местом удара должен был стать Новогеоргиевск. Именно здесь Людендорф собирался нанести удар, который должен был отрезать ушедшие за Вислу войска Маркова и Келлера, связанные боями под Лодзью с переброшенными туда лучшими силами рейхсвера. Фельдмаршал назначил начало операции на 1 октября, собираясь успеть до наступления осенней распутицы.

Пока в Европе лилась кровь, командующий английскими войсками в Сирии генерал Саммерс готовился исполнить планы своего правительства по разделу Турции. Англичане давно считали Османскую империю «больным человеком», и теперь был самый подходящий момент для окончательного раздела турецкого наследства.

Британия уже полностью подмяла под себя большую часть азиатских владений Порты, включая Аравию, Месопотамию, Палестину, Ливан и Сирию. Теперь, по мнению Лондона, пришла пора прибрать к рукам Киликию и взяться за центральную Турцию, где находился мятежный генерал Кемаль-паша. Согласно прежним планам союзников по разделу Османской империи, юг Малой Азии отходил в зону влияния Италии, но ее безрадостное положение на фронте позволяло Англии не сильно считаться с мнением Рима.

Выход генерала Юденича к берегам Средиземного моря полностью спутал все карты боевых «друзей» России, и теперь между двумя главными европейскими столицами шел интенсивный передел шкуры турецкого медведя. После энергичного обмена посланиями между Лондоном и Парижем вся территория от залива Искандера до мыса Анамур отходила Франции. Земли от Анамура до мыса Гелидонья составляли зону британского влияния, а все остальное, вплоть до самого Измира, милостиво уступалось итальянцам.

Основным пунктом высадки англо-французского десанта был порт Мерсин, главные ворота Киликии. Помня свою прежнюю неудачу под Дарданеллами, англичане решили высадить сразу как можно больше сил под прикрытием пушек линкоров, а не по частям, как это было сделано при высадке десанта в Галлиполи.

Эскадру огневой поддержки составляли линкоры «Лорд Нельсон», «Агамемнон», «Лондон», «Куин», «Венерэбл» и «Бэлуорк». Для охраны транспортов были выделены броненосные крейсера «Кинг Адольф», «Левиафан» и «Дрэк», четвертый британский крейсер «Гуд Хоуп» недавно подорвался на германской мине у берегов Кипра и затонул. Кроме этих крейсеров адмирал Майлз приказал выйти в море легким крейсерам «Эдгар», «Кресси», «Гибралтар», «Ливерпуль» и «Фальмут». Высадка союзных войск была назначена на 14 сентября.

Всего для киликийского десанта английское командование смогло выделить чуть больше двух дивизий пехоты при поддержке нескольких артбатарей. В основном это были сборные дивизии, состоящие из австралийцев, новозеландцев, южноафриканцев и двух рот сикхов. Больше, учитывая положение на Западном фронте, выделить союзники не могли. Собирая силы вторжения, Саммерс очень хотел усилить их египтянами, но наткнулся на скрытое противодействие Каира, и вопрос об отправке александрийского гарнизона остался открытым.

Подготовка к высадке проводилась в обстановке полной секретности, но как это бывает на арабском востоке, англичане еще не погрузились на пароходы, а александрийский базар уже доподлинно знал, куда они держат путь. Потому появление британских кораблей не стало большим сюрпризом как для жителей Мерсина, так и для двух германских подлодок, продолжавших воевать в водах Средиземного моря.

Базируясь в Анталье, они нападали на одиночные корабли союзников и выставляли мины на транспортных путях противника. Сюда же, по распоряжению Кемаль-паши, по железной дороге была переброшена из Измира немецкая база со всеми запасами вооружения.

Командир маленького отряда корветтен-капитан Готлиб Блосх строго распределил все вооружение среди экипажей подлодок, собираясь отправиться в Адриатику согласно полученному приказу из Берлина. Но уходить просто так немецкий подводник считал ниже своей чести и достоинства. Вначале он хотел атаковать русскую эскадру в Александретте, но, узнав от агентов о том, как строго охраняют русские входы в акваторию порта, Блосх был вынужден отказаться от этой идеи.

Когда пришло известие о высадке союзного десанта, немецкий моряк узрел свой шанс и сразу перевел свои корабли в Мерсин. Вслед за ними в Мерсин отправилось несколько рыбацких баркасов, основательно нагруженных минами и торпедами, из числа тех, что не смогли взять на борт германские подлодки.

Было около девяти часов утра, когда английская эскадра появилась перед взорами жителей Мерсин и сразу же обрушила на город свои снаряды. Находясь вне предела ответного огня орудий турецких батарей, английские линкоры неторопливо опустошали свои доверху набитые погреба.

По сути дела, данный обстрел для морских гигантов был чистым развлечением, и поэтому часть британских матросов столпились на верхних палубах линкоров, наблюдая за результатами стрельбы. Каждое удачное попадание корабельного орудия вызывало взрыв радостных криков и оваций зрителей.

Дав линкорам возможность выпустить полсотни снарядов главного калибра, адмирал Майлз решил, что преподал туркам хороший урок, и начал высадку десанта, под прикрытием броненосных крейсеров во главе с «Кингом Альфредом».

Казалось, ничего не предвещает особой беды, поскольку восьмидюймовые пушки крейсеров могли легко уничтожить все то, что уцелело после обстрела линкоров и пожелало бы помешать планам великой Британии. Напуганные ужасным огнем линкоров турецкие канониры в страхе бежали со своих батарей, торопясь спрятаться от гнева свирепых гяуров. Казалось, что корабли адмирала Майлза уже сделали свое главное дело, но это только казалось, так как в этот момент в бой вступала маленькая, но очень гордая часть кайзерлих-марине, намереваясь преподать англичанам урок минного искусства.

Британский караван тремя колоннами неторопливо входил в акваторию Мерсин. В центре находились транспорты с солдатами, а по бокам шли броненосные и легкие крейсера. Берег молча встречал незваных гостей, обильно дымя черными клубами пожарищ, которые некому было тушить. Грозные крейсера короля Георга хищно ощетинились жерлами пушек, готовые в любой момент обрушить на берег море огня и тонны стали.

Все было тихо, но неожиданно мощный взрыв подбросил вверх корпус «Кинга Альфреда», наскочившего на немецкую минную банку, выставленную корветтен-капитаном Блосхом. Он с огромным волнением наблюдал за британскими крейсерами в перископ своей подлодки, рьяно моля Бога, чтобы враг угодил в его ловушку. Громкий торжествующий крик буквально сотряс тесные отсеки подлодки, когда стал слышен звук взрыва, и с центрального поста объявили, что британский крейсер начал тонуть.

«Кинг Альфред» стал быстро зарываться носом в воду, и одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что корабль обречен. Крейсер еще стопорил ход, пытался выровнять свое положение, но стремительно поступающая в поврежденные взрывом носовые отсеки вода делала свое черное дело. Нос корабля с каждой минутой все быстрее и быстрее проседал в море, и вскоре крейсерский флагман стал уходить под воду. С его бортов, словно горох из переспелого стручка, посыпались в воду английские моряки, стремящиеся как можно дальше отплыть от гибнущего судна.

Следует отдать должное британским морякам, они сразу прекратили движение транспортов, опасаясь за их целостность. Шедший за «Альфредом» «Левиафан» осторожно приблизился к месту трагедии и спустил с обоих бортов шлюпки, для спасения тонущих моряков. Занятые спасением своих товарищей с «Кинга Альфреда» моряки «Левиафана» проглядели появление подлодки Блосха. Она сумела незаметно приблизиться к крейсеру и произвести залп двумя торпедами.

Выброшенные мощной силой из аппаратов, подобно громадным острым кинжалам, полетели они к бортам крейсера, рассекая белыми бурунами темную гладь моря. Наблюдатели слишком поздно заметили приближавшуюся к ним опасность, и у «Левиафана» оказалось очень мало времени, чтобы провести маневр уклонения от торпед.

Два сильных взрыва пробили левый борт крейсера, вынося крейсеру смертельный приговор. Подобно своему товарищу по несчастью, «Левиафан» стал погружаться в воду развороченным бортом, с той лишь разницей, что делал это не столь быстро, как «Альфред». Этот фактор позволил англичанам выровнять опасный крен, однако положение корабля оставалось очень опасным.

Единственным спасением для крейсера в этой ситуации было немедленное выбрасывание на берег, что командир «Левиафана» капитан Гуд и сделал. Презрев опасность наскочить на мины, он твердой рукой направил свой корабль на мелководье. Соревнуясь в гонке со смертью, он упрямо вел тонущий корабль к спасительному берегу и сумел вырвать победу в этой схватке за жизнь. У самого берега крен «Левиафана» вновь стал увеличиваться, но к огромной радости экипажа, днище корабля коснулось дна, и крейсер плотно сел на мель.

Тем временем боевые действия на воде продолжались. Как только присутствие коварного врага в бухте было обнаружено, по его предполагаемому местонахождению был открыт шквальный огонь, как со стороны линкоров, так и со стороны отряда легких крейсеров. Морская вода буквально вскипела от множества разрывов снарядов, но корветтен-капитана там уже не было. Сразу после залпа его лодка стремительно погрузилась в глубину, направляясь в открытое море, держа курс на Анталью.

Судьба второй субмарины кайзерлих-марине под командованием Рудольфа Мейзингера была более трагична, хотя не менее героическая. Предоставив Блосху возможность охоты на крейсера эскадры, сам Мейзингер стал подбираться к самой лакомой добыче любого подводника, вражеским линкорам. Целью его атаки стал линкор «Венерэбл», к которому немецкая подлодка подошла по всем канонам подводной атаки.

Подняв перископ и определив расстояние до противника, Мейзингер отдал приказ на атаку. С завораживающей легкостью устремились массивные тела двух торпед к «Венерэблу» и вскоре поразили огромный неповоротливый корпус корабля. Их взрывы вызвали сильные течи в районе первого и третьего кочегарных отсеков и оказались очень опасны для линкора. От попадания на раскаленные котлы холодной воды в третьем кочегарном отсеке произошел мощный взрыв, основательно повредивший корабль. Линкор стал быстро наполняться водой, и, опасаясь за остойчивость судна, британцы затопили отсеки противоположного борта. Эти действия ликвидировали угрозу крена корабля, но напуганный возможностью новой атаки, капитан «Венерэбла» решил приткнуться к берегу подобно «Левиафану».

Насколько правомерен был этот шаг, трудно сказать, но, повинуясь приказу капитана, линкор устремился к спасительному, по его мнению, берегу. Однако, не пройдя и полкабельтова, корабль налетел на второй минный букет немцев, что предопределило судьбу «Венерэбл». От взрыва мины произошла детонация снарядов носовой башни, и линкор быстро затонул, не дойдя до мелководья всего ничего. Морские волны полностью скрыли орудийные башни корабля, оставив торчать над водой верхушки труб и мачт.

Победа немецких подводников была блестящей, но сам Мейзингер не успел вкусить плоды триумфа. Бурун поднятого перископа полностью выдал нахождение германской подлодки, и это место было немедленно обстреляно крейсером «Дрэк», шедшим вслед за линкором. Один из снарядов, выпущенный носовой башней корабля, поразил рубку подлодки, и она моментально затонула. Всплывшие на поверхность обломки шпангоутов и разноцветные пятна солярки вырвали из груди британских моряков крики радости и торжества над поверженным противником.

Однако полностью утолить всю свою злобу и горечь от понесенных потерь вид погибшей подлодки британцев никак не мог, и поэтому, посчитав противника полностью уничтоженным, они выместили все на мирном городе, забросав Мерсин снарядами. С грохотом и завыванием устремился разнокалиберный рой к сжавшемуся от страха городу. Некоторые из снарядов падали в море, другие перелетом уносились в сторону гор, но большая часть бомб с инквизиторским упорством гвоздила глинобитные строения «ворот Киликии», вызывая сильные пожары и разрушения.

Когда чувство мести приутихло, Майлз решил приступить к тому, ради чего они сюда и явились, высадке десанта. Вызванные адмиралом из Латакии английские тральщики после гибели «Альфреда» и «Венерэбла» должны были прибыть только к вечеру, что крайне не устраивало Майлза. Поэтому адмирал пошел на риск. Видя, что «Левиафан» беспрепятственно достиг берега, британский адмирал приказал «Эдгару» провести транспорты, ориентируясь на приткнувшийся к берегу крейсер. «Эдгар» с честью выполнил это задание, и через полчаса тревожного ожидания истомившийся десант уже покидал трюмы пароходов.

Киликийцы не оказали никакого сопротивления, только забившись по щелям, с угрюмой злобой наблюдая за прибывшими с моря цивилизаторами, чьи зеленые колонны пехоты немедленно потянулись в сторону гор, где затем был разбит полевой лагерь экспедиционного корпуса. Помня уроки Дарданелл, англичане стремились как можно дальше продвинуться вглубь прибрежной территории, заняв ключевые места вокруг города, на случай появления войск мятежного Кемаль-паши.

В Лондон полетели сообщения об удачной высадке, но глухо упоминалось о понесенных флотом потерях. Реакция адмиралтейства не заставила себя ждать, адмиралу Майлзу было предложено сдать командование над эскадрой контр-адмиралу Лоренсу, а самому прибыть на Мальту, для принятия командования над кораблями Ла-Валетты.

Заняв Мерсин, генерал Саммерс позволил солдатам ровно одни сутки отдыха, за которые британцы полностью выгрузили с транспортов всю свою амуницию и припасы. На обратном пути один из пустых транспортов подорвался на последней, третьей минной банке, выставленной Блосхом на подходе к Мерсину. Прибывшие в порт британские тральщики с остервенением утюжили всю прибрежную акваторию, но ничего более не обнаружили.

Неприятные сюрпризы продолжили преследовать британцев и на суше. Стремясь как можно скорее перейти через вершины Тавра и оказаться во внутренних районах Турции, генерал Саммерс энергично подгонял своих солдат, неустанно приказывая им быстрее двигаться вперед. На второй день пути британские войска приблизились к Тарсу, сдавшемуся им без боя.

Эта покорность несколько усыпила бдительность английского генерала, посчитавшего, что турки сильно напуганы бомбардировкой Мерсина и серьезного сопротивления в ближайшее время не предвидится. Видя покорность жителей Тарса, британцы моментально налились спесью и стали командовать, словно город уже был их колонией. Ошибочность подобного предположения была доказана через день, когда, оставив в Тарсе небольшой гарнизон, сыны Альбиона вышли к Киликийским воротам. Это был южный перевал Аманских гор, надежно закрывавших земли Каппадокии от осенних морских ветров.

Убаюканный смирением генерал Саммерс ограничился высылкой вперед малой разведки, которая донесла генералу, что перевалы свободны и противника нет. Узнав об этом, британцы двинулись вперед быстрым маршем, намереваясь занять перевал еще до вечера.

Впереди колонны двигался батальон австралийцев, которые особо отличились при взятии Хайфы и Дамаска. Они лучше всех из солдат Саммерса переносили жару и духоту Азии, и поэтому британец определил их в авангард своих войск. Правда, даже для австралийцев столь длительный переход от Тарса до перевала оказался утомительным занятием. С трудом передвигая натруженные за день ноги, посылая на голову начальства глухие проклятья, они приблизились к горам.

Не выставляя боевого охранения, двигаясь в походном положении, австралийцы медленно поднимались к горным вершинам перевала. Первая рота уже втянулась в проход, когда затаившиеся в засаде турки с двух сторон напали на них. Гулко застучали пулеметы, затрещали оружейные залпы и на голову пришельцев обрушились гранаты вместе с каменными глыбами, заранее приготовленные солдатами мятежного паши. Бросившиеся на выручку попавшим в засаду товарищам две другие роты были остановлены плотным пулеметным огнем, который заставил их залечь за камни или трусливо отступить.

Пока немецкие инструкторы-пулеметчики сдерживали продвижение британских войск, турки усердно добивали гранатами и залпами из винтовок остатки первой роты. Уцелевшие от вражеских гранат и камнепада австралийцы залегли и принялись упорно отстреливаться. Однако, несмотря на свою храбрость, они были обречены. Не имевшие опыта ведения боя в горах, они стали легкой добычей турецких стрелков, быстро и сноровисто уничтожавших их.

Один за другим падали на горные камни британские солдаты, так и не успев отомстить врагам за себя и своих товарищей. Вскоре потери среди австралийцев стали столь велики, что они, не дожидаясь приказа офицеров, стали быстро отступать на соединение с главными силами экспедиции. Всего из горной ловушки удалось выбраться двенадцати человекам, большая часть которых имели ранения.

Разгневанный столь подлой гибелью своих подчиненных, генерал Саммерс решил жестоко наказать коварного противника с помощью своей артиллерии. Утром следующего дня британцы открыли шквальный огонь по позициям турок, откуда они вчера безнаказанно расстреливали австралийцев.

Орудийные снаряды в течение часа падали на горную гряду, неутомимо взметая в небо столбы песка и камня. Канониры аккуратно били по всем ранее выявленным целям, стремясь подчистую вымести огненной метлой всех врагов, прятавшихся между серых камней. Казалось, что ничто живое не способно уцелеть под мощными ударами фугасных снарядов, основательно перепахавших горные склоны. Саммерс остался доволен работой своих артиллеристов и величественно махнул рукой горнисту, чья звонкая труба известила изготовившихся солдат о начале атаки.

В этот раз они двигались всей огромной зеленой массой, стремясь разом опрокинуть и подавить любое сопротивление уцелевшего врага. Робкие одиночные выстрелы, раздававшиеся с горных склонов перевала, немедленно получали в ответ многоголосый залп из солдатских винтовок, который либо уничтожал вражеского стрелка, либо заставлял его испуганно прятаться. Голова колонны уверенно втягивалась в горловину перевала, когда неожиданно ожили, казалось бы, подавленные пулеметные точки.

Как оказалось, немецкие стрелки заранее покинули свои места и благополучно отсиделись в небольших пещерах неподалеку, чьи каменные своды надежно укрывали их от вражеских снарядов. Теперь же огнем своих ручных пулеметов они принялись яростно сводить старые счеты с солдатами его величества. Идущие впереди пехотинцы моментально залегли, стараясь связать пулеметчиков ответным огнем, тогда как другие устремились в атаку. Разбившись на цепочки, британцы стали перебегать от одного места к другому, стремясь побыстрее достичь каменной гряды и разделаться с проклятыми стрелками.

Наблюдая за боем со стороны, Саммерс уже собирался отдать приказ о повторном подавлении пулеметов врага, когда среди наступающих цепей взорвался артиллерийский снаряд, затем другой, третий. Вначале генерал решил, что это кто-то из своих канониров случайно выстрелил по своим товарищам, но одного гневного взгляда в сторону батарей было достаточно, чтобы понять, пушечный огонь ведет противник.

Шестидюймовые пушки, подтянутые ночью турками, легко сорвали британскую атаку. Огонь из четырех орудий полностью простреливал всю горловину горного прохода, делая его труднопроходимым для армии Саммерса. Едва только на пехотные цепи англичан упали первые снаряды, как они дружно стали падать на землю и залегать за любой камень или бугорок.

– Вперед, вперед! – кричали офицеры, стараясь поднять солдат и как можно быстрее проскочить опасный участок пути и ударить по вражеским стрелкам.

Два взвода австралийцев, презрев грохочущую опасность, сумели проскочить простреливаемое пространство и ринулись на засевших на каменных склонах турков. Следуя их примеру, стали подниматься и другие солдаты, но в это время застучали пулеметы. Предвидя возможность прорыва, немецкие инструкторы стянули сюда большое количество своих пулеметов, которые ликвидировали опасный прорыв.

Видя напрасную смерть своих солдат, Саммерс приказал дать белую ракету, сигнал отхода. Потери британцев были ужасающими, шестьдесят девять человек было убито и свыше ста пятидесяти ранено или пропало без вести. Контрбатарейная дуэль, предпринятая англичанами сразу после отхода солдат, ничего не дала. Пушки Саммерса били наугад по площадям и без всякого результата. Это подтверждали ответные выстрелы со стороны противника, которые благодаря своим корректировщикам огня били точно и слаженно всякий раз, как только британские отряды приближались к проходу.

К концу дня генерал Саммерс был в ярости от столь неприятного конфуза. Его армия несла большие потери, при полном отсутствии какого-либо результата. Безрадостное положение британцев спасли сикхи, которые входили в состав армии Саммерса. Все они выросли в горах и могли быстро и незаметно передвигаться в горной местности, в отличие от остальных британских солдат.

Темной ночью они смогли скрытно подобраться к турецким часовым и напасть на них. Один из турков успел вскрикнуть, прежде чем кривой кинжал сикха оборвал его жизнь. Всполошившиеся немцы спешно открыли стрельбу по врагу, но было уже поздно. Многие из индийцев погибли под смертельным огнем врага, но уцелевшие сикхи смогли забросать пулеметные гнезда врага ручными гранатами, а затем добить уцелевших штыками и кинжалами.

Едва только раздались взрывы гранат и пулеметные очереди, британцы немедленно устремились в новую атаку. Спотыкаясь в темноте об острые камни горной дороги, на этот раз они смогли пройти опасное место и выйти на горный склон перевала. Охранявшие проход турки в панике бежали, без боя уступив противнику столь важную позицию.

Обрадованные успехом англичане попытались развить успех, но тут же потерпели фиаско. По спускающимся солдатам неожиданно сбоку ударили два пулемета, которые поддержали винтовочные залпы опомнившихся турок. Вскоре к ним присоединились пушки, которые стали бить по гребню перевала, четко вырисованному на ночном небе при свете луны. Получив отпор, англичане отвели солдат, оставив на перевале только наблюдателей.

Когда взошло солнце, Саммерс увидел, что противник в полном порядке отступил в глубь страны. Такое быстрое и умелое отступление врага навеяло британскому генералу неприятное предчувствие. Что, впрочем, не помешало ему отправить в Лондон победную реляцию об одержанном успехе. Так начиналась борьба за покорение последнего оплота некогда блистательной Оттоманской империи.

Оперативные документы

Из письма вице-короля Индии лорда Чемсфилда премьер-министру Ллойд-Джорджу от 25 сентября 1918 года

Дорогой сэр! С прискорбием извещаю вас, господин премьер-министр, о трагической гибели нашей миссии в Кабуле, принявшей мученическую смерть от рук религиозных фанатиков.

По словам чудом спасшегося от ужасной смерти садовника миссии мистера Мортимера, здание миссии подверглось нападению афганской черни утром 23 сентября, которой руководили кабульские муллы и улемы. Несмотря на мужественное сопротивление солдат охраны нашей миссии, открывших огонь по толпе нападавших, афганцы все же смогли прорваться на британскую территорию и стали избивать наших соотечественников.

Возбужденная пролитой кровью и осознанием вседозволенности взбунтовавшаяся чернь принялась убивать всех подряд, невзирая на пол и возраст. Сам мистер Мортимер сумел спастись бегством, переодевшись в мусульманскую женскую одежду. Хорошо зная город, он смог покинуть мятежный Кабул и, достав лошадь, благополучно вышел к нашим пограничным постам в районе Джелалабада.

Узнав об уничтожении миссии, я отдал приказ о направлении к границе частей армии генерала Ридженса, с целью наведения порядка в Кабуле и проведения надлежащего возмездия. Все виновные в этом ужасном преступлении и в первую очередь Аманулла-хан подлежат аресту и передаче особому трибуналу. Все, кто окажет сопротивление действиям британских войск, будут уничтожены согласно законам военного времени.

Вице-король Индии лорд Чемсфилд

Секретная телеграмма из Ташкента от спецпредставителя по особым поручениям поручика Вяземского в Ставку Верховного Главнокомандующего генералу Духонину от 30 сентября 1918 года

Согласно последним сведениям, поступившим из Андижана, экспедиция господина Рериха благополучно пересекла Ферганские горы и добралась до Кашгара, где и находится в настоящее время, готовится к переходу в направлении Яркенда. Среди членов экспедиции больных и отставших нет. Все идет согласно первоначальному плану.

Поручик Вяземский

Из секретного меморандума гросс-адмирала Шеера, направленного кайзеру Вильгельму от 23 сентября 1918 года

…Оценивая положение дел нашего флота после последних неудач на Балтике, считаю необходимым временно отказаться от борьбы на два фронта и сосредоточить все усилия против британского флота, чьи главные силы на данный момент базируются в Скапа-Флоу, на севере Шотландии.

Оценивая возможность нападения нашего флота на британские корабли в Скапа-Флоу, офицеры моего штаба прогнозируют большие потери среди наших судов, как от огня вражеских линкоров и крейсеров, так и многочисленных минных полей, прикрывающих подступы к вражеской стоянке. Кроме этого, подходы к Скапа-Флоу постоянно патрулируются большим числом миноносцев и подводных лодок, что сводит к нулю результативность нашего удара.

Единственным способом одержания полной победы над врагом, по моему твердому убеждению, является поддержка наших кораблей во время проведения нападения на Скапа-Флоу всеми дирижаблями отряда генерала Берга…

Резолюция Вильгельма: Полностью согласен.

Секретная телеграмма от премьер-министра Ллойд-Джорджа британскому представителю в штабе союзных сил Уинстону Черчиллю от 21 сентября 1918 года

Срочно приступайте к проведению операции «Возмездие».

Премьер-министр Ллойд-Джордж

Глава IV

Некоторые неизвестные сложного уравнения

В конце сентября в Шарлоттенбурге уже было по-осеннему довольно прохладно, и в камине кайзера весело потрескивали аккуратно колотые поленья. Любое возвращение холода кайзер Вильгельм воспринимал очень болезненно и потому требовал у прислуги хорошо протопить свой кабинет, прежде чем начинать прием докладов. Нынешним первым посетителем был фельдмаршал Людендорф, которого кайзер специально вызвал к себе без Гинденбурга, не желая слушать его нудное старческое кудахтанье. И пусть для всей Германии он по-прежнему оставался героем нации, спасший страну в августе 1914 года от орд русских варваров, единственным военным, способным спасти фатерлянд от позорного поражения в этой войне, по твердому убеждению Вильгельма, являлся Людендорф.

– Начните свой доклад с положения на Западном фронте, Эрих, – произнес кайзер, держа в руке оловянный солдатский стакан с горячим грогом, – на данный момент он важнее всех остальных фронтов.

– Сейчас каждый фронт по-своему важен для нас, ваше величество, – не согласился с мнением кайзера Людендорф, но тем не менее послушно вытащил из общей стопки карту Западного фронта. – На сегодняшний момент здесь нет ничего угрожающего для нас. С большими для себя потерями дивизии противника прорвали «линию Зигфрида» и благополучно уперлись лбом в укрепления «линии Гинденбурга». Без дополнительных дивизий и большого количества танков в ближайшие недели они не смогут начать нового штурма наших укреплений. Я не исключаю такого варианта, что союзное командование попытается продолжить свое наступление, делая ставку на недавно прибывшие во Францию американские части, а также на те танки, которые французские заводы ударными темпами выпускают каждый месяц. По данным разведки, они уже начали появляться в районе Камбре и долины Уазы. Скорее всего, именно здесь Фош и попытается прорвать наши позиции.

– И как вы оцениваете их силу, возможные сроки начала наступления и шансы на успех? – спросил Вильгельм, внимательно рассматривая красно-синюю черту, пересекающую карту сверху донизу.

– Учитывая серьезное внутреннее положение Англии, о котором говорят доклады полковника Николаи, противник обязательно предпримет попытку нового наступления, до наступления осенних дождей. Недовольство британцев, вызванное налетами дирижаблей Берга, хотя и погашено успехами на фронте, но это, как вы понимаете, временное затишье. Еще один хороший удар по мирным городам острова, нанесенный нашими авиаторами, и население Англии взорвется. Это понимаем мы, это понимает Фош, и поэтому наступление противника в октябре неизбежно.

– Выдержат ли этот удар наши армии?

– Учитывая усталость наших солдат и снижение штатной численности наших дивизий, я не исключаю возможности прорыва противником нашей линии обороны. Мне это неприятно говорить вам, но я реалист. Французы непрерывно выпускают большое количество танков, видя в них оружие, с помощью которого намерены одержать победу. Мы же можем противопоставить их бронированным чудовищам только несколько десятков своих танков, а также трофейные машины самого противника. Кроме этого, в наших артиллерийских полках и батареях проявляется нехватка снарядов, подобно тому, как это было у русских в пятнадцатом году. Согласно докладу Лансдорфа, наши заводы уже с сентября начали потреблять неприкосновенный запас металла, которого в рейхе осталось всего на три месяца. Как уверяет меня Лансдорф, в декабре встанет половина наших военных заводов, другая половина в январе. Для избежания этого мы вынуждены сократить выпуск снарядов на одну треть, а мин вполовину. Именно эти факты не позволяют заявить, что «линия Гинденбурга» неприступна.

От этих слов у кайзера начали угрожающе ползти вверх его знаменитые усы, но правитель Второго рейха не позволил себе перебить фельдмаршала гневным упреком, уже готовым слететь с его уст. Вместо этого он стоически одернул свой мундир и продолжил слушать доклад Людендорфа.

– Однако это только оборотная сторона медали. Не все так плохо, как может показаться на первый взгляд. При всех перечисленных мною недостатках боеспособность наших солдат остается высокой. Они продолжают твердо верить в победу над врагом, которое им обеспечит их мужество и новое чудо-оружие, о котором столь много говорит министерство пропаганды господина Фрича. В этом меня убедил недавний доклад кронпринца, специально объехавшего несколько фронтовых частей, стоящих на «линии Гинденбурга». Подопечные господина Фрича хорошо выполняют свою работу как на передовой, так и в тылу. Поэтому я уверен, что даже в случае прорыва фронта враг не сможет развить свое наступление, и все его действия сведутся к вытеснению наших войск на третью линию нашей стратегической обороны, «линию Вильгельма».

Рука Людендорфа эффектно очертила дугу на карте, оставляя за германскими частями значительную часть Бельгии и немного французской территории.

– Как видите, у нас еще есть много места для развертывания четвертой линии обороны, кроме уже имеющихся в нашем распоряжении приграничных крепостей и укреплений на Рейне.

– Вы не исключаете и такой возможности, Эрих? – озабоченно спросил кайзер.

– Согласно своей профессии, я обязан рассматривать любую возможность, ваше величество. Но сведения, поступающие к нам из Америки, позволяют надеяться на скорое сворачивание переброски американских частей в Европу, а без них противнику будет нечем наступать.

– Да, я уже читал доклад нашего мексиканского посла о беспорядках на американской границе. Господин Парвус всегда хорошо ведет свои дела, – радостно бросил кайзер и спешно налил в свой стакан новую порцию горячительного напитка.

– Если дела там пойдут успешно, то на дальнейших наступлениях противника на Западном фронте в этом году можно будет смело ставить жирный крест. Скорая зима и дефицит людских ресурсов не позволят Фошу кардинально переломить ситуацию в свою пользу, что дает нам шанс для заключения сепаратного мира с Антантой. Надо только непрерывно давить на Британию, и она треснет, как гнилой орех. Это вам не русские фанатики, готовые упрямо биться до конца. Это цивилизованные европейцы, всегда знающие свою выгоду и очень дорожащие собственной шкурой.

– Значит, наша задача – выиграть время и выбить Англию из Антанты, – сказал кайзер, настроение которого разом улучшилось, как от слов Людендорфа, так и от грога, – а это вполне возможно, поскольку у британцев нет постоянных друзей и союзников, а есть только постоянные интересы.

– Вы совершенно правы, – поддержал Вильгельма Людендорф, – Англия, на мой взгляд, из всех союзников наиболее перспективный кандидат для ведения сепаратных переговоров о мире. Ее надо только основательно всколыхнуть.

– Это хорошо, а что у нас с Восточным фронтом? – поинтересовался кайзер. – Когда вы погоните армии Корнилова вспять от наших границ?

Людендорф проворно расстелил новый лист перед глазами монарха.

– Здесь мы несколько ошиблись в оценке действий противника и сроках его предполагаемого наступления. Вместо ожидаемого удара в направлении Кенигсберга русские, нисколько не заботясь о своем правом фланге, продолжили свое наступление на запад и взяли Варшаву. Далее продвижение противника было прочно остановлено на подступах к Лодзи переброшенными мною резервами. В ответ на столь опрометчивый ход противника мы начали свое наступление, нанося силами пяти дивизий удар по флангу русских армий в районе Мазурских озер под Сольдау. Сейчас там идет штурм передовой линий обороны противника, и во многих местах нам сопутствует успех. Это не ландвер, который русские смогли опрокинуть под Варшавой, а лучшие фронтовые части, переброшенные с Западного фронта.

– Пять дивизий, этого будет достаточно для прорыва русских позиций? – осторожно осведомился Вильгельм. – Может, стоит усилить наш ударный кулак?

– Я бы с радостью усилил его двумя-тремя дивизиями, но не могу сделать этого. Главные русские силы в лице двух конных корпусов стоят против Лодзи и, по всей видимости, собираются нанести в преддверье зимы новый удар в направлении Силезии и Познани. Кроме этого, следует ожидать удар русских через Новогеоргиевск на Кульм и Грауденц, с целью отрезать Восточную Пруссию от Западной Пруссии и Померании. В направлении нашего удара нет конных соединений, с помощью которых русские одерживают свои последние победы. Здесь только одни пехотные части армии Миллера, основательно потрепанные в предыдущих боях. Правда, согласно данным разведки, в дивизиях Миллера шло энергичное пополнение штатного состава, но полностью обновить их русские не успели.

– А вы не опасаетесь встречного удара от Миллера или флангового от войск Кутепова, там тоже есть конные части?

– Да, у Кутепова есть конные соединения барона Унгера, но они полностью лишены огневой поддержки пулеметов и артиллерии, как армии Краснова, Крымова и прочих русских соединений, без которых прорыв наших позиций под Гумбинненом невозможен. Что касается встречного удара со стороны Миллера, то это будет только нам на руку. Русские обескровят свои войска в прогрызании наших позиций, чем облегчат нам задачу по их дальнейшему разгрому.

Вильгельм понимающе кивнул головой собеседнику, и тот продолжил свой доклад:

– К большому сожалению, мы не можем организовать подобный удар по левому флангу противника, как это было три года назад, но даже это одиночное наступление изменит положение на Восточном фронте самым решительным образом. Я полностью уверен, что в течение недели наши солдаты полностью прорвут фронт русских и вновь погонят их на восток.

Говоря это, Людендорф поднял глаза на кайзера и, к удивлению, увидел в них не привычный восторг и умиление от блистательных планов фельдмаршала, а сомнение и прагматический подход человека, проводящего сложный расчет.

– Скажите, Эрих, а что будет, если, не дай бог конечно, русские не только выстоят под нашим напором, но даже отбросят моих солдат к морю? Я спрашиваю не потому, что сомневаюсь в храбрости и умении своих молодцов, но исходя из возможности превратности военной фортуны.

Ни один мускул не дрогнул на лице фельдмаршала, он спокойно снес скрытый упрек в своих прежних неудачах.

– Кенигсберг очень сильная крепость, государь, для взятия которой противник должен будет приложить большие усилия. Даже если русские выдержат наш удар, у них не хватит сил для занятия всей Пруссии, прилегающей к Данцигской бухте. Войска их фронтов в течение трех месяцев ведут непрерывные бои, продвигаясь на запад, неся при этом потери, испытывая затруднения с подвозом пополнения и снабжением войск. Всему есть предел, и силе русского наступления тоже.

– Я полностью с вами согласен, но в последнее время мне все чаще и чаще приходят на ум слова короля Фридриха, что русского солдата мало убить, его еще надо повалить на землю. Это совершенно дикие люди, начисто лишенные страха смерти и инстинкта самосохранения.

– Не беспокойтесь, государь, я уже бил этих варваров в начале войны, обращая их дивизии в толпы послушных пленных, разобью и сейчас, когда для рейха как никогда нужна победа над этими дикарями.

– Искренне верю в это и очень желаю скорейшего успеха вашим солдатам, господин фельдмаршал. А как дела у нашего союзника императора Карла?

Людендорф моментально выдернул нужную карту поверх прежних листов, представив глазам кайзера унылый вид трех фронтов Австрийской империи.

– Сегодняшнее положение австрийцев, особенно после выхода из войны Болгарии, отнюдь не блестящее, государь. Армия Слащева уверенно движется к Белграду, который австрийцы, скорее всего, не смогут удержать. Но нет худа без добра. Согласно последним сообщениям с Балкан, в стане союзников произошел раскол. После капитуляции Софии Греция и Англия вывели свои дивизии из подчинения Слащева и начали переброску своих частей на остров Лемнос и на турецкое побережье в районе Измира. Очевидно, господа союзники приступили к активному дележу земель Оттоманской империи, полностью устранившись от дел на Балканах. Французы также приостановили свое наступление в Черногории, ограничившись занятием Цетинье, и, по данным разведки, не прочь поучаствовать в пиру победителей турецкого султана, решив занять Ликию, до которой у итальянцев никак не доходят руки.

В этих условиях о дальнейшем продвижении в глубь Австрийской империи армии Слащева уже не может быть и речи. Довольствуясь Болгарией и частью Сербии, он, скорее всего, будет активно теснить австрийские войска и армию Макензена в Трансильвании, но не более того. На итальянском фронте австрийцы сумели остановить прорыв противника, который достался ему очень дорогой ценой. Штрауссенбург уверяет, что итальянцы полностью вымотались и уже не способны к новому наступлению. Все это, по моему мнению, позволит императору Карлу благополучно продержаться до декабря, когда мы сможем заключить с Антантой сепаратный мир.

– А что вы скажете о русских частях, перешедших через карпатские перевалы. Они не создадут угрозы для австрийской армии в ближайшее время?

– Нет, государь. Русские смогли взять только один из нескольких горных проходов, что очень затрудняет их дальнейшее движение вперед. К тому же в Карпатах уже начался сезон осенних дождей, что только на руку нам.

Вильгельм еще раз окинул взором лежащую на столе карту, энергично одернув на себе мундир. Уверенный доклад Людендорфа и большое количество грога значительно улучшили настроение кайзера.

– Спасибо, господин фельдмаршал. Теперь я намного лучше представляю положение наших дел, чем просто читая фронтовые сводки, переданные мне Генштабом. У меня тоже есть для вас хорошее известие. Наш гений профессор Тотенкопф известил меня, что работа над новым дирижаблем, способным перелетать на длинные расстояния с большой нагрузкой, полностью завершена. Согласно заверениям профессора, мы в самое ближайшее время сможем нанести удар по столице Америки. Если это случится, то мы получим очень сильный козырь в переговорах с Антантой о заключении мира.

– Несомненно, налет на Вашингтон заставит союзников быть посговорчивее с нами в плане заключения мира, – поддакнул кайзеру Людендорф, действительно обрадованный известием.

– Кроме этого, – продолжил кайзер, – налет на Америку вызовет новый подъем веры в благополучный исход войны в душах нашего народа. Я уже отдал приказ Фриче о подготовке нескольких статей, посвященных новому чудо-оружию германской нации. Все детали предстоящей операции, конечно, будут тщательно скрыты, но вот обещание скорой наглядной демонстрации его на страницах наших газет будет сильным ходом.

Представляете, Эрих, мы громогласно заранее объявляем, что в такой-то день и час Америку постигнет заслуженная кара за ее помощь Антанте в войне с нами. Все это передается по радио открытым текстом всем странам, и вот в назначенное время это свершается. Американцы будут в шоке от случившегося и осознания своей полной беспомощности перед нашей силой. Затем мы делаем еще одно предупреждение, и вот новый удар в назначенный час. После этого налета они уже будут склонны верить во что угодно, даже если в своем новом заявлении мы скажем о том, что можем высадить целый полк наших солдат на их континент. Каково, а?! – возбужденно спросил Вильгельм своего собеседника, радостно потирая руки.

– Вы прирожденный стратег, государь. Такого еще не было в мировой истории до вас, не будет и после.

– Я знаю это, но вся моя энергия и умение направлены на служение моему народу и рейху, – пафосно произнес Вильгельм, чьи глаза азартно блестели в нетерпеливом ожидании скорых событий.

За окном резиденции кайзера уже во всей своей красе стояла осень, а вершители судеб Второго рейха явно переживали вторую весну. Полные энергии и задора, два человека энергично строили новые стратегические планы, категорически не желая смиряться с мыслью о возможном своем поражении в войне.

Не менее активные события разворачивалась на противоположном конце света, в Америке. Сентябрь 1918 года был особенно жарок для севера Мексики, где сошедшее на нет движение неистового мексиканского революционера Панчо Вильи обретало второе дыхание.

Изгнанный из столицы страны войсками президента Каррансы на север страны, лишенный своей многочисленной армии крестьян-пеонов, генерал Вилья находился в восточных горах Сьерра-Мадре. Пережив в тайных горных пещерах развернутую на него охоту американским генералом Першингом в отместку за набег на земли Штатов, он неоднократно пытался вернуться в большую политику, но увы. Лучшие времена крестьянского вождя безвозвратно канули в Лету.

Пережив ужасное потрясение гражданской войны 1910–1917 годов, Мексика медленно, но уверенно приходила в себя от той кровавой бойни, что происходила на ее территории все эти годы. Сотни тысяч людей погибли во взаимоистреблении под названием мексиканская революция. Когда север и юг страны были во власти восставших бедняков, а в самом Мехико генералы свергали друг друга чуть ли не каждый год, жестоко расправляясь со своим предшественником.

Сумевший удержаться в Мехико генерал Карранса провозгласил себя президентом, чью власть признали все соседи, и в первую очередь США. Умело лавируя между буржуазией, рабочими и крестьянами, Карранса ослабил армии своих главных противников Сапаты и Вильи, сведя на нет все их прежние успехи. Отрезанные друг от друга столицей, два народных генерала медленно, но неуклонно теряли свою былую популярность в народе, что сразу сказалось на притоке новобранцев в их армии.

Франциско Вилья еще держался за счет славы борца с гринго, вторгшихся на север Мексики, преследуя человека, рискнувшего напасть на американские города штата Нью-Мексико. Под командованием у крестьянского генерала еще оставалось свыше двухсот преданных ему людей, и около двух тысяч мексиканцев были готовы присоединиться к нему в случае нового похода вождя на столицу.

Оказавшись среди мексиканских «революционеров», Камо был страшно удивлен той низкой дисциплиной солдат, которых можно было называть не регулярной армией, а отрядом разбойников, какими они по своей сути в данный момент и являлись. Для завоевания авторитета среди этих отъявленных головорезов Камо пришлось продемонстрировать не только свое умение метко стрелять из пистолета и винтовки, но также способность драться, метать ножи и кое-что еще. Например, умение спокойно есть острый красный перец, которым мексиканцы специально угостили заезжего «гринго». Кавказец, не моргнув глазом, без всякой гримасы отвращения на лице, с честью выдержал это острое испытание, чем полностью завоевал сердца своих новых товарищей по борьбе и оружию.

Явившись к крестьянскому вождю с рекомендательным письмом от Гринберга, тайно снабжавшего в свое время армию Вильи оружием, Камо смог вдохнуть новые силы в погасшую душу мексиканского революционера. Все дело заключалось в том, что прибывший «гринго» предлагал Вилье исполнить его же планы шестнадцатого года, когда он напал на американский городок штата Нью-Мексико, под предлогом возвращения некогда отторгнутых от Мексики земель.

Конечно, Вилья не сразу поверил пламенным речам прибывшего из-за океана незнакомца, даже с письмом от Гринберга, однако две тысячи долларов, половина из которых была в благородном металлическом эквиваленте, быстро растопили лед недоверия в душе мексиканского бунтаря. И чем больше он общался с Камо, тем сильнее становилась его уверенность в возможности реализации его сокровенных планов.

Кроме роли обычного денежного мешка, желающего за свои деньги кое-что получить от повстанцев, Камо оказался еще и прекрасным организатором, которого так не хватало Вилье последние годы. Едва добившись от него понимания и согласия на начало вооруженной борьбы, кавказец незамедлительно приступил к вооружению солдат новейшими автоматическими винтовками системы Мондрагона.

Данный швейцарский изобретатель совершил прорыв в оружейном деле и перед самой войной предложил миру скорострельные винтовки. Казалось, что военные ведомства должны были немедленно встать в очередь за изобретение Мондрагона, но увы, предложенную винтовку постигла печальная участь пулемета Максима, который в свое время умные военные эксперты безжалостно забраковали, сказав, что он «слишком быстро стреляет».

Единственной страной, что проявила интерес к открытию швейцарца, была, как ни странно, Мексика, чей диктатор Порфирио Диас заказал большую партию этого скорострельного оружия перед самым своим свержением повстанцами. Казалось, у оружия Мондрагона появился отличный шанс показать себя на практике, однако неожиданно в историю вмешался человеческий фактор в лице самих мексиканцев. Солдаты и повстанцы, в руки которых попали полученные из-за океана винтовки, крайне плохо заботились о своевременной чистке своего оружия, от чего швейцарские винтовки не вынесли испытания сыростью юга и песком северных пустынь Мексики.

Полученный отрицательный результат, а также непрерывная чехарда со сменой правительства окончательно закрыли дорогу винтовкам Мондрагона на мексиканский рынок. Зависший остаток заказанной ранее правительством Порфирио Диаса партии винтовок был незаметно перекуплен немецкими агентами в Веракрусе, имевшими тайные планы подтолкнуть мексиканцев к войне с США. Они были завезены на секретные склады, но вот воспользоваться ими из-за громкого скандала, связанного с публикацией британцами секретной переписки немецкого посла с генералом Каррансой, не удалось.

Под сильным нажимом как с британской, так и американской стороны германская дипломатическая миссия была в полном составе выслана из страны, и воплощать замыслы Второго рейха в жизнь стало некому. Теперь же, с появлением на сцене такого деятельного человека, как Камо, интрига закрутилась с новой силой.

Всего в лагерь Вильи было доставлено две тысячи триста пять винтовок и около полутора тысяч находилось в арсенале крепости Сан-Фернандо, комендант которой охотно уступил их Камо, без зазрения совести списав их как утиль и при этом положив в свой карман две с половины тысячи долларов. Кроме этих винтовок с тайных германских складов Камо досталось девять ручных пулеметов и четыре станковых, вместе с солидным запасом гранат и патронов.

Едва все это вооружение оказалось в распоряжении повстанцев, как «гринго» стал незамедлительно формировать эскадроны конных стрелков, обучая их владению оружием и прививая строгую революционную дисциплину. Действовал Камо не только словом, но часто и действием, и прошедшие сквозь смерть и кровь мексиканцы слушались его беспрекословно.

Вскоре они начали почтительно именовать чужестранца «Сеньор Колонел», что соответствовало в местной иерархии званию полковника. Данное прозвище было очень высокой оценкой заслуг Камо, учитывая, что сам Вилья носил звание генерала.

Готовясь к выступлению, бывший налетчик самым тщательным образом отбирал бойцов в ударный отряд крестьянской армии, приучая их каждый день проводить чистку полученных винтовок и не выпускать за раз всю десятизарядную обойму.

За все время своего пребывания в Мексике Камо быстро усвоил много испанских слов и к концу сентября уже мог бегло объясняться со своими новыми товарищами по оружию, часто помогая себе жестикуляцией. И только если беседа окончательно заходила в тупик, прибегал к помощи переводчика, полученного в наследство от Гринберга. Тот ранее работал в немецком посольстве.

Прослышав о появлении в стане Панчо Вильи таинственного «Сеньора Колонела», щедро платившего бойцам ударного отряда, к крестьянскому вождю потянулись новобранцы, желающие ухватить свой кусочек счастья. За считанные дни армия Вильи выросла до тысячи человек, и Камо решил устроить генеральную репетицию мексиканским всадникам революции.

Первой целью похода на американскую территорию должен был стать нью-мексиканский городок Деминг, выбранный Камо только из-за его близкого расположения к границе, а также наличия железной дороги, по которой, согласно рассказам мексиканцев, перевозились большие суммы денег из Эль-Пасо в Феникс. Вилья одобрил предложенный план, найдя в нем прекрасный повод напомнить американцам о своем существовании.

Взяв с собой половину «армии», Вилья и Камо выступили в поход. Революционные всадники беспрепятственно пересекли государственную границу, оставив далеко в стороне пограничный пункт, и углубились на американскую территорию.

Их появление в восьмитысячном городке вызвало чудовищный переполох. Свято верившие в нерушимость своих границ американские обыватели в страхе попрятались в своих домах, едва затрещали выстрелы мексиканских налетчиков.

Горожане Деминга не оказали грабителям никакого сопротивления. Только в районе банка и резиденции шерифа гордые янки попытались доказать нахальным «мексам», что они явно ошиблись адресом и это американская земля. Всадники революции категорически не согласились с этим утверждением. В результате вспыхнула перестрелка, закончившаяся истреблением всех несговорчивых. В сейфе банка революционеры нашли около семи тысяч долларов, которые были немедленно реквизированы в пользу «освободителей штата Нью-Мексико», о чем было написано в расписке, специально оставленной Вильей банковским работникам.

Всего в налете на Деминг участвовало около двухсот человек, тогда как свыше трехсот всадников революции под командованием Камо расположились вдоль железной дороги в ожидании скорой добычи. К большому сожалению, в засаду революционеров попал не банковский экспресс, на захват которого был настроен Камо, а обычный пассажирский поезд, курсирующий между Эль-Пасо и Сан-Диего.

Как только машинист затормозил перед завалом из шпал, заботливо вывороченных мексиканцами из железнодорожного полотна, на поезд с двух сторон налетело множество вооруженных всадников, непрерывно стреляющих в воздух из ружей. Машинист попытался дать задний ход, но его маневр был тут же пресечен грозным приказом остановить поезд. Эти слова были подкреплены градом пуль, выпущенных по его кабине конными, и бедняге не оставалось ничего другого, как остановиться. Как только приказ был выполнен, на паровоз ворвалось несколько мексиканцев, которые с бранью выкинули вниз машиниста и его помощника.

Всем налетом заправлял всадник с черной маской на лице. По его приказу всех пассажиров вывели наружу и подвергли унизительному обыску, отбирая все ценное, что они имели при себе. Пытавшихся протестовать людей бандиты немедленно швыряли на землю лицом вниз и жестоко били прикладами по спине. Трое мужчин, закрывшись в купе, вступили с нападавшими в перестрелку, но были изрешечены пулями, выпущенными из скорострельных винтовок бандитов. В итоге добычи набралось в общей сумме на шесть тысяч долларов, которые так же пошли в казну революционной крестьянской армии.

Действия отрядов Вильи и Камо прикрывали тридцать разведчиков, прекрасно знавших местную округу. Все это время они внимательно следили за горизонтом, на случай появления пограничной стражи или местных охотников. Когда оба отряда удачно встретились в обусловленной точке, разведчики прикрывали отступление революционеров на случай погони, что вполне могло случиться. Горожане Деминга были людьми решительными и вполне могли устремиться за грабителями, горя праведным гневом.

Следствием набега Вильи на американскую территорию стал всплеск гнева и негодования на страницах американских газет от восточного до западного побережья. Все газетные полосы были заполнены рассказами потерпевших с ужасающими подробностями инцидента и требованиями к президенту Вильсону и американскому конгрессу самым решительным образом навести порядок и защитить жизни и имущество простых американцев.

По всему штату спешно собирались отряды самообороны из местных жителей, которые, не дожидаясь прихода регулярных частей, решили сами заняться своей защитой. Вместе с этим среди «цветного» населения штата, мексиканцев и индейцев, налет Вильи вызвал широкую волну поддержки и одобрения. Все они отнюдь не горели страстной любовью к белым, которые оттеснили их на третьи роли в жизни штата, и с радостью воспринимали любое унижение белых господ.

И Вилья полностью оправдал их чаяния и надежды. Не прошло и шести дней, как всадники революции напали на железнодорожную станцию Морелос, на которой в это время находился банковский экспресс, идущий из Эль-Пасо.

Вся операция была проведена с ювелирной точностью. На этот раз сведения, полученные от мексиканских поденщиков, оказались точными, поезд перевозил девяносто пять тысяч долларов и прибыл на станцию в указанное время. Камо, а именно он руководил налетом, атаковал станцию Морелос с двух сторон, отрядами по сто пятьдесят человек. Одновременно специально выделенные подрывники произвели подрыв обоих железнодорожных выходов со станции, чтобы не дать банковскому экспрессу вырваться из западни.

Главным героем этого дня был, конечно, Камо. Только благодаря его энергии и опыту этот налет завершился удачно для мексиканцев. Машинист экспресса вовремя заметил скачущих со стороны пустыни всадников и стал медленно уводить экспресс прочь от станции. Шквальный огонь по кабине машиниста не смог остановить поезд. Паровоз медленно, но уверенно приближался к железнодорожному выходу со станции, возле которого все еще ковырялись революционные подрывники.

Положение спас Камо. Он бросил свою лошадь наперерез паровозу и, приблизившись к нему, метнул гранату в кабину машиниста паровоза. Сам Сеньор Колонел от взрыва не пострадал, тогда как кабину машиниста разнесло в пух и прах. Поезд еще некоторое время проехал по инерции и встал. В это же время подрывники взорвали рельсы, полностью разрушив железнодорожное полотно.

Засевшая в вагонах охрана экспресса ответила нападавшим яростным огнем, решив как можно дороже продать свои жизни. Имея бронированное укрытие, охрана могла свободно стрелять по мексиканцам, неистово снующим взад и вперед перед банковским вагоном, ведя хаотичный огонь по его окнам. Быстро оценив положение, Камо велел бойцам спешиться и вести огонь из укрытий.

Одновременно колонел подозвал к себе трех бойцов, вооруженных ручными пулеметами. Он специально настоял на включении их в состав ударного отряда, решив обкатать новичков в бою. Под их огневым прикрытием отряд боевиков во главе с отчаянным сорвиголовой Мануэлем Маренго подполз к одному из концов состава и ворвался в вагоны.

Камо грамотно руководил атакой. По его командам пулеметчики то затихали, предоставляя возможность своим бойцам самим сражаться в вагонах, то заливались смертельной трелью, нашпиговывая пулями окна и стены вагонов, на которые указывал командир. Американцы оказались тоже довольно грамотными в военном отношении людьми, и вскоре Камо пришлось сменить дислокацию. Над его головой дружно просвистели пули, а один из пулеметчиков ткнулся лицом в землю с пробитой головой.

Но Сеньор Колонел не ударил лицом в грязь. Боец еще не успел затихнуть, как он подхватил выпавшее из его рук оружие и, отползя за тело убитой лошади, ответил длинной очередью своим обидчикам. В это время команда Мануэля уже добралась до бронированного вагона, в котором находились банковские охранники. Все попытки взломать дверь ударами приклада и топора окончились неудачей. Бронированные двери вагона с честью выдержали даже взрывы нескольких гранат.

По яростным крикам мексиканцев Камо узнал о неудаче молодцов Мануэля и быстрыми перебежками устремился в обход окон вагона, из которых нет-нет да и раздавались выстрелы. Оказавшись у бронированной двери, опытный налетчик сразу определил ее слабое место и махнул рукой своему ординарцу, призывая его принести саквояж, в котором находились динамитные шашки. Всю эту смертоносную начинку Камо любовно укрепил на двери и с чувством исполненного долга поджег бикфордов шнур.

Одновременно с этим кавказец отправил на крышу вагона мексиканца, который забросил гранату внутрь вагона через выходящие наружу воздушные трубы. Мощные взрывы один за другим сотрясли стены и пол сейфа на колесах. Едва искореженная взрывом дверь вагона слетела с петель, Камо мгновенно вогнал в зияющий чернотой дверной проем тугую пулеметную очередь, щедро поливая свинцом открывшееся пространство. Затем туда вновь полетело несколько гранат, и только после этого внутрь вагона ворвались бойцы Мануэля, грозно потрясая маузерами и саблями.

Произошла скоротечная перестрелка с двумя чудом уцелевшими охранниками и вскоре чрево банковского сейфа выдало налетчикам их законную добычу. Треть всей суммы была в золотом эквиваленте, что очень обрадовало мексиканцев, считавших золото куда более надежным приобретением, чем какие-то грязно-зеленые бумажки.

Еще больше их поразило то, что сделал Сеньор Колонел после погрузки добычи в кожаные мешки. Камо на глазах у всех бросил в свою шляпу несколько горстей золотых монет и, подняв руку вверх, потребовал внимания. Громким голосом он выкрикивал имя человека, по его мнению, отличившегося в бою, и когда тот выходил, торжественно вручал ему золотую монету, как памятную награду за этот бой и называл его своим боевым братом. Стоявшие в строю люди с жадностью пожирали глазами счастливчика и в душе тоже страстно желали стать братом такого человека, как Сеньор Колонел.

Разгоряченные боем мексиканцы почти полностью перебили обслуживающий персонал станции, оставив в живых лишь оглохшую старуху да маленького ребенка, испуганно прятавшегося за ее юбку. Всех же охранников поезда мексиканцы ревностно добили, мстя американцам за гибель четырнадцати и ранение десяти бойцов, трое из которых умерли по дороге домой.

Кроме захвата станции и банковского поезда, армия Вильи приняла боевое крещение в стычке с американскими пограничниками и отрядом самообороны. Состоявший из местных охотников отряд, двигающийся вдоль мексиканской границы, заметил следы всадников Камо и немедленно сообщил об этом пограничным силам. Поднятые по тревоге, они решили напасть на вторгшихся мексиканцев и устремились в погоню за ними.

Следопыты верно вели свой отряд, но неожиданно сами попали в хорошо организованную засаду. Дело в том, что, подходя к станции, Камо специально отрядил большую часть своих людей в отряд прикрытия, который и засел за придорожными холмами, охраняя тыл нападавших на Морелос. И здесь всадники революции показали хорошую выучку в отсутствие своего командира. Ведя меткий непрерывный огонь по врагу, они вначале заставили американцев спешиться, а затем стали уничтожать солдат противника одного за другим.

Охотники первыми стали неорганизованно отступать, оставив пограничников, имевших только опыт по борьбе с контрабандистами, на произвол судьбы. К своему несчастью, охотники стали отступать в сторону Морелоса, откуда уже начал свое выдвижение отряд Камо. Американцы попали из огня да в полымя. Лишь нескольким бойцам удалось ускользнуть от мексиканцев. Так же благополучно удалось бежать и нескольким пограничникам, оставив на поле боя сорок два тела своих товарищей.

От столь звучных оплеух, полученных за короткое время, Америка просто взревела, надсадно требуя немедленной сатисфакции и непременного линчевания коварного злодея, Панчо Вильи. Стоя на ступенях Белого дома, президент Вильсон перед толпой журналистов зачитал свой приказ генералу Гровсу о немедленной поимке и уничтожении важного государственного преступника Панчо Вильи, в каком месте бы он ни находился.

Вся беда для Вашингтона заключалась в том, что в районе Техаса находилась лишь одна кавалерийская бригада генерала Альберта. Все остальные части либо находились в Европе, либо на полпути к ней. Наступил октябрь, и американцев уже мало беспокоили сводки с европейских полей сражений. Теперь каждое утро они торопливо разворачивали газеты, желая узнать о продвижении войск бригадного генерала Альберта и нет ли новостей о поимке Вильи.

Президент Мексики Карранса истово клял негодного бунтаря, ссорившего его с могучим северным соседом, но оказать реальную помощь своим друзьям из Вашингтона не мог. На юге страны зашевелились отряды ранее разбитого Сапаты, и поэтому мексиканский президент не мог двинуть на север ни одного своего солдата. Американский посол только негодующе фыркал, слушая слова Каррансы, а затем величественно изрек, что великая Америка сама справится с наглым мексиканским выскочкой.

Исполняя приказ президента, генерал Альберт со своей бригадой прибыл сначала в город Альбукерке. Затем, совершая быстрые переходы по прериям Техаса, добрался до Лас-Крусес, оттуда намеревался начать поиски Вильи.

Собираясь поймать «мексиканского разбойника», Альберт не собирался ограничиться одной территорией Штатов. «Если это будет нужно, мы будем преследовать противника хоть до самого Мехико», – заявил он своим офицерам.

Основные сведения о противнике Вильгельм Альберт черпал из докладов губернатора штата и газетных репортажей, которые в числах и лицах подробно описывали деяния обнаглевшего революционера. Таким образом, общая численность сил повстанцев оценивалось в пятьсот-шестьсот человек, которые конечно же не шли ни в какое сравнение с тысячей двухсот солдат бригады Альберта. Весь настрой американцев заключался только в одном: найти и наказать злодея Вилью вместе со всеми сообщниками, посмевших бросить вызов американской нации.

Камо энергично готовился к встрече «дорогих» гостей, и результатом этих приготовлений стала конфискация четырех рессорных бричек на гасьендах местных помещиков для установки на них станковых пулеметов. Вилья одобрил идею Камо, но разошелся с ним во взглядах, на что следует ставить пулеметы. Он страстно и эмоционально доказывал необходимость привлечения в качестве движущей силы автомобиля.

Их спор решил эксперимент, в котором рессорная бричка показала свое преимущество перед машиной, которую еще нужно было постоянно заправлять бензином и маслом. Скрепя сердце Вилья согласился с Камо, и, как оказалось потом, не напрасно.

С помощью присоединившихся к ним местных следопытов кавалеристы Альберта легко вышли на след отряда Вильи, который располагался на самой границе, видимо готовясь к новому нападению на американскую территорию. Как донесли разведчики, противник стоял всем табором в открытом поле, совершенно не утруждая себя маскировкой. Их общее число примерно соответствовало пятистам, что окончательно успокоило генерала. Диспозиция будущего сражения напрашивалась сама собой, и, недолго думая, Альберт приказал перейти границу и атаковать неприятеля.

Рано утром следующего дня американская бригада перешла границу и устремилась в направлении лагеря врага. Мексиканцы за прошедшую ночь не снялись со своего бивака, а даже немного продвинулись к границе, где и произошла историческая встреча отряда Вильи с бригадой генерала Альберта.

Ах, как заливисто звенели армейские трубы, призывая американских кавалеристов в атаку на противника. Как рьяно и резво несли на врага могучие кони своих седоков под гордо реющим звездно-полосатым знаменем. Словно охотники, травящие зайца или лису, устремились на врага всадники в синих мундирах с перекрещенными на тулье шляп белыми саблями.

Обнаружив приближение американцев, всадники Вильи не приняли бой и стали стремительно отходить в направлении отрогов Сьерра-Мадре, где, видимо, надеялись укрыться от вражеских клинков. Началось отчаянное состязание между двумя конными отрядами, и расстояние между ними медленно сокращалось в пользу американцев.

Генерал Альберт не остановил своих солдат, очертя голову преследовавших врагов. Если бы дело происходило в горах или хотя бы холмистой местности, у него бы возникло подозрение, что враг заманивает его кавалеристов в ловушку, но впереди была только ровная каменистая поверхность пустыни, на которой все было прекрасно видно как на ладони.

Неожиданно перед отчаянно скачущими мексиканцами возникли расположенные в ряд повозки, которые всадники старательно обходили стороной или пролетали между ними, не останавливаясь. Видя, что всадники Вильи без проблем миновали стоящие повозки, американцы не задумываясь стали повторять маневр беглецов, не придавая стоящим повозкам никакого значения.

Ничего не подозревающие кавалеристы стали уверенно сближаться с бричками, и в этот момент по ним зычно ударили станковые пулеметы, установленные на них. Горячий свинец безжалостно врезался в американских кавалеристов и в считанные секунды уничтожал их передние ряды. Большей частью от огня мексиканцев страдали лошади, и потому перед строчащими пулеметами стали вырастать завалы из убитых и раненых животных, затрудняющих движение скачущим в атаку всадникам.

Смертельные нити очередей летели навстречу разгоряченным скачкой кавалеристам генерала Альберта, однако они упорно продолжали рваться вперед, стремясь прорваться к вражеским стрелкам. Иногда это им удавалось, но едва только американцы приближались к бричкам, их забрасывали гранатами специально выделенные Камо солдаты.

Они располагались чуть впереди пулеметчиков и самоотверженно защищали ударное оружие мексиканской революции. Также вместе с ними на облучках колясок сидели по нескольку стрелков, которые, согласно плану Сеньора Колонела, довершали защиту пулеметов.

Грохот взрывов гранат и хлесткие одиночные винтовочные выстрелы лишь на мгновения перекрывали треск пулеметов, которые словно состязались друг с другом в стремлении уничтожить как можно больше живой силы противника. Сидевший за одним из пулеметов Камо только яростно втягивал сквозь стиснутые зубы воздух и, громко ругаясь на родном языке, косил и косил скачущих на него врагов.

Столь мощная огневая засада была бы неубиваемым козырем в бою с войсками генерала Каррансы, но только не против звездно-полосатых кавалеристов. Столкнувшись с засадой Вильи, они не обратились в паническое бегство, а попытались обойти повозки с пулеметами с флангов.

Быстро совершив маневр, они стали плавно обтекать противника с обеих сторон, намереваясь выйти повстанцам в тыл раньше, чем они успеют развернуть пулеметы. Однако и здесь американцев ждал неприятный сюрприз. Неплохо изучив тактику конного сражения, Камо предусмотрел подобный ход врага.

Едва только пулеметчики открыли огонь, со стороны гор к ним подошел конный отряд, вооруженный скорострельными винтовками. Всего их было около трехсот человек, но их вполне хватило для отражения неприятельского наскока на фланги. Умело укрывшись за уложенными на землю лошадьми, мексиканские стрелки принялись хладнокровно выбивать несущихся на них всадников в синих мундирах. Началось смертельное состязание между живой плотью и свинцом. Возможно, выучка и опыт регулярных частей смогли бы взять верх в этом ужасном противостоянии, но этот день госпожа фортуна смотрела явно не в их сторону.

Увлекшись атакой на пулеметы противника, американцы полностью позабыли о мексиканских всадниках, погоня за которыми и привела их к засаде. Отлично сыграв роль приманки, всадники революции прекратили ложное отступление и, развернув своих разгоряченных бегом коней, вновь устремились в бой.

Этот громко кричащий клин разномастных всадников оказался той силой, которая принесла генералу Вилье полную и окончательную победу в этом сражении. Подобно живому тарану мексиканские кавалеристы врезались в бок не успевшим перестроиться янки, сначала остановили их наступление, а затем и вовсе потеснили.

К огромному несчастью для американцев, в этот момент погиб генерал Альберт, лично руководивший атакой на левый фланг противника. Чья пуля сразила американского командующего, так и осталось тайной. Возможно, ее выпустил один из стрелков Камо, укрывшись за своей лошадью. Возможно, успевший развернуть свой пулемет пулеметчик, а быть может, его сразил из своего маузера один из кавалеристов Вильи. Так или иначе, но сраженный пулей бригадный генерал на всем скаку рухнул из седла. Только благодаря смелости его адъютанта, сумевшего вывезти своего командира, генерал Альберт не остался лежать на поле боя подобно другим американцам, павшим в этот злосчастный день.

Едва весть о смерти командира стала известна солдатам, как бригада моментально развалилась на несколько отрядов, начавших самовольный отход. Теперь уже американцы яростно нахлестывали усталых коней, желая как можно быстрее спасти свои драгоценные жизни от мексиканских пуль и клинков. Всадники революции долго преследовали беглецов, и только усталость коней не позволила им увеличить число смертей в рядах янки.

Всего в этот черный для истории Соединенных Штатов день армия потеряла свыше трехсот человек убитыми и не менее пятисот ранеными. Кроме этого, двести шестьдесят человек попали в плен, большая часть из которых имели тяжелые ранения и скончались в ближайшие сутки от неоказания вовремя медицинской помощи.

Вместе с полем битвы в качестве боевого трофея победителям достался весь обоз и знамя бригады, возле которого пронырливые репортеры, прибывшие в лагерь повстанцев, торжественно запечатлели улыбающегося Панчо Вилью и его ближайших соратников. Правда, без Сеньора Колонела, не спешившего увековечить себя на страницах американской прессы.

Такого позорного разгрома американская армия не терпела еще со времен войн с индейцами. Те же газетчики, что побывали у Вильи, на страницах своих газет смачно описывали усеянное трупами американских кавалеристов пространство каменистых прерий и вместе с тем восхваляли героизм павших во главе с генералом Альбертом, чье тело было доставлено адъютантом в Санта-Фе. Специальным поездом оно было доставлено сначала на родину генерала в Цинциннати, а затем в Вашингтон, где он был похоронен на мемориальном военном кладбище, по указанию президента Вильсона.

Такова была судьба погибших, тогда как все спасшиеся бегством кавалеристы, по другому приказу президента, были отданы под суд специально созданной комиссии. Пока шло разбирательство, американскому правительству было необходимо быстро восстанавливать статус-кво перед лицом мировой дипломатии.

Полковник Хаус моментально оценил всю опасность возникновения нового очага напряженности на южной границе и настойчиво рекомендовал Вильсону приостановить отправку американских войск в Европу на короткий срок.

Узнав о рекомендациях полковника Хауса, на президента началась массированная атака со стороны европейских дипломатов и военно-промышленного лобби, доказывавших Вильсону необходимость продолжения оказания помощи союзникам. Президент колебался, мучительно ища выход из сложившегося положения, который успокоил бы обе стороны, и никак не мог найти его.

По странному стечению обстоятельств, в эти дни немецкие подводники атаковали очередной трансатлантический конвой и потопили два транспорта, перевозившие американских солдат. За одну ночь в холодных октябрьских водах Атлантики погибло три тысячи восемьсот человек, и Америка погрузилась в очередной траур.

Данная трагедия позволила Вильсону на вполне законных основаниях остановить переброску войск и отдать приказ об отправке двух дивизий на мексиканскую границу. Промышленники, видя, как уплывают из их рук многотысячные прибыли, глухо ворчали о возможной причастности полковника Хауса к разыгравшейся трагедии, но дальше разговоров дело не пошло. Уж слишком сильное было бы обвинение для человека из ближнего круга президента.

Узнавший об этом Хаус собирался дать отпор своим недругам, но в это время произошло событие, полностью примирившее обе стороны и показавшее правоту опасений полковника. Еще не успели американские генералы разработать план переброски войск против мятежника Вильи, как крестьянский вождь преподнес Америке новый сюрприз. Если ранее все его действия сводились к банальному грабежу и разбою, то теперь мексиканец замахнулся на целостность Соединенных Штатов.

Ровно через неделю после сражения с генералом Альбертом, вошедшего в историю как битва возле источника Санта-Джосинта, Панчо Вилья вместе со своими сторонниками атаковал крупный техасский город Эль-Пасо, расположенный на реке Рио-Гранде. Дав взятку в две тысячи долларов коменданту крепости Сьюдад-Хуарес, расположенной на противоположном берегу, за его нейтралитет и невмешательство в действия его войска, генерал спокойно вторгся на американскую территорию по пограничному мосту.

На данный момент общая численность войск повстанцев достигла трех тысяч человек, многие из которых примкнули к крестьянскому вождю, увлеченные громкой славой его недавних побед. Не меньшей славой среди малограмотных пеонов пользовался и Сеньор Колонел, который вновь проводил на поле боя награждения золотыми монетами героев Санта-Джосинта. Многие из них немедленно превратились в талисманы или обереги, поскольку награжденные пробивали их и вешали либо на шею, либо прямо на тулью сомбреро.

Мексиканцы видели, что Камо принимал активное участие в сражении и был на волосок от смерти. Об этом свидетельствовала его шляпа, простреленная в четырех местах, и черный плащ, изрешеченный осколками гранат, взрывавшихся в опасной близости возле его коляски. Немедленно пошли слухи, что Камо заговорен, что только усилило его популярность среди повстанцев, в чьих сердцах под тонким слоем христианства оставалось языческое верование.

Камо внимательно следил за положением в Эль-Пасо, еженедельно получая самые последние новости из города. В нем не было регулярных войск, присутствие которых замещали полицейские и отряд пограничной стражи, привыкшей обирать мексиканских поденщиков и торговцев, каждый день приходивших в город в поисках работы и торговли своими товарами.

Рано утром, когда американцы еще не успели как следует проснуться, конная армада смела жидкий заслон пограничников на мосту через Рио-Гранде и ворвалась в город.

Так в Америку пришла та дикая и страшная сила, появление которой развлекало сливки техасского общества несколько лет назад. Тогда, наблюдая в бинокли через реку за мексиканцами, богатые плантаторы делали ставки на победу той или иной стороны, сражающейся за горящие кварталы Сьюдад-Хуарес.

Тогда это было великолепным аттракционом, безопасным развлечением, которое, по мнению американцев, никогда не посмеет пересечь течение Рио-Гранде. Однако прошло некоторое время, и революция нагло перешагнула священную границу, решив пощекотать острой саблей нежное подбрюшье американской империи.

Город практически не оказал какого-либо сопротивления. В различных кварталах Эль-Пасо вспыхивали спорадические перестрелки, которые постепенно затихали в связи с гибелью несогласных американцев. Грабеж Эль-Пасо длился три дня. Вереницы нагруженных людей сновали через пограничный мост туда и обратно, смело вывозящих из захваченного города все то, что им понравилось.

Камо не стремился ограничить действия своих солдат в захваченном городе, наоборот, это было ему только на руку. Чем сильнее мексиканцы потрясут город, тем дольше американцы не смогут отправить свои войска за океан. Одним словом, ничего личного, господа, только бизнес.

Сразу после захвата Эль-Пасо он заставил Вилью объявить всему миру, что восставшие мексиканцы пришли сюда не просто пограбить ради удовольствия, а требуют возвращения Техаса, напомнив янки, что это исконно мексиканские земли, коварно отобранные у Мехико в прошлом веке. Вилья заявил, что от имени мексиканского народа разрывает кабальный договор, подписанный с Соединенными Штатами генералом Санта-Анной. Кроме Техаса Вилья претендовал на земли Нью-Мексико и Калифорнии, которые также были отобраны американцами у своего южного соседа.

Заявление мексиканского вождя произвело настоящий фурор по обе стороны Рио-Гранде. В Мексике Вилья стал живым национальным героем, тогда как в Америке его заочно приговорили к смерти на электрическом стуле за все его прегрешения перед Господом Богом и американским народом.

Все эти дни Вилья просто купался в лучах своей славы, принимая прошения от многочисленных визитеров, разом объявившихся в захваченном Эль-Пасо, над которым теперь гордо развевался мексиканский флаг. А скромный труженик невидимого фронта товарищ Камо торопливо обучал военному делу вновь прибывших новобранцев, из которых за считанные дни нужно было создать железных бойцов революции.

Ничуть не проще обстояли дела и в Афганистане. Генерал Ридженс точно и в полном объеме исполнял полученный от вице-короля Индии приказ об усмирении афганских бунтарей. Недавно прибывший из Англии генерал не был знаком со всеми восточными тонкостями, соблюдение которых позволяло британцам удерживать в повиновении туземные племена, да и мало стремился к этому. В его понимании добиться покорности от этих азиатов можно было только с помощью оружия и страха, которое оно должно внушать провинившимся дикарям. У Ридженса имелся определенный опыт по устрашению негритянских племен в Африке, и он не собирался отступать от него. По его приказу каратели принялись разорять все кишлаки и селения, оказавшиеся на пути движения их армии.

Едва английские солдаты вступили на земли Амануллы-хана, как немедленно запылали низенькие афганские дома, были вырублены все плодоносные сады, и спасшиеся от сабель и пуль солдат первого драгунского батальона вице-короля Индии афганцы устремились к Кабулу в поисках защиты от врага.

Воинство Ридженса только на бумаге гордо именовалось армией вице-короля Индии, тогда как на деле ее численность едва-едва достигала двух с половиной тысяч человек, все остальное давно было отправлено в ненасытное горнило фронтов империи. Основу этих сил составлял батальон драгунов, общее количество которых достигало девятьсот пятьдесят человек. Главным образом это были выходцы с английских равнин, слегка разбавленные уроженцами Австралии, Новой Зеландии и самой Индии. Кроме этого, в состав армии входили подразделения индийских племен, состоявших на службе у его величества короля Эдуарда, в лице сикхов и пуштунской кавалерии.

Отправляясь на подавление мятежа, генерал Ридженс очень надеялся, что сможет быстро занять Кабул, и если не поймать Амануллу-хана, то хотя бы посадить на его престол кого-то из афганской знати, более послушного и покорного воле Британии. Такие желающие устроить свои дела за счет великой державы всегда найдутся в любой стране. В этом Ридженс нисколько не сомневался, уж чего-чего, а в подобных вещах у британской имперской дипломатии был большой опыт, наработанный за многие годы.

Джелалабад встретил незваных гостей пустыми кривыми улочками, по которым испуганно сновали нищие и бездомные собаки. Все население города попряталось за глинобитными дувалами своих низеньких домов, боясь высунуть нос. Подобная покорность очень не понравилась генералу Ридженсу, который почти за каждым забором видел притаившихся мятежников или сочувствовавших им заговорщиков.

Собрав старейшин города, Ридженс в ультимативной форме потребовал от них немедленно обеспечить английскую армию фуражом и провизией на три дня. Напрасно пуштунские офицеры пытались урезонить британского генерала в его манере общения. Высокий лорд считал, что с этим народом следует обращаться только так и никак иначе.

Стоит ли удивляться, что к указанному сроку требуемое не было принесено в лагерь британцев, и тогда генерал отдал приказ о насильственном изъятии у местного населения фуража и продовольствия. Драгуны принялись вламываться в дома и при малейшем оказании сопротивления стреляли или рубили саблями несчастных хозяев. Прибывшие с генералом пуштуны хмуро смотрели на творимое британцами насилие, ведь в Джелалабаде было много их соплеменников. Поэтому после короткого совещания они выставили у большинства домов своих сородичей по конному воину и сами провели конфискацию провианта и фуража, не допуская в дома англичан.

Ровно сутки провели британцы в Джелалабаде, покинув город в полной уверенности в своей силе и безнаказанности. Но вскоре им пришлось жестоко пожалеть. Новое поколение британских солдат и офицеров успело позабыть прежние уроки афганских войн.

Противник ударил по британцам коварно и неожиданно, когда они проходили очередную каменную гряду по дороге на Кабул. Шедшая по маршруту конная разведка пуштунов не обнаружила никаких признаков притаившейся за камнями засады, и английские войска медленно втянулись в горловину прохода.

Место нападения было выбрано афганцами с полным знанием дела, поскольку раздался сразу после мощный взрыв динамитных шашек – и огромная масса камней устремилась вниз, полностью отсекая часть батальона английских драгунов от остальных войск его величества.

Главный удар скальной лавины пришелся на солдат второй роты, особо проявивших себя в недавних бесчинствах в Джелалабаде. Неуправляемый поток камней моментально снес несколько десятков человек, навечно похоронив их под многотонными горными глыбами. Сразу же вслед за этим со стороны гор на британцев обрушились многочисленные залпы из винтовок, которые были поддержаны стрекотом ручного пулемета.

Пораженные столь внезапной гибелью многих своих товарищей, британцы стали испуганно метаться из стороны в сторону, не в силах понять, откуда ведется губительный огонь по их рядам. Прыгая подобно зайцам, англичане стали поспешно отступать от завала, не дожидаясь генеральского приказа. Уж больно губителен был огонь засевших на склонах афганцев. Беспорядочно отступавшие драгуны налетели на идущих следом за ними пуштунов, образовав большую пробку, на которую афганцы незамедлительно перенесли огонь.

Прошло около двадцати минут, когда англичане наконец-то развернули свои пулеметы, под прикрытием которых солдаты смогли пойти в атаку на коварного, воюющего не по правилам врага. Но едва только пехотные цепи стали приближаться к месту засады, как солдат ждал новый сюрприз. Почти никто не услышал хлопков выстрелов, но противное завывание мин, летевших в их сторону, британские солдаты услышали сразу.

Те, кто выпускал по врагу мины, имели очень мало практики в умении обращаться с минометом. Мины ложились то слишком близко, то слишком далеко от британцев, но сам факт наличия у противника минометов полностью охладил желание англичан идти в бой. Все, на что они были способны, это огневая дуэль с противником лежа за каменным укрытием, спокойно дожидаясь, когда выдвинутся вперед сикхи и пуштуны, умевшие превосходно лазить по горам.

Бой закончился так же внезапно, как и начался. Афганцы с самого начала не планировали полный разгром или уничтожение своего врага, довольствуясь лишь тем, что смогли уничтожить определенное количество солдат противника, до которого смогли дотянуться.

Когда звуки выстрелов полностью стихли и стало ясно, что враг отступил, британцы смогли преодолеть каменный завал, за которым их глазам предстала страшная картина. Везде по каменной осыпи валялись тела их товарищей, которые были еще теплыми, с множеством пулевых ран. Как выяснилось потом, афганцы специально добивали всех раненых солдат, не имевших возможность укрыться или отползти от их ужасного огня. В головах многих из них зияли огромные дыры, вызванные попаданием охотничьих пуль, которые обычно применяются в охоте на слонов.

В результате нападения афганцев вторая рота драгунского батальона понесла очень большие потери. Девяносто четыре человека погибли под упавшей каменной лавиной или пали от пуль противника, еще пятьдесят два человека получили ранения. От пуль мстителей спаслись лишь двенадцать человек, которые вопреки логике не стали пробиваться на соединение с остальными силами, а, прячась за камнями, устремились вперед, вслед за конной разведкой пуштунов, и благополучно вышли из зоны вражеского обстрела.

Еще пятнадцать человек были убито и сорок один ранен по другую сторону завала в результате неудачной попытки англичан штурмовать горные склоны. Ридженс метал гром и молнии направо и налево, обвиняя разом всех в тупости, трусости и предательстве. Особенно досталось конным разведчикам пуштунам, которые не заметили вражескую засаду. Генерал забросал разведчиков упреками и оскорблениями, от которых у пуштунов темнели лица. В сложившейся обстановке подобное поведение британца было очень глупым, но Ридженса, что называется, несло.

Раздав всем сестрам по серьгам, англичанин приказал самым тщательным образом осмотреть место засады. Самый главный вопрос, который сейчас занимал его ум, заключался в одном, откуда у диких горцев такое большое количество современного оружия. Одно только наличие у них минометов говорило о многом. За спиной афганцев явно стояла европейская держава. Результаты поисков несколько озадачили Ридженса; винтовочные патроны и осколки мин были германского производства, тогда как пулеметные гильзы имели явно британское происхождение.

Всю тяжесть британского гнева в этот день принял на себя близлежащий афганский кишлак, куда армия англичан привезла своих раненых и тела погибших солдат. Озверевшие от поражения пришельцы просто выбрасывали людей из их домов, намереваясь сами провести в них ночь. Все ждали бурю протеста со стороны афганцев, но взрыв произошел среди англичан, после того как истомившиеся от жажды и зноя солдаты стали жадно пить воду и поить ею лошадей из колодца посреди кишлака.

Не прошло и пяти минут, как у людей, пивших воду, начались сильные рези в животах, а лошади стали падать на задние ноги. Кто-то из афганцев отравил воду перед самым приходом чужаков в селение и погубил четырнадцать человек и восемь лошадей. Едва только англичане осознали это, как солдаты без всякой команды стали убивать всех мужчин афганцев, невзирая на возраст. Головы сложили как старики, так и совсем юные подростки, которым едва исполнилось десять лет.

Вместе с ними погибло немало и женщин, бросившихся защищать своих детей. Всех погибших, общим числом в 75 человек, британцы сбросили в отравленный колодец, совершая таким образом дополнительную месть жителям селения. Своих же павших солдат англичане похоронили в общей могиле, намереваясь забрать тела на обратном пути.

С этого дня продвижение британцев к Кабулу сильно замедлилось. Походную колонну Ридженса обстреливали по нескольку раз на дню с разных сторон, в основном мелкими группами. Дав несколько выстрелов по движущимся в строю британцам, афганцы заставляли противника останавливаться, разворачиваться в боевой порядок, а затем немедленно исчезали среди гор, не желая вступать в затяжной бой.

Иногда британцам удавалось уничтожить стрелков, и тогда для устрашения противника англичане вешали захваченные ими трупы вниз головой на редких придорожных деревьях или насаживали отрезанные головы на колья. Захваченное вместе с убитыми оружие было немецкого и австрийского производства, что, по мнению Ридженса, однозначно говорило, кто стоит за всеми этими событиями.

Кроме нанесения англичанам мелких, но очень болезненных потерь и замедления продвижения их к столице, афганцы вносили сильный разлад в ряды противника, обстреливая исключительно только драгунов, оставляя нетронутыми пуштунских всадников. Этот факт очень сильно раздражал британцев, которые с каждой стычкой все громче и громче говорили об измене своих союзников.

Последним толчком в этом деле послужил ночной минометный обстрел лагеря Ридженса и именно с той стороны, где были выставлены пуштунские караулы. На этот раз афганцы стреляли куда удачливее, чем это было в прошлый раз. От взрывов мин погибло двадцать пять человек драгунов и свыше тридцати лошадей батальона вице-короля Индии.

Высланные на перехват всадники пуштунов вернулись без результата, чем вызвали сильный гнев со стороны британцев. «Предатели, изменники! Вы в сговоре с мятежниками!» – кричали драгуны, потрясая оружием перед пуштунскими всадниками. Еще больше масла в огонь подлило известие, что стоявшие в карауле часовые бесследно исчезли. Это, по мнению англичан, было прямым доказательством измены союзников.

Напрасно Ридженс пытался успокоить своих солдат и офицеров. Видя тела своих павших товарищей, они не желали внимать голосу разума, обрушив на голову пуштунов все новые и новые обвинения. В пылу горячки англичане позабыли, что имеют дело с восточными людьми, для которых подобные слова были самым страшным оскорблением, поскольку задевали их честь и достоинство. Если бы за словами британцев действительно стояла правда, то пуштуны проглотили бы обвинения и молчали, но данные попреки были полностью безосновательны, и верные союзники английского короля оскорбились.

Еще долго две разгоряченные толпы стояли друг против друга, сжимая в руках оружие, не решаясь первыми применить его. Ридженс с большим трудом сумел остудить пыл своих подчиненных, объявив вождям пуштунов, что ожидает их утром в своей палатке, для большого разговора.

Генерал весь остаток ночи готовился к тому, о чем будет говорить со своими союзниками, но коварные азиаты преподнесли ему сюрприз. Ридженс еще не проснулся от короткого сна, сморившего его под самое утро, когда вбежавший в палатку дежурный офицер доложил, что пуштуны в полном составе покинули британский лагерь. От его слов генерал только вскрикнул, как подбитая камнем судьбы чайка, разом осознав, что его дальнейшее продвижение к Кабулу находится под большим вопросом. С уходом пуштунов Ридженс сразу лишался восьмиста человек, от чего, вместе с прочими потерями, численность британских сил составила тысяча двести человек.

Но это было не все. Следующий удар по планам британцев нанесла сама природа. В течение всего дня непрерывно шел сильный снег, часто переходящий в ливень, после чего вновь начинал падать снег. Сидевшие в своих палатках промокшие и озябшие англичане громко роптали на свою судьбу, природу коварной страны и предателей пуштунов, но они не ведали того, что их горькие испытания только начинались.

Оперативные документы

Из секретного доклада генерал-лейтенанта Берга кайзеру Вильгельму от 1 октября 1918 года

…Во время вчерашней встречи со мной доктор Тотенкопф сообщил, что его работа по модернизации дирижаблей типа «Карл» и «Вильгельм» успешно завершена. Все заводские и полигонные испытания показали, что отныне они могут совершать трансатлантические перелеты с полной бомбовой нагрузкой или небольшим десантом на борту. Однако для этого необходимо отозвать дирижабли с фронта в заводские эллинги, где они пройдут переделку сроком никак не менее одного месяца.

На ваш вопрос относительно скорейшего ввода в строй нашего третьего дирижабля из этой серии, доктор Тотенкопф, к сожалению, дал отрицательный ответ. Сильная нехватка гелия и прочих строительных материалов не позволяет ожидать окончания строительства «Бисмарка» ранее декабря.

Генерал-лейтенант Берг

Из секретного меморандума генерал-майора Щукина подполковнику Косицкому, начальнику отдела разведки от 1 октября 1918 года

В связи с выходом наших армий к границам Австро-Венгерской империи необходимо в кратчайший срок восстановить все наши прежние связи по чешской и словацкой агентуре из числа местной интеллигенции. Главный упор при контактах с ними следует делать на образование в послевоенный период независимых славянских государств на территории Австрийской империи при поддержке России.

Особое внимание уделите работе с офицерами австрийской армии славянских национальностей, с целью оказания всесторонней помощи нашим войскам при вступлении их на территорию Срединной империи. Также активно привлекайте в своей работе людей из чехословацкого корпуса, организованного из числа бывших военнопленных и лиц, добровольно перешедших на нашу сторону.

Генерал-майор Щукин

Секретное донесение генерал-лейтенанту Бергу от начальника спецлаборатории доктора Хасса от 2 октября 1918 года

Господин генерал. Спешу сообщить вам, что полученные нами ранее результаты по созданию специального биологического оружия имеют успешное продолжение и близки к скорому завершению. По мнению наших врачей микробиологов, мы близки к созданию искусственного вируса, способного поражать легкие человека и приводить больного к летальному исходу. Лабораторные опыты еще не доведены до полного конца, но с полной уверенностью можно сказать, что это будет очень могучее оружие, способное за короткий срок умертвить огромное количество людей.

Единственным отрицательным фактором этого вируса является его короткий период жизни и гибель его при высоких температурах. Кроме этого, еще не разработаны средства защиты для наших солдат и мирных жителей, если его применение состоится. Несмотря на все усилия, полноценная сыворотка от вируса еще не получена.

Поэтому, для полного завершения работ по данной теме, просим дополнительно выделить в бюджет нашей лаборатории 50 тысяч рейхсмарок.

С уважением доктор Хасс

Резолюция рукой Берга: «Хватит и двадцати пяти тысяч».

Секретная телеграмма от адмирала Колчака в Ставку Верховного Командования генералу Духонину от 2 октября 1918 года

Прибывшие экипажи гидропланов провели учения по сбросу бомб по целям, согласно новой методе, предложенной штабс-капитаном Граховским. В качестве бомб были применены глиняные макеты бомб, начиненные различной краской, что позволяет точно определить результаты попадания того или иного экипажа. В целом результатами бомбометаний остался доволен. Для более полной отработки новых методов бомбежки учения гидропланов продолжатся еще месяц.

Адмирал Колчак

Из обзорного доклада о внутреннем положении в России английского посла Брюса Локкарта от 3 октября 1918 года

Военный потенциал России неуклонно возрастает из-за перевода всей оборонной промышленности, включая частные оружейные заводы, под госконтроль. Это вызывает сильное недовольство их владельцев, которые не могут, как ранее, диктовать свои цены на продукцию, связанные по рукам декретом военного положения страны.

Особую роль в этом играет Чрезвычайная комиссия по экономическим преступлениям и саботажу, возглавляемая Дзержинским. Проводя жесткий контроль деятельности заводов, фабрик, шахт и прочих предприятий, чья деятельность невольно связана военными поставками, эта комиссия твердо держит руку государства на пульсе всей военной промышленности.

Вместе с этим заметно разрастание этой организации, которая кроме контроля над экономикой добилась права от Корнилова на создание новой тайной полиции на базе прежнего аппарата ЧК. По тем отрывочным сведениям, которые доходят до нас, можно предположить, что это прототип царской охранки, которая была разогнана в 1917 году после прихода к власти Керенского.

Среди кадров вновь созданной службы замечены некоторые бывшие эсдеки, согласившиеся на сотрудничество с новой властью, не имевшие никакого опыта работы в тайной полиции. В основном идет набор молодых людей из рабочей и студенческой среды с сильно выраженными патриотическими настроениями и взглядами. Их привлечение в тайную полицию Корнилова можно расценивать только как сильный кадровый голод, при полном нежелании привлекать прежних специалистов из Охранного отделения.

Майор Мориссон крайне низко оценивает способности столь спешно создаваемой Дзержинским новой организации. Я полностью согласен с этим выводом. Как о серьезной силе или противнике о ней можно будет говорить только через пять-десять лет ее работы, несмотря на недавний арест господина Рябушинского по делу о распределении военных государственных заказов.

Помочь господину Рябушинскому мы никак не можем, поскольку все его деяния подпадают под действие декрета о военном времени, и ему грозит осуждение на пять лет, без права апелляции и пересмотра дела.

Брюс Локкарт

Из рапорта начальника разведки подполковника Косицкого генерал-майору Щукину от 17 октября 1918 года

Выполняя приказ о восстановлении наших прежних связей на территории Австро-Венгрии, нашими агентами была проведена предварительная работа с заместителем командира Пражского полка полковником Владиславом Гомулкой, чьи соединения прикрывают выходы на Лупковский перевал и Кошицкое направление. Сам Гомулка на работу с нами настроен очень позитивно, в ходе бесед сам предложил вариант перехода полка на сторону России с немедленной передачей под наш контроль своего участка австрийского фронта.

Прошу вашего согласия на дальнейшую разработку объекта.

Подполковник Косицкий

Глава V

Работа над ошибками

Как и обещал Людендорф кайзеру, германские войска начали свое наступление против русских армий в Восточной Пруссии, собираясь повторить успех четырехлетней давности. Тщательно готовясь к проведению операции, Людендорф лично посещал на передовой части и соединения, которым предстояло прорвать оборону врага и отбросить русские орды от границ рейха. Увиденная фельдмаршалом картина только подтвердила его уверенность в скором успехе задуманной им операции. Несмотря на последние неудачи на Восточном фронте, немецкие солдаты и офицеры держались бодро и уверенно.

Правда, противный Макс Гофман не преминул заявить за спиной Людендорфа, что ему показали то, что он хотел видеть, но это злобное шипение нисколько не испортило фельдмаршалу общего впечатления от его поездки по передовой. Солдаты бодры, а запасы снарядов с отравляющими веществами, ставших неотъемлемым атрибутом наступления Людендорфа, в два раза превышали уставную норму. Ради этого фельдмаршал согласился отстрочить начало наступления на два дня, при всей сложности положения на фронте.

Разведывательные сводки, ложащиеся на стол Людендорфа, четко и ясно говорили, что 2-я русская армия под командованием генерала Миллера, против которой было направлено острие германского удара, не подозревала о нависшей над ней угрозе. Переброски новых частей и в первую очередь конных армий в этом районе не наблюдалось. Вся активность русских сводилась к неторопливому возведению оборонительных сооружений, вместо подготовки наступления на Кенигсберг.

Анализируя донесения разведчиков, Людендорф пришел к выводу, что приоритетным направлением у русского командования был Берлин, против которого отмечалось наличие конных соединений и бронепоездов, главной ударной силой русских. Корнилов, несомненно, готовился к новому наступлению, намереваясь взять столицу рейха и полностью снять вопрос о главном победителе в этой страшной войне.

Точно такое же мнение было и у генерал-майора Гофмана, на плечи которого фельдмаршал возложил оборону Восточной Пруссии, а также подготовку наступления против русских войск, начало которого было намечено на 28 сентября. Главный удар германских войск наносился восточнее Сольдау силами трех дивизий со вспомогательным ударом II Гессенской дивизии в районе Мазурских озер. Одна дивизия оставалась в резерве: ее Людендорф собирался ввести в дело сразу, как только русский фронт будет полностью прорван. Таковы были планы кайзеровского генералитета, но они были жестко спутаны матушкой природой.

Как только минутная стрелка золотого брегета фельдмаршала застыла на восьми утра, в то же мгновение заговорила германская артиллерия. Мощный град снарядов обрушился на русские позиции, безжалостной рукой стирая с лица земли все то, что они успел возвести для обороны в отпущенный им судьбой срок. Вместе с огнем в окопы русских неудержимой рекой хлынул удушающий газ, поражая сидящих в окопах и укрытиях солдат противника. Артобстрел длился целых семнадцать минут, когда погода, всегда до этого бывшая на стороне Людендорфа, неожиданно изменила ему. Ветер, все это время устойчиво дувший в сторону противника, вдруг резко изменил свое направление и, словно насмехаясь над немцами, погнал ядовитые облака прямо на изготовившиеся к атаке их войска.

О возникшей угрозе срочно доложили фельдмаршалу, по привычке находившемуся в тылу одной из атакующих частей. Вначале Людендорф не поверил этому и не отдал приказ артиллеристам о прекращении огня, приказав перепроверить донесение. И только когда волны ядовитого воздуха докатились до того места, где находился он сам, нужный приказ был отдан незамедлительно.

В результате этой нерасторопности немцы долгое время были вынуждены сами глотать собственное адское варево, теряя от отравления десятки людей.

Подобный каприз природы сорвал начало наступления на пятьдесят минут. Именно столько понадобилось немцам времени, чтобы ликвидировать последствия самоотравления и двинуться на штурм русских позиций.

Первую линию обороны противника, по которой пришелся главный удар германской артиллерии, пехотинцы рейхсвера преодолели на ура. Сопротивление со стороны противника было чрезвычайно слабым. Дав по наступающим цепям врага всего несколько залпов, русские пехотинцы быстро покинули свои позиции, отойдя в глубь обороны. Ободренный этим донесением, фельдмаршал Людендорф несколько успокоился, но, как оказалось, совершенно ненадолго. В рукаве у природы были еще неприятные сюрпризы.

Едва только немцы заняли передовые позиции неприятеля, как с небес хлынул проливной осенний дождь, сильно затруднивший дальнейшее развитие германского наступления. Когда, яростно меся сапогами сильно разбухшую от воды землю, с большим опозданием пехотные цепи рейхсвера вышли ко второй линии русской обороны, перед ними открылась довольно неприглядная картина.

Проволочные заграждения перед окопами противника не были сильно повреждены огнем немецкой артиллерии, как на это надеялись в штабах при разработке плана операции. Когда же солдаты кайзера устремились в атаку в надежде быстро преодолеть ряды колючей проволоки, по ним ударили пулеметы противника. Сразу вслед за ними завыли минометы, загрохотали пушки, и дальнейшее наступление немцев было полностью остановлено. Пройдя жестокую школу окопной войны, пехотинцы немедленно залегли, и поднять их в атаку не смогли яростные призывы и команды офицеров. Умирать под губительным огнем врага, на проволочных заграждениях никто не желал.

Когда Людендорфу доложили об этом, фельдмаршал разразился бранью. Брызгая слюной и кривя от злости губы, он обрушил гром и молнии на головы своих подчиненных, обвиняя их во всех смертных грехах. Дав в течение двух минут волю нервам, Людендорф выдохся и разрешил отход пехоты на первую линию русских траншей.

Одновременно с этим фельдмаршал приказал артиллеристам открыть огонь по второй линии русской обороны, о месте расположения которой германские комендоры имели довольно размытые сведения. Поэтому весь огонь они вели исключительно по площадям, а не по конкретным целям. Обстрел длился около пятидесяти минут и свелся к уничтожению проволочных заграждений и частичному повреждению первой линии окопов.

Поэтому устремившихся в новую атаку немцев вновь встретил яростный пулеметный огонь из уцелевших пулеметных гнезд. Огненные трассы свинца прилежно косили пехотные цепи врага, щедро устилая телами убитых солдат все открытое пространство перед русскими окопами.

Однако следовало отдать должное солдатам Людендорфа. Несмотря на значительные потери, они упорно продолжали продвигаться вперед, стремясь приблизиться к русским траншеям и закидать ненавистные пулеметы гранатами.

Иногда это им удавалась, и тогда две силы сходились в рукопашной схватке в узком пространстве траншейных ходов и линии окопов, в которой победа оставалась за русскими, благодаря вовремя подтянутым из тыла резервам.

Одновременно в дело вступила русская артиллерия, численность которой оказалась гораздо выше той, которую ожидал встретить фельдмаршал Людендорф в своих расчетах. Благодаря численному превосходству, русские артиллеристы могли не только вести заградительный огонь по пехоте врага, но и проводить контрбатарейную борьбу, нанося удары по обнаруженным местам расположения германской артиллерии.

Потери наступающих соединений от русского огня были очень чувствительны. Штурмовые батальоны потеряли свыше сорока процентов своих составов, и им срочно требовалось пополнение. Людендорф приказал подтянуть резервы, но бросить их в новую атаку не успел. Во второй половине дня приутихший было на время дождь полил снова, да с такой силой, что полностью превратил землю в одно скользкое месиво. Наступать в таких условиях было смерти подобно. Кляня злосчастную погоду, Людендорф приказал прекратить наступление. К этому моменту в руках немцев оказалась вся первая линия вражеской обороны, что можно было расценить как наметившийся успех.

Именно так фельдмаршал и доложил кайзеру, срочно вызванный на следующий день в ставку на доклад. Отбывая в Шарлоттенбург, Людендорф возложил дальнейшее командование операцией на Гофмана, приказав всезнайке любой ценой прорвать оборону русских.

Все последующие два дня прошли в непрерывных боях, в результате которых немцы упорно пытались прогрызть русскую оборону и выйти на оперативный простор, но безуспешно. В немалой степени этому способствовала погода. Словно сговорившись с русскими, все это время лил мелкий моросящий дождь, который прекращался только к вечеру и утром начинался снова. От выпавших осадков земля превратилась в огромное непролазное болото, в котором вязло все, начиная от пушечных и автомобильных колес до солдатских сапог.

С большим трудом немцы смогли выдавить русских со второй линии обороны и приблизиться к третьей, которая оказалась куда мощнее и разветвленной, чем первые две. Каждый день сражения русские неустанно возводили перед противником все новые и новые линии траншей и окопов, которые нужно было брать с боем, щедро платя за каждый метр пути жизнями солдат рейхсвера.

Определив направление главного удара противника, русские непрерывно перебрасывали под Сольдау новые силы, и немецкое наступление все больше и больше стало приобретать до боли знакомое очертание позиционного сражения типа а-ля Верден.

Наступление в районе Мазурских озер также закончилось безрезультатно. Немецкая пехота смогла овладеть первой линией траншей противника, и на этом наступление выдохлось. Русская оборона оказалась не по зубам противнику.

Прибывший в ночь на 1 октября Людендорф с презрительной гримасой выслушал доклад Гофмана о положении на фронте и, платя своему недругу по старым счетам, сказал, что не видит особых успехов за время своего отсутствия. Публично уязвив самолюбие несносного Гофмана, в душе все же Людендорф был вынужден признать, что тот сделал все возможное, и сам он не смог бы сделать большего.

Фельдмаршал видел, что русская оборона отчаянно гнулась и трещала под напором его частей, но для ее полного прорыва имевшихся сил было явно недостаточно. Для достижения успеха под Сольдау было необходимо перебросить минимум еще одну полнокровную дивизию, а, учитывая, сколь яростно, окапывался противник на направлении главного удара, то лучше все три.

Размышляя об изыскании возможностей продолжить наступление, Людендорф затребовал оперативную сводку об активности русских частей, находившихся под Тильзитом и Гумбинненом. Ответ очень его обрадовал. Русские соединения на этих участках фронта оставались по-прежнему пассивными. Разведка не засекла прибытия новых частей, и это вселило надежду на успех в душу фельдмаршала. Отбросив в сторону сомнения, он решил вновь прибегнуть к шаблону 1914 года, когда, имея меньшее число войск, он смог поодиночке разгромить войска Самсонова и Раненкампфа.

– Воспользуемся столь любезным подарком русских, которые так и не удосужились извлечь урок из своих прежних ошибок, – пафосно заявил офицерам своего штаба Людендорф и отдал приказ о переброске под Сольдау войск из района Тильзита и Гумбиннена. Наличие в Восточной Пруссии разветвленной сети железных дорог позволяло исполнить этот приказ Людендорфа в течение суток, дабы 2 октября вновь обрушиться на противника.

Однако, как показали дальнейшие события, русские использовали отпущенное немцами время с большой пользой для себя. Когда после шестичасового обстрела собранные Людендорфом части устремились в атаку на истерзанные огнем позиции русских, их встретили не деморализованные и усталые от тяжелых боев солдаты, а свежие пехотные соединения. Они были усилены батальоном броневиков, вооруженных пулеметами и пушками.

Мужественно преодолев осеннюю распутицу по специально проложенным гатям, они успели вовремя прибыть к началу германского наступления и оказали решающее воздействие по его отражению. Так их огонь заставил потратить немцев целых два часа на захват первой линии траншей, тогда как по первоначальному плану на ее взятие отводилось только двадцать минут.

Все свое продвижение в глубь русской обороны немцы щедро оплачивали кровью и жизнями своих солдат. За каждую траншею, за каждый окоп шла ожесточенная и яростная борьба, и не было в этот день позиции, которая бы дважды или трижды не переходила из рук в руки. Только к наступлению ночи померанские и тюрингские стрелки смогли преодолеть третью линию обороны противника, но ни о каком дальнейшем прорыве не могло быть и речи. Потери германских батальонов превышали половину их численного состава.

Узнав о долгожданном прорыве русской обороны, Людендорф стал лихорадочно стягивать под Сольдау все то, что имелось под рукой, но продолжения наступления не состоялось. Поздно вечером 2 октября в ставку фельдмаршала пришла тревожная весть: русские начали свое наступление под Гумбинненом.

Наступление Кутепова началось в полдень, тогда как немцы привыкли к тому, что противник всегда наступает рано утром. После часовой артподготовки русские полки двинулись вперед под прикрытием большого количества броневиков. Эти машины полностью повторяли тактику прорыва конных корпусов. Сковывая своим огнем неподавленные огневые точки обороны противника, они обеспечивали благоприятные условия для действия своей пехоты. Но это был не последний сюрприз, преподнесенный русскими в этот день.

В этот же день немцы познакомились с новейшим изобретением русской мысли автоматом Федорова. Долго продвигаемое открытие наконец-то пробило свой путь в войска. Сделанный под универсальный японский патрон Арисака, автомат Федорова прекрасно показал себя при взятии Константинополя и с честью продемонстрировал свои боевые качества на главном фронте страны, германском.

Духонин сознательно шел на большой риск, решив применить малоизвестное оружие в таком огромном масштабе, но риск был оправдан. Сближаясь с противником на дистанцию огневого контакта, русские автоматчики засыпали немецких пехотинцев шквалом непрерывного огня, не давая противнику высунуть носа из укрытия. За первый день боев были взяты сразу две линии немецкой обороны, а к середине следующего дня германский фронт был прорван окончательно, и русские части захватили Тильзит.

Едва прорыв фронта врагом стал очевидным фактом, Людендорф моментально остановил свое наступление под Сольдау и стал возвращать на прежние места недавно снятые войска. Эшелоны с солдатами один за другим отходили на Гумбиннен, но благополучно пройти обратный путь было суждено не всем. Вопреки высокомерному утверждению Людендорфа, русские извлекли уроки из своих прежних поражений и не собирались давать врагу ни малейшего шанса на успех.

Зная, что основным средством передвижения немецких войск в Восточной Пруссии является железная дорога, Духонин поднял в воздух всю бомбардировочную авиацию фронта, едва только позволили погодные условия. В сопровождении истребителей грозные «Ильи Муромцы» начали охоту за воинскими эшелонами, идущими к месту прорыва. За одно только 4 октября русскими летчиками было разбомблено и уничтожено пять воинских эшелонов, спешивших по направлению к Гумбиннену.

5 октября удару с воздуха подверглись три воинских эшелона, что окончательно сорвало планы Людендорфа остановить прорыв русских войск. Из-за постоянной угрозы с воздуха немцы были вынуждены идти пешком и разрозненно вступать в бой. С огромным трудом к 8 октября фельдмаршал смог локализовать продвижение русских войск по линии Коршен-Летцен, после чего передал командование войсками в Восточной Пруссии генералу Гофману и отбыл на Западный фронт, где началось новое наступление союзников.

Наследство, доставшее Максу Гофману от Людендорфа, было очень сложным. Заняв Тильзит, войска Кутепова напрямую угрожали Кенигсбергу, о чьем спасении к генералу истерично взывали жители столицы Пруссии. Однако тот не поддался их паническим крикам, прекрасно понимая, что, не разбив его войска, русские не рискнут штурмовать столь сильную крепость, как Кенигсберг.

Отказавшись от продолжения наступления под Сольдау, Гофман энергично тасовал имеющиеся в его распоряжении дивизии, собираясь нанести под Летценом мощный контрудар во фланг наступающим частям Кутепова. Начало наступления было назначено на 11 октября, но русские вновь спутали все планы своего противника.

За день до намеченной Гофманом даты под Сольдау не ожиданно перешла в наступление 2-я армия генерала Миллера. Казавшаяся измотанной и обескровленной оборонительными боями, она неожиданно нашла в себе силы не только атаковать германские позиции, но даже прорвать вражеский фронт.

Главным виновником столь неожиданного успеха русских было крупное соединение броневиков, переброшенных под Сольдау по личному распоряжению Корнилова. Удар по немецким позициям был вновь нанесен в полдень и без огневой подготовки. Используя быстроту и маневренность своих машин, русские смогли быстро преодолеть нейтральную полосу между окопами и атаковали немецкие позиции.

Захваченные врасплох и неся большие потери от пулеметно-пушечного огня машин противника, не имея достаточных сил противостоять его натиску, германские войска были вынуждены отойти. За один день наступления солдаты Миллера смогли вернуть себе все то, что немцы захватили за шесть дней кровопролитных боев.

Отойдя на свои исходные позиции, немцы считали, что далее русские не смогут пройти, и поэтому и на следующий день Гофман все же рискнул начать ранее запланированное наступление. Собранные под Летценом в единый кулак немецкие дивизии на деле показали все свои боевые качества. За день боев русский фронт был прорван, и немецкая пехота устремилась через узкое горло прорыва в тылы противника.

В этот день Гофман был вне себя от счастья. Он наконец-то смог утереть нос Людендорфу, потратившему столько времени и сил на прорыв русского фронта. На следующий день, сбивая на своем пути жидкие заслоны русской пехоты, гессенская пехота смогла продвинуться вперед на два с половиной километра, но была остановлена огнем бронедивизиона, переброшенного Кутеповым к месту прорыва. Столкнувшись с русскими броневиками, кайзеровская пехота была вынуждена остановиться, спешно подтягивая силы.

Это был последний успех Макса Гофмана за время его военной карьеры. 12 октября дивизии генерала Миллера атаковали участок фронта под Сольдау, повторно бросив в наступление свои броневики, после двухчасовой артподготовки. Миллер шел на большой риск, бросая в атаку на врага все имеющиеся в его распоряжении бронеавтомобили. Во время атаки германские артиллеристы подбили и уничтожили 32 машины противника. Многие из русских броневиков пылали огненными факелами посреди осенних полей, но приказ командарма был выполнен.

Прорвавшиеся на вражеские позиции броневики своим огнем полностью рассеяли или уничтожили все огневые точки противника, открыв тем самым своей пехоте дорогу к победе. Уже к вечеру 12 октября начались ожесточенные бои за Сольдау, в результате которых русские захватили часть города.

Весь этот день Гофман метался между двумя огнями, руководя контрударом под Летценом и отдавая приказы по обороне Сольдау. Туда уже были направлены подразделения третьей Вестфаленской дивизии, но они не смогли исправить сложившуюся на фронте ситуацию. Несмотря на понесенные накануне серьезные потери, 13 октября русские продолжили наступление и во второй половине дня полностью заняли этот важный опорный пункт врага в Восточной Пруссии.

Узнав о падении Сольдау, Гофман был вынужден прекратить свои контратаки и на автомобиле отправился к месту русского прорыва. К этому времени большинство дорог Восточной Пруссии были забиты людскими потоками беженцев, которые, под воздействием кайзеровской пропаганды, в панике оставляли свои дома и двигались на запад, спасаясь от пик и клинков кровожадных русских казаков.

Автомобиль генерала был вынужден пробиваться сквозь людские заторы, тратя на это драгоценное время. Оказавшись в очередной пробке, командир эскорта с опаской посмотрел в хмурое октябрьское небо, и словно откликаясь на его потаенные мысли, из-за кромки леса на дорогу вылетел русский самолет. Большой лимузин командующего сразу привлек внимание русского летчика, и, торопясь использовать выпавший шанс, пилот открыл огонь из пулемета.

Напрасно генеральский шофер пытался развернуть свой автомобиль и съехать в кювет от налетающей на него грохочущей смерти. Выпущенная с аэроплана очередь легко пробила тонкую крышу, безжалостно кроша находивших в автомобиле пассажиров.

Одна из русских пуль угодила Гофману в живот. Потеряв много крови, в бессознательном состоянии генерал был доставлен в ближайший госпиталь, где ему была сделана срочная операция. Командование над восточно-прусской группировкой было передано престарелому фельдмаршалу Леопольду Баварскому, который стал руководить войсками, сидя в Грауденце, за сотню километров от линии фронта.

Лишившись командования жесткого и упрямого Гофмана, немцы сразу утратили способность к сопротивлению, что самым пагубным образом сказалось на общем положении Восточного фронта. Пока новый командующий вникал в суть происходящего, русские нанесли новый удар в направлении Алейнштейна, и германский фронт в Пруссии окончательно рухнул.

Развивая наметившийся оперативный успех, 14 октября генералы Миллер и Кутепов продолжили движение навстречу друг другу, несмотря на немецкую угрозу своим тылам в районе Летцена. Бросив в прорыв под Коршеном кавалерию барона Унгера, генерал Кутепов сумел полностью сломить сопротивление врага и пятнадцатого октября части 1-й и 2-й русских армий соединились южнее Алейнштейна, замкнув кольцо окружения вокруг двух немецких дивизий.

Однако то, что последовало за этим, было из ряда вон выходящим. Едва только русские клещи сомкнулись, как немецкие солдаты стали массово сдаваться в плен. Они выходили в расположение противника по 200–300 человек, нацепив на штыки винтовок грязно-белые платки или обрывки бинтов. После сдачи оружия солдаты дружно становились в походную колонну и двигались в тыл в сопровождении редких пеших конвоиров или казаков. Самое потрясающее заключалось в том, что это были элитные части рейхсвера, на которые делал свою главную ставку Людендорф.

15 октября стало воистину «черным днем» для частей Восточного фронта, сражающихся в Восточной Пруссии. Кроме окружения в районе Мазурских озер, началось наступление 3-й армии генерала Маркова, которого так опасался Людендорф. При поддержке конной армии генерала Крымова немецкий фронт под Новогеоргиевском был полностью прорван за сутки ожесточенных боев, после чего кавалеристы устремились в рейд на Плоцк. Основной целью этого наступления было полное окружение немецких войск в Восточной Пруссии, с выходом к Балтийскому морю в районе устья Вислы.

Новый командующий прусской группировки Леопольд Баварский, не обладавший энергией и мобильностью Макса Гофмана, посчитал лучшим решением отвод германских войск за Вислу, под прикрытие крепостей Торгау, Кульм, Грауденц и Данциг. Едва приказ был получен в войсках, как началось беспорядочное отступление, переросшее в паническое бегство.

Бежали все, как военные, так и гражданские лица. Для последних приход русских казаков, съедавших на завтрак жареного немецкого младенца, был смерти подобен. Одурманенные пропагандой доктора Фриче немецкие бюргеры основательно загрузили домашним скарбом свои повозки и устремились на запад, бросив дома и имения.

Кенигсберг, на силу и мощь которого Людендорф возлагал большие надежды, стал торопливо готовиться к обороне. Личным приказом кайзера город был объявлен особой крепостью, которую надлежало защищать до последнего германского солдата.

Когда в столице Пруссии стал известен приказ главнокомандующего, в тот же час городской вокзал заполнился толпами горожан, желающих как можно скорее покинуть родной город. Поезда, отходящие на Берлин, брались чуть ли не с боем. Полиция с большим трудом смогла навести относительный порядок на перроне и вокзале, вытеснив дубинками людей за их пределы.

Получив отпор, толпа успокоилась, но ненадолго. Вскоре распространился слух, что прорвавшиеся в немецкий тыл кавалеристы барона Унгера могут в любую минуту перерезать железнодорожное сообщение с рейхом. Это известие было подобно спичке, упавшей на сухую солому. Толпа мгновенно вспыхнула и в едином порыве, сметя полицейский кордон, заполонила вокзал. Начался хаос.

Только прибытие на вокзал по требованию бургомистра частей гарнизона смогло восстановить нормальную работу железной дороги. Выставив вперед стальную щетину штыков и дав залп поверх голов, солдаты смогли вновь очистить вокзал от людей.

Напуганные и озлобленные, с многочисленными синяками и ссадинами, полученными в результате возникшей давки, горожане стояли на привокзальной площади и кричали:

– Позор, позор!!! Немцы воюют против немцев! Вот до чего довел нас кайзер Вильгельм!

Схожая картина творилась и в порту Кенигсберга, чьи причалы в один момент были заполнены беглецами. Подобно крысам, бегущим с гибнущего корабля, они торопливо грузились на многочисленные суда и лодки, уходившие сначала в Пиллау, а затем в Данциг. Стоит ли говорить, что цены на билеты выросли в несколько раз.

Первые конные разъезды кавалерии барона Унгера появились вблизи города 20 октября и были отогнаны выстрелами с полевых укреплений. Основные силы 1-й армии генерала Кутепова подошли к фортам Кенигсберга на следующий день, полностью блокировав город с суши.

В этот же день на водах Балтики произошло сражение, ставшее черным пятном в истории кайзерлих-марине. Из-за быстрого приближения к морскому побережью русских войск Шеер отдал приказ об эвакуации из Данцига стоявшего в ремонте линкора «Байер». Для этого в качестве прикрытия был выслан недавно вступивший в строй линейный крейсер «Макензен» и отряд миноносцев капитана цур зее Брауде.

Благодаря знанию германских морских кодов, об этом переходе стало известно русским, которые решили отправить на перехват вражеских кораблей линкор «Петропавловск», линейный крейсер «Бородино» вместе с гидротранспортом «Республика» и отрядом эсминцев во главе с «Новиком». Это были все силы, которыми мог оперировать Балтфлот на данный момент.

По поводу проведения данной операции между Беренсом и Щастным возникли серьезные трения. Командующий флотом резонно опасался рисковать своими последними линейными козырями, тогда как Беренс настаивал на проведении операции, делая главную ставку на торпедоносцы.

Никто из адмиралов не хотел уступать другому, и страсти между ними накалились до предела. Последнюю точку в этом споре поставил Корнилов, к которому через голову Щастного обратился Беренс. Лавру Георгиевичу пришлась по душе тактика Беренса, стремившегося при любой возможности обескровить грозные силы врага, и как ни убеждал его в разумной осторожности Духонин, добро на проведение операции было дано, и отряд кораблей вышел в море.

Русские перехватили ордер противника точно там, где и собирались это сделать, на траверсе острова Борнхольм. «Байер» шел головным, вслед за ним двигался «Макензен», с обеих сторон прикрываемые четырьмя миноносцами. «Новик» с эсминцами немедленно атаковал их, тогда как «Петропавловск» и «Бородино» стали проводить пристрелочный огонь по кораблям противника.

На борту линейного крейсера «Макензен» были собраны самые лучшие молодые кадры из морских училищ Кенигсберга и Данцига. Воспитанные в лучших традициях флота, они рвались в бой, и многие из матросов и офицеров крейсера даже обрадовались появлению врага. Ведомые опытным командиром капитаном цур зее Берстайном, моряки были уверены в своей победе над врагом. Как только враг был замечен, «Макензен» моментально ощетинился всем своим корабельным арсеналом, и комендоры орудийных башен стали азартно наводить свои пушки на «Бородино», получая данные с дальномеров.

Однако обстановка на «Байере» была куда менее радужной, чем у его боевого товарища. Большую часть экипаж линкора составляли моряки, пришедшие на борт ремонтирующегося судна из казарм Данцига, где безвылазно находились долгое время. Назначенный на время ремонта командиром корабля фрегаттен-капитан Цейслер был очень недоволен своими матросами, критично оценивая их боевые качества как удовлетворительные с большой натяжкой. Если бы не внезапный приказ о срочном переходе кораблей в Росток, Цейслер никогда бы не вышел в море с подобной командой.

Скверные опасения командира подтвердились сразу, едва только на горизонте показались корабли русской эскадры. Среди матросов моментально возникли волнения, за которыми четко просматривался страх перед врагом и неуверенность в собственных силах. Офицерам и кондукторам приходилось с помощью грозных окриков и тычков заставлять нерадивых подчиненных шевелиться, получая в ответ глухое ворчание и косые взгляды.

Подобный настрой команды сразу сказался на боеспособности линкора, который с непозволительной задержкой открыл ответный огонь по врагу. К тому моменту, когда орудийные башни «Байера» дали первый залп, комендоры «Макензена» уже трижды потревожили противника своими выстрелами.

Белые столбы недолетов и перелетов еще только-только начали подбираться к бортам противоборствующих кораблей, когда в сражение вступила третья сила в лице русских самолетов. Добившись серьезных успехов в борьбе с грозными германскими линкорами в водах Финского залива, Беренс решил не останавливаться на достигнутом успехе и торопился вывести торпедоносцы на просторы Балтики.

Отправляясь на перехват вражеских кораблей, адмирал приказал вооружить переделанные под гидропланы «Ильи Муромцы» небольшими кумулятивными торпедами. Это были новые образцы вооружения, изготовленные в специальных лабораториях в малом количестве. Полигонные испытания показали высокую эффективность нового оружия в борьбе с корабельной броней, но никто не мог сказать, как они проявят себя в бою. Беренс безоговорочно верил в гидропланы и новые торпеды, а потому не побоялся пойти на конфликт с командующим Балтфлота, смело ставя на кон свою карьеру и репутацию.

Зная из перехваченных сообщений немцев о низкой боеспособности «Байера», адмирал определил главную цель атаки торпедоносцев «Макензен». Этот новенький линейный крейсер мог существенно усилить огневую мощь группировки германских линкоров в любом сражении, с любым противником.

На крейсере имелось несколько зенитных пулеметов, способных отбить воздушную атаку русских самолетов, но за ними находились молодые моряки, полностью лишенные какого-либо боевого опыта. Именно на это, а также на высокое мастерство своих торпедоносцев и делал ставку Беренс в этом бою.

Проплывая почти над самой кромкой моря, русские гидропланы быстро приближались к «Макензену» со стороны его правого борта. Первым в атаку на врага шел опытный ас морской авиации штабс-капитан Роговцев. Его «Илья Муромец» отвлек на себя внимание почти всех пулеметных установок корабля, разом открывших огонь, едва только гидроплан начал сближение с крейсером. Не обращая внимания на тянущиеся к нему смертельные нити пулеметных трасс, Роговцев упрямо вел свой самолет к цели и, выйдя в точку атаки, сбросил два маленьких гостинца.

Освободившись от оков держателя, тупоносые хищницы резво метнулись к своей добыче, игриво вспенивая белые барашки на темно-зеленых просторах моря. Подвергнувшись атаке русского торпедоносца, германский крейсер не смог уклониться от столкновения, и вскоре два глухих взрыва с интервалом в несколько секунд погремели в его носовой части. «Макензен» заметно качнуло, но он продолжил плавание как ни в чем не бывало.

Стороннему наблюдателю могло показаться, что результаты попадания торпед не очень страшны кораблю. Он только чуть сбавил ход, но это был вид со стороны. Внутри крейсера, в районе пороховых арсеналов носовых башен, бушевали два сильных пожара, вызванные кумулятивными взрывами русских торпед. Моряки мужественно сражались с огнем, но темп распространения огня был очень высоким, и вчерашним курсантам приходилось прикладывать все свои усилия и умения, чтобы сдержать пожар.

В тот самый момент, когда Роговцев сбросил торпеды, одна из пулеметных очередей противника повредила правый мотор гидроплана. Возник пожар, и струйка черного дыма вырывалась из поврежденного двигателя под радостные крики немецких пулеметчиков. С удвоенной силой и энергией принялись они строчить из пулеметов вслед уходящему бомбардировщику, стремясь во что бы то ни стало добить поврежденный аэроплан русских.

Вражеские пули нещадно кромсали тело воздушного исполина, медленно уходящего прочь от атакованного крейсера. От их попадания трещал хвост, фюзеляж, крылья, но гидроплан держался. Выжимая все силы из неповрежденных моторов, удерживая самолет от ежеминутного сваливания, Роговцев сумел дотянуть до «Республики» и благополучно сесть на воду.

Воспользовавшись тем, что главное внимание неприятеля было приковано к бомбардировщику штабс-капитана, второй русский бомбардировщик под управлением поручика Каратаева смог приблизиться к «Макензену» без особых усилий. Преодолев слабый заградительный огонь крейсера, русский летчик прорвался к его корме и атаковал корабль.

Выходя на угол атаки, молодой летчик заметно волновался и потому допустил определенную погрешность. В результате этого одна из сброшенных торпед угодила прямо под винты крейсера и была отброшена в сторону могучей волной. Однако второй смертоносный гостинец русского пилота с лихвой окупил этот досадный промах. Ударившись о бронированный борт корабля, кумулятивная торпеда прожгла его насквозь и вызвала пожар вблизи топливных цистерн крейсера.

На беду немецких моряков, в месте попадания торпеды почти никого не было, и потому огонь беспрепятственно распространялся внутри корабля. Смертельный отсчет времени для немецкого крейсера начался.

Между тем ничего не подозревавший о нависшей угрозе «Макензен» уверенно вел бой с «Бородино». Комендоры орудийных башен уже пристрелялись к русскому крейсеру и вскоре добились прямого попадания. В районе передней трубы вспыхнула яркая вспышка огня, сразу сменившаяся на черный столб дыма от вспыхнувшего на борту русского корабля пожара.

Сразу же за этим последовали падения германских снарядов вблизи носа «Бородино» и его левого борта. Следящие за кораблем противника немецкие дальномерщики с замиранием сердца ожидали нового попадания по вражескому кораблю, однако их надеждам не суждено было сбыться. В самый разгар сражения неожиданно рванул сам «Макензен». Это огонь добрался до топливных цистерн крейсера.

Огромный столб рыжего огня, вырвавшийся из могучего тела корабля, играючи разорвал его стальные бока на две неровные части. Словно сделанная из картона, массивная корма крейсера была безжалостно оторвана и отброшена в сторону. Несколько невыносимо долгих секунд обезображенный взрывом красавец «Макензен» еще держался на плаву, а затем стремительно затонул.

Столь неожиданная и быстрая гибель огромного корабля, смело сражавшегося с врагом, самым пагубным образом подействовала на экипаж «Байера». Моментально в сердцах и душах людей страх за свою жизнь, придавленный до этого момента офицерами и кондукторами, вспыхнул с новой силой. Необходимо отметить, что во флотских казармах Данцига давно работала подпольная ячейка социал-демократического «Союза Спартака», главной деятельностью которой была революционная агитация матросов и солдат гарнизона. Таким образом, Германская империя пожинала горькие плоды деятельности господина Парвуса.

Среди матросов и унтер-офицеров, находившихся на борту «Байера», было немало тайных членов «Спартака» и им сочувствующих. Они давно обсуждали идею поднятия восстания на одном из кораблей флота, но, как правило, дальше разговоров дело не шло. Возможно, что этот выход в море также не подвиг бы спартаковцев на активные действия, если бы не стечение ряда обстоятельств.

Во-первых, это была ужасная гибель «Макензена», нового, хорошо вооруженного корабля кайзерлих-марине. Во-вторых, из старого экипажа «Байера» на борту линкора на данный момент находилось всего три человека. Все остальные члены экипажа были новенькими, еще не успевшими познакомиться друг с другом людьми. Большинство офицеров корабля были призваны из запаса и придерживались старой методы, по которой каждое неповиновение матросов строго наказывалось. Именно это послужило той искрой, которая привела к огромному взрыву.

Командир носовой башни, обер-лейтенант Книс, был очень недоволен действиями своих комендоров, а в особенности наводчика Фитхе, чьи действия очень плохо влияли на стрельбу по линкору «Петропавловск». Снаряды, выпущенные из орудия носовой башни, летели в сторону противника с большим отклонением, что очень нервировало Книса. Вначале он ограничивался руганью и чувствительными ударами в спину нерадивых подчиненных, а затем стал назначать им наказания в виде дисциплинарных взысканий. При этом офицер требовал, чтобы провинившиеся матросы отвечали ему согласно уставу: называя себя и вид взысканий, наложенных на них Книсом.

С каждым неудачным выстрелом обстановка в башне только накалялась все больше и больше. К несчастью для офицера, среди орудийного расчета было двое спартаковцев, что в конце концов и сыграло свою трагическую роль. Когда матросы услышали известие о гибели «Макензена», они сильно встревожились, чем вызвали сильный гнев обер-лейтенанта. Схватив свою кожаную плетку, он стал бить ею Фитхе, чей испуг был слишком виден на его искаженном страхом лице.

Несчастный матрос взвизгнул от боли и, прикрывая голову руками, присел на пол башни. Вошедший в раж офицер принялся лупцевать несчастного матроса, рассекая плеткой до крови кожу его рук и головы. Конец экзекуции положил другой спартаковец матрос Битнер, чей сильный удар молотком по затылку офицера навсегда успокоил его буйный нрав.

Книс рухнул на пол как подкошенный, и вокруг его головы моментально растеклась темная лужа крови. Битнер еще вертел в руках окровавленный молоток, а довольный Фитхе с радостным криком бросился благодарить своего товарища за избавление от притеснения сатрапа. Кондуктор Хайнц пытался протестовать против столь дикого поведения, но разгоряченный своим геройством Битнер не раздумывая взмахнул молотком, и поборник империализма сполз по стенке башни с разбитой головой.

Больше никто из находившихся в башне матросов не решился протестовать против убийственного аргумента в руке спартаковца, и отныне они оказались связаны кровью убитого офицера. Далее все развивалось стихийно: Фитхе завладел оружием Книса, и они вместе с Битнером и еще одним комендором устремились внутрь корабля.

Теперь бунтарям было нечего терять, поскольку за убийство офицера им полагалась смертная казнь. У них оставался только один выход, немедленный захват корабля и сдача его в плен. Выполняя ранее намеченный план, они спустились в камеру подачи зарядов в носовые башни, команда которой состояла из одних спартаковцев. Желая отрезать своим товарищам все пути назад, Фитхе застрелил унтер-офицера и в краткой, но очень выразительной речи обрисовал сложившееся положение. Страх перед военно-полевым судом быстро устранил все душевные колебания матросов, и они всей гурьбой ринулись в главный пост на корабле, командирскую рубку. По дороге к цели матросы разоружили часового возле малого арсенала и для храбрости вооружились карабинами.

Появление в рубке толпы возбужденных матросов для Цоссера стало огромным сюрпризом. Фрегаттен-капитан едва успел удивиться, как пуля, выпущенная из офицерского «вальтера», моментально снесла ему половину черепа, густо обрызгав стоящих рядом офицеров.

– На пол! Лечь на пол! – приказал Фитхе, потрясая перед лицами изумленных офицеров дулом пистолета.

– На пол! – взвизгнул матрос и, видя, что стоявшие перед ним моряки не собираются исполнять его приказ, выстрелил в старшего помощника капитана корветтен-капитана Вагнера.

Выпущенная бунтарем пуля попала в грудь офицеру, и сейчас китель рухнувшего на пол Вагнера густо окрасился кровью. Потрясенные столь стремительным развитием событий, все находившиеся в рубке моряки дружно исполнили требование бунтарей, включая рулевого.

– Малый ход! – приказал Фитхе, и Битнер бросился к машинному телеграфу, продублировал его приказ.

Повинуясь полученным указаниям сверху, механики стали убирать обороты машин, и «Байер» стал замедлять движение.

– Стоп машины! – вновь приказал Фитхе, и Битнер перевел рычаги телеграфа в нужное положение.

Занимаясь управлением захваченного корабля, мятежники совсем позабыли о раненом Вагнере, который деревенеющими пальцами смог вытащить револьвер. Зная, что обречен, офицер стрелял торопливо, желая прихватить с собой в дальнюю дорогу как можно больше спутников.

Первые две пули прошили спину стоявшего рядом Фитхе и отбросили его куда-то в сторону. Затем настал черед Битнера. Услышав выстрелы, он проворно отскочил вбок от машинного телеграфа, судорожно выхватывая заткнутый за пояс пистолет.

Ослабевший от боли и потери крови Вагнер плохо прицелился и своим выстрелом только ранил рыжего верзилу в грудь, тогда как Битнер ответным выстрелом прострелил обидчику голову. Примеру Вагнера рискнул последовать штурман Майер; пока шла перестрелка, он перекатился на спину и смог достать из кобуры свое оружие. Вороненый ствол «вальтера» уперся в голову зажавшего рану рукой Битнера, но выстрела не последовало, в спешке Майер забыл снять оружие с предохранителя. Эти секунды оказались роковыми для всех обитателей рубки. Опомнившись от испуга, в дело вступили матросы, пришедшие с Фитхе, открыв пальбу из своих карабинов по Майеру, а заодно по всем тем, кто находился на полу.

Так мятежники уничтожили всех офицеров линкора, за исключением командиров кормовых башен «Байера» и инженеров машинных отсеков. На устранение этих помех ушло чуть более пятнадцати минут. Раненный в перестрелке Битнер принял командование бунтом на себя и отправил десять человек на захват камер подачи снарядов в кормовые башни и одновременно обратился по переговорному устройству к механикам, приказывая своим товарищам по союзу арестовать офицеров. Вслед за этим на палубу был послан матрос, торопливо спустивший флаг Второго рейха, и спустя некоторое время поднял на флагшток белое полотнище.

Подобного случая, когда поврежденный, но вполне боеспособный линкор империи капитулировал перед врагом, еще не было за всю историю имперского флота. Русские корабли некоторое время не спешили приближаться к «Байеру», подозревая в выброшенном белом флаге хитрую ловушку врага, но затем приблизились и отправили на сдавшийся корабль смотровые шлюпки. Они беспрепятственно поднялись на линкор и взяли его под полный контроль. Немецкие моряки не оказывали какого-либо серьезного сопротивления. Все четко и охотно выполняли приказы победителей, совершенно не помышляя о сопротивлении.

Очень дорожа своим трофеем, Беренс перегнал захваченный «Байер» сначала в Либаву, а затем ночью отправил в Ревель, полностью заменив корабельную команду. Такого триумфального возвращения адмирала из похода никто не ожидал. Пресса немедленно провозгласила Беренса «русским Нельсоном», что отнюдь не улучшило его отношения с командующим Балтфлотом. За столь удачный рейд Корнилов наградил Беренса орденом Владимира I степени и предложил вице-адмиралу начать создание специального отряда морских торпедоносцев.

Сдача в плен одного из лучших линкоров имперского флота в Германии была расценена как национальная трагедия. Стремясь сохранить лицо, подручные доктора Фриче всячески замалчивали факты мятежа на борту линкора, заменяя его историями героического, но, увы, трагического боя, в результате которого израненный корабль был захвачен высадившимися на его беззащитный борт русскими. Однако эта ложь была немедленно опровергнута русскими, опубликовавшими фото захваченного линкора с соответствующими комментариями.

В это время в Ставке Верховного решался вопрос о судьбе Кенигсберга. Вызванный к прямому проводу генерал Кутепов не горел особым желанием брать его штурмом, ссылаясь на большие потери среди личного состава армии и его усталость. Подобная позиция командующего Северным фронтом получила резкий отпор со стороны Духонина. По мнению начштаба Ставки, Кенигсберг необходимо было брать как можно быстрее, дабы бросить все освободившиеся силы 1-й и 2-й армий на берлинское направление.

Итогом этих переговоров стала отставка Кутепова с поста комфронта и назначение командармом 2-й армии, чьи силы вышли к дельте Вислы. Вместе с этим Ставка упразднила Северный фронт, выделив для штурма Кенигсберга особую оперативную группу под командованием генерал-лейтенанта Евгения Миллера. Ему для взятия столицы Пруссии были отданы 1-я и 12-я армии, с передачей из резерва Ставки осадного артдивизион тяжелых орудий.

Действуя столь энергичными мерами, Духонин наглядно демонстрировал генералам, что не потерпит никакого тихого саботажа или простого несогласия с генеральными идеями Ставки. Обиженный этим решением Кутепов сдал свой пост Миллеру 23 октября и отправился к своему новому месту службы.

Обрадованный поддержкой со стороны Ставки, Миллер рьяно приступил к решению вопроса. Не дожидаясь прибытия осадных орудий, генерал начал формировать в частях специальные штурмовые группы, на плечи которых должна была лечь вся тяжесть первого удара по кенигсбергским укреплениям. Весь личный состав этих групп предполагалось оснастить автоматами Федорова, гранатами, ручными пулеметами, а также ранцевыми огнеметами. Согласно замыслу генерала, они должны были взломать немецкую оборону и ворваться в город впереди наступающих частей.

Воплощая в жизнь прежний опыт взятия вражеских позиций, Миллер приказал проводить ежедневную авиаразведку укреплений Кенигсберга, и все полученные данные тщательно наносились на специальный планшет в штабе командующего. Столицу Пруссии окружало три линии обороны. Внутренняя линия обороны, состоящая из самих крепостных стен и башен, средняя линия фортов и линия внешнего полевого обвода. Последняя линия обороны представляла собой систему траншей и окопов, которую немецкие саперы успели возвести перед самым приходом русских и спешно достраиваили ее каждый день.

Стремясь не допустить усиления вражеской обороны, русские проводили ежедневный обстрел позиций противника из полевых орудий, тем самым всячески мешая фортификационным работам немцев. Одновременно охотники часто беспокоили неприятеля своими ночными вылазками на его передние траншеи.

К назначенному Миллером сроку 7 ноября все штурмовые приготовления завершились, но из-за разности ширины железнодорожного полотна и малого количества трофейных паровозов русские никак не успевали подвезти к городу осадные орудия больших калибров. Осенняя распутица полностью исключила подвоз их по земле, внося свои коррективы в наступательные планы генерала Миллера.

Впрочем, Евгений Карлович не исключал подобное развитие событий и держал про запас один гадкий, но довольно сильный козырь. Переговорив 6 ноября по телеграфу с Духониным и получив добро, Миллер связался с начальником тыла фронта полковником Рябушинским, и уже к вечеру 8 ноября под Кенигсберг было доставлено трофейное оружие, захваченное русскими войсками во время летнего наступления.

Это были баллоны с хлором, огромное количество которых немцы хранили в Бресте для возможного применения их против русских войск. Все они были обнаружены на одном из армейских сладов, которые противник не успел вывезти из-за поспешного бегства. Миллер знал об их существовании и теперь хотел применить это грязное оружие против самих создателей.

Сутки ушли на подготовку штурма, и в ночь с 9 на 10 ноября кенигсбергские укрепления были атакованы.

В подготовку штурма входил многочасовой обстрел позиций врага, входящих в юго-восточный сектор обороны города. Полевые гаубицы сносили все, что было выявлено разведкой, и все то, что казалось подозрительным воздушным наблюдателям. Желая уменьшить потери от губительного огня осадных батарей, немцы отводили солдат на запасные позиции, оставляя на переднем крае только одних часовых наблюдателей и возвращая их сразу после прекращения огня.

Желая полностью удостовериться в наличии немецких солдат в передовых окопах, ночью была выслана группа охотников, которые развеяли опасения Миллера. Только после этого был отдан приказ о выдвижении баллонов с хлором на передовую. Специально выделенные люди внимательно следили за направлением ветра, готовые в любой момент дать команду отбой в случае перемены его движения, но погода не подвела русских. Все время ветер упорно дул в сторону моря.

Команда «Газы!!!» прозвучала в самое предрассветное время, когда измученный за день человек спит особенно сладко. Из выброшенных за бруствер русских окопов раструбов больших резиновых шлангов с шипением вырвалось огромное желтое облако хлора и медленно поползло в сторону неприятеля. Подгоняемое ветром, оно неторопливо поглотило сначала передний край немецкой обороны, а затем двинулось дальше в ее глубь.

Поручик Семин, командовавший этим страшным оружием, стоял возле стальных баллонов, внимательно следя за тем, как светящаяся секундная стрелка обегала циферблат. Когда истекло заранее высчитанное время, за которое ядовитый газ должен был достичь передней линии немецких окопов, поручик достал из сумки сигнальную ракетницу, и ночная мгла озарилась белой ракетой.

Весь передний край русских войск моментально откликнулся на ее появление огнем из всех орудий. Разбуженные артиллерийской канонадой, проснувшиеся немецкие солдаты устремились на свои боевые места и, выскочив из блиндажей, попадали в объятия смертельного облака.

Расчет Миллера был очень прост и вместе с тем убийственно верен. Немцы одновременно гибли как от ядовитого газа, так и от сильного артиллерийского огня противника. Очень много солдат отравилось, прежде чем смогли надеть маски противогазов.

Пока на германских позициях царили неразбериха и паника, вслед за ядовитым облаком уже выдвигались русские штурмовые группы, полностью одетые в противогазы. Небольшими группами, с белыми опознавательными повязками на рукаве, они смогли скрытно приблизиться к немецкому переднему краю, а затем атаковали окопы противника.

Семин был в числе этих групп и, перебравшись через окопные брустверы, осторожно пополз вперед. Проснувшиеся немецкие канониры открыли с линии фортов заградительный огонь, определив все происходившее на передовой как начавшийся штурм. Лежа на земле, поручик сквозь запотевшие стекла маски внимательно смотрел за действиями своих товарищей, сумевших миновать заградительную линию огня и затаившихся перед немецкими окопами для решительного броска.

Поручик уже достал новую ракету, чтобы перенести огонь русских батарей на позиции фортов, как рядом с ним разорвался шальной снаряд. Взрывная волна разорвавшегося рядом снаряда сильно ударила Семина в живот и отшвырнула в сторону. Когда офицер открыл глаза, впереди уже шел бой, а русская артиллерия продолжала бить по старым целям. Превозмогая сильную боль в развороченном животе, стараясь не глядеть на свою рану, Семин из последних сил достал из сумки запасную ракетницу и непослушными пальцами нажал на курок. Последнее, что он видел, перед тем как потерять сознание, это стремительно уходящая вверх красная змейка, извещавшая о переносе огня в глубь вражеских позиций.

Под прикрытием своей артиллерии русские штурмовые группы ворвались в расположение немцев и после ожесточенной схватки с деморализованным противником смогли продвинуться до основной линии обороны кенигсбергских фортов. Главное острие русской атаки уперлось в укрепление № 4, которое находилось в промежутке между пятым и шестым фортом оборонного кольца. Увлеченные азартом атаки штурмовики рискнули атаковать позиции врага, понадеявшись на огонь своих батарей, ведущих непрерывный обстрел бруствера вала, и имевшиеся у них ранцевые огнеметы.

Но когда атакующие цепи приблизились к капониру, выяснилось, что расчеты штурмовиков были полностью ошибочны. Проволочные заграждения мало пострадали от арт огня, а ров был глубок, четырехметровые лестницы едва доставали до его дна. Все это заставляло русских солдат подолгу толпиться на краю рва, делая их прекрасной мишенью для немецких пулеметчиков. Хотя несколько огневых точек на валу были уничтожены артиллерийским огнем, но уцелевшие пулеметы в считанные минуты погасили весь атакующий порыв русских.

Не оправдали себя и ранцевые огнеметы; их дальнобойность была гораздо меньше необходимого для поражения врагов расстояния. Поэтому, споткнувшись на рве, русские штурмовики благоразумно отступили, вспомнив приказ Миллера взять только полевые позиции немцев.

Всего при штурме полевой обороны врага русские потеряли двести одиннадцать человек убитыми и пятьсот семьдесят ранеными, тогда как у неприятеля только от воздействия только одного хлора пострадало 1300 человек.

Захваченные врасплох газовой атакой и угодив под массивный артиллерийский огонь, немцы поначалу пытались оказать сопротивление штурмовым группам, но с подходом основных сил атакующих противник сник и стал сдаваться в массовом порядке. К полудню 10 ноября все полевые укрепления юго-восточного сектора перешли под контроль русских войск. Сидя в отбитых окопах, они удачно отразили две контратаки врага, стремящегося во что бы то ни стало вернуть утраченные позиции.

Миллер лично прибыл в захваченные вражеские окопы и прямо в них произвел награждение особо отличившихся солдат и офицеров. Среди воинов царил большой подъем духа и уверенность в своей скорой победе, несмотря на неудачную разведку позиций укрепления № 4. Многие из них уверяли генерала, что готовы хоть завтра взять город на штык, но командующий не торопил события. Еще раз обсудив с командирами дивизий все варианты и узнав самые последние сведения. Миллер решил провести новый штурм 12 ноября, после массированного артобстрела.

Продолжая находиться на переднем крае позиций, Евгений Карлович часто общался с простыми солдатами, спрашивая их мнение о предстоящей атаке, и неожиданно для себя получил очень грамотный совет, как быстро взять укрепление № 4. Задумка была очень проста, но вместе с тем не требовала больших затрат.

Весь день 11 ноября русские артиллеристы методично уничтожали проволочные заграждения перед вражескими позициями, расчищая путь штурмовым отрядам. Поздно вечером большая группа охотников предприняли смелую вылазку к переднему краю вражеской обороны. Добравшись к краю рва, часть из них начали стрельбу по брустверу вала, в то время как другие стали сбрасывать в ров тюки, доверху набитые разным тряпьем. Солдаты методично подползали к краю рва и бросали свою ношу до тех пор, пока все дно рва вблизи капонира не было завалено тюками.

Кроме этого, русские демонстративно стали подтягивать к переднему краю большие резиновые шланги, что было расценено немцами как подготовка к очередной газовой атаке. Весь гарнизон четвертого укрепления вместе с гарнизонами 5-го и 6-го фортов были полностью укомплектованы противогазами и были готовы воспользоваться ими в любую минуту. Ожидая начала нового штурма линии фортов с часу на час, немцы провели напряженную ночь, не сомкнув глаз.

Когда русская артиллерия, усиленная орудиями, свезенными сюда с других спокойных участков фронта, обрушила залпы своих снарядов на форты № 5 и 6, а также на укрепление № 4, немцы решили, что час новой газовой атаки пробил. Последним доводом, подтвердившим их сомнения, стали дымовые снаряды, которыми Миллер приказал обстрелять немецкие укрепления. Появление белого газа было расценено немцами как применение нового отравляющего газа, и все защитники укрепления надели противогазы, из-за чего общение между солдатами и командиром было сильно затруднено.

Под прикрытием низко стелющегося дыма русские штурмовики без особых затруднений добирались до рва и, не задерживаясь ни на секунду, смело прыгали вниз на мягкие тюки, которые только для этого и предназначались. Едва встав на ноги, солдаты сразу приставили к внутренним стенам рва легкие лестницы и по ним быстро взбирались на наружный вал.

Одновременно с этим спустившиеся вниз огнеметчики стали стрелять струями огня по амбразурам капонира, выжигая все в радиусе десяти метров. Страшно себе было представить, что творилось внутри капонира. Получив возможность дотянуться до неприятеля, русские огнеметчики щедро заливали его своим губительным огнем.

Пришедшие в себе от неожиданности охранные взводы горжи пытались уничтожить врага огнем пулеметов, установленных по углам рва, но немецкие расчеты погибли, не выдержав состязания в плотности огня с русскими автоматами.

Вслед за рвом успех сопутствовал русским и на внешнем валу. Поднявшись по лестницам к брустверу вала, русские штурмовики сначала забросали находившихся в окопах стрелков гранатами, а затем, добив уцелевших из автоматов, заняли немецкие траншеи.

Бой еще длился, когда внутри капонира от струй огнеметов сдетонировал боезапас скорострельных пушек, которые должны были через амбразуры уничтожать прорвавшегося в ров врага. От сильного взрыва правая часть капонира обвалилась, придавив уцелевших защитников, и из черного провала крыши наружу вырвались густые струи дыма.

Ворвавшиеся в горжу русские штурмовики немедленно развернули пулеметы против защитников укрепления и открыли убийственный огонь внутрь потерны, убивая всех, кто только попытался выбраться наружу. Немцы отвечали одиночными выстрелами, и тогда, желая как можно скорее захватить укрепление, русские стали забрасывать врага гранатами.

Обстрел русской артиллерией фортов 5 и 6, носящих имена королевы Луизы и короля Фридриха, длился около часа. Спасаясь от вражеских снарядов, немцы отвели солдат в казармы, оставив лишь одних часовых на случай штурма фортов. В ожидании газовой атаки, не снимая противогазов, они просидели около получаса, когда до них дошло известие, что противник штурмует их соседей. Немцы попытались открыть ответный огонь, но это было невозможно сделать, рвущиеся внутри форта снаряды противника выбивали всю батарейную прислугу. Единственное, что они могли предпринять, это с помощью скорострельных пушек горжи держать под своим контролем дорогу, идущую из захваченного врагом укрепления в немецкий тыл. Однако русские не предпринимали попыток к дальнейшему продвижению, ограничившись захваченным укреплением.

Ближе к вечеру силами батальона тевтоны попытались выбить врага, но столкнулись с сильным пулеметным и артиллерийским огнем из трофейных пушек, который был немедленно поддержан русскими полевыми батареями.

Комендант Кенигсберга генерал-майор Бурдгоф спешно перебрасывал к наметившемуся месту прорыва свежие части из своего резерва и снятые с более спокойных участков обороны. Прекрасно понимая всю важность четвертого укрепления, он готовился отбить его 13 ноября, но в этот день в дело вступила русская осадная артиллерия. Подвезенная по узкоколейке, она состояла из орудий 280– и 305-миллиметровых орудий, и против этого могучего кулака немецкие форты были бессильны.

Едва только забрезжил рассвет, как русские монстры принялись крушить кенигсбергские кирпичные казематы прошлого века. Конечно, не все снаряды противника попадали точно в цель. Некоторые из них падали рядом со стенами фортов, поднимая в небо огромный столб земли и дыма. Но те, что попадали в цель, легко пробивали трехметровый слой земли вместе с метровым слоем кирпича и взрывались внутри укрытий.

Одна из наружных стен форта королевы Луизы не выдержала прямого попадания снаряда и осела, как карточный домик, погребая под своими руинами находившихся там солдат. Ничуть не лучше было положение и в форте короля Фридриха. Весь центральный капонир форта превратился в развалины, крыша в двух местах была насквозь пробита снарядами и грозила обвалиться в любую минуту. Из всех немецких укреплений держался только фланговый капонир, обращенный в сторону захваченного русскими четвертого укрепления, несмотря на несколько прямых попаданий в него.

Вместе с осадными тяжеловесами в этот день продолжала трудиться и полевая артиллерия, исправно опорожняя свои арсеналы, не давая возможности резервам Бурдгофа прийти на помощь гарнизонам фортов. Направляемые генералом на помощь фортам роты и батальоны резерва были полностью рассеяны огнем русской артиллерии на подходах к фортам. Из-за непрерывного обстрела невозможно было вывезти из форта раненых.

Когда русские солдаты пошли в атаку, защитники фортов во многих случаях не оказывали им серьезного сопротивления. Оглушенные и измученные непрерывными обстрелами солдаты кайзера охотно бросали свое оружие, поднимали вверх усталые руки, видя в сдаче в плен прекрасную возможность разом прекратить затянувшуюся вой ну. Лишь в некоторых местах русские получали упорное сопротивление, которое подавляли автоматным огнем или выжигали огнеметами.

Ко второй половине дня 13 ноября все уже было кончено. Оба королевских форта были заняты войсками генерала Миллера. Теперь им оставалось совершить последний бросок к городским стенам через позиции Литовского вала.

Туда генерал Бурдгоф стягивал все, что только было в его распоряжении. На последнем совещании штаба он заверил бургомистра, что завтра непременно отбросит врага прочь от стен крепости, но в это мало кто верил. С тоской наблюдали защитники Кенигсберга, как противник непрерывным потоком подтягивал на захваченные позиции свежие соединения пехоты и артиллерию.

Не желая дать немцам ни единого шанса, на следующий день Миллер продолжил штурм города. Передвинув вперед за ночь осадные орудия, русские обрушили всю свою огневую мощь на капониры и казармы Литовского вала, сметая все на своем пути.

Обстрел длился ровно полтора часа, после чего русская пехота устремилась на штурм. И вновь, к удивлению русских солдат, у противника началась массовая сдача в плен. Оглохшие от взрывов снарядов и уставшие от войны немцы покорно складывали к ногам противника свои винтовки с подсумками и дружно выстраивались в походную колонну для отправки в тыл. Некоторые командиры пытались остановить своих подчиненных, но обозленные солдаты бросались на них со штыками и даже убили двоих офицеров.

Когда Бурдгофу доложили о случившемся, генерал не смог перенести подобного позора и застрелился прямо в полевом блиндаже. Его смерть полностью развязала руки бургомистру Кенигсберга, который, видя ужасные разрушения, нанесенные городу русской артиллерией, стал требовать от заместителя немедленной капитуляции гарнизона. Бургомистр нисколько не сомневался, что в ближайшие сутки русские с помощью осадных орудий прорвут третью линию обороны и ворвутся в город, устроив избиение мирных жителей. Тревога за жизнь своих горожан подталкивала его к энергичным действиям ради общего спасения.

Еще месяц назад эти требования закончились бы скорым полевым судом, но теперь положение сильно изменилось. Фронт ушел далеко на запад, фактически предоставив осажденный город самому себе. Полковник Гейзенау, видя массовую сдачу солдат рейхсвера противнику, не долго колебался в принятии решения и в ночь с 14 на 15 ноября отправил к Миллеру парламентеров. Весь процесс переговоров продлился полтора часа, итогом которого стала безоговорочная капитуляция города с двенадцати часов 15 ноября, при твердой гарантии русского командования сохранения жизней жителям города и неприкосновенности их личного имущества.

Столь успешные действия Миллера были высоко оценены Корниловым, Евгений Карлович получил повышение звания до генерала от инфантерии и орден Владимира I степени с мечами. Кенигсбергская «заноза» была успешно удалена из тела русской армии, полки и дивизии которой можно было двинуть на запад, где уже шли успешные бои.

Особый успех русскому оружию сопутствовал в Венгрии, на земли которой войска Корнилова вышли к середине октября. Юго-Западный фронт под командованием Деникина не собирался отставать от своих фронтовых соседей и готовил новое наступление, главной целью которого являлось выведение из войны последнего союзника Второго рейха, Австрийской империи.

Дышащая на ладан, она продолжала прикрывать южный фланг Германии и тем самым давала Вильгельму призрачную надежду на долгое продолжение войны. По планам Ставки Деникину предстояло до середины ноября выбить эту подпорку из-под ног германского рейха.

На время лишившись ударной силы конницы Келлера, Деникин тем не менее готовил большое наступление, помня обещание Ставки в нужный момент вернуть конармию фронту. Вторая армия генерала Мамонтова уже достигла Лупковского перевала и была готова двинуться вперед по приказу командующего.

Там же расположилась главная ударная сила фронта – 8-я армия генерала Дроздовского, основательно пополненная свежими силами из резерва и частично перевооруженная стрелковой новинкой автоматом Федорова. Комфронта вслед за Кутеповым рискнул пойти на смелый эксперимент в ходе боевых действий, по достоинству оценив свойства автомата при его демонстрации на полигоне.

В район перевала также были переброшены некоторые части из 7-й армии Каледина, которая, преследуя противника, вышла к румынским Карпатам и остановилась. Деникин посчитал излишней роскошью бросать солдат на штурм горных позиций австрийцев, ради овладения еще одного карпатского перевала. Поэтому комфронта приказал оставить против австрийцев небольшую часть войск, тогда как главные силы были направлены к Лупковскому перевалу. Все эти приготовления не смогли в полной мере укрыться от взора австрийской разведки, но Деникин продолжал делать ставку на удар именно в этом месте, полностью веря в успех.

Готовя прорыв вражеской обороны, комфронта очень спешил уложиться в назначенный Ставкой срок. В сторону фронтовых частей непрерывным потоком шли подводы, грузовики и железнодорожные эшелоны, подвозившие все новые и новые грузы, необходимые для победы над врагом. Также в район прорыва был направлен чехословацкий корпус добровольцев, действиям которого в готовящемся наступлении Ставка придавала большое значение. В конфиденциальной беседе с Деникиным начальник военной разведки и контрразведки Ставки генерал Щукин намекал на возможность получения некоторой помощи со стороны местного населения во время наступления русских войск.

Австрийцы, на которых с юга наступал Слащев и со стороны Румынии давила армия Щербачева, не могли перебросить к карпатским перевалам дополнительные войска, уповая главным образом на осеннюю распутицу и скорую зиму. Однако природа была в явном сговоре с Деникиным.

Штрауссенбург с замиранием сердца переворачивал очередную страницу настольного календаря. Согласно предсказаниям синоптиков, проливных дождей или обильного снега не ожидалось. Наоборот, во второй половине октября на венгерской равнине ожидалась теплая и сухая погода.

Единственной радостной вестью для Штрауссенбурга был рапорт генерала инспектора Шлоссера о готовности имперских войск по отражению русского наступления в районе Лупковского перевала. Согласно его выводам, здесь австрийские войска имели очень сильные позиции, преодолевая которые наступающий противник должен будет понести серьезные потери. Две чешские дивизии империи, перекрывавшие выход с гор на равнину, по мнению Шлоссера, были именно той силой, которая была способна остановить любое наступление врага. Оба командира, генералы Бернстайн и Шлихтер, клятвенно заверяли императора Карла, что их войска с честью выполнят свой долг перед императором и страной.

Штрауссенбург был полностью согласен с подобной оценкой инспектора, но только до утра 17 октября, когда русские соединения начали свое наступление против дивизии генерала Бернстайна. Они ударили ровно в 10:30, что было довольно поздним временем для военной операции. Смелое отступление от привычного шаблона начала наступления сильно спутало карты австрийцам. Переждав самые благоприятные для наступления утренние часы, подданные императора Карла расслабились, за что жестоко поплатились. Под ураганный огонь русской артиллерии попали части, обычно отводимые в это время с передовых позиций на отдых в тыл. Едва только русские снаряды стали рваться вблизи них, как австрийцы стремглав бросились в тыл, ища там спасение от вражеской шрапнели и фугасов.

Благодаря работе подчиненных генерала Щукина, русские хорошо ориентировались не только в оборонной тактике австрийского командования, но также знали расположение артиллерии противника, глубину и ширину его оборонительных позиций и, самое главное, места дислокации его командных пунктов. Направление главного удара Симбирского полка было направлено на селение Мешковец, где располагался штаб дивизии Бернстайна.

Под прикрытием огневого вала русские пехотинцы преодолевали нейтральную полосу и, залегая вблизи переднего края вражеских позиций, связывали стрелков противника огнем своих винтовок. С появлением в русской армии автомата огневая сила передних цепей возросла многократно, значительно облегчая задачу пехотинцам третьих и четвертых цепей, чья задача заключалась во взятии окопов противника.

Прижатые к земле непрерывным автоматным огнем, австрийцы не смогли оказать достойного сопротивления противнику, чьи солдаты с разбега врывались в их траншеи и добивали из автоматов тех, кто еще не успел сбежать или поднять руки.

Зная о месте расположения штаба дивизии, Дроздовский направил на участок прорыва свои лучшие силы для получения стратегического выигрыша. Когда русские пехотинцы врывались в Мешковец, с другой стороны селения, в страхе нахлестывая лошадей, убегал генерал Бернстайн.

В качестве трофея победителям достался дорогой обеденный сервиз, который генерал всегда возил с собой, и горячий кофе со сливками, так и не выпитый австрийским командиром.

Узнав о бегстве Бернстайна, Дроздовский немного огорчился, но эта неудача не могла серьезно повлиять на общую картину боя. Была достигнута главная цель – разрушение управления австрийской дивизии. Вскоре в штаб генерала поступила другая весть – полк, в котором служил полковник Гомулка, полностью сложил оружие. Едва началось русское наступление, как полковник вместе с несколькими чешскими офицерами явился в штаб полка и арестовал своего командира и офицеров штаба, все они были австрийцами. Сразу после этого через своих подручных Гомулка отдал приказание о прекращении огня и незамедлительной сдаче в плен. Вскоре в сторону русских полетели четыре красные ракеты, извещающие об успешном выполнении начала тайной операции.

По схожему сценарию развивались события в соседнем полку дивизии Бернстайна, там в заговор было вовлечено несколько чехов, во главе с замначштаба полка подполковником Майером. Не имея большого количества сторонников среди офицеров, Майер вместе с заговорщиками просто-напросто перестрелял всех австрийских офицеров полка, собранных в штабе по тревоге. Здесь сложили свое оружие только два чешских батальона, остальные обратились в бегство перед наступающей русской пехотой.

Уже через час наступления под Мешковцами наметился серьезный прорыв, и Дроздовский, не колеблясь ни минуты, бросил в прорыв часть кавалерии Мамонтова. Ей предстояло выйти во фланг и тыл дивизии Шлихтера, где силы заговорщиков не были столь многочисленны. Несмотря на энергичную работу русской разведки, из чешских офицеров на сторону Корнилова согласились перейти единицы, остальные колебались и были готовы поддержать заговорщиков лишь на конечном этапе. Поэтому дивизия Шлихтера представляла собой серьезную угрозу для русских наступающих полков.

Против нее наступала знаменитая Железная дивизия, которой прежде командовали Корнилов и Деникин. Не имея у себя большого количества автоматов, солдаты дивизии смогли захватить только первую линию траншей противника и вынуждены были остановиться из-за сильного пулеметного и артиллерийского огня второй линии обороны, расположенной на возвышенности.

Не желая понапрасну губить солдат, Дроздовский остановил наступление, приказав лишь связать фронт врага перестрелкой, создавая видимость скорого наступления на австрийские позиции.

Прошел еще час, и тылы Шлихтера были атакованы русской кавалерией, блестяще совершившей обходной маневр. Храбрецам везет, это утверждение получило очередное подтверждение на практике, когда эскадрон вахмистра Чапаева, разгромив тыловые заслоны австрийцев, ворвался в селение Косинцы, где располагался штаб дивизии. Генералу Шлихтеру повезло гораздо меньше, чем его сослуживцу Бернстайну. Застигнутые врасплох австрийцы не успели бежать и были вынуждены занять круговую оборону.

Храбрец вахмистр лично бросился на штурм дома и, прикрывшись подвернувшейся под руку деревянной повозкой, проскочил под окна, в мертвую зону обстрела. Две ручные гранаты, брошенные Чапаевым в окна дома, уничтожили многих защитников генерала. Еще не успели затихнуть отголоски взрывов и осесть в помещении пыль, как вахмистр уже прыгнул в развороченное взрывом окно и, мягко перекувырнувшись, встал посреди комнаты, грозно потрясая маузером.

Два австрийских офицера, рискнувшие оказать сопротивление, были немедленно убиты, все остальные, включая раненного в плечо Шлихтера, предпочли сдаться. Запорошенные белой известкой, они покорно вышли наружу под радостные крики кавалеристов. Последним вышел Василий Иванович, по-хозяйски держа в руке генеральскую саблю, отобранную им у австрийца. Впоследствии за этот подвиг Чапаев получил звание хорунжего и Георгиевский крест четвертой степени.

Лишившись управления, дивизия моментально развалилась; большинство ее полков и батальонов сложили оружие, а остальные соединения пустились в бегство. Едва только австрийские заслоны были устранены, как Дроздовский ввел главные силы Мамонтова: тачанки и легкую артиллерию, бросив их на Кошице, опорный пункт обороны австрийцев. Туда вечером 17 октября прискакал генерал Бернстайн, до смерти напуганный известиями о прорыве фронта врагом и массовыми изменами чешских соединений. Сюда же стекались остатки австрийских резервов, призванные остановить продвижение врага на Лупковском направлении.

Бернстайн имел нелицеприятный разговор со ставкой императора, после которого глубоко в душе генерал пожалел, что не попал в этот день в плен к русским. Штрауссенбург был беспощаден к нему, грозил расстрелом и смертью всей его семье, если генерал не остановит продвижение врага. Но разговор с высоким начальством не был последним испытанием, уготованным судьбой Бернстайну.

Глубокой ночью он был разбужен громкими криками и ожесточенной перестрелкой, которая велась всего в нескольких кварталах от его штаба. Вначале генерал решил, что это русская кавалерия ворвалась в город, и уже идут уличные бои. Однако прибежавший к нему дежурный офицер доложил более страшную весть. Оказалось, что этой ночью два чешских батальона решили переметнуться на сторону врага и, подняв восстание, с оружием в руках вырвались из Кошице навстречу русским.

От такого подлого удара Бернстайн уже не смог оправиться. Его воспаленное воображение усердно рисовало все те кары, которым он подвергнется со стороны Штрауссенбурга, когда утром будет докладывать в ставку эту ужасную весть. Единственным достойным выходом из сложившейся ситуации, согласно старой традиции австрийской армии, была смерть, что Бернстайн и сделал, пустив себе пулю в висок.

После этого уже ни о какой обороне города на военном совете, спешно собранном по поводу смерти генерала, речь уже не шла; оставшиеся офицеры посчитали лучшим решением оставить Кошице, благо на горизонте показались разъезды «ужасных казаков». Когда первые разъезды осторожно приблизились к городу, они обнаружили его пустым, австрийцы покинули его всего сорок минут назад. Дроздовский не стал бросать конницу Мамонтова в погоню за беглецами, хотя соблазн был большим. Вместо этого генерал был занят переброской через перевал всех своих сил, одновременно выставляя сильные заслоны от возможного контрудара со стороны восточных Карпат. Весь этот участок был отдан корпусу чехословацких добровольцев под командованием генерала Гайды, о военных способностях которого Дроздовский был очень невысокого мнения. Поэтому ему в помощь был прикомандирован полковник Стабров, в обязанности которого входило обеспечение связи между Гайдой и ставкой Деникина.

Вслед за 8-й армией Дроздовского ровно через сутки начали свое наступление Каледин и Зайончковский. Здесь главный приоритет был отдан 9-й армии, наносившей удар в направлении Сату-Маре, имея перед собой австрийские части, которые в скором времени, согласно диспозиции Штрауссенбурга, должны были заменить отступающие соединения армии Макензена.

Бои в этой части Карпат шли очень напряженные. Каждую высоту и перевал наши солдаты брали с боем, предварительно подвергнув массированному артобстрелу из всех видов калибров. За первые два дня боев дивизии Зайончковского смогли продвинуться только на два километра и остановились, не выполнив ближайшую задачу. Австрийцы стойко оборонялись, умело используя превосходство своих позиций.

Сам Каледин наступал на Мукачево и неожиданно для Деникина добился заметных результатов. Этому в определенной мере способствовало не только храбрость подчиненных Каледина, но и успехи его соседа Дроздовского. Едва стало известно, что Кошице пал и русская кавалерия вышла по ту сторону Карпат, как стоявшие против Каледина австрийские части стали стремительно отступать, стремясь избежать окружения. Мукачев был взят 20 октября Костромским полком, за что он был удостоен Георгиевских труб.

Тем временем Деникин усиленно перебрасывал через Лупковский перевал подошедшую с севера конницу генерала Келлера, которая согласно былой договоренности со Ставкой была возвращена Юго-Западному фронту к началу его наступления. Длинной вереницей тянулись через горный проход кавалеристы, пулеметные тачанки, походная артиллерия первой конной армии, дабы нанести решающий удар по последнему союзнику немцев.

Полностью развернуть свое войско под Кошице генерал Келлер смог только к утру 21 октября и сразу же ринулся в бой, стремясь наверстать упущенное. Главным направлением удара первой конной армии стал город Мишкольц, занятие которого создавало серьезную угрозу для второй столицы австрийской империи Будапешту.

Одновременно с ним в рейд по австрийским тылам устремились и конники Мамонтова, которым предстояло занять Ньиредьхазу и тем самым облегчить продвижение соединениям Каледина и Зайончковского. Навстречу кавалерии Мамонтова Щербачев активно теснил армию Макензена, последнее подразделение немецкой армии на территории Австрийской империи. Выйдя на венгерскую равнину, русские могли позволить себе провести широкомасштабную операцию с двойным ударом по тылам противника. Расчет строился на нестабильность в австрийских частях, вызванную изменой чешских соединений, а также сильное падение морального духа среди солдат Двуединой империи.

Продвигаясь к Мишкольцу и имея справа от себя надежное прикрытие в виде гор, Келлер приказал развернуть кавалерию широкой лавой, которая подобно огромному венику расчищала дорогу пулеметчикам и артиллеристам. Делали это они основательно, и поэтому к цели своего наступления русские войска вышли лишь к вечеру 22 октября.

В Мишкольц уже были стянуты все имеющиеся в наличии резервы австрийской армии, состоящие поголовно из мадьяр, под общим командованием генерала Ньяди. Они спешно укрепляли город, опоясывая его лентой траншей и пулеметными гнездами. Времени почти не оставалось, и поэтому Ньяди приказал солдатам работать посменно, но развернуть оборону к вечеру. Приказание генерала было выполнено, но совершившие этот трудовой подвиг солдаты так устали, что ударь русская кавалерия этой ночью, то одержала бы над венграми легкую победу.

Келлер ударил утром, проведя легкую разведку боем, желая лучше выявить диспозицию противника, изобразив лобовую атаку. Скачущие на позиции врага во весь опор кавалеристы, едва заговорили пулеметы противника, моментально развернулись на месте и отступили назад, выполнив поставленную перед ними задачу любимого командира. Вскоре по выявленным огневым точкам венгров ударила полевая артиллерия армии Келлера, развертывание которой полностью закончилось лишь вечером прошлого дня.

Сражение за город длилось в течение всего дня, но к исходу вечера Мишкольц по-прежнему оставался в руках Ньяди. Спешившиеся драгуны дважды атаковали город и сумели прорвать переднюю линию обороны, но завязли на подступе к городским окраинам. Венгры дрались отчаянно, за каждую траншею и каждый окоп, и с каждой отбитой атакой у них росла уверенность в своей силе.

Такое медленное прогрызание вражеской обороны было крайне невыгодно Келлеру, который с каждой своей атакой терял не просто солдат, а хорошо подготовленных воинов-кавалеристов. За день боев убитыми и ранеными из конармии выбыло 256 человек. Конечно, можно было дожидаться подхода основных сил Дроздовского, который энергично продвигался вперед по 15–20 километров, но время было очень дорого. Поэтому, после короткого совещания, под покровом ночи Келлер совершил марш-бросок и обошел город с юга, справедливо полагая, что у венгров наиболее укреплена только восточная часть города.

Эта догадка блестяще подтвердилась утром 24 октября, когда малая часть русской кавалерии имитировала новую атаку на город с востока, в то время главные силы во главе с Келлером ворвались в Мишкольц с запада. Здесь были довольно слабые заслоны, которые русские драгуны легко опрокинули и с торжествующими криками ворвались в город.

Неожиданное появление русской кавалерии в тылу резко изменило всю картину боя. Храбро сражавшиеся вчера венгры моментально потеряли уверенность в себе, едва замаячила угроза окружения. До этого момента крепкая оборона города моментально рассыпалась, превратившись из монолита во множество мелких очагов сопротивления.

Бой продлился несколько часов и был близок к завершению, когда оставленные на дороге разведчики донесли Келлеру, что с запада к городу приближается колонна вражеских бронемашин. Это был стратегический резерв Штрауссенбурга, стремившийся удержать город любой ценой.

Подойди эти силы вчера вечером, и исход сражения за Мишкольц сложился бы совсем по-другому. Однако частые остановки в дороге из-за мелких поломок машин сыграли роковую роль, как в обороне города, так и в судьбе самого бронедивизиона. Выставив на подходе к городу крепкий заслон, генерал приказал перебросить свою походную артиллерию для отражения атаки противника. Еще в городе шли спорадические перестрелки с последними очагами сопротивления, а конные артиллеристы совершили марш-бросок через непокоренный город и открыли по броневикам огонь прямой наводкой.

И здесь в полной мере проявились все технические недостатки броневиков. Попав под обстрел, бронемашины предприняли попытку выйти из зоны поражения и стали отчаянно маневрировать. В результате этих действий броневики были вынуждены покинуть удобное для себя шоссе и продолжить путь по бездорожью. Выполнение этого маневра закончилось очень плачевно для австрийцев.

Две из десяти машин просто опрокинулись при попытке быстро съехать с дороги, у третьего броневика в самый неподходящий момент лопнула передняя шина, и он встал, представляя собой прекрасную мишень для русских артиллеристов. Еще две машины при маневрировании сцепились друг с другом бортами и образовали затор, который стоил жизни обоим экипажам.

Русские пушкари азартно расстреливали беспомощные машины противника, демонстрируя прекрасные навыки своего дела. В итоге из всего дивизиона чудом спаслось две машины, остальные либо сгорели на дороге, либо были трусливо брошены своими экипажами.

Победа была полной, и на радостях генерал Келлер оградил жителей города от притеснения своих солдат, явив милость мирному населению. Оставив в Мишкольце небольшой гарнизон и раненых до подхода пехоты Дроздовского, Келлер двинулся на Будапешт, строго придерживаясь железнодорожного полотна.

Кроме взятия Мишкольца, в этот день у Деникина была и другая приятная радость. 7-я армия Каледина заняла важную стратегическую станцию Чоп, что отныне позволяло использовать на равнинах Венгрии бронепоезда фронта. Едва стало известно о падении Чопа, как комфронта немедленно направил Каледину четыре бронепоезда с перешитыми на европейский размер колесами.

Их появление на фронте дало мощный толчок в дальнейшем развитии наступления русских дивизий. Бронепоезда не только служили как подвижные артбатареи, но и позволяли перебрасывать вперед значительное количество пехоты, которая обычно в день могла пройти десять, максимум пятнадцать километров. Два из четырех бронепоездов имели сдвоенные паровозы, что позволяло дополнительно цеплять к составам по нескольку открытых платформ и полностью заполнять их солдатами.

Появление бронепоездов позволило Каледину уже через сутки после взятия Чопа занять станцию Кишварда, бросив в атаку на нее развернутые цепи пехоты, поддержав солдат огнем пушек бронепоезда. Следующей целью бронеотряда стала Ньиредьхаза, куда уже продвигалась конница Мамонтова, беспощадно громившая тылы войск, противостоящих частям 7-й армии. К этому времени почти все австрийское войско превратилось в некую аморфную массу, которая не столько сражалась, сколько быстро перетекала из стороны в сторону, сознательно избегая боевого столкновения с русскими армиями. Исключение составляли венгры и австрийцы, которые обычно оказывали яростное сопротивление, но их число в силах, обороняющих Карпаты, было очень мало. Все остальные соединения либо стремительно отступали перед наметившейся угрозой окружения, либо, бросив оружие, быстро растворялись среди мирного населения.

Ньиредьхаза был последним узловым соединением северной Венгрии, который еще находился в руках австрийцев. С его падением создавалась угроза выхода русских дивизий во фланг армии Макензена, который уже успел занять Сату-Мару и теперь намеревался занять и Ньиредьхазу, с последующим нанесением контрудара по войскам Каледина.

Штрауссенбург приказал коменданту города держаться до прихода немцев, и полковник Ракоци намеревался дать бой русским полкам. Сражение за Ньиредьхазу началось вечером 26 октября, когда два бронепоезда «Гневный» и «Грозный» приблизились к городку. По дороге поезда дважды останавливались из-за разрушения железнодорожного полотна венграми, стремившимися сорвать продвижение русских ударных частей. Экипаж бронепоездов был готов к подобным сюрпризам, и поездные бригады быстро восстанавливали поврежденные пути, благо запас рельсов у них имелся.

Город был хорошо укреплен, и поэтому взять его с первой атакой не удалось. Венгры сумели создать сильную оборону, прорвать которую силами трех батальонов русским не удалось. Поэтому еще до наступления ночных сумерек бронепоезд подполковника Тарасова «Гневный» двинулся в тыл, чтобы к утру успеть привезти новое пехотное пополнение. Этот маневр удался на славу. Кроме пехоты, Тарасов для штурма Ньиредьхаза привел еще один бронепоезд.

Полученных сил хватило, чтобы полностью подавить сопротивление противника и занять полуразрушенную железнодорожную станцию. Тарасов радостно доложил о своем успехе Каледину, но бои за Ньиредьхазу только начинались. Уже к вечеру 27 октября с востока к городку подошел авангард генерала Макензена, а утром на позиции русских навалилась II Померанская дивизия генерал-лейтенанта Дитерихса. И хотя немцы были сильно потрепаны предыдущими боями, дивизия была вполне боеспособная.

Предупрежденные о появлении врага, русские солдаты еще с вечера начали копать окопы и траншеи, и к началу первой атаки немцев ждала крепкая оборона с многочисленными пулеметными точками. Кроме этого, засевшую в окопах пехоту огнем своих пушек поддерживали бронепоезда, медленно курсирующие по железнодорожному полотну.

Имея столь сильный огневой кулак, солдаты подполковника Тарасова смогли отбить нападение врага на свои позиции. После отбития атаки Тарасов обратился за помощью к Каледину. Генерал приказал продержаться сутки. За это время к Ньиредьхазу должна была подойти конница Мамонтова и четвертый бронепоезд с пехотным подкреплением.

Ближе к обеду немцы подтянули свою артиллерию, которая вступила в контрбатарейную борьбу с русскими бронепоездами, стремясь выбить из рук противника столь важный козырь в борьбе за город. В результате этой дуэли был серьезно поврежден «Грозный», получивший несколько попаданий, а также в нескольких местах было разрушено железнодорожное полотно, что ограничило возможность маневра бронепоездов при обороне города.

Уверенные в том, что, спасаясь от огня немецкой артиллерии, бронепоезда противника покинули станцию, немцы яростно бросились в атаку на русские позиции и в некоторых местах даже смогли приблизиться к передним траншеям. Казалось, что еще немного и немцы ворвутся в русские окопы, и завяжется рукопашная схватка, в которой благодаря своему численному превосходству они бы одержали верх. Однако в самый ответственный момент на наступающие цепи померанцев обрушился огонь орудий и пулеметов бронепоездов, помешавший противнику развить наметившийся успех. Немецкая атака полностью захлебнулась, и солдаты Дитерихса вновь отступили, так и не взяв город.

Едва присутствие бронепоездов на поле боя обнаружилось, как немцы вновь открыли ураганный огонь по ним, и большая часть вражеского огня досталась «Грозному». Экипаж бронепоезда смело вступил в смертельную схватку с врагом и вместе с другими бронепоездами своим огнем громил неприятельскую пехоту.

Эта победа стоила «Грозному» потери паровоза, и к концу боя на бронепоезде было исправным лишь одно орудие и несколько пулеметов. У немцев от огня русских бронепоездов было уничтожено два орудия и выбита прислуга нескольких батарей.

Получив жесткий отпор, Дитерихс обратился за помощью к Макензену, заверяя его, что завтра непременно выбьет русских со станции. Эти слова вызвали гнев старого фельдмаршала, он отказал Дитерихсу в помощи, приказав взять Ньиредьхазу сегодня же и своими силами.

В свою третью атаку немцы устремились после сорокаминутной артподготовки. В результате обстрела бронепоезд «Грозный» был приведен к полному молчанию, а бронепоезда «Звонкий» и «Гневный» получили несколько серьезных повреждений. При этом немцы целенаправленно старались разрушить железнодорожные пути, стремясь ограничить движение русских бронепоездов.

Дважды битый за день Дитерихс отказался от лобовой атаки русских позиций и теперь направил своих солдат в обход станции, намереваясь обойти русские позиции с флангов. Заняв восточные окопы, ранее выкопанные венграми, русские пехотинцы смогли отразить натиск одной из немецких штурмующих колонн. Но вот на западе дела у Тарасова обстояли гораздо хуже. Здесь русские не успели возвести непрерывную линию траншей и окопов, превратив отдельные строения в свои опорные пункты обороны. Кроме этого, прикрывавший своим огнем этот сектор обороны бронепоезд «Гневный» из-за повреждения полотна не мог в полной мере помочь пехоте огнем своих орудий.

Это позволило немцам приблизиться к переднему краю русской обороны и начать выбивать противника из опорных пунктов. Атакованный с разных сторон, не имея в своем распоряжении резервов, подполковник Тарасов не мог оказать помощь западному сектору, и дело стало принимать скверный оборот. Еще полчаса боя и немцы ворвались бы на станцию, но в это время, раньше ожидаемого срока, подошла конница Мамонтова. Быстро разобравшись в происходящих событиях, кавалеристы русского авангарда с ходу развернули свои пулеметные тачанки и под их прикрытием атаковали врага.

Появление кавалерии сразу переломило ход сражения. Немцы не выдержали удара и бросились бежать, неся большие потери от клинков русских всадников. Потерпев третью неудачу и боясь гнева Макензена, Дитерихс не рискнул отступить от станции, за что жестоко поплатился. За ночь к Ньиредьхаза подошли главные силы Мамонтова, которые рано утром 29 октября напали на немцев, совершив фланговый обход. Одновременно с фронта Дитерихса атаковала пехота Тарасова, под прикрытием артиллерии бронепоездов.

Не выдержав мощного натиска противника, II Померанская дивизия стала стремительно отступать, стремясь избежать своего полного окружения. Маневр отхода был выполнен не особенно удачно, и русских клещей смогли избежать лишь четыре померанских батальона, остальные вместе с генералом были окружены и уже к вечеру сложили оружие под угрозой полного уничтожения.

Дополнительным аргументом убеждения колеблющегося противника стал бронепоезд «Зоркий», который привез рано утром обещанное Калединым подкрепление в виде четырех батальонов пехоты, что и решило исход дела. Дитерихс не долго колебался и после совещания с офицерами своего штаба отдал приказ о капитуляции.

Деникин, с напряжением следивший за развитием наступления армии Каледина, вместе с тем не ослаблял своего внимания и относительно действий генерала Дроздовского. Вслед за помощью Каледину, через станцию Чоп к Мишкольцу было отправлено два новых бронепоезда, недавно поступивших в резерв фронта. Верно почувствовав наметившийся надлом противника, Деникин смело бросал против него все имеющиеся у него резервы ради одержания скорой победы.

Положение Штрауссенбурга действительно было близко к критическому. Успешное продвижение Каледина полностью исключило возможность получения австрийцами помощи от генерала Макензена, как это ранее неоднократно было прежде.

Не лучшее положение было и на южном фланге Австрийской империи. 22 октября Слащев освободил Белград и перенес войну на земли империи. Имперский Генштаб лихорадочно тасовал оставшиеся в его распоряжении полки и дивизии, стремясь выстроить заслон перед сербами, рвущимися рассчитаться с австрийцам за все три года оккупации их страны. Поэтому для отражения русской угрозы с севера в распоряжении Штрауссенбурга имелось две-три боеспособные дивизии, и перед генералом стояла дилемма: либо сберечь имеющиеся силы для обороны Будапешта, либо попытаться разбить врага во встречном бою. Ошибочно посчитав действия конницы Мамонтова за действия кавалерии Келлера, Штрауссенбург предпочел второй вариант и бросил все имеющиеся у него резервы против Дроздовского.

Главный бой, которому предстояло решить судьбу венгерской столицы, произошел в семидесяти километрах от Будапешта у подножия горы Кекеш 30 октября. И тут выяснилось, что австрийский генеральный штаб очень сильно ошибался в своих расчетах. Вместо разрозненных частей армии Дроздовского корпус генерала Дьюлы встретился с кавалерией генерала Келлера, усиленной двумя бронепоездами и пехотной дивизией генерала Яковлева. Она была отправлена из Мишкольца по личному распоряжению генерала Дроздовского, который для этого выделил несколько трофейных пассажирских составов, взятых в городе. Кроме этого, на бронепоездах установили по три дополнительные платформы для перевозки солдат, что усилило конно-бронепоездную группировку генерала Келлера.

Русские и венгерские дивизии сошлись в решающем сражении, которое длилось около семи часов. Никто из противников не желал уступать другому победу в этой битве. Венгры бились за свою землю, тогда как русские за скорейшее окончание войны. Войско Дьюлы имело численное превосходство над противником, но не смогло его реализовать. Столкнувшись с передовыми частями противника, они слишком долго разворачивали свои боевые порядки, а когда решились атаковать, то их встретил сильный фронтальный заслон пехоты генерала Яковлева, усиленной легкой артиллерией армии Келлера и огнем двух бронепоездов.

Пока солдаты Дьюлы ввязались в бой с отчаянно дерущимся соперником, по их незащищенному правому флангу ударила кавалерия Келлера вместе с пулеметными тачанками. Совершив быстрый обходной маневр, русская конница всей своей огневой и сабельной мощью обрушилась с фланга и тыла на полки дивизии генерала Секочи, солдаты которой не выдержали их напора и сломались. Как ни страстно любили свою родину венгры и как ни смело и отважно бились они с врагом, но кавалеристы Келлера были сильнее. После недолгого, но очень кровопролитного сражения венгры были опрокинуты и обратились в безоглядное бегство.

С разгромом правого фланга венгерского войска в положении сражающихся сторон произошел резкий перелом. Не успев вовремя оказать поддержку полкам Секочи, теперь главные силы Дьюлы оказались между двух огней, и положение венгров стремительно ухудшалось.

В этом бою генерал Келлер вновь блеснул своим военным талантом. Не дожидаясь полного разгрома солдат Секочи, он быстро перегруппировал своих кавалеристов и атаковал главные силы врага. Мощная конная лава атаковала главные силы Дьюлы и в ожесточенной схватке развалила венгерское войско на несколько изолированных друг от друга соединений. Схватка шла не на жизнь, а на смерть; венгры упорно не желали сдаваться и оказывали русским кавалеристам яростное сопротивление.

В одной из схваток с противником тяжелое ранение получил генерал Келлер. Несмотря на свой высокий чин, первая шашка России продолжал лично водить в атаку своих боевых орлов. В одной из таких атак Келлер получил пулю в живот, но, несмотря на полученное ранение, не покинул поле боя, пытаясь руководить сражением. Однако вскоре силы покинули храбреца, и его спешно отправили в госпиталь.

Когда весть о ранении любимого командира разнеслась среди кавалеристов, то охваченные яростью, они стали вымещать свой гнев на противнике, еще не сложившем оружие. Вместо кавалерийских атак соединения врага подверглись массированному обстрелу из пулеметов тачанок, а затем на уцелевших солдат обрушилась конная лава, рубившая всех подряд, невзирая на то, бросил противник оружие или нет. Многие из кавалеристов, вымещая на венграх свою злобу, разрубали вражеских солдат одним ударом пополам.

Бои по разгрому и уничтожению корпуса Дьюлы шли весь день и кое-где продолжались даже в сумерках ночи. Прибывший во второй половине дня с небольшим конным отрядом генерал Дроздовский принял общее командование и успешно завершил начатое Келлером сражение.

Успех русского оружия в этот день был полным. Последние воинские соединения, имевшиеся в распоряжении противника для защиты Будапешта, были полностью разгромлены. Делая ставку на встречный бой, Штрауссенбург выгреб из венгерской столицы все, что только можно было, и, проиграв сражение, обрек Будапешт на бесславную капитуляцию.

Развивая успех, полученный в столь трудном и кровопролитном для 8-й армии сражении, не останавливаясь ни на один день, Дроздовский продолжил наступление своих сил, и уже к вечеру 31 октября русская кавалерия ворвалась в пригороды Пешта, восточной части венгерской столицы. Малочисленный гарнизон в панике отступил на правый берег Дуная в западную часть города Буда, успев при этом взорвать главные мосты через реку. Полностью контроль над равнинной частью Будапешта русские войска установили только утром 2 ноября, а 4 ноября в стан победителей пришла скорбная весть, что в полевом госпитале скончался генерал Келлер.

Узнав о кончине этого великого воина и патриота России, Деникин объявил по всему Юго-Западному фронту однодневный траур и приказал Дроздовскому отправить тело героя в Киев. По прибытию на берега Днепра траурного эшелона тело генерала Келлера было перевезено в Киево-Печерскую лавру, где славный герой и был торжественно похоронен.

Оперативные документы

Из секретного доклада начальника объединенных штабов армии США генерал-лейтенанта Т. Блиса американскому президенту В. Вильсону от 22 октября 1918 года

Как установила следственная комиссия, занимающаяся расследованием причин гибели пароходов «Куин Виктория» и «Олимпия», оба судна утонули 19 октября в 23 часа 32 минуты по вашингтонскому времени, в 287 километрах южнее канадского порта Галифакса. Согласно показаниям спасенных моряков, наши пароходы были атакованы двумя подводными лодками противника одновременно.

В результате попадания в каждое судно от двух до четырех торпед транспорты стали быстро тонуть, заваливаясь на поврежденные борта. Вследствие того, что атака транспортов проводилась в ночное время, из-за большой скученности перевозимых в Европу солдат, а также быстрого погружения кораблей, эвакуация людей была крайне затруднена. Торпедированные корабли продержались на воде 16 и 18 минут соответственно, что позволило спустить на воду несколько спасательных шлюпок и раздать части солдат спасательные пояса. Всего гибнущие судна смогло покинуть 3102 человека из 14 745 находившихся на борту военнослужащих, включая членов экипажа. Число спасенных людей могло быть гораздо ниже, учитывая тот факт, что многие из них держались на воде благодаря лишь спасательным поясам, если бы не помощь со стороны голландского китобойного судна. Оно случайно вышло к месту катастрофы, и в течение часа двадцати минут смогли поднять на борт всех уцелевших.

Согласно показаниям спасенных, оба судна шли с непогашенными огнями, что, очевидно, и выдало их месторасположение в океане вражеским наблюдателям с германских подводных лодок, которые, согласно приказу кайзера Вильгельма, резко расширили зону своих боевых действий, перейдя к тотальной подводной войне.

За последние три недели наш транспортный флот, занимающийся перевозками военных грузов в Европу, понес серьезные потери в результате массированных атак со стороны германских подводных лодок. В результате нападения противником было потоплено 38 транспортных судов различного тоннажа, перевозивших грузы военного характера из наших портов восточного побережья в Европу. Все нападения на судна происходили при их подходе к берегам Ирландии или острова Оркнейского или Гебридского архипелагов.

В связи со всеми вышеперечисленными фактами, морская комиссия объединенных штабов считает необходимым просить английский военный флот присылать свои конвойные суда непосредственно в наши порты для охраны транспортных средств, либо выдвинуть точку рандеву с ними гораздо западнее той, что существует на данный момент.

Генерал-лейтенант Блис

Секретная телеграмма начальнику объединенных штабов армии США генерал-лейтенанту Блису от полковника Джексона, военного коменданта порта Нью-Йорка от 24 октября

Сегодня в 00:31 по вашингтонскому времени были атакованы и потоплены немецкими подлодками два транспортных парохода «Техас» и «Атлантис», занимавшихся перевозкой наших войск в Европу. Из 20 381 человека, находившихся на борту обоих кораблей, включая членов экипажа и перевозимых ими военнослужащих, спаслось всего 182 человека. Их спасли корабли, вышедшие из Нью-Йорка вслед за погибшими транспортами через два часа. Суда были атакованные двумя германскими подводными лодками, которые в момент нападения находились в надводном положении. После того как оба транспорта затонули, немецкие моряки не покинули место катастрофы, а, освещая морское пространство своими прожекторами, открыли огонь из своих носовых орудий по шлюпкам и спасательным плотам, на которых находились люди.

Кроме этого, огонь по людям велся экипажами обоих подлодок из пулеметов и винтовок. Германские матросы целенаправленно уничтожали всех, кто только попадался им на глаза, пока не иссякли снаряды и патроны. Многие из спасшихся во время затопления кораблей умерли от переохлаждения в результате длительного нахождения в воде.

Со слов спасшихся, рубки подлодок с обозначениями их номеров были завешаны черными щитами. Оба корабля строго соблюдали светомаскировку, но шли без конвойного сопровождения.

Полковник Джексон

Резолюция Блиса: Не допустить попадания в прессу факта гибели наших судов, до особого распоряжения президента.

Из секретного распоряжения президента Вильсона директору Бюро расследования Александру Брюсу от 31 октября 1918 года

Вчера, 30 октября в Атлантическом океане, на трассе Нью-Йорк – Брест был потоплен знаменитый трансатлантический лайнер «Мавритания» с 11 213 солдатами и офицерами на борту. В результате прямого попадания одной из вражеских торпед в борт судна произошел сильный взрыв перевозимого кораблем груза динамита, разломивший корабль пополам. Спастись удалось лишь 13 морякам, стоявшим в этот момент вахту.

Это уже третье нападение германских подлодок на наши корабли за месяц, приведшее к большим потерям для нашей армии. Слаженность и четкость нападения подлодок врага позволяют предполагать их хорошую осведомленность о времени выхода и маршруте наших судов. Предлагаю вам провести внутреннее расследование на предмет выявления вражеской агентуры в Нью-Йоркском морском порту.

Вудро Вильсон

Телеграмма от президента Вильсона главнокомандующему американских сил в Европе генералу армии Першингу от 31 октября 1918 года

Дорогой сэр! Как я Вам уже сообщал ранее, нападения германских подлодок на пароходы, перевозящие наших солдат в Европу, нанесли большой ущерб нашим экспедиционным войскам, отправленным в Европу согласно договоренности с союзниками. Так, за период с 29 сентября по 30 октября от нападения противника на море мы потеряли свыше 45 тысяч человек. К большому сожалению, эти данные усилиями немцев стали достоянием прессы, что породило огромный скандал в стране. В связи с этими печальными обстоятельствами мы вынуждены временно прервать переброску наших войск в Европу, пока людские перевозки не будут должным образом охраняться конвойными английскими судами. Прошу вас довести эти сведения до наших союзников, надеюсь, что наши проблемы найдут понимание в их душах и сердцах.

Президент Вильсон

Из послания президента Клемансо французскому послу в России Палеологу от 14 октября 1918 года

На сегодняшний момент Россия самая сильная и боеспособная страна из всех стран Антанты, и от нее во многом зависит срок окончания войны. По заверению генералиссимуса Фоша, у нас есть все предпосылки к завершению боевых действий в 1919 году, однако если победа будет одержана к исходу этого года, то наша экономика получит реальный шанс скорейшего восстановления подорванного войной потенциала. Поэтому вам необходимо выяснить, с помощью каких рычагов давления можно заставить Корнилова продолжить свое наступление на Германию с целью принуждения Вильгельма к капитуляции.

Несомненно, нынешний правитель России проявит большую заинтересованность в отношении будущей судьбы славянских народов Австро-Венгерской империи, и в первую очередь славян, проживающих на Балканах. Относительно них у бывшего императора Николая II были большие планы, и нет оснований предполагать, что Корнилов поступит иначе.

Кроме этого, необходимо строго увязать наше согласие на присоединение к России Стамбула и проливов на полный отказ русских от дележа германских колоний в Африке и Океании. Необходимо дать понять, что Камерун и Того окончательно перешли под нашу юрисдикцию и отдавать их кому-либо мы не намерены. Также не подлежат пересмотру наши довоенные зоны влияния и контроля в Южном Китае и Сиаме, передача Франции в подмандатное управление Сирии, Иордании и части Южной Турции.

Для скорейшего и более полного успеха в переговорах с Корниловым Вам необходимо добиться поддержки у русских фабрикантов и банкиров, многие из которых имеют большие долги перед нашим правительством и частными банками. Чем раньше вы вступите в деловые отношения с русским капиталом, тем быстрее наша страна сможет вернуть себе ведущую позицию в мировой политике.

Ваш Клемансо

Срочное сообщение в Лондон премьер-министру Ллойд-Джорджу от английского поверенного в Каире Мак-Кинли от 21 октября 1918 года

Дорогой сэр! Свершилось самое худшее, что только могло случиться в этой Богом забытой стране. Пользуясь малочисленностью английских войск в Каире, сегодня утром помощником командующего столичным гарнизоном полковником Ахмадом Фуадом был произведен государственный переворот. Командующий гарнизоном бригадный генерал сэр Тобиас захвачен мятежниками в плен на своей квартире. О судьбе остальных британских офицеров, входящих в египетскую армию в качестве командиров-инструкторов, ничего не известно. Наше посольство полностью окружено местными военными, которые не предпринимают попыток ворваться внутрь здания.

Всего в нашем распоряжении находится полурота охраны шотландских стрелков, другая полурота двумя днями ранее была отправлена в Александрию согласно приказу сэра Тобиаса. Согласно заявлению мятежников, с сегодняшнего дня Египет объявлен независимым королевством во главе с полковником Фуадом, который завтра в большой мечети должен принять титул короля. Из сведений, поступающих из Александрии и Порт-Саида, там аналогичное положение. Города полностью захвачены сторонниками Фуада, которые производят погромы домов турок и лиц, сотрудничающих с английской администрацией.

Судоходство по Суэцкому каналу продолжается в полном объеме. Для восстановления мира и спокойствия необходима срочная военная помощь со стороны генерала Саммерса.

Советник Мак-Кинли

Срочная телеграмма в Лондон премьер-министру Ллойд-Джорджу от генерал-губернатора Австралии Монро-Ферлосона от 23 октября 1918 года

Дорогой сэр! Согласно сведениям, поступившим из Порт-Морсби, вчера у северо-восточного побережья Новой Гвинеи была замечена эскадра кораблей под флагом Японии, в составе пяти миноносцев, трех крейсеров и одного линкора, предположительно недавно спущенный на воду линкора «Асама». В течение дня под прикрытием орудий на берег был высажен японский войсковой десант с пяти больших транспортных кораблей, прибывших вместе с другими кораблями. По предварительной оценке, высаженные силы японской армии оцениваются в одну или две дивизии. Германская администрация этой колонии не препятствовала действиям японцев, видимо получив определенные гарантии с их стороны.

Прошу срочных инструкций относительно наших действий в ответ на эту высадку японского десанта.

Генерал-губернатор Австралии Монро-Ферлосон

Срочная телеграмма в Вашингтон от генерального консула США на Филиппинах от 24 октября 1918 года

Господин президент! Спешу известить вас о том, что со вчерашнего дня японское правительство объявило об оккупации Каролинских, Маршалловых, Марианских островов, островов Гилберта и Науру, как территории вражеской державы. Высадки на них совершены с транспортных судов, под прикрытием императорского флота, одновременно с объявлением данного заявления.

Консул США Джениксон

Глава VI

На западном фронте перемены

День 5 октября 1918 года выдался особенно дождливым. Противный мелкий дождик беспрестанно моросил с самого утра, медленно и неуклонно заливая окопы и траншеи враждующих армий обильными холодными водами. От подобного воздействия земля моментально расплылась и приняла желеобразную форму, противно чавкающую под ногами солдат, постоянно снующих вдоль прифронтовой полосы.

Приглашенный на совещание у генералиссимуса Фоша сэр Уинстон Черчилль находился в очень плохом настроении. Еще бы, сведения, недавно полученные из Лондона, были крайне неутешительными. Последний налет германских дирижаблей на Бирмингем имел очень сильные негативные последствия для внутреннего положения страны. Еще никогда прежде враг не проникал в глубь английской территории, как это случилось 2 октября.

На этот раз в налете участвовало четыре дирижабля. К оставшемуся в распоряжении Берга женскому трио был подключен дирижабль «Карл», под завязку наполненный адской горючей смесью. За счет последних модернизаций немецких инженеров воздушные монстры заметно прибавили в скорости, а слетанность экипажей позволяла им быстрее выходить на цели, не тратя попусту время в рысканиях и метаниях при их поиске на местности.

Налет на Бирмингем задумывался как грандиозная акция устрашения британского населения, но на этот раз у немцев вышел жалкий пшик. Того пожара, что был в предыдущий раз и на который так надеялся кайзер, не получилось. Слабый ветер и долгий моросящий дождь не позволили четырем очагам пожара слиться в один мощный костер.

Сброшенные вниз бомбы полностью выжгли все в радиусе пятисот метров от места падения, но общими усилиями жителей и природы город был спасен. Налет показал, что нападение четырех дирижаблей на такой большой город, как Бирмингем, оказалось слабоватым, хотя и стоило англичанам свыше тысячи убитых и раненых, а также четырех тысяч семей новых погорельцев.

Недовольство тяготами войны на время, притушенное сентябрьскими победами на континенте, вновь вылезло наружу в виде многочисленных акций недовольства со стороны простых англичан. Главные их упреки сводились к полной беззащитности британских городов перед вражескими бомбами, в то время как почти все воздушные силы и средства ПВО стянуты для защиты Лондона.

На головы жителей столицы обрушились громкие крики проклятий и упреков со стороны новых погорельцев, которые, поглощенные своим горем, полностью забывали, что лондонцы выпили свою чашу горя гораздо раньше них. Что поделать, но человеческая память носит сугубо избирательный характер. Долго помнит свои беды и быстро забывает чужие.

Черчилль хорошо понимал стратегическую игру кайзера, намеревавшегося взорвать Британию изнутри с помощью народных волнений и заставить ее выйти из войны, подписав сепаратный мирный договор. И чем ближе становился конец этой ужасной войны, во многом возникшей благодаря политике самой Англии, тем яростнее и жестче становилось сопротивление врага, тем больше повышались ставки. Подобно дикому зверю, загнанному в угол, кайзер Вильгельм был готов идти до конца с фанатизмом смертника.

Об этом говорило то упорство, с каким имперские дирижабли терзали английские города, об этом говорили и сведения, полученные от британского агента, засевшего в генеральном штабе противника. Согласно им, несмотря на недавнее поражение во Франции, рейхсвер продолжал сохранять верность своему императору и был готов продолжить войну. Второй рейх хотя и трещал по швам, но еще держался благодаря множеству внутренних резервов, главным из которых было национальное самосознание германской нации. Именно с ее помощью, скрепив разрозненную Германию железом и кровью, Бисмарк явил миру очередную немецкую империю.

Новое наступление, которое готовил Фош, на котором постоянно настаивали британцы, находилось под угрозой срыва. Линия Гинденбурга была очень крепким орешком, на преодоление которой нужно было потратить много сил и средств. Немцы давно готовили эту оборонительную позицию, надеясь отсидеться за ней до весны следующего года. Первые две линии обороны были полностью одеты в броню и бетон, ощетинившись в сторону противника многочисленными дотами, дзотами, закрытыми позициями батарей, траншей и окопов, опоясанных бесконечными рядами колючей проволоки.

Кроме того, едва кронпринц отвел за нее свои разбитые войска за «линию Гинденбурга», как отдал приказ о возобновлении строительства третьей оборонительной линии, которую имперские саперы успели соорудить лишь в земляном варианте. Были выкопаны траншеи, насыпаны валы, но не были подготовлены места для огневых точек и защитные убежища для пехоты от вражеского обстрела. Согласно данным воздушной и наземной разведки, работы у немцев шли в непрерывном темпе, и все указывало на то, что основные работы могут быть закончены еще до наступления холодов.

Фош, отлично осознавая всю тяжесть сложившейся обстановки, собрал у себя генералов Хэйга, Пэтена и Першинга, намереваясь определиться с местом прорыва вражеской обороны.

Хейг, как истинный британец, был готов сражаться до последней капли чужой крови. Поэтому он громко упирал на большие потери, понесенные британским войском за этот год, и выражал готовность наносить лишь вспомогательный удар силами двух канадских дивизий.

– Наши войска готовы нанести удар в направлении Брюгге с целью оттянуть на себя часть сил противника, во время большого наступления на другом направлении, – энергично заверял Хейг своих собеседников. – Две полнокровные канадские дивизии, это все, чем мы располагаем на данный момент. В остальных дивизиях нашего северного участка фронта существует большой недокомплект батальонов, что значительно снижает ударную силу наших войск.

– Хорошо, мы учтем вашу позицию, господин генерал, – холодно произнес Фош.

– Я думаю, что наш главный удар следует наносить в районе Уазы с выходом на Мобеж, при одновременном нанесении двух дополнительных ударов с флангов. Согласно рекомендациям нашего объединенного штаба, начинать наступление необходимо не позднее следующей недели. К этой дате нас подталкивают прогнозы синоптиков, – Фош метнул недовольный взгляд за окно и продолжил: – И потому наступать следует как можно быстрее, дабы противник не успел возвести на нашем пути новую линию обороны.

Генералиссимус внимательно посмотрел на Першинга, и американец с радостью выпятил свою грудь в предвкушении возможности продемонстрировать союзникам крепость боевого плеча американской армии. Приобретя некоторый опыт большой войны, американский командующий только и говорил о необходимости дать противнику почувствовать силу американского приклада. Вначале союзники тактично гасили боевой порыв Першинга, но теперь они не возражали против того, чтобы оплатить прорыв линии Гинденбурга американским мясом.

– Надеюсь, что в этом наступлении мы будем иметь поддержку танковых соединений? – спросил Першинг, требовательно глядя на союзников, стараясь показать им, что он отлично знает, с какого конца следует чистить редьку.

– Наша полевая и тяжелая артиллерия уже подведена к месту планируемого прорыва. На каждый квадратный метр позиций противника будет обрушено сто два килограмма взрывчатки. Сто два килограмма, генерал, это очень много. Подобного не было в сражениях при Вердене и на Сомме, – горячо произнес Петен, но Першинг презрительно пропустил его слова мимо своих ушей и, как ни в чем не бывало, повторил свой вопрос:

– На какое количество танков могут рассчитывать наши дивизии?

– Думаю, что никак не менее ста машин, мистер Першинг, – вмешался в разговор Черчилль, отвечающий за поставку в армии союзников бронированных монстров.

– Я твердо могу рассчитывать именно на это количество, сэр? – деловито уточнил американец, раскрывая свой полевой блокнот.

– Сто машин и, возможно, даже чуть больше, генерал, – заверил его Уинстон.

– Великолепно, – Першинг что-то небрежно черкнул карандашом на бумаге и продолжил важно задавать вопросы: – Какова будет поддержка нашего наступления с вашей стороны?

– С севера вместе с вами будет вести наступление четвертый британский корпус, недавно прибывший из Африки, подкрепленный соединениями находящейся сейчас в резерве второй армии генерала Плюмера.

При упоминании о второй армии Першинг позволил себе улыбнуться. В результате летнего наступления противника она утратила более 82 процентов своего личного состава.

– У них будут танки?

– Нет, все имеющиеся у нас машины пойдут только на ваш участок.

Американец снисходительно кивнул головой, как бы соглашаясь со словами Фоша и одновременно как бы разрешая генералиссимусу продолжить свою речь. Француз оскорбился столь бесцеремонным поведением янки, но все же сдержался. Американским солдатам предстояло шагнуть в пекло, и ради этой жертвы Фош был согласен попридержать свою гордость.

– Южнее вас в наступление пойдут марокканцы и Русский легион. У них также не будет танков, только одна артиллерийская поддержка.

– Может, не стоит брать русских в это наступление, – сварливо спросил генерал Петен, который очень завидовал наградам, украшающим знамя легиона, – у них может сложиться превратное впечатление, что без них мы не сможем прорвать эту чертову линию.

– Вы несправедливы к нашим друзьям, генерал. Ведь они и приехали сюда только ради одного, защищать вашу страну, – пожурил француза Черчилль, отлично понимающий, откуда дует ветер, – пусть сражаются во имя нашей общей идеи, а славой мы сочтемся с ними после победы.

– Действительно, Петен, не будьте предвзятым к русским парням, – одернул генерала Фош. – Итак, с юга вас поддержат французские части. Ваш участок наступления самый важный, генерал. Прорвав его, мы сможем нанести новые удары по флангам противника и полностью выбить его с территории Франции и Бельгии. После чего перенесем войну в саму Германию.

Першинг завороженно глядел на расстеленную перед ним карту, на которой его воображение рисовало победоносное шествие американских войск под звездно-полосатым флагом. Фош с пониманием взглянул на американца и после непродолжительной паузы произнес:

– Итак, господа, последний срок нашего наступления 12 октября. К этой дате необходимо закончить подвоз боеприпасов для артиллерии и завершить сосредоточение наших войск.

– Почему 12 октября? – спросил Першинг, опасаясь, что американцы не успеют к этому сроку.

– Хорошо, вы хотите наступать тринадцатого? – ехидно спросил Петен, знавший, что все американцы недолюбливают число 13.

– Нет, но…

– Не волнуйтесь, генерал, мы поможем вашим солдатам быть готовыми к наступлению гораздо раньше этого срока, – успокоил его Фош. – Кроме танков, мы сможем выделить вам около трехсот самолетов. Это больше половины всего того, что мы имеем на данный момент.

Першинг снисходительно кивнул головой, показывая Фошу, что он оценил число летательных аппаратов, но в глубине души эти цифры его мало тронули. Танки, вот что поразило американца в этой войне. Это отлично понял Черчилль, ставший щедрой рукой сулить американцу огромное число бронированных чудовищ.

– Я буду у вас, генерал, 11 октября, чтобы уточнить последние детали предстоящего наступления и подтвердить время начала атаки, – завершил дебаты генералиссимус.

Совещание закончилось, и Черчилль был вынужден вновь отправляться под противный, мелкий дождь. Верный секретарь Бригс встретил его с ворохом бумаг и порцией горячего грога, что было как нельзя кстати.

– Снова наступаем, сэр? – поинтересовался секретарь, когда Черчилль уселся на походном стуле за маленький столик.

– Да, Бригс. На этот раз героями будут янки. Першингу так хочется утереть нам нос, что Фош не может отказать ему в этой любезности.

Секретарь молча кивнул лысеющей головой, давая возможность своему патрону полностью высказаться.

– По правде говоря, для хорошего наступления нужно готовиться еще не менее трех недель, но мы не можем ждать. Вильгельм и русские постоянно подталкивают нас к этому, особенно последние.

– Русские, сэр?

– Да, этот чертов Корнилов, с его успехами, двигается в направлении Берлина семимильными шагами, тогда как мы вынуждены радоваться каждым новым десяти милям, отбитым у врага. Здесь против нас сосредоточены лучшие войска кайзера, и мне больно смотреть, Бригс, как, перемалывая их, мы помогаем русским одерживать свои победы на востоке, а это так несправедливо.

Секретарь вновь сочувственно покивал головой. Проработав с Черчиллем много лет, он прекрасно знал все тонкости общения с ним. Сейчас Уинстону нужен было просто молчаливый слушатель, и Бригс идеально подходил для этой роли. Британец откинулся на спинку стула и яростно задымил своей неизменной сигарой.

– Вильгельм занял исключительно правильную позицию. Своими непрерывными бомбежками он стремится поднять против нас собственный народ, и, честно говоря, не так далек от конечной цели. Если бы британцы не были столь законопослушными, то наша страна давно бы превратилась в лагерь бунтарей, как это было при Кромвеле, и немцы диктовали бы нам условия мирного договора. Для успокоения Британии нам нужна только победа и желательно в этом году. Вот поэтому наше правительство вынуждено закрывать глаза на все наглые выходки русских и осыпать их при этом дождем наград.

Черчилль вновь затянулся сигарой, а затем спросил:

– Готовы ли бумаги по Польше, Бригс?

– Да, сэр. Они как раз в этой папке.

– Прекрасно. Сегодня надо закончить мой доклад премьеру по созданию санитарного кордона вдоль русских земель. Вас удивляет слова санитарный кордон, Бригс? Поверьте, это самое меткое слово против этих дикарей. Сегодня Корнилову сопутствует военная удача, и, пользуясь нашей нуждой, он сумел ловко вытащить свою голову из финансовой кабалы. Однако он рано радуется. Мы не позволим ему вкусить плоды побед и сделать из России главную державу в Европе, пусть даже победившую Второй рейх. Это несправедливо по отношению к нашим людским и материальным затратам, это несправедливо по отношению к Европе и ее цивилизации. Пусть этот азиат не торжествует раньше времени, у нас еще есть козыри в рукаве. Необходимо сделать все, чтобы по окончанию войны у русских не уменьшилось число проблем. Корнилов отказал нам в свободной Польше, а мы обойдем его запрет. Мы создадим свою Польшу, Бригс, из немецких и австрийских земель, и тогда ему будет очень трудно удержать поляков в повиновении.

Говоря это, Черчилль преображался, его флегматичность и сонливость исчезли. Теперь его лицо было одухотворенно и горело азартом.

– У каждого народа есть враг, происками которого можно спокойно объяснить все неудачи своей страны. Для поляков таким врагом является Россия, которая не только отобрала у нее все восточные земли, но и поработила всю Польшу. Едва мы создадим новую Польшу, как весь застарелый гнойник славянских проблем лопнет, и вместо мира Корнилов получит новый, незатухающий конфликт. Как вам это?

Черчилль довольно хлопнул ладонью по столу и продолжил:

– Мы оторвем от них их исконных союзников сербов, ради которых они и втянулись в эту войну. Наши дипломаты уже говорили с сербским королем Александром, и он согласен изменить свои политические симпатии, если мы поможем ему создать королевство Югославию из балканских владений Австрии.

Лукавая улыбка осветила лицо оратора.

– Румыния тоже тайно согласилась отойти от России в обмен на Трансильванию. Это, конечно, исконно венгерские земли, но кого это волнует, кроме самих венгров, а они в проигрыше. Скажу больше, сейчас ведется работа с чехами и словаками, о создании их независимого государства, и наши позиции во многом сходны друг с другом. Вот так мы приобретаем новых союзников, не потратив при этом ни одного пенса. Если все сложится так, как мы планируем, то с помощью этого санитарного кордона мы получим надежную узду для строптивой России. Ведь в случае новой войны, а я не исключаю такой возможности, на ее первом этапе славяне будут уничтожать славян. Не в этом ли заключается высшая жизненная справедливость, Бригс?

Секретарь вновь кивнул головой, а после осторожно спросил:

– А как вы, сэр, смотрите на возможность одностороннего заключения мира с немцами, предоставив им право продолжить войну на востоке. Я думаю, поступи это предложение в Берлин сейчас, они ухватятся за него обеими руками, и тем самым мы спасли бы многие жизни наших солдат.

Услышав этот вопрос, Черчилль не торопился с ответом. Он долго кряхтел, ерзал на стуле, внимательно осматривал свою сигару, но молчал. Британец выдержал все возможные паузы разговора, и когда Бригс посчитал, что уже не дождется ответа, Черчилль разомкнул свои уста.

– Это очень интересная и по-своему здравая мысль, Бригс, но сейчас она попросту невозможна. И дело не в том, что прилично или не прилично говорить о мире со своим заклятым врагом. Большая политика знает только лишь одно чувство – выгоду для твоей родины. Просто сегодня невозможно будет объяснить простым британцам полезность этого шага с нашей стороны. Слишком много крови на данный момент разделяют наши государства.

Уинстон помолчал, а затем произнес вполне будничным тоном:

– Вернемся к нашим баранам, Бригс. Прочтите мне последнюю депешу из Каира.

Наступление на линию Гинденбурга, как и планировалось ранее, началось 12 октября в 8:30 утра. Несносные осенние дожди прекратились, что позволило союзникам подвезти к линии фронта все необходимые боеприпасы, и в первую очередь артиллерийские. Готовясь прорвать германские позиции, французы выстраивали свои орудия в несколько рядов друг за другом, надеясь своим огнем смести все живое на своем пути. Немцы проявляли полную безучастность к приготовлениям союзников, породив тем самым в их душах самые радужные надежды.

В назначенное время французы открыли ураганный огонь по германским окопам, буквально вколачивая свои снаряды в каждый метр обороны врага. Однако существовал один немаловажный фактор, сильно снижавший эффективность столь грандиозной артподготовки. Ограниченные во времени, союзники не успели провести детальную разведку немецких позиций, ограничившись лишь данными визуального наблюдения и авиаразведки. Поэтому стрельба велась исключительно по площадям, а это значит, союзники просто били наугад. Кроме этого, едва начался обстрел, немцы немедленно отвели свои войска в глубь обороны, оставив впереди лишь единичных наблюдателей.

Через два часа обстрела американцы покинули свои окопы и спокойно направились к немецким окопам в полной уверенности, что все живое там уже уничтожено. Каково же было их удивление, когда исковерканная взрывами земля ответила им сначала одиночными выстрелами, затем в дело включились ручные пулеметы и дальнобойная артиллерия, начавшая бить шрапнелью по американским шеренгам со второй линии обороны.

Так и не научившись двигаться редкой цепью, американцы несли от артиллерийского огня немцев серьезные потери и, не дойдя до передней линии окопов, были вынуждены залечь. Немцы стреляли отовсюду. Огнем отвечали германские окопы, частично уцелевшие после столь массированного удара союзной артиллерии. Стреляли из огромных воронок от снарядов, некоторые из которых были одна в другой. Строчили пулеметы части бетонных дотов, вопреки расчетам Петена благополучно переживших двухчасовой артобстрел, и теперь прижимавших к земле своим огнем ряды наступающих янки.

Прошло тридцать минут атаки, и американцы, лежащие вблизи передней линии окопов, предприняли попытку ворваться на вражеские позиции. Прозвучали свистки офицеров, и вот с громкими криками солдаты оторвались от земли и бросились вперед. До немецких траншей было чуть больше десяти метров, и соблазн захватить их был очень велик. Но лучше бы они этого не делали.

За это время немцы успели подтянуть свои основные силы обороны и легко отразили эту атаку. Германские пулеметы безжалостно косили плотные цепи наступающего противника, выкладывая перед собой дивный узор из сраженных тел. Когда же американцы в некоторых местах все же смогли достичь немецких траншей и, перескакивая их, устремились в тыл, пулеметчики быстро разворачивали свое оружие и стреляли вдоль линии окопа. Противник бежал столь густой толпой, что выпущенные стрелком пули обязательно попадали в кого-либо из них.

Мало кто вернулся живым из этой атаки, но это не смутило Першинга и Фоша. К переднему краю уже приближались танки, которые, по мнению генералов, должны были перевесить чашу весов в пользу союзников. Орудий, выставленных на прямую наводку, способных сорвать танковую атаку, у немцев не наблюдалось. Они либо погибли, либо их не было вообще, что позволяло союзникам занять переднюю линию обороны без особых потерь. Правда, в последнее время немцы стали активно применять бронебойные пули, которые пробивали броню танков, но так можно было уничтожить два, максимум четыре танка, но никак не сто пять, которые были в распоряжении Фоша.

Грозно грохоча гусеницами, пятьдесят танков приблизились к передним траншеям немцев и пулеметным огнем стали уничтожать засевших в них пехотинцев противника. Через двадцать минут все было кончено, и, победно урча моторами, танки поползли дальше, позволив многострадальной американской пехоте занять вражеские траншеи. Но и здесь американцам пришлось потрудиться. Танки не смогли полностью подавить бетонные доты. Обойдя их стороной, они любезно предоставили пехотинцам самим расправиться с находившимися в них немцами. Некоторые сдавались сами, но большинство из них пришлось либо выкуривать дымовыми гранатами, либо выжигать с помощью ранцевого огнемета, бившего с десяти метров в упор.

Между тем в дело вступила немецкая дальнобойная артиллерия, пытавшаяся задержать продвижение бронированных монстров ко второй линии немецких траншей, где также не было орудий. Огонь был очень интенсивен, но остановить продвижение французских машин он не смог. Оставив около шести поврежденных машин, главные силы союзников все же вышли к позициям немцев и стали методично уничтожать их. Пехотинцы яростно сопротивлялись, бросали гранаты по гусеницам и башням танков, но силы были не равные, и по прошествии времени и эта линия немецкой обороны пала.

Теперь осталось занять третью, запасную линию траншей, и задача дня была бы выполнена. После этого союзники спокойно подтянули бы свою артиллерию, и все повторилось бы вновь, и так до победного конца.

Однако в шаге от победы союзников ждал сюрприз. Хитрые немцы построили третью линию обороны гораздо дальше двух передних, и поэтому французским танкам предстояла довольно дальняя прогулка. Уже были отчетливо видны окопы противника, где уже метались испуганные солдаты рейхсвера в ожидании приближения вражеских машин. Танки медленно приближались к искомой точке, но неожиданно на их пути возникло непреодолимое препятствие. Это были металлические бруски, сваренные между собой крест-накрест и основательно вкопанные в землю. С воздуха они были прикрыты маскировочными сетями, и поэтому не были отмечены на наступательных картах союзников.

Напрасно водители танков пытались переехать через них своими машинами. Все попытки заканчивались плачевно. Танки только застревали на брусьях, превращаясь в прекрасную мишень для вражеских стрелков. Этим не преминули воспользоваться германские канониры, открывшие огонь по хорошо знакомым реперам, и их снаряды поражали одну вражескую машину за другой.

Некоторые танки попытались обойти заслоны, но угодили под огонь специальных пулеметов, чьи пули были способны пробивать металлическую обшивку танков. Достаточно было одной пуле даже ранить водителя, как вся многотонная махина вставала. Подбитые таким образом бронированные махины полностью перекрывали дорогу, не давая другим танкам возможности наступать.

Подошедшая на помощь танкам пехота не внесла существенного изменения в картину боя. Не уничтоженные огнем артиллерии проволочные заграждения перед немецкими окопами заставляли американцев толпиться перед ними нестройной толпой и бесславно гибнуть от огня непрерывно строчивших немецких пулеметов. Не ведая усталости и сострадания, солдаты кайзера методично устилали телами американцев подступы к своим траншеям.

Уткнувшись в непреодолимое для танков заграждение, французские танкисты попробовали наступать на других участках немецкой обороны, но неизменно встречали линию аккуратно вкопанных ежей или пулеметные гнезда. В это день французы потеряли 42 танка, но так и не добились желаемого успеха. Потери американцев составили полторы тысячи погибших и вдвое больше раненых.

Наличие металлических ежей не позволяло больше применить танки, и на следующий день в атаку пошла американская пехота при поддержке артиллерии. Французы вновь били исключительно по площадям, и поэтому многие огневые точки немцев остались неподавленными.

Третью линию немецких траншей удалось захватить лишь на четвертый день наступлений, основательно завалив телами все подступы к ней. К этому дню огневая поддержка пехоты упала до минимума. Французские артиллеристы могли вести лишь получасовой артобстрел немецких укреплений. Уверенные в своем успехе французы завезли их на позиции определенное количество и, растратив весь запас в первые два дня наступления, уже не могли существенно помочь американцам.

В результате этого просчета американская пехота несла огромные потери, и у заокеанских солдат возникло заметное чувство страха перед атакой. Оно еще не столь сильно разлагало стройные ряды бравых американцев, но того задора, что был ранее в их храбрых сердцах, уже не было.

Ничуть не лучше были успехи и на других участках наступления. Британцы, наступающие севернее главного места прорыва, без танков штурмовали переднюю линию обороны пять дней и добились успеха, лишь когда немцы сами под угрозой удара во фланг отвели свои батальоны на рубеж второй линии. Потери среди африканского корпуса были гораздо меньшими, чем у американцев. Южноафриканцы сразу научились ходить в атаку редкими цепями, и их потери от наступления вполне соответствовали обычным потерям необстрелянных частей.

Русскому легиону, наступавшему южнее направления главного удара вместе с марокканцами, к огромному огорчению Петена, сопутствовал успех. Командующий легионом генерал Мурашевский не двинулся с места до тех пор, пока артиллерия не уничтожила все ранее выявленные разведкой огневые точки. Затем, двигаясь под прикрытием огневого вала накатной змейкой, русские солдаты достигли вражеских траншей и вступили в бой с немцами. Благодаря умелому сочетанию действий артиллерии и пехоты первая линия обороны противника была взята к концу вторых суток.

Солдаты генерала Мурашевского имели хорошие шансы взять штурмом несколько линий окопов второго рубежа обороны, но Фош, исповедуя концепцию одномоментного прорыва вражеской обороны, запретил им двигаться дальше. Гибельность подобного решения была доказана на следующий день, когда русские и марокканцы были вынуждены два дня отражать яростные контратаки опомнившихся немцев, намеревавшихся вернуть себе утраченные позиции. Давление противника на Русский легион прекратилось лишь после прорыва американцами первой линии обороны, что вынудило немцев начать повсеместный отход.

На бельгийском участке фронта британцы и вовсе не наступали. Перебросив по настоянию Фоша одну канадскую дивизию на южное направление, они занялись прокладыванием под позиции врага минных галерей, с помощью которых, по мнению Хейга, британцы легко смогут прорвать фронт.

Трудности, с которыми столкнулись союзники при прорыве первой «линии Гинденбурга», их ничему не научили. При штурме второй линии обороны, начавшемся 18 октября, они строго действовали по прежнему шаблону. Подтянув артиллерию и дождавшись пополнения боезапаса, союзники вновь весь упор атаки сделали на массированный обстрел немецких позиций, после чего начался общий штурм.

И все повторилось вновь. Сначала был штурм пехоты, затем наступление танков и их остановка перед противотанковыми заграждениями второй линии обороны. На этот раз ими были огромные валуны, заботливо установленные немцами широкой полосой, преодолеть которую железные громадины были не в состоянии. Потеряв пятнадцать машин и наученные горьким опытом, французы мудро отошли назад, предоставив честь штурма вражеской обороны американским солдатам.

Теперь они уже не ходили густыми цепями, а старались бежать более редким строем. Война быстро заставляла янки учиться науке выживания в условиях ужасной европейской мясорубки. И все равно их потери оставались огромными. В некоторых полках процент убытия личного состава достигал шестидесяти, а потери в 40–45 процентов считались нормой.

Нащупав слабое место в тактике противника, немцы стали непрерывно контратаковать, что полностью остановило американский наступательный потенциал. Четыре дня шли упорные встречные бои, в которых немцы пытались выбить врага из оставленных ранее окопов. Их контратаки удачно останавливали танки, которые французы выставили позади линии окопов как долговременные огневые точки. Эти подвижные доты показали себя в обороне самым лучшим образом, и теперь немцы устилали телами своих солдат ближние подступы к союзным траншеям.

Наступление Першинга на центральном участке захлебнулось, и Фош потребовал помощи американцам с соседних участков полосы наступления. 22 октября проснулись от долгого сидения британцы, но за первые сутки ожесточенных боев бравые томми не продвинулись далее первой линии вражеских траншей. Немцы зубами держали свои позиции и не собирались их никому уступать.

Что касается генерала Мурашевского, то он вообще отказался идти в наступление, сославшись на неготовность своих частей к штурму вражеских укреплений. Его позицию поддержали марокканцы, полностью разделявшие доводы «белого генерала». Фош, подзуживаемый Петеном, обрушил на Мурашевского град упреков и угроз, но тот стоял на своем, твердо заявив, что если ему не будут мешать, то через два дня он непременно прорвет вражескую оборону. В словах русского командира было столько уверенности и достоинства, что генералиссимус предпочел не обострять разногласия в союзном стане. Пристально глядя в глаза Мурашевского, он объявил, что согласен подождать указанный срок, но в случае неуспеха с генералом будет совсем иной разговор.

К довершению всех отрицательных новостей, Фош получил известие от Хейга. В назначенный день британцы взорвали в подземных галереях три мощные мины, которые полностью разрушили переднюю линию обороны немцев. Напуганные столь сильными и неожиданными взрывами, солдаты противника в ужасе бросились в тыл, чем сразу же воспользовались британцы. Захватив передние траншеи, англичане попытались развить свой успех, но вскоре были остановлены пулеметами и артиллерией второй линии обороны. Брошенные на помощь пехоте одиннадцать танков не смогли изменить положение. Хотя на этом участке фронта не было ни стальных ежей, ни каменных надолбов, выкаченные немцами на прямую наводку орудия уничтожили все танки англичан.

Фош и Першинг ожидали начала русского наступления со смешанными чувствами. С одной стороны, они очень хотели, чтобы немцы нещадно наказали несносных русских хвастунов и забияк, но вместе с тем союзники страстно желали прорыва германской обороны.

В назначенный Мурашевским день загрохотали пушки, и русские вновь показали эффективность Брусиловской методы штурма вражеской обороны. Затратив все время на проведение воздушной и наземной разведки, артиллерия легиона била точно по выявленным целям, экономя снаряды и нанося весомый ущерб войскам противника. Полностью разрушив проволочные заграждения, передние цепи русской пехоты и марокканцев, разбитые на отдельные штурмовые отряды, быстро достигли линии вражеских окопов и вступили в бой. Неподавленные артиллерией пулеметы врага забрасывались гранатами, а специально прикрепленный к каждому отряду солдат с ранцевым огнеметом уничтожал боевые расчеты уцелевших при обстреле дотов и дзотов.

Едва передние окопы были заняты, как русские сразу подтянули свои минометы и вместе с дальнобойной артиллерией стали утюжить следующую линию немецких траншей. Не останавливаясь ни на минуту, под прикрытием огненного вала, русская пехота вновь атаковала врага, и вновь ей сопутствовал успех. Небольшие штурмовые отряды без особых потерь преодолевали заградительный огонь германских батарей в районе каменных надолбов и в свою очередь атаковали немецкие позиции.

Так же успеху Русского легиона способствовал тот факт, что обеспокоенный энергичными атаками американцев кронпринц решил пойти на риск и перебросить с участка русского наступления часть батальонов на центральные позиции. В результате этого трагического просчета сопротивление немецкой обороны было не столь сильно, как обычно.

Во второй половине дня русскими была взята последняя линия вражеских траншей, и вторая линия германских укреплений пала. Памятуя о доктрине Петена, о повсеместном продавливании обороны, Мурашевский не стал пытаться продвинуться дальше и отдал приказ готовиться к контратаке противника. И он не ошибся. Уже вечером немцы попытались отбить утраченные позиции, подтянув тыловые резервы. Наступающие немцы наткнулись на хорошо организованную оборону; русские вновь подтянули минометы, которые по сути и остановили противника, нанеся немецким атакующим порядкам большие потери.

25 октября немцы вновь пытались вернуть потерянные окопы, спешно перебросив подкрепление из-под Седана, но на этот раз Фош оказался на высоте. Едва немецкая оборона была прорвана, он немедленно направил на участок русского прорыва танки из американского сектора наступления. За ночь они совершили марш-бросок и к утру были в расположении русских войск. Большая часть танков в количестве двадцати двух машин наносила фланговый удар по немецкой обороне, тогда как семь машин были переданы русским в качестве заградительных огневых точек.

В этот день судьба второй линии обороны укрепления Гинденбурга была решена. Пока русские и марокканцы мужественно отражали яростные атаки рейхсвера, французские танки сокрушали немецкую оборону в американском секторе наступления, вынуждая неприятеля начать отход к своей последней, третьей линии обороны.

С падением основной линий обороны командующий Западным фронтом отдал приказ о скрытой эвакуации всех тыловых соединений за линию Вильгельма и приведении в негодность всех дорог на оставляемой территории. Немцы упорно готовились к долгим оборонительным боям, благо у них было еще много захваченных земель противника.

Фош возобновил свое наступление 28 октября, когда были подтянуты все пушки и пополнен весь боезапас. Генералиссимус ни на йоту не отступил от своего первоначального шаблона, и в очередной раз наступил на те же грабли. Прорвав с большими потерями первую линию окопов, американцы залегли, привычно ожидая подхода бронированных машин. Всего в распоряжения союзников имелось всего 24 танка из ста пяти машин в начале наступления.

Готовя третью линию обороны, немцы не успели возвести заградительную линию из металлических ежей или каменные валуны. Они поступили гораздо проще. В некоторых местах обороны они увеличили ширину противотанкового рва, посадив за ним бронебойных пулеметчиков, а на других направлениях установили мощные фугасы, взрывавшиеся исключительно под тяжестью танков. Итогом этого наступления стало уничтожение немцами восемнадцати боевых машин союзников, и еще четыре получили повреждения, но смогли самостоятельно покинуть поле боя.

Лишенные ударной силы танков, американцы были вынуждены буквально прогрызать всю линию вражеских окопов, платя за это слишком большую цену. Впрочем, это были жизни американских солдат, которых по большому счету генералиссимусу было совершенно не жалко.

Не желая применить русский метод штурма немецких позиций, Фош упорно держался за свои губительные каноны. Кроме этого, генералиссимус не желал отдавать пальму первенства взятия линии Гинденбурга Русскому легиону и сознательно притормаживал его продвижение вперед, от чего Мурашевский не очень сильно страдал.

Штурм третьей линии немецкой обороны занял у союзников четыре дня. Главными героями оказались канадцы, которых Фош бросил на британском участке наступления в качестве отвлекающего маневра, с целью оттянуть на себя как можно больше батальонов врага. Британские подданные храбро, без артподготовки атаковали германские позиции и добились ошеломляющего успеха. Уставшие от непрерывных боев немецкие солдаты не выдержали их стремительного натиска, и линия Гинденбурга пала.

Вслед за ними, на следующий день 1 ноября успеха добились американцы, а к концу дня и русские, после чего рейхсвер начал планомерно отступать. И вновь для союзников начались муки преследования. Лишенные привычного комфорта передвижения, постоянно натыкаясь на скрытые фугасы и минные поля, они не смогли на плечах противника ворваться на новые оборонительные позиции. Обескровленные за время штурма союзники могли только преследовать, но никак не атаковать немцев. Только одни американцы потеряли убитыми, ранеными и без вести пропавшими около 138 тысяч человек, что резко охладило боевой пыл Першинга, мечтавшего стать победителем кайзера.

К 4 ноябрю отвод германских войск на линию Вильгельма был благополучно завершен. В результате октябрьского наступления вместе с французской территорией Фландрии, союзники освободили так же маленькую часть Бельгии, что позволило находящемуся в Париже бельгийскому королю Альберту дать прием в честь начала освобождения своей страны.

Выдавленные, но не разбитые противником, немецкие войска расположились по линии Верден – Седан – Монс – Гент – Брюгге, надежно прикрывая территорию Германии новыми рядами колючей проволоки и штыками дивизий рейхсвера, готовых до конца сражаться за своего кайзера и свой фатерлянд.

Хотя союзники по праву праздновали одержанную победу, но судьба укреплений «линии Гинденбурга» была решена 22 октября на совещании в полевой ставке кайзера. Тогда остро встал вопрос о необходимости нанесения по врагу мощного контрудара с привлечением сил с других участков фронта. Кайзер требовал задать перца зарвавшимся янки, Гинденбург колебался, а Людендорф стоял за немедленное отступление. Конец этой дискуссии положили новости, поступившие из Австрии, где русские неудержимо приближались к столицам Двуединой империи. Император Карл прислал паническую телеграмму, в которой извещал о том, что его силы приблизились к роковой черте, и вскоре он уже не сможет оказывать сопротивление русским ордам.

Полученные известия стали для Вильгельма холодным душем, вернувшим кайзера к суровой действительности. С потухшим взором он согласился с доводами Людендорфа и подписал приказ о подготовке войск к отходу на новые позиции. В Австрию была отправлена телеграмма фельдмаршалу Макензену, о необходимости держаться до конца и одновременно пробиваться на запад к Будапешту и Вене для организации обороны столиц.

Единственной радостью для Вильгельма в этот день был доклад Берга о полной готовности летчиков его отряда нанести новый, сокрушительный удар по Англии. И не просто по очередному мирному городу, а в самое сердце военно-морского флота его величества, базу Скапа-Флоу. Там находились главные силы британского Гранд Флита в виде отрядов линкоров, укрывшегося на далекой базе от монстров генерала Берга.

Даже основательно потрепанные, они оставались той грозной силой, которая не позволяла германским кораблям чувствовать себя полноценными хозяевами в Атлантике. Разочаровавшись в способностях Людендорфа, Вильгельм решил сделать свою основную ставку на военно-морской флот. Если удастся уничтожить главные силы британского флота, то тогда Германия не только прервет перевозку американских частей на континент, но сможет задушить костлявой рукой голода и саму Англию.

Отлично осознавая, сколь высоки ставки в игре на данный момент, кайзер вопреки своей привычке не торопил Берга и Шеера с проведением операции, настаивая лишь на тщательной подготовке операции и соблюдении режима полной секретности.

Желая полностью исключить возможность утечки информации к врагу, Вильгельм приказал до минимума сократить число лиц, полностью посвященных в суть планируемой операции. Так в полном неведении о готовящемся налете находились Людендорф и Гинденбург, а вместе с ними и все структуры управления генштаба. Создавая плотную завесу секретности, министерство пропаганды Фриче уверенно трубило о скорых новых победах орлов кайзера, и при этом, говоря о новых целях, вскользь назывались Бристоль и Ливерпуль.

Единственными военными, кто точно знал о целях предстоящего налета, были экипажи дирижаблей, а также капитаны субмарин, которые проходили специальную подготовку в закрытой зоне Вильгельмсхафена. Вместе с ними знание тайны операции «Беовульф» разделял доктор Тотенкопф, в секретных мастерских которого постоянно шлифовалось грозное чудо-оружие Второго рейха. Подобно легендарному монаху Бертольду Шварцу и мифическому богу Вулкану в одном лице, он не покладая рук трудился над совершенствованием своего смертоносного детища.

Собираясь лично возглавить отряд линейных кораблей, адмирал Шмидт настоял на включении в него одиннадцати из тринадцати находившихся в строю германских линкоров. Последними в отряд были зачислены «Вестфален» и «Байерн». Они прошли скорый ремонт и вернулись в строй по личному приказу кайзера, всегда боявшегося за целостность своих любимцев линкоров. Однако, готовясь дать решительный бой англичанам, Вильгельм твердой рукой бросал в него все, что только можно было отправить в плавание, хотя сердце у него по-прежнему обливалось кровью.

Расстановка сил противника была следующей. В Скапа-Флоу находилась первая эскадра линкоров Гранд-Флита в количестве двенадцати кораблей во главе с флагманом «Айрон Дьюк». Вторая эскадра линкоров, в количестве девяти линейных кораблей, находилась в Портсмуте и в любой момент была готова выступить на защиту восточного побережья Британии совместно с северной группировкой. После фатальных неудач на море новый лорд адмиралтейства Честерфилд полностью отказался от боевых походов, определив главную задачу Гранд-Флита как оборону острова.

Желая восстановить свое двукратное превосходство в Атлантике, Честерфилд отдал приказ о переброске части кораблей Флота Канала из Средиземного моря, пользуясь капитуляцией Турции и плачевным состоянием австрийского флота на Адриатике. Из Гибралтара были отозваны «Канопус» и «Маджестик», а с Мальты «Эксмут», «Венджине» и «Рассел», в сопровождении отряда эсминцев и миноносцев. Адмирал Лоренс не был в особом восторге от подобной рокировки, но приказы адмиралтейства британскими моряками никогда не обсуждались, и корабли ушли.

Операция «Беовульф» была назначена кайзером на 24 октября. За двенадцать часов до ее начала в море вышли основные силы подводного флота, дабы занять позиции возле канала и блокировать Скапа-Флоу. Затем в море отправились отряды прикрытия, состоявшие из эсминцев и крейсеров, и только потом с якорей снялись линкоры. Самыми последними из участников этой операции, покинув свои ангары под Вильгельмсхафеном, ушли в небо немецкие дирижабли. Их было пять, и все они были заполнены бомбами самого различного содержания. Командовал воздушным отрядом любимец кайзера оберст-лейтенант фон Цвишен. Вильгельм вместе с генералом Бергом перед вылетом встречался с аэронавтами и благословил их на подвиг. Обнимая молодого фон Цвишена, кайзер призвал его либо с честью погибнуть во славу Германии, либо вернуться с победою.

Праздничный настрой немцев был несколько омрачен налетом на Вильгельмсхафен британских бомбардировщиков. Это случилось ровно за сутки перед началом операции. Десять самолетов противника прилетели со стороны моря и обрушили свои бомбы на стоявшие на приколе возле пирса подлодки. В результате вражеского налета повреждения получили три субмарины, одна из которых затонула.

Три бомбардировщика попытались прорваться к эллингам дирижаблей, но эта попытка для летчиков окончилась плачевно. Хозяйство Берга надежно защищало пятнадцать зенитно-пулеметных расчетов, плюс десять «фоккеров», экипажи которых несли постоянную службу. Едва только посты воздушного наблюдения известили их о приближении самолетов противника, истребители немедленно взлетели в воздух. Все три британских самолета были уничтожены при подходе к эллингам Берга, так и не успев сбросить бомбы на главную тайну рейха.

Вылет цеппелинов состоялся ночью с таким расчетом, чтобы дирижабли оказались над целью рано утром, когда силуэты кораблей уже могли просматриваться с воздуха. Имея опыт полета над водным пространством, пилоты дирижаблей без боязни вели свои машины над черным мраком вод Северного моря. Еще никогда прежде они не проникали так далеко в море от своих берегов, но имели уверенность в своих силах и огромное желание выдернуть у англичан из хвоста очередное перо.

Направляясь к Оркнейским островам, где располагалась главная база противника, дирижабли догнали колонну линкоров, уже сумевших без потерь преодолеть выставленные здесь ранее британские минные поля. Вместе с линкорами двигался отряд прикрытия эсминцев, все остальные силы были отправлены в сторону канала, на случай выхода из Портсмута британских кораблей.

Германские дирижабли вышли на цель с опозданием на пятнадцать минут. Все же сказалось отсутствие опыта дальних полетов над морем вкупе с циклоном, который своим краем задел цеппелины на подходе к островам. Бухта Скапа-Флоу разделялась на восточную и западную части, соединяющиеся узкими проливами с акваторией Северного моря. Для недопущения проникновения в бухту подлодок противника все входы в бухту были полностью перекрыты противолодочными сетями и бонами, а в проливе Керка на страже стояли два корабля, преграждавшие дорогу врагу. Множество часовых внимательно смотрели за морскими просторами Атлантики, готовые в любой момент объявить тревогу, но в этот день враг появился не со стороны моря.

Черными тенями проплывали огромные тела германских дирижаблей, по осеннему темно-серому небу приближаясь к Скапа-Флоу. Первыми на цель вышли три легких дирижабля, чей арсенал состоял из бомб с напалмом и фугасов. Они составляли первую ударную волну атаки, тогда как огромные «Карл» и «Вильгельм», вооруженные мощными бомбами, должны были в основном добивать поврежденные корабли противника. Зажженные напалмом, и они были отличным ориентиром для цеппелинов второй волны атаки.

Британские корабли располагались в бухте неравномерно. Пять линкоров Гранд-Флита находились в западной половине вместе с тяжелыми крейсерами «Энтрим», «Роксборо» и «Элридж». В восточной акватории бухты располагались главные силы флота в составе восьми линкоров, флагмана «Айрон Дьюк» и двух крейсеров «Коэрен» и «Нэтел». Рядом с выходами из бухты стояли два отряда эсминцев, готовые в любой момент отразить попытку врага проникнуть внутрь.

Когда цеппелины Цвишена приблизились к бухте, силуэты британских кораблей еще не совсем четко просматривались в предрассветных сумерках, и главными ориентирами для немецких пилотов были лучи прожекторов, методично освещавшие акваторию бухты и подходы к ней. Кроме этого, места расположения кораблей указывали топовые огни линкоров, хорошо видные в мощные цейсовские окуляры прицелов.

Грозно и величаво приближались к Скапа-Флоу дирижабли кайзера, чтобы потом начать плавное снижение над ничего не подозревавшим английским флотом. Желая добиться хорошего результата, Цвишен решил атаковать вражеские корабли с низких высот, при этом сильно рискуя попасть под пулеметный огонь врага. После нападения германских дирижаблей адмиралтейство издало специальный приказ об обязательной установке на крупных кораблях нескольких зенитных пулеметов.

Подобно тигру или ягуару, подкрадывался огромный дирижабль к мирно дремавшей жертве в водах Шотландии, в точности выполняя все команды прильнувшего к бомбовому прицелу штурмана Бауэра. Аккуратно и неторопливо колдовал он над своей аппаратурой, стремясь поточнее навести перекрестье прицела на силуэт своей первой цели. Штурман сразу распознал в ней линкор и потому желал поразить его с первого раза.

Быстро распахнулись створки бомболюка, и вот уже четыре остроносые бомбы, две фугасные и две с напалмом, хищно поглядывали вниз. Повинуясь приказу Бауэра, корабль завис в воздухе, позволяя провести ему последние доводки перед атакой. Миг – и освобожденные от зажимов бомбы ушли вниз. Прошло несколько невыносимо длинных секунд, и две яркие вспышки огня в районе труб и кормовых башен ярко осветили силуэт линкора «Император Индии».

Используя подсветку пожара, Венцель Бауэр быстро подкрутил деления на прицеле и сбросил вторую партию бомб, которая тоже упала точно на корабль. Теперь линкор был не просто ярким пятном на темном фоне. В этот момент он был похож на огромный костер, с каждой минутой стремительно увеличивающийся в объеме. Рядом с ним горел линкор «Роял Оук», пораженный бомбами «Лизхен». Чуть левее занимался огнем тяжелый крейсер «Нэтел», на палубу которого упало две бомбы с «Аннхен».

Англичане быстро пришли в себя, и когда дирижабли зависли над своими новыми целями, снизу по ним уже звонко били пулеметы. Цвишен отчетливо слышал, как глухо застучали пули о бронированное днище кабины, и каждый раз в его голове появлялась боязнь за целостность своего корабля. Неожиданно вдребезги разлетелся бортовой фонарь, и дирижабль гулко завибрировал от попавшей в его бок пулеметной очереди. Находившийся внизу английский корабль яростно сражался с «Лотхен» за свою жизнь, и Цвишен приказал штурману сбросить на него сразу три партии бомб.

Венцель не подвел своего командира, и его бомбы все как одна упали на вражеский линкор. Пулеметные очереди, столь неистово кромсавшие защиту дирижабля, разом умолкли, и бедняга «Нептун» запылал подобно знаменитому Везувию. Почти все сброшенные дирижаблем бомбы упали в районе кормы. Горящий напалм широким ковром растекся по корабельной палубе, безжалостно уничтожая все на своем пути. Упавшие на линкор вслед за напалмом фугасы угодили в угольные ямы линкора, отчего внутри него возник сильный пожар. Обрадованный результатами своего бомбометания Цвишен приказал продолжить атаку на врага и одновременно с этим поднять дирижабль повыше. Как ни горел он желанием отличиться перед кайзером Вильгельмом, своя жизнь ему была не менее дорога.

Подобный маневр воздушной машины не замедлил сказаться на дальнейших результатах бомбометания. При обстреле тяжелого крейсера «Коэрен», при всем своем мастерстве, Бауэр лишь частично поразил корабль, уже успевший развести пары и вытравить якорь.

У других дирижаблей результаты бомбометания также были далеки от идеала, что было вполне объяснимым. Добившись высоких результатов в начале боя, они уходили в высоту, поскольку зенитчики британских кораблей представляли для орлов Берга серьезную угрозу.

В дальнейшем результативность бомбометания дирижаблей первой линии не только не улучшилась, но даже несколько сползла вниз. Немцам удалось серьезно повредить только линкоры «Сьюперб» и «Колигвуд», а на «Мальборо» и «Айрон Дьюк» были отмечены лишь одиночные попадания, породившие локальные пожары.

Столь скромные успехи бомбометания вызвали у Цвишена гнев и раздражение. Кайзер будет явно недоволен подобным результатом, и потому, после перехода из восточной часть бухты в западную половину Скапа-Флоу, Цвишен решил вновь атаковать врага с малых высот, невзирая на пулеметный огонь кораблей.

Выполняя приказ командира, пилоты воздушной машины послушно повели ее вниз, и пули вновь градом застучали по дну и бокам кабины. Внутренние шпангоуты дирижабля гулко вибрировали от вражеских попаданий, но «Лотхен» уверенно вышла на цель, которой был знаменитый линкор «Дредноут».

Основоположник новой эпохи судостроения уже развел пары и собирался покинуть бухту, когда вражеские бомбы обрушились на его палубу. На этот раз госпожа удача было на стороне немцев. Одна из сброшенных Венцелем Бауэром бомб угодила в пороховую камеру носовой башни линкора. Раздался громкий взрыв, и корабль стал стремительно погружаться в холодные воды Атлантики.

Громкий крик радости прокатился по всем закоулкам гондолы дирижабля и долгим эхом звенел в ней. В порыве охотничьего азарта Цвишен решил атаковать новую цель, благо она сама подставлялась под удар «Лотхен». Ею оказался линкор «Ривендж», уже вытравивший якорь и теперь направлявшийся к южному проливу, стремясь как можно скорее покинуть бухту. По стечению обстоятельств пути британского линкора и немецкого цеппелина пересекались, и Цвишену нужно было только остановиться в воздухе и терпеливо ждать приближения противника.

Словно страшный сказочный коршун, немецкий дирижабль завис над морем и, когда линкор прошел под его смертоносным днищем, сбросил свои бомбы. Итогом этого противостояния стали новые пробоины в корпусе дирижабля, а также серьезное ранение штурмана, который до конца оставался на своем боевом посту. Превозмогая сильную боль в плече, Венцель точно сбросил бомбы на линкор противника, превратив его в пылающую огнем рождественскую елку. Уходя от дальнейшего соприкосновения с вражеским дирижаблем, «Ривендж» сделал разворот и устремился к малому проходу из бухты, перегороженному противолодочной сетью.

Увидев, сколь ярко пылает британский линкор, Цвишен посчитал свой боевой долг полностью выполненным и приказал пилотам срочно набирать высоту. От обстрела «Лизхен» и «Аннхен» серьезные повреждения получили линкоры «Вэнгард» и «Сент-Винсент», на крейсерах «Элридж» и «Роксборо» возник пожар, а также был потоплен один из эсминцев противника. Выполнив свою основную задачу, дирижабли отряд Цвишена не спешили покидать поле боя. Совершив разворот над островом Хоу, они направились к Сент-Мари, где находились мощные береговые батареи, которые нужно было обязательно подавить.

Тем временем британский флот спешил как можно быстрее покинуть воды Скапа-Флоу, чтобы спастись бегством от крылатого врага на просторах Северного моря. Отряд линкоров во главе с «Айрон Дьюком» пробивался через пролив Керка мимо позиций Сент-Мари, тогда как остатки западного отряда отходили мимо позиций Линкснесс. Поэтому под удар второй волны немецких дирижаблей попал исключительно восточный отряд.

Видя, что враг уже снялся с якорей и приближается к проливу, дирижабли «Карл» и «Вильгельм» не стали гоняться за каждым кораблем, а просто зависли над водами пролива и стали дожидаться приближения своих жертв. Первым, кто подвергся их бомбежке, оказался линкор «Император Индии». Находясь ближе всех из числа линкоров к выходу из бухты, он с большим трудом смог поднять пары и медленно направлялся в открытое море.

Объятый огнем корабль уже миновал пролив и вышел в открытое море, когда с «Карла» на него устремились восемь 14-дюймовых снарядов, пять из которых попали точно в цель. Сильно горевший от упавшего на него напалма, линкор ярко озарился ореолом новых всполохов разрывов, после чего стал медленно заваливаться на правый бок. Прошло несколько минут, и гордость I эскадры британских линкоров ушел под воду. Однако самым страшным для английских моряков, наблюдавших за гибелью корабля, была не смерть своих боевых товарищей, а то, что адский огонь германцев продолжал гореть даже под водой.

Еще больше не повезло линкору «Роял Оук», шедшему вслед за «Императором» и попавшему под бомбы «Вильгельма». Хотя на корабль упало всего три крупнокалиберных снаряда, один из них оказался роковым для британцев. Пробив палубу, он разорвался вблизи артиллерийского погреба кормовых башен. От этого взрыва сдетонировал весь боезапас линкора, и корабль мгновенно затонул.

Столь удачное начало бомбометания сильно обрадовало команды обоих дирижаблей, но радость их оказалась преждевременной. Англичане были тертыми калачами и, лишившись двух линкоров, немедленно изменили свою тактику. В пролив под бомбы дирижаблей пошли крейсера «Нэтел» и «Коэрен», а «Мальборо» и «Айрон Дьюк» направились к другому, более мелкому проливу.

Столь неординарный ход принес британцам положительные результаты. Из четырех кораблей только один «Нэтел» попал под накрытие, получив попадание в корму. Все остальные судна благополучно покинули бухту и устремились в открытое море.

Ободренные успехом товарищей, вслед за флагманом в прорыв устремились «Сьюперб» и «Колигвуд», а через пролив Керка направился линкор «Геркулес», на которого пока еще не упало ни одной немецкой бомбы.

Однако германские дирижабли быстро учли преподнесенный им противником урок и быстро провели ответный ход. Оставив «Карла» на прежней позиции, «Вильгельм» направился ко второму проливу и вступил в бой. Под его бомбы угодил линкор «Колигвуд», идущий вторым. Имея сильный дифферент на нос от скопившегося внутри судна огромного количества воды, ставшей неудачным последствием тушения экипажем горящего напалма, корабль получил три пробоины. Хлынувшая в линкор забортная вода быстро сместила дифферент судна за опасную отметку, и «Колигвуд» опрокинулся на борт. Линкор некоторое время еще держался на плаву, пока скопившийся внутри воздух не вырвался наружу, и корабль затонул с высоко поднятой кормой.

Прорывавшийся через пролив «Геркулес» получил от «Карла» по одному попаданию в машинное отделение и носовую башню, от чего в орудийной башне возник пожар, а корабль сильно потерял ход, но линкор все-таки смог миновать воздушного монстра и выйти в море. Последний из линкоров восточной группы «Нептун» из-за сильного пожара не смог быстро покинуть бухту и стал легкой добычей Гримма. Пользуясь трудным положением линкора, он опустил свой дирижабль до максимально допустимой точки бомбежки и легко добил горевший корабль. Бомбы, сброшенные с «Аннхен», попали в машинное отделение. Линкор сильно тряхнуло, затем взорвалась вторая кормовая башня, и объятый пламенем корабль погрузился в море.

Уход линкоров из западной части бухты не вызывал особого затруднения. Полное отсутствие дирижаблей противника в этом секторе бухты позволило кораблям спокойно миновать бонные заграждения и по одному выйти в море. Единственным, кто пострадал от вражеских дирижаблей, был крейсер «Энтрим». По трагической случайности его путь пересекся с маршрутом возвращавшейся «Лизхен», и Брандт немедленно обстрелял его, благо на крейсере не было зенитных пулеметов. Наблюдателями с борта цеппелина было отмечено шесть прямых попаданий в него с борта «Лизхен», после чего крейсер стал быстро тонуть.

Однако битва при Оркнейских островах только начиналась. Едва только пять линкоров западной группы миновали позиции Линкснесс, как корабли кайзера немедленно напомнили о своем присутствии. Разрабатывая план операции, немцы заранее предполагали, что британцы смогут вырваться из бухты, и поэтому ее западный выход стерегли восемь подлодок, готовые вступить в дело в любую минуту. Горящие от напалма корабли были прекрасно видны в бинокли и перископы, и поэтому выйти на позицию боевой атаки для германских подводников не составило больших усилий.

Расположившись изломанной дугой напротив выхода из бухты, морские волки с нетерпением прильнули к своим перископам в ожидании добычи. Первым на морские просторы вышел крейсер «Роксборо», который немецкие подводники мудро пропустили, решив сосредоточить свои удары по более крупным целям. Ею оказался линкор «Ривендж». Объятый густым дымом и языками пламени от многочисленных пожаров, линкор был лакомым кусочком, и поэтому его сразу атаковали две германские подлодки. Обе они располагались в правой стороне засады и произвели залп из носовых торпедных аппаратов. Из четырех выпущенных торпед только три попали в цель, одна из торпед неожиданно потеряла ход и, не дойдя до цели, затонула.

Три мощных взрыва потрясли корабль, они не повредили жизненно важные места линкора, но сквозь полученные пробоины внутрь хлынула морская вода, которая оказалась решающим фактором в судьбе линкора. Он уже имел попадание фугасной бомбы в угольную яму, в результате чего возник сильный пожар, и экипажу пришлось затапливать водой не только поврежденный отсек корабля, но и противоположный, дабы избежать потери остойчивости. Кроме этого, в различных частях корабля скопилось большое количество воды вследствие неудачного тушения напалма. Прошло очень много времени, пока британские моряки не пришли к единственно верному решению: изолировать огонь и дать ему полностью выгореть.

Любое попадание в борт даже одной торпеды было для «Ривенджа» смертельно опасным, а уж удар целых трех поставил жирную точку в истории служения линкора его величеству. Как только вода проникла внутрь корабля, он начал стремительно заваливаться, и не прошло минуты, как линкор уже лежал на борту, к огромному ужасу экипажей остальных кораблей. Немедленно к нему устремились два эсминца для спасения людей, один из которых был атакован капитан-лейтенантом Поппелем, чья торпеда ранее поразила «Ривендж».

Если наличие в море вражеских подлодок оставалось для англичан тайной, а гибель «Ривенджа» сочли роковой случайностью (уж больно сильно горел линкор), то выстрелы Поппеля по эсминцу полностью обнажили завесу тайны на присутствии германских подлодок. Корабли сразу стали выстраиваться в противолодочный зигзаг, что сильно повлияло на дальнейшие результаты атак. Британские эсминцы устремились вперед, обстреливая из орудий любой бурун, за которым мог скрываться перископ подлодки, и одновременно прикрывали собой борта линкоров.

Первой жертвой их атак стал сам Поппель, который увлекся атакой «Колосса» и проглядел приближение английского эсминца. Его лодка была поражена снарядами эсминца и, пуская пузыри и яркие пятна солярки, камнем пошла на дно.

Действия остальных подлодок после обнаружения их присутствия свелись к атаке ближайших к ним кораблей. Результаты подобной спешки были очень плачевны. Были потоплены всего лишь два крейсера «Роксборо» и «Элридж», тогда как линкоры, потеряв один эсминец сопровождения, сумели выйти в открытое море и двинулись к мысу Рат, намереваясь уйти к Гебридским островам. Подобный результат этой атаки объяснялся отсутствием боевого опыта у экипажей субмарин, выставленных на этом направлении, все лучшие силы кригсмарине дежурили в проливе Па-де-Кале.

Однако, несмотря на свою боевую неопытность, германские моряки все-таки сумели нанести противнику ощутимый урон. Во время прорыва в линкор «Вэнгард» в район кормы попеременно попало две торпеды противника, что привело к серьезному крену судна, создавая угрозу его остойчивости. Для выравнивания корабля пришлось затапливать противоположные отсеки, но это только усугубило положение. К этому моменту в двух угольных ямах линкора бушевал пожар, вызванный попаданием туда напалма. Команда «Вэнгарда» мужественно боролась с огнем, пытаясь потушить его водой, но это самым пагубным образом сказалось на судьбе судна. От большого количества воды, скопившейся внутри корабля, «Вэнгард» стал медленно, метр за метром погружаться в воду, и через тридцать пять минут после выхода из боя линкор затонул. Благодаря умелому командованию капитана Дьюка команда корабля успела вовремя спустить шлюпки и спасти большую часть экипажа.

Два других линкора успешно миновали Гебридские проливы и согласно полученному по радио приказу адмиралтейства направились в Лондондерри, где должны были укрыться от германских подлодок, дежуривших в Ирландском море, и ждать прихода сильного конвоя. Выполняя приказ Лондона, линкоры направились к Ирландии вместе с тремя эсминцами, постоянно опасаясь новых атак противника.

По прошествии времени перед беглецами показался берег Ирландии, и уже стало казаться, что самое страшное позади, но рок упорно продолжал преследовать британские корабли.

Недавно прошедший шторм сорвал с якорей донные мины, установленные немецкими подлодками в Северном проливе в районе Белфаста. Именно на них и наскочили британские линкоры при подходе к Лондондерри.

Одна из мин угодила прямо под винты «Сент-Винсента», от чего у линкора заклинило рули, и корабль стало неотвратимо сносить на прибрежные камни. Идущие рядом эсминцы ничем не могли помочь кораблю, и вскоре флагман II дивизиона Гранд-Флита наскочил на скалы подводной гряды. Острые камни, словно простую бумагу, смяли стальное днище корабля, и вода неудержимым потоком хлынула в трюм. Истерзанный линкор накренился, но, к радости людей, ничего более не произошло. Корабль прочно засел на камнях.

Не избег горькой участи и везунчик этого боя «Колосс», линкор миновали бомбы и торпеды врага, однако против оказавшейся на его пути мины он оказался бессилен. Мощный взрыв пробил броню линкора в районе второй кочегарки, которая в считанные минуты оказалась затопленной. От попадания воды произошел взрыв котлов, и линкор лишился хода. Взрыв мины так напугал командира корабля контр-адмирала Гранта, что он был готов отдать приказ приткнуться к берегу, но фортуна продолжала благоволить «Колоссу». Больше взрывов не последовало, и под прикрытием эсминцев линкор вошел в порт Лондондерри.

Специально прибывшая комиссия адмиралтейства признала, что «Сент-Винсент» требует сложного ремонта и его восстановление займет много времени. «Колосс» же под усиленным эскортом был переведен в Глазго для дальнейшего ремонта.

Судьба кораблей, прорывавшихся через восточные проливы Скапа-Флоу, была иной, поскольку там их поджидали корабли Флота Открытой воды. Линкоры Шмидта уже были на подходе, но первыми с ними в бой вступили батареи Сент-Мари. Корабли кригсмарине шли двумя колоннами под флагом самого Шмидта и контр-адмирала Мауве. Последний держал свой флаг на «Кайзерин», имея в своем подчинении «Байер», «Кениг», «Вестфален» и «Тюринген». Его походный строй оказался ближе к берегу, и поэтому на него обрушился весь огонь береговых батарей. Четыре батареи Сент-Мари спешили показать противнику силу и мощь своих орудий, рискнувшему сунуться к главной базе флота его величества. Выбрав из корабельного строя немцев свою цель, английские комендоры обрушили на линкоры кайзера свои 14-дюймовые калибры.

В эскадре Шмидта, оставшейся в стороне от огня, находилось шесть линкоров во главе с флагманом «Баден». Именно на них и вышли британские корабли, ведомые контр-адмиралом Бернардом, державшим свой флаг на «Айрон Дьюке». Сам флагман и «Мальборо» мало пострадали от немецких бомб, чуть больше досталось «Геркулесу». Он горел в некоторых местах, но все его орудия были готовы к бою, в отличие от линкора «Сьюперб», чьи орудия первой носовой башни молчали. Горящий напалм прожег крышу башни и даже проник внутрь помещения, вызвав в нем сильное задымление. Во избежание потерь орудийный расчет оставил башню по приказу капитана корабля Диффа.

Вслед за ними шли крейсера «Нэтел» и «Коэрен» вместе с десятью эсминцами контр-адмирала Маклакхема. Они благополучно проскочили германские дирижабли и теперь торопились выйти вперед, чтобы атаковать противника. Третий отряд эсминцев в составе двенадцати кораблей под командованием командора Винтера выскользнул из бухты через мелководный южный пролив и уже вступил в бой с германскими эсминцами прикрытия.

Кроме этого, в Скапа-Флоу находились четыре легких крейсера командора Томсенда, экипажи которых во время налета большей частью находились на берегу и поэтому не могли принять участие в бою. Англичане, ничуть не смущаясь некоторого численного перевеса врага, смело вступили в бой, намереваясь не просто отбиться, но даже и победить.

Особенно трудно пришлось колонне линкоров Мауве. Английские комендоры быстро пристрелялись, и их снаряды все ближе и ближе ложились возле бортов линкоров. Первым попал под накрытие идущий вторым в кильватере линкор «Кениг», британский снаряд угодил в переднюю носовую башню, от чего вышло из строя одно из его орудий.

Попав под столь жесткий обстрел с берега, немцы сильно занервничали, но продолжали вести ответный огонь в надежде поразить вражеские батареи. Огромные снаряды летели в ответ из орудий эскадры, но почему-то они все время падали чуть в стороне от своих целей. Вся надежда флота была на дирижабли, и они не подвели. Сначала отряд Цвишена засыпал остатками своих боеприпасов орудия Сент-Мари, а затем к ним прибавились цеппелины-тяжеловесы.

В этой атаке для воздушных кораблей было полное раздолье, так как на береговых батареях зенитные пулеметы отсутствовали. Бомбометание проводилось из самого удобного для дирижабля положения. Сброшенные вниз бомбы с «Карла» и «Вильгельма» пробивали бетонные своды батарейных казематов, калеча людей, выводя из строя орудия. Вскоре один вражеский снаряд угодил в арсенал британцев и вызвал детонацию боезапаса. Мощный взрыв потряс батарею Сент-Мари, после чего она прекратила свое существование.

В общей сложности бомбежка позиций Сент-Мари с воздуха и моря продолжалась тридцать две минуты, после чего корабли Гранд-Флита остались один на один с врагом. Правда, перед своей гибелью батарея успела довольно сильно потрепать врага.

К тому моменту, как орудия Сент-Мари были приведены к молчанию, «Вестфален» и «Байер» были окутаны дымом пожаров, «Тюринген» получил подводную пробоину, и у него вышли из строя котлы первого машинного отделения. «Кениг» лишился всех орудий передней носовой башни и на нем был полностью разрушен капитанский мостик. Невредимой осталась лишь одна «Кайзерина». У нее не было ни одного прямого попадания вражеских снарядов, и линкор двигался словно заговоренный, ведя огонь по батарее.

Совсем по-другому протекало сражение между линкорами Шмидта и Бернарда. Германский адмирал сразу сосредоточил весь огонь своих кораблей на «Айрон Дьюк» и «Мальборо», сразу определив в них наиболее опасных противников. Три немецких линкора вели непрерывный огонь по одному линкору англичан, создавая значительный перевес сил. Это чувство осознания собственного превосходства в драке разительным образом изменило германских комендоров. Позабыв обо всем на свете, не обращая внимания на ответный огонь англичан, они с охотничьим азартом вколачивали свои бронебойные снаряды в корабли противника.

Не прошло восьми минут, как оба британских линкора уже горели в результате прямых попаданий в них вражеских снарядов различного калибра. Больше всех досталось «Мальборо»: на нем была сбита мачта, повреждена труба, полностью разбит нос. Один из немецких снарядов угодил в угольный бункер правого борта. Сразу вспыхнул пожар, но хлынувшая вода быстро погасила огонь. В результате прямого попадания в носовую башню отказало правое крайнее тринадцатидюймовое орудие в носовой башне. Был разрушен носовой лазарет, в кают-компании начался пожар, отчего помещение полностью выгорело. Было трудно, но славный британский линкор не собирался сдаваться.

От его ответного огня сильно пострадал линкор «Рейнланд», идущий головным колонны Шмидта. Упав в воду рядом с кораблем, снаряд главного калибра «Мальборо» ударил в нижний край броневого пояса, пробил его, прошел два метра угольных бункеров и разрушил водонепроницаемую перегородку. В немецкий линкор разом проникло полторы тонны воды, и корабль сильно просел в воду. Кроме этого, на «Рейнланде» был разбит главный дальномер, повреждены орудия носовой башни, а также в результате прямого попадания в боевую рубку погиб весь командный состав линкора.

На «Айрон Дьюке» не было сильных разрушений, снаряды противника только уничтожили капитанский мостик и разбили несколько шлюпок с линкора. Остальные попадания пришлись на броневую защиту корабля, которая с честью выдержала этот экзамен. На «Дьюке» так же, как и на «Мальборо», возник пожар в угольном бункере правого борта, который очень плохо поддавался тушению. Для его устранения бункер был затоплен забортной водой, что немедленно привело к дифференту корабля и снижению его скорости.

Носовые четырнадцатидюймовки флагмана вели огонь по «Нассау», идущему вторым в немецкой кильватерной колонне. Старый линкор, так же как и его собрат «Рейнланд», имел многочисленные повреждения. Обе мачты были сбиты, внутри корабля постоянно что-то горело, от чего с линкора непрерывно валил густой черный дым. На десятой минуте ожесточенной дуэли один из снарядов главного калибра «Айрон Дьюка» попал под носовую башню «Нассау» и проник в бомбовой отсек. Мощный взрыв сотряс тело немецкого линкора, столбы дыма и пламени вырвались из того места, где раньше находилась орудийная башня. От этого смертельного удара корабль вильнул корпусом и, завалившись на борт, стал стремительно тонуть.

Никто из 1100 членов экипажа не успел покинуть гибнущее судно, но британцам не долго пришлось торжествовать. «Баден», шедший третьим в колонне германских линкоров, вскоре расквитался с обидчиком, попав в нефтяную цистерну вражеского флагмана. Из недр «Айрон Дьюка» вылетел огромный столб огненного пламени, после чего линкор стал оседать на корму, быстро задирая нос. Вода стремительно заполняла внутреннее пространство линкора с шумом и свистом, изгоняя из него воздух. Нос корабля поднимался все выше и выше, пока не встал, вертикально удерживаемый на плаву воздушной подушкой.

Неизвестно, как долго еще продержался бы британский флагман на плаву, но снаряд, выпущенный с «Ольденбурга», прекратил его агонию, и линкор ушел под воду, оставив на поверхности несколько моряков, успевших покинуть тонущий корабль.

Прошло еще девять минут боя, и вслед за флагманом I эскадры Гранд-Флита последовал и «Мальборо». На нем от прямого попадания в носовой бомбовый отсек крупнокалиберного снаряда с «Остфрисланда» произошла детонация боезапаса корабля. Там, где еще несколько секунд назад находился линкор, выросло огромное грибовидное облако черного цвета. Когда это облако постепенно стало оседать на поверхность моря, моряки смогли разглядеть сквозь редеющую дымку лишь трубы и мачту линкора, стремительно уходившего под воду. Прошло меньше минуты, и морские волны полностью поглотили клотик грот-мачты.

С этого момента судьба остальных кораблей эскадры Скапа-Флоу была предрешена. «Геркулес» и «Сьюперб» с их двенадцатидюймовыми орудиями не могли противостоять всей германской эскадре, поскольку колонна Мауве уже разделалась с береговой обороной и перенесла свой огонь на оставшиеся линкоры.

Линкор капитана Роудса продержался ровно девять минут, после чего, основательно избитый вражескими снарядами «Геркулес» из-за большого проникновения забортной воды стал тонуть. Его прощальный подарок неприятелю заключался в попадании по «Вестфален» 12-дюймовым снарядом. Пробив бортовую броню линкора, снаряд разорвался во втором машинном отделении линкора, выведя из строя часть корабельных паровых котлов.

Положение линкора «Сьюперб» с момента выхода из Скапа-Флоу ухудшалось с каждой минутой, и главной причиной этого был напалм. Его слишком много попало на палубу и броню корабля. Огненные струи медленно и неотвратимо проникали во все щели линкора. Бросившиеся тушить огонь матросы только еще больше разносили его по поверхности «Сьюперба», тем самым только увеличивали площадь поражения этой адской смесью.

Прожигая металл, огонь попал сразу в две угольные ямы, вызвав там сильный пожар. Единственным выходом было немедленное затопление бункеров, но капитан Лей промедлил с отдачей этой команды, в надежде, что матросы сами смогут погасить пожар. В результате этого правый бок линкора был объят языками пламени, которое вырывалось из недр корабля. Матросы с ужасом смотрели на неугасимый огонь и со страхом ожидали, когда пламя проникнет в пороховые камеры линкора. Этого, слава богу, не произошло, но два крупнокалиберных снаряда, пробившие подводную броню по правому борту, стали причиной гибели судна. Большое количество морской воды, проникшие в трюм, моментально изменило остойчивость корабля, и линкор стал плавно заваливаться на поврежденный борт.

Прошло три минуты, и от огромного корабля на поверхности моря остались лишь многочисленные обломки, за которые уцепились немногочисленные счастливцы, сумевшие спастись с гибнущего линкора.

Увлекшись сражением с линкорами, немцы совершенно позабыли о крейсерах и эсминцах адмирала Маклакхема. Они связали боем корабли прикрытия, и два эсминца сумели прорваться к строю германских линкоров. Подобно острой безжалостной рапире эсминцы «Монс» и «Милбрук» нанесли врагу стремительный разящий выпад. Целью их удара стали «Тюринген» и «Вестфален» из отряда Мауве. Прорвавшись к вражеским линкорам, эсминцы произвели торпедную атаку с близкого расстояния.

Атаковавший «Тюринген» «Монс» был не очень удачлив. Его торпеда попала в угольный бункер корабля противника и никакого особого урона, кроме снижения скорости линкора, не принесла. «Монс» вторично произвел пуск торпеды, но в этот момент корабль попал под накрытие из двенадцатидюймовых орудий и мгновенно затонул. Выпущенная торпеда прошла под самым носом у линкора, лихорадочно проводившего маневр уклонения.

«Милбрук» был более удачлив. Неудачник этого боя «Вестфален», лишенный своего командования, не смог быстро совершить маневр уклонения, и вражеская торпеда точно угодила в район носовой башни. Взрыв хотя и не вызвал детонацию боезапаса носовых орудий, но через пробоину внутрь корабля неудержимо хлынули потоки воды, противостоять которым было невозможно. Эта пробоина оказалась роковой для германского линкора, и корабль медленно, но верно стал погружаться в воду. Давление воды стремительно нарастало, и море поглощало «Вестфален» – один отсек корабля за другим. Прошло четырнадцать минут, и линкор перевернулся, потеряв остойчивость.

Сам «Милбрук» не избег участи своего собрата, идущий вслед за «Вестфален» «Байер» быстро уничтожил британский корабль многочисленными калибрами своей малой артиллерии, не дав англичанам произвести повторную атаку.

Увы, уничтожение «Вестфалена» было лебединой песней британского флота. Большинство эсминцев Маклакхема погибло под огнем германских линкоров вместе с крейсерами «Нэтел» и «Коэрен». Урон немцев был, несомненно, большим, да и все сражение могло закончиться в несколько ином ключе, если бы эсминцы командора Винтера, прорвавшиеся через южный пролив, ударили в тыл Мауве, одновременно с Маклакхемом. Но командор Винтер не горел желанием идти в бой без своих линкоров, и потому он благоразумно увел свои эсминцы в сторону Гебрид, о чем известил адмиралтейство и получил его одобрение.

Впрочем, и сам победитель сражения при Скапа-Флоу не особенно горел желанием продолжить бой и провести полный разгром главной базы вражеского флота. Подобрав моряков с погибших кораблей, Мауве развернул свою потрепанную эскадру и лег на обратный курс, вслед за своими дирижаблями. Причиной подобной спешки была не трусость, а банальная осторожность, помноженная на жесткий лимит времени, которым располагали немецкие моряки с момента своего появления у Скапа-Флоу.

Уже начав отходной маневр, германский адмирал получил шифровку от постов наблюдения с берегов Ла-Манша о выходе второй эскадры линкоров Гранд-Флита из Портсмута, под командованием адмирала Герсонда. Он имел четкий и ясный приказ: перехватить вражескую эскадру на обратном пути и уничтожить ее или хотя бы основательно обескровить флот кайзера.

Учитывая, что корабли Мауве уже побывали в бою и лишились своего воздушного прикрытия в лице дирижаблей, в случае нового боевого контакта с противником участь немецких моряков была предрешена, несмотря на все их геройство.

Отправляя своих товарищей в столь опасный и рискованный поход, адмирал Шеер, естественно, учитывал возможность подобного развития событий и поэтому приготовил ряд мероприятий, которые давали бы его кораблям шанс на благополучное возвращение домой.

Первыми были два воздушных отряда германской авиации под командованием молодого капитана Геринга. Уже имея опыт сбрасывания торпед на морские цели, его самолеты, заранее подготовленные к атаке на корабли, сразу вылетели на перехват британских линкоров, едва только по телефону поступил нужный приказ. Шестнадцать бомбардировщиков устремились на перехват англичан, неся под своим брюхом по малой торпеде.

Шеер прекрасно понимал, что эта воздушная атака не сможет нанести линкорам противника большого урона, и весь расчет имперского морского штаба строился на том, что противник, занимаясь отражением воздушного налета, остановится, сломает свой строй и тем самым даст Мауве драгоценное время на отход. Идея была хороша и вполне красиво выглядела на бумаге, но вот многочисленные английские пулеметы, установленные на кораблях эскадры, внесли существенную коррекцию в германские планы.

Во время налета на британские корабли три самолета немцев были сбиты и пять аэропланов получили серьезные повреждения. Сам гауптман Геринг получил ранение в руку, но все-таки смог дотянуть до расположения своих войск и благополучно приземлился. У одной из немецких торпед в результате сильного удара о воду произошло нарушение запуска винта, и она затонула. Из-за внутренних неполадок еще одна сброшенная немцами торпеда не достигла своей цели, погрузившись в морские глубины на полпути к британскому линкору. Кроме этого, некоторые из эсминцев сопровождения самоотверженно бросались под удары врага, стремясь отвести угрозу от своих главных кораблей.

В результате налетов асов Геринга было уничтожено два эсминца и повреждено три старых линкора, на которых не были установлены зенитные пулеметы. На «Индостане» торпеда повредила рули, и линкор был вынужден оставить походный строй. Под прикрытием эсминцев он направился в Дувр. «Канада» и «Африка» получили по одному попаданию вражеских торпед, приняли большое количество забортной воды, но все же продолжили поход по приказу Герсонда, для которого в предстоящей драке каждый линкор с его калибрами был очень важен. Выделив поврежденным кораблям три эсминца сопровождения, адмирал продолжил свое движение на перехват противника.

Вторым действием со стороны Шеера стала атака британской эскадры немецкими подлодками, заранее сосредоточенными адмиралом в районе Ярлмута. Постоянно патрулируя свои участки морского заслона, экипажи субмарин терпеливо дожидались появления врага, при этом постоянно поддерживали связь с тремя дирижаблями, зависшими над уровнем моря. Стремясь нанести максимальный урон врагу, адмирал Шеер надавил на летчиков, которые выделили самые лучшие экипажи воздушного наблюдения в район Ла-Манша и Ярлмута. Благодаря их самоотверженной работе, главный штаб кригсмарине был в постоянном курсе движения кораблей противника, что давало немцам большое преимущество. Весь английский флот был у немцев как на ладони, при полной неизвестности места пребывания линкоров Мауве и Шмидта.

Наведенные своими воздушными наблюдателями субмарины кайзера вышли точно на перехват британской эскадры, сосредоточив свои силы на головных и концевых кораблях противника. Четыре подлодки кригсмарине пропустили основную колонну кораблей и, обойдя эсминцы прикрытия, атаковали «Канаду» и «Африку». Первыми атаковали субмарины капитан-лейтенантов Горста и Венделя; в сторону каждого из линкоров был дан залп из носовых аппаратов, выпустив по вражеским кораблям сразу по три торпеды. Словно стая изголодавших хищников устремились они к кораблям британцев, азартно вспенивая темно-зеленую воду.

Дозорные «Канады» вовремя заметили их появление и оповестили о возникшей угрозе капитана линкора Джона Стаба. Старый мореход грамотными маневрами корпуса судна смог отклониться от встречи с одной из торпед, но две другие все же поразили старый линкор. Обе они попали в район кормы с левого борта, вызвав пожар в угольном бункере и пороховой камере кормовых башен линкора. К счастью, взрыва не последовало, поскольку прорвавшаяся внутрь вода погасила вспыхнувшее пламя огня.

Второму линкору повезло меньше, все три торпеды попали точно в цель, и «Африка» стала медленно оседать на поврежденный бок. Морская вода стремительно проникала в развороченное чрево корабля, вынося ему смертельный приговор. Экипаж «Африки» мужественно боролся за жизнь своего судна, но все было бесполезно. Три попадания вражеских торпед полностью подорвали жизнеспособность линкора, отдавая его во власть морского царя. Вовремя поняв это, капитан Гулл отдал приказ о спуске на воду шлюпок и прочих спасательных средств.

Благодаря нескольким большим воздушным мешкам внутри корпуса судна, «Африка» еще держалась на водной поверхности, что позволило морякам без особых трудностей покинуть его. Облепив высоко задранный борт линкора, матросы гроздями посыпались за борт, в надежде, что их подберут спускаемые шлюпки или корабли сопровождения. Эсминцы эскорта тем временем не спешили оказывать помощь тонущим товарищам, а устремились в атаку на обнаруженные подлодки противника.

Субмарине капитана Горста не повезло: эсминец «Чечестер», находясь вне зоны обзора перископа подлодки, быстро сблизился с ней и расстрелял подлодку. Получив прямое попадание в корму, лодка резко пошла вниз, унося с собой весь боевой экипаж корабля. Подобная активность британских эсминцев в охоте за подлодками противника заставила две другие субмарины, идущие следом за Горстом и Венделем, отказаться от атаки поврежденных линкоров, а обратить жерла своих торпедных аппаратов в сторону эсминцев. Их выстрелы были более чем результативными, оба вражеских корабля были поражены, «Майлсборо» затонул сразу, а поврежденный эсминец «Кингсбей» через некоторое время.

Обнаружив следы присутствия нового врага, «Чечестер» не уклонился от сражения, а сам бросился в новую атаку, заметив перископ подлодки капитана Розенберга.

Эсминец уже выходил на позицию атаки, когда в его корму врезалась одна из двух торпед, выпущенных субмариной капитана Венделя. Привлеченный взрывом подлодки Горста, он быстро сориентировался, и сам атаковал охотника. Получив коварный удар в спину, «Чечестер» моментально лишился хода и, приняв большое количество воды, сильно осел на корму. Остальное было делом техники, и Розенберг без особых усилий потопил британцев.

Пока шли эти баталии, «Канада» энергично, насколько это ей позволяло, старалась покинуть место боя, однако проникшая в трюм вода не позволяла линкору развить скорость. В результате он был повторно атакован, теперь уже тремя подлодками кригсмарине, и через двадцать минут, перевернувшись килем вверх, затонул.

В отличие от нападения на отставший хвост эскадры, атака головных кораблей была не столь результативна, хотя число атакующих субмарин было на две единицы больше. Правильно выполнить боевую задачу немцам сильно помешали эсминцы и миноносцы из конвоя прикрытия. Хорошо выучив предыдущую тактику нападения германских подлодок, британцы грамотно выстроили противолодочную защиту, и поэтому субмаринам Шеера пришлось стрелять с дальних дистанций и не столь удачных позиций.

Поэтому германские подводники прибегли к простому, но не всегда эффективному способу, одномоментному залпу из всех носовых аппаратов. Каждая подлодка выпустила по четыре торпеды и поспешила уйти в морские глубины, предоставив возможность оценки их деятельности дирижаблям, идущим параллельным с эскадрой курсом.

Столь массовая торпедная атака оказалась неприятным сюрпризом для англичан, разом выныривая из-под воды в различных местах, вражеские торпеды полностью сбили с толку корабли охранения. Привыкшие к одиночным нападениям на свои корабли, они просто не знали, что делать, и поэтому все германские субмарины благополучно ушли от преследования.

Во многом английские линкоры спасла дальность дистанции между ними и атакующим их противником. Головные линкоры успели начать маневр уклонения от приближавшихся к ним торпед противника. Больше всего досталось идущим головными линкорам «Британия» и «Зеландия». Они получили по два попадания, которые заметно снизили их скорость. Еще по одной торпеде получили «Бенбоу» и «Доминион», остальные либо прошли мимо, либо попали в корабли сопровождения.

Подвергшись столь мощному нападению и получив сообщение по радио о нападении на отставшие линкоры, Герсонда охватила паника. Он стал торопливо перестраивать свои боевые порядки, стягивая к поврежденным и уцелевшим линкорам эсминцы и миноносцы. Около двадцати минут английская эскадра ожидала повторной атаки противника, готовясь встретить его во всеоружии. Британские наблюдатели рьяно высматривали в бинокли перископы подлодок, но их не было, немцы отступили, посчитав дело сделанным.

Только через сорок минут англичане продолжили полноценное движение к немецким берегам в надежде перехватить Мауве. Вскоре эскадра уже двигалась вдоль голландских берегов, удачно оторвавшись от дирижаблей противника, попав под пелену низко стоящего морского тумана. Адмирал Герсонд уверенно вел свои корабли к Вильгельмсхафену, главной базе кайзерлих-марине. При подходе к Западным Фризским островам Герсонд отдал приказ снизить скорость и выдвинул вперед тральщики, поскольку в этом месте было много мин, как своих, так и немецких.

Море было относительно спокойным, и дирижабли противника еще не повисли над кораблями. Тральщики успешно прокладывали проход среди минных полей, открывая дорогу тяжелым кораблям. Адмирал сделал новое счисление курса, предварительно сверив его с картами английских минных полей, установленных в этом месте, и приказал готовить поворот возле немецких Восточных Фризских островов. Операция преследования вступала в свою завершающую стадию.

Неприятности для англичан начались с момента прохождения их эскадрой острова Боркум, где они были замечены с маяка, и известие о появлении эскадры Герсонда у берегов рейха ушло Шееру. Конечно, следовало бы огнем кораблей уничтожить маяк, но для этого следовало приблизиться к берегу, а Герсонд отчаянно спешил, стремясь наверстать упущенное им ранее время. Корабли англичан уже совершали поворот к северу, когда со стороны Нордлейха дозорными было замечено какое-то движение. Замеченные объекты удивительно быстро приближались к эскадре, что вызвало определенную тревогу на британских кораблях.

Скорость объектов была гораздо выше самого быстроходного миноносца эскадры Герсонда. То были скоростные экспериментальные катера, которым Шеер рискнул доверить последний удар по врагу. Каждый из пяти идущих уступом катеров нес по одной-единственной торпеде, которую им предстояло выпустить по британским кораблям.

Легко проскочив между двумя эсминцами охранения, яростно вспенивая море белыми барашками волн, катера устремились в атаку. Главными целями их нападения оказались головной линкор «Коммэнуилс» и идущий за ним флагман «Кинг Эдуард VII». Воспользовавшись возникшей у англичан неразберихой, катера свободно приблизились к бронированным гигантам и выстрелили по ним с близкого расстояния.

Слишком поздно поняли британцы грозную суть этих крошечных кораблей. Только заметив пенный след рвущихся к кораблям торпед, с бортов линкоров яростно застучали по катерам пулеметы, но дело было сделано. Каждый из линкоров получил по две немецкие торпеды, которые, словно могучие кувалды, с гулкой оттяжкой ударили по бортам кораблей.

Все попадания вражеских торпед пришлись в носовые части линкоров, что было обусловлено явной спешкой немцев. В результате полученных пробоин «Кинг Эдуард VII» моментально просел, стал сильно зарываться носом и появился опасный крен. Для исправления положения капитан линкора Джозеф Стерлинг приказал срочно затопить отсеки противоположного борта. Это стабилизировало положение судна, но из-за большого количества поступившей воды скорость линкора сразу упала.

На «Коммэнуилсе» также ситуация была малорадостной. Немецкие торпеды угодили в машинные отделения линкора и вывели из строя силовую установку корабля. Линкор потерял ход и превратился в легкую добычу для подлодок противника.

Стоявшие на палубе линкора британцы со страхом смотрели на последний, пятый катер врага, который несколько отстал от своих товарищей. Вначале он хотел атаковать «Коммэнуилс», но в последний момент почему-то передумал и устремился к идущей третьей «Британии». С кораблей по атакующему катеру открыли шквальный огонь из пулеметов. Свинцовые трассы со всех сторон тянулись к маленькому, но юркому кораблику. Вскоре одна из них пересеклась с катером, и на нем вспыхнул пожар. С каждой секундой он разгорался все больше и быстрее. Из-за огня было трудно понять, что происходило на борту катера, но он стремительно приближался к своей цели.

С неукротимой энергией британцы стреляли и стреляли в этот рыжий смертельный факел, однако ничто не могло остановить атаку немецкого торпедоносца. Затаив дыхание, экипаж «Британии» ждал пуска торпеды, но его не последовало. Пулеметные пули и стремительно разгоравшийся пожар, видимо, уничтожили экипаж катера, но даже после их смерти корабль сам шел в атаку.

Бушующий на обреченном судне огонь, наконец, добрался до топливных баков и взвился высоким столбом, но за секунду до этого катер врезался в борт британского линкора. Раздался ужасный грохот. Вместе с катером взорвалась так и не выпущенная им торпеда, и сдвоенной силы удар разворотил бронированный борт «Британии».

Когда столб дыма и воды осел, все с тревогой обратили свои взоры на линкор. Взрыв произошел в районе носовой башни корабля. «Британия» заметно осела на поврежденный бок, отчего образовался заметный крен. Британцы в страхе смотрели на корабль, опасаясь его опрокидывания, но минута пролетала за минутой, но крен не нарастал. Так прошло пять минут, и стало казаться, что худшее миновало, и линкор сможет дальше продолжить свой путь. Но в этот момент внутри корабля произошел взрыв. Столб черного дыма вырвался наружу из поврежденного борта, и линкор затонул.

Крик отчаяния и скорби пронесся по британским кораблям при виде столь стремительной гибели своих боевых товарищей. Слабым утешением им был тот факт, что из пяти напавших на эскадру немецких кораблей уцелел только один катер. Все остальные были расстреляны и потоплены миноносцами охранения.

И все же нападение катеров на эскадру повергло в сильный шок англичан, и в первую очередь адмирала Герсонда. Гибель «Британии» и серьезные повреждения других кораблей ставили жирный крест на проводимой им операции. Из всех линкоров британской эскадры только «Хиберина» не имела повреждений, что, впрочем, уже не играло никакой роли. Теперь Герсонд сам из охотника в любой момент мог превратиться в дичь. Последней каплей, переполнившей чашу терпения адмирала, стало сообщение наблюдателей, что со стороны германского берега замечено движение неизвестных судов.

Не желая больше испытывать судьбу, британец приказал немедленно ложиться на обратный курс, выставив для прикрытия эсминцы и миноносцы. Нового нападения немецких катеров не последовало, поскольку напуганные наблюдатели ошибочно приняли за них рыбачьи суда, но, даже разобравшись с этим, адмирал не отменил своего приказа на возвращение, столь сильно его напугали быстроходные немецкие торпедоносцы.

Британцы уже подходили к Портсмуту, когда двигающийся вполноги бедняга «Коммэнуилс» правым бортом наскочил на мину. С огромным трудом экипажу удалось его выровнять, но при этом линкор полностью потерял ход. Сопровождавшие «Коммэнуилс» эсминцы пытались взять его на буксир, но сильная волна раз за разом обрывала тросы.

Положение корабля было критическим, но благодаря мастерству капитана Пратта линкору все же удалось выброситься на берег. Под радостные гудки кораблей эскадры команда линкора благополучно покинула «Коммэнуилс» и перебралась на эсминцы сопровождения. Так трагично и неудачно закончился поход британской эскадры на перехват противника.

Сам Мауве благополучно вернулся на свою базу через час после ухода Герсонда и был встречен ликованием и криками. Кайзер, стремясь забыть потери среди своих линкоров, отдался подсчету потерь противника. Гранд-Флит уже не имел решающего перевеса в линкорах, и этот факт особенно радовал Вильгельма. Вскоре он затребовал к себе Шеера и, уединившись с ним в кабинете, увлеченно обсуждал новые боевые планы кайзерлих-марине. Время не ждало.

Был уже глубокий вечер, когда полковник Покровский распахнул дверь кабинета генерала Корнилова перед поздним посетителем вагона главковерха. Это был начальник Морской академии академик Крылов, специально приехавший в Могилев по приглашению Корнилова.

– Добрый вечер, уважаемый Алексей Николаевич, – произнес главковерх, энергично пожимая крепкую руку Крылова, – уж простите, что оторвал вас от дел, но мне очень понадобился ваш совет по одному очень важному и безотлагательному вопросу.

– Я весь внимание, Лавр Георгиевич, и охотно помогу вам в меру своих сил, – скромно ответил ученый, чем вызвал улыбку на скуластом лице Верховного правителя.

– Знаю я ваши скромные силы, Алексей Николаевич, – произнес собеседник и широким жестом пригласил присесть ученого в кресло за маленьким столом. – Алексей Михайлович, распорядитесь подать нам что-нибудь, а то наш уважаемый гость, наверно, изрядно проголодался.

– Нет, нет, уважаемый Лавр Георгиевич, обслуживание в поезде было отменным, и потому прошу вас не беспокоиться обо мне.

– Ну, а от стакана чая вы не откажетесь?

– Нет.

– Тогда нам два чая с лимоном, – сказал Корнилов Покровскому, и тот незамедлительно покинул кабинет правителя.

Два собеседника терпеливо дожидались чая и при этом обменивались друг с другом малозначимыми фразами. Когда Покровский поставил перед ними поднос со стаканами, Корнилов ловко разломал двумя пальцами маленькую сушку и начал неторопливо попивать горячий чай, прищуриваясь от удовольствия. Прошло некоторое время, пока правитель не спросил Крылова:

– Скажите, Алексей Николаевич, ваше мнение относительно проекта господина Мациевича осталось прежним, или вы по прошествию лет изменили свое мнение о нем? Мне о нем доложил Николай Николаевич, чьи молодцы из технического отдела извлекли творение господина Мациевича из архива и подали мне на рассмотрение в качестве служебной записки. В свое время вы энергично поддерживали этот проект, но адмиралтейство все же закрыло его. Расскажите, пожалуйста, мне все об этом деле.

Крылов довольно усмехнулся в свою густую бороду и, отставив в сторону стакан чая, заговорил:

– Собственно говоря, моя позиция относительно предложения господина Мациевича о необходимости постройки кораблей, способных нести на своем борту самолеты, остается в целом прежней. Подтверждением правоты его идей служат балтийские гидроносители с торпедоносцами. Господин Мациевич верно указывал, что самолеты можно и нужно выдвигать далеко в море для нанесения удара по кораблям или территории противника.

– Так значит, наши доблестные адмиралы в очередной раз сгноили в архиве очень важное открытие, как это было ранее с проектом русского дредноута Степанова?

– Что касается Степанова, то вы абсолютно правы, Лавр Георгиевич. Он раньше англичан предложил идею поворотных башен на корабле, но лавры создателя линкора достались не нам. В отношении же проекта Мациевича… по прошествии лет я все же нашел довольно большое зерно рациональности в том, что проект отложили. Я, конечно, очень рад тому, что о нем вспомнили, но должен согласиться с мнением адмиралтейства, что на Балтике и Черном море такой корабль нам не нужен. Сейчас я поясню сию мысль. Испокон веку военная стратегия России была сугубо оборонительной, сначала мы всегда отбивали нападение врага на своей земле, а затем, если позволяли силы и условия, переносили боевые действия на его территорию. Авианосец же господина Мациевича сугубо наступательное оружие, к тому же морского базирования, тогда как наши основные силы сухопутная армия. Главными нашими противниками на Балтике были шведы, а теперь немцы. Нападение флотов противника мы всегда отбивали с помощью береговой обороны, флота и, как наглядно продемонстрировано в недавнем нападении немцев на Свеаборг, силами авиации. Все эти действия для балтийского театра гораздо дешевле и практичнее, чем создание авианосца, очень дорогого и очень рискованного предприятия.

Корнилов и интересом слушал академика, а затем произнес:

– Проводя аналогию Балтики с Черным морем, можно прийти к выводу, что и на этом театре военных действий авианосец нам не нужен. Турок мы можем побеждать силами одного флота и армии, что на деле доказали Юденич и Колчак. Значит, наши адмиралы оказались все-таки правы?

– Нет, Лавр Георгиевич. Авианосцы – это корабли чисто океанического класса, и значит, держать их нужно в портах, расположенных на берегу океана. В нашем случае это только Мурманск и Владивосток. Только там имеет смысл располагать корабли подобного класса, которые смогут как отбить нападение противника, так и нанести упреждающий удар.

– А каких противников вы видите в этих океанах? – с хитрецой спросил Корнилов, неторопливо прихлебывая чай из стакана.

– На Дальнем Востоке – в первую очередь Япония. После войны с нами она идет вперед семимильными шагами, и не удивлюсь, что через десять лет она будет нашей главной противницей в этом регионе. Что касается Северного Ледовитого океана, то наличие там авианосцев позволит нам контролировать северную Атлантику и в случае необходимости нанести удар по нашему извечному «другу» Англии. Кроме этого, своими авианосцами мы можем держать под прицелом восточные и западные побережья Северо-Американских Соединенных Штатов.

– Вы так далеко смотрите вперед, Алексей Николаевич?

– Я хорошо помню историю нашего государства, Лавр Георгиевич. Возможно, вам неизвестно, но в 1818 году мы были на пороге войны с Америкой из-за наших тихоокеанских земель. Тогда американцы только-только вышли к Миссисипи, но уже тогда зарились на тихоокеанское побережье. Тогда от Аляски до Калифорнии этими землями владела Русско-американская компания, занимавшаяся промыслом пушного зверя в них. Пользуясь нашим малочисленным присутствием, американцы вместе с британцами под угрозой войны заставили царя Александра I отказаться от большей части наших земель вдоль Тихого океана. Нам оставили Аляску с узкой полоской побережья в районе архипелага Александра, а также северную Калифорнию с Фортом Росс. Все остальные земли под именем Британская Колумбия и штата Орегон отошли Англии с Америкой. Прошло время, и, видя нашу слабость, американцы оттерли нас от Гавайских островов и Гаити, на которые мы имели свои виды. Выдавили прочь из Калифорнии и, наконец, окончательно выбили из Америки, заставив царя продать за бесценок Аляску. Последние действия американских президентов говорят, что американцы не успокоились, а продолжают раздвигать рамки своего могущества. Они оккупировали Кубу, оторвали от Колумбии Панаму, заняли Филиппины и энергично вмешиваются в Китай, вместе с французами, англичанами и японцами. Не удивлюсь, что в один прекрасный день они предъявят нам претензии на Камчатку и Приморье, под тем видом, что эти земли мало заселены, а значит ничейные. Нет, Лавр Георгиевич, сильный флот на Тихом океане нам будет необходим, и в самое ближайшее время.

В кабинете главковерха повисла тишина, нарушаемая позвякиванием ложечки в стакане Корнилова. Мягкий свет от стоявшего рядом светильника заливал светом его усталое лицо.

– Значит, по вашему мнению, вскоре нам предстоят новые войны? – устало спросил Корнилов.

– Вспомните древнюю пословицу: хочешь мира, готовься к войне. Так было всегда, и пока человечество не изменится, так будет и дальше. Война, о которой вы говорите, конечно, будет не сегодня и даже не послезавтра, возможно, наши противники пожрут друг друга и тем самым облегчат нам жизнь, однако только при наличии сдерживающей силы. Иначе первой жертвой столкновения их интересов будем мы с вами.

– А для сдерживания не в меру ретивых соседей вы предлагаете строить корабли по проекту господина Мациевича. Я правильно вас понял, Алексей Николаевич?

– Совершенно верно. И строить не на Обуховском или Николаевском заводе, а непосредственно на месте базирования кораблей, под Мурманском и Владивостоком. Это одно из главных условий создания океанского флота, Лавр Георгиевич. Балтика и Средиземное море могут быть перекрыты в любой момент, и потому нужно будет спускать наши корабли непосредственно в океан, без окольных путей.

Корнилов внимательно поглядел на глобус, стоявший неподалеку, находя в нем подтверждение словам академика.

– И сколько нужно будет построить таких кораблей?

– Для начала, думаю, вполне хватит двух авианосцев. Как вы знаете, кораблестроение не стоит на месте, а постоянно развивается. На этих двух мы вполне сможем обкатать данный проект, выявив все их достоинства и недостатки. Кроме этого, нужно будет создавать самолеты, способные садиться на палубу и взлетать с нее, готовить летчиков. На первых порах все это можно будет сделать на Балтике и Черном море, но затем обязательно нужно будет перевезти их на север и восток.

– Вот что, уважаемый Алексей Николаевич. Составьте мне подробную записку всего того, о чем вы сейчас мне говорили. Дело это, как вы говорите, не сегодняшнего дня, но в определении наших будущих противников вы абсолютно правы. После Германии именно они будут претендовать на мировое господство, а значит, для их сдерживания нам жизненно необходимо иметь новое оружие.

– Не беспокойтесь, Лавр Георгиевич. Я предоставлю вам эту записку в самое ближайшее время.

– А вот торопиться не стоит. Мне нужен полностью просчитанный и скрупулезно выверенный проект, под реализацию которого можно будет выделить нужную сумму денег из казны, – сказал Корнилов академику, чем вызвал на его лице понимание и одобрение. Главковерх немного помолчал, а затем, что-то вспомнив, спросил: – Скажите, Алексей Николаевич, вот вы как академик и ученый, возможно, вспомните другие, перспективные проекты, похороненные нашими крючкотворами в недрах архивов. Нам очень важно иметь новые виды вооружения. Возьмите, например, автомат Федорова, как прекрасно он показал себя в деле. Именно благодаря этому изобретению мы с меньшими потерями взяли Кенигсберг и прорвались к Будапешту. Военные только радуются столь мощному оружию, перед которым полностью бессилен противник, а ведь это изобретение могло спокойно пролежать в архиве, и лавры изобретения автомата вновь досталось бы англичанам, французам или немцам. Или взять кумулятивную торпеду. Как хорошо она топит германские корабли, одно загляденье, а ведь ее у нас могло бы и не быть.

– Увы, Лавр Георгиевич, так с ходу я не могу назвать вам перспективные проекты нашего времени. Единственное, что вертится в голове, это изобретение профессора Филиппова. Это, на мой взгляд, очень важное открытие. Согласно словам Филиппова, он изобрел прибор, с помощью которого он мог перебрасывать энергию взрыва в любое место на земном шаре, но после гибели профессора все его записи и приборы были конфискованы жандармами, и дальнейшая судьба их мне неизвестна. Ходили слухи, что один из его талантливых учеников связался с эсерами и с помощью лучей профессора обрушил мост на Неве во время проезда по нему царского кортежа. Охранка пыталась задержать его, и в перестрелке он погиб.

– Что ж, спасибо и на этом. Ваш рассказ заинтересовал меня, будем искать у жандармов.

Корнилов встал с кресла и пожал руку Крылову:

– Всего доброго, господин академик. Примите еще раз мои извинения, что заставили вас совершить столь дальний вояж. С нетерпением жду вашу записку и предложения по проектам.

Главковерх проводил гостя до двери, а затем приказал сидевшему в приемной Покровскому:

– Пригласите ко мне генерала Щукина и прикажите подать нам чай.

Оперативные документы

Из статьи имперского министра по печати доктора в «Берлинен цайтунг» Фриче от 18 октября 1918 года

Никакие коварные удары врага, наносимые им под покровом ночи, никакие жертвы среди мирного населения рейха не смогут остановить приближение нашей долгожданной победы. Те восемьсот пятьдесят жителей Ахена, что погибли в своих домах прошлой ночью под бомбами английских варваров, навсегда останутся в наших сердцах. Память о них будет постоянно требовать от наших солдат скорейшей расплаты за их смерть, и она наступит скорее, чем это предполагают наши враги. И первой лептой для покрытия этого трагичного счета будут те двенадцать бомбардировщиков, что были сбиты нашими славными летчиками. Поднятые по тревоге, они сумели перехватить самолеты на их обратном пути и достойно расплатиться с ними за их грязное злодеяние.

Из секретного донесения в Ставку Верховного Главнокомандования генералу Духонину от командующего 3-й армией генерала Маркова от 29 октября 1918 года

На Ваш запрос от 26 октября по поводу степени вооружения вверенной мне армии автоматами системы Федорова отвечаю следующее. Численное соотношение вооружения автоматами против винтовок на отделение из 12 человек на 15 октября составляет 1:1. Вооружение же штурмовых отрядов, которым предстоит атаковать переднюю линию германских укреплений, полностью состоит из автоматов.

Кроме этого, на каждое отделение выделяется один пулеметчик, вооруженный ручным пулеметом, а каждый взвод имеет в своем распоряжении одного огнеметчика, с ранцевым огнеметом. Выполняя ранее полученные предписания Ставки, для подавления огневых точек противника каждая штурмовая рота имеет в своем распоряжении три минометных расчета.

К назначенному Ставкой сроку общего наступления Западного фронта на 4 ноября этого года третья армия полностью готова.

Генерал от инфантерии Марков

Из секретной телеграммы командующего Западным фронтом генерала от инфантерии Клембовского в Ставку Верховного правителя России от 29 октября 1918 года

Прибывшие из резерва Ставки 11 бронепоездов были незамедлительно направлены к передовому краю фронтовой полосы с полным соблюдением всех мер предосторожности. Движение велось исключительно в темное время суток. Главные цели их использования – Лодзь и Торн. В сторону последнего направлены два бронепоезда, чье вооружение составляют крупнокалиберные гаубицы, предназначенные для уничтожения крепостных фортов. Орудия находятся на открытой платформе и на время их транспортировки полностью закрыты брезентовыми навесами и фанерными щитами.

К месту главного прорыва в районе Ловича переброшены главные воздушные соединения фронта в составе 21 тяжелых бомбардировщиков. Согласно данным разведки, удалось обнаружить месторасположение полевой ставки командования германским Восточным фронтом. За два часа до начала наступления предполагается совершить налет с целью уничтожения этого командного пункта противника.

Конная армия генерала Крымова сосредоточена южнее Варшавы и уже восстановила свою боеготовность за счет пополнения присланного Ставкой 21 октября. Так же восстановлен ранее поврежденный парк тачанок и проведена замена пулеметов, требующих ремонтов. Согласно Вашему указанию, армия генерала Крымова будет переброшена к Ловичу за сутки до начала наступления.

Генерал от инфантерии Клембовский

Телеграмма в Ставку Верховного правителя от командующего Черноморским флотом адмирала Колчака от 23 октября 1918 года

Сегодня днем из Каира нашими корабельными радиостанциями было принято обращение самопровозглашенного египетского короля Фуада, содержащее просьбу о признании полной независимости Египта и оказание военной и дипломатической помощи этому арабскому королевству. Прошу срочно дать мне инструкции относительно моих дальнейших действий в сложившейся ситуации.

Адмирал Колчак

Глава VII

Иксы и игреки теневой стороны

Читая страницы донесений государственных агентов из Техаса, полковник Хаус пребывал в очень скверном настроении. События, инспирированные в этом американском штате недобитым в свое время бунтовщиком Вильей, ставили под угрозу тайные планы полковника, которые он столь тщательно готовил долгие годы своей жизни. Ради их реализации Америка и была втянута в войну за океаном, отказавшись от своей знаменитой «доктрины Монро», суть которой заключалась в полной изоляции Нового Света от участия в европейских делах. За свой почти вековой период существования она на деле доказала свою жизнеспособность. За это время Штаты не только окрепли и твердо встали на ноги, но даже включились в дележ азиатского пирога, в виде трещащего по всем швам императорского Китая на правах равного.

Встав с благословения богатых мира сего за спиной у президента Вильсона, Хаус начал сложную политическую игру, окончательным итогом которой являлось превращение Америки в мощную сверхдержаву, способную крепким плечом потеснить с авансцены мировой политики таких европейских тяжеловесов, как Англия и Франция. Прямым следствием этой игры стала знаменитая программа Вильсона, которую американский президент явил миру в январе 1918 года с подачи Хауса. Она состояла из 12 пунктов, выполнение которых, по твердому заверению Вудро, дало бы Европе и всему человечеству длительную эпоху мира и процветания.

Однако благие начинания заокеанского миротворца встретили глухое сопротивление французов и британцев, которые сразу уловили в американской программе скрытую мину под главный источник их благосостояния – колонии. Получи эти пункты одобрение, и часовой механизм по развалу колониальной системы Европы был бы запущен, а регулятор этого механизма находился бы в руках Америки.

Казалось, что заокеанская инициатива никогда не получит одобрения Европы, но по мере возрастания числа потерь союзников на полях войны и увеличения численности в Старом Свете американских войск, положение стало меняться. С каждым месяцем кровопролитных боев позиции союзников становились все слабее и слабее, и полная капитуляция перед звездно-полосатым союзником была уже не за горами.

Хаус и его теневые наниматели уже потирали руки в предвкушении скорого падения Европы, как неизвестно откуда возникший мексиканский бандит своими действиями полностью спутал все карты крапленом в раскладе полковника.

И дело было не только в военном разгроме регулярных войск Штатов и национальном позоре. Своими действиями Панчо Вилья наносил удар в самое слабое место Америки – Техасу, грозя развалить ее государственную целостность.

Данная территория еще в бытность своего отделения от Мексики и присоединения к союзу американских штатов претендовала на особое положение, требуя себе права выхода из федерации в любое удобное для себя время. Тогда американским президентам удалось подмять под себя эту строптивую территорию, но полностью похоронить идею независимости Техаса оказалось невозможным, ибо к этому были все основания. Если в девятнадцатом веке основой благосостояния штата было «белое золото» – хлопчатник, то в начале двадцатого века его заменило «черное золото» – нефть, месторождения которой были открыты в Техасе в большом количестве. Все это позволяло этому штату существовать как самостоятельное государство в случае его выхода из федерации.

Конечно, Вашингтон никак не мог согласиться с потерей столь важной жемчужины в своей демократической короне и поэтому всеми доступными силами стремился удержать богатый штат в своем подчинении. Вошедший во время гражданской войны в мятежную Конфедерацию Техас был возвращен в лоно Америки при помощи силы, после чего идея о независимости Техаса была объявлена государственной изменой.

Захват мексиканцами Эль-Пасо и неудачные действия правительственных войск немедленно развязывали руки техасским нефтяным магнатам, которые не желали делиться своими доходами с центральной властью. О начале брожения среди них полковнику Хаусу исправно доносили сидевшие в Остине правительственные агенты. Их рапорты бумажным дождем полетели в американскую столицу сразу после падения Эль-Пасо.

Читая их, Хаус сразу почувствовал, как быстро набирает обороты маховик местного сепаратизма, который нужно было остановить в самое ближайшее время. Воспользовавшись бессилием федеральных властей, техасцы на законных основаниях провели через конгресс штата решение о создании местных сил самообороны, для борьбы с агрессорами. С одной стороны, этот шаг выглядел как единственно правильное решение. Самые ближайшие правительственные воинские подразделения, численностью в неполную кавалерийскую бригаду, находились в Сент-Луисе, и обороной штата в самое ближайшее время предстояло заниматься самим техасцам. Однако решение о создании нерегулярной техасской армии таило для Вашингтона серьезную угрозу, поскольку не было никакой уверенности, что она благополучно распустится после разгрома Вильи.

Это непростое положение усугубилось известием, которое Хаус получил этим утром от американского посла в Мексике. Ободренные успехом Вильи, с юга Мексики к нему на помощь спешили многочисленные отряды Эмилио Сапаты. Узнав об этом, генерал Карранса был готов выстелить золотую дорогу для отрядов Сапаты, ради скорейшего удаления их за пределы страны. На встречах с американским послом он давал горячие заверения сеньору Мэтлоку в том, что приложит все усилия по недопущению прохода повстанцев через центральную часть страны, но на деле все было с точностью наоборот. Генерал решил не трогать крестьянскую армию Сапаты, ограничившись лишь уничтожением малочисленного отряда, на свою беду проходившего слишком близко к Мехико.

Настроение полковника было бы еще мрачнее, если бы он знал, что уже пять дней назад через мексиканскую границу началось массовое проникновение на территорию Калифорнии и Аризоны простых мексиканцев, для которых речь Вильи послужила толчком к активным действиям. Разоренные местными помещиками и непрекращающимися военными действиями, они устремились в Америку в поисках лучшей доли, но в роли не простых просителей, а требующих справедливости людей. Объединившись в вооруженные отряды, мексиканцы стали нападать на фермы и малые американские поселения, под предлогом возвращения утраченной их предками собственности. Многие фермеры оказывали сопротивление, но имелись и такие, которые были вынуждены оставлять все свои земли и хозяйства, чтобы уйти на север.

Едва Хаус закончил чтение письма Мэтлока, в котором американский посол разоблачал лживое поведение генерала Каррансы, он сразу отправился к президенту, благо его кабинет находился в Белом доме. Пользуясь правом входа к президенту без доклада, полковник спокойно прошел в Овальный кабинет, где в это время у Вильсона находился начальник Объединенных штабов армии США. Шел доклад об успехах американской армии при прорыве укреплений линии Гинденбурга. Свой доклад генерал Гровс закончил сообщением о пожелании союзников о скорейшем прибытии новых американских соединений. Впервые за всю войну немцы отступали по всему фронту, и этот успех необходимо закрепить как можно быстрее.

– Что вы скажете по поводу наших успехов в Европе, полковник? По-моему, дела идут очень неплохо. Першинг блестяще демонстрирует европейцам боевые возможности нашей армии, что неизменно усиливает их зависимость от нас.

– Боюсь разочаровать вас, господин президент, но Европе в ближайшее время придется обойтись без нашей помощи. Недавние события на мексиканской границе требуют самой быстрой и безотлагательной посылки американских сил в Техас.

От слов Хауса Вильсон непроизвольно сморщился, как будто проглотил что-то кислое. Президент недовольно дернул головой, но сдержался.

– Если вы, полковник, имеете в виду Панчо Вилью, то генерал Гровс уже отправил сент-луисской бригаде приказ о немедленном выступлении на Эль-Пасо и наведении там порядка. Кроме этого, я приостановил отправку в Европу двух дивизий из бостонского полевого лагеря, и в скором времени они также будут отправлены в Техас. Против таких сил негодяю Вильи не устоять.

Стоявший рядом с президентом генерал Гровс энергично закивал головой, всем своим видом показывая полную уверенность в словах Вильсона.

– Я очень опасаюсь, господин президент, что вы не в полной мере оцениваете всю опасность инцидента, случившегося в Эль-Пасо. Последствия вторжения мексиканцев на наши земли гораздо сильнее и опасны, чем это видится на первый взгляд, смею вас заверить. Задет Техас, а это один из важнейших штатов нашего содружества, как в экономическом, так и политическом аспекте. Поэтому я считаю, что сейчас следует полностью приостановить отправку за океан всех наших дивизий, несмотря на горячие просьбы Антанты.

Президента вновь поморщился от слов Хауса, на этот раз более заметно. Тень явного раздражения легла на чело сего государственного мужа, и он изрек полковнику свое неудовольствие:

– Благодарю вас за столь любезное напоминание мне о безобразиях мексиканцев, но мне кажется, что сегодня вы просто дуете на воду. Вилья, несомненно, головорез и его место на электрическом стуле. Он ничего не смог нам сделать в 1914 году, когда находился на пике славы, тем более он не опасен и сейчас. Его наглая выходка – это отчаянный шаг мелкого политикана, стремящегося вернуться из небытия, куда, кстати, его загнали славные клинки Першинга, в политическую жизнь своей страны. И так думаю, заметьте, не только один я, но и генерал Гровс вместе со своими подчиненными.

Гровс попытался открыть рот, чтобы аргументированно поддержать слова президента, но Хаус властно махнул рукой, призывая генерала помолчать, и затем твердым голосом сказал:

– Генерал, я могу попросить вас оставить нас с президентом вдвоем?

Кровь гнева прихлынула на чело Вильсона, ох как он хотел в этот момент вышвырнуть из своего кабинета этого зарвавшегося, по его мнению, посланца «больших денег» Америки. В последнее время Вильсон стал ощутимо тяготиться опекой Хауса над своими деяниями. Позабыв о некоронованных королях Америки, президент всерьез стал думать, что за всеми его успехами и деяниями стоят не миллионы Уолл-стрита, а Божье провидение. Он сделал над собой большое усилие и холодным, казенным голосом попросил Гровса покинуть кабинет.

– Я вас внимательно слушаю, господин Хаус, – возвестил он собеседнику, усевшись за письменным столом.

– Вы зря так кипятитесь, Вудро, но положение в Техасе очень и очень сложное. Сегодня я получил известия от наших агентов, что губернатор Старк начал создавать войска местной самообороны.

– Смею заметить, что Джон Старк делает это с моего полного одобрения, и я не вижу в этом ничего предосудительного, – желчно прервал речь Хауса президент, – я давно знаю этого человека, и у меня не было случая заподозрить его в чем-либо преступном. Создание же сил самообороны штата – единственно правильная мера, которая позволит противостоять бандитам Вильи, пока в штат не прибудут направленные мною силы для наведения порядка. С этим также согласны Гровс и комитет объединенных штабов.

Теперь желваки скул шевельнулись на лице собеседника президента. Давно, ох как давно никто не говорил с Хаусом в таком тоне.

– Если вы так хорошо осведомлены о текущих делах в Техасе, господин президент, то, несомненно, вы знаете, кто стоит за спиной Боба Стимпсона, которого Старк назначил бригадным генералом и поручил формирование отрядов самообороны. Это известные нефтепромышленники Херст, Крафт и Гугенхамер. Их имена вам ничего не говорят? – Хаус говорил твердым, напористым голосом, будто вколачивал гвозди в полированную крышку президентского письменного стола.

– Вполне достойные люди своей страны, – не собирался сдаваться Вильсон. – Да, они высказывали свое несогласие с высоким, по их мнению, налогообложением их доходов с нефтяных скважин, ну и что из этого? Неужели в каждом богатом человеке нужно видеть угрозу нашему обществу, это, знаете ли, смешно, Хаус.

Вильсон встал из-за стола и гневными шагами стал мерить свой кабинет. Он собирался продолжить свою речь в защиту Старка и техасских нефтяников, но Хаус бесцеремонно прервал его:

– Вы очень хорошо сказали, Вудро, богатые люди. Да, вся перечисленная мною троица довольно богата, но, как и любой человек, они стремятся быть еще богаче. Как говорят французы: аппетит приходит во время еды, и они чертовски правы. Загвоздка лишь в том, что сам Херст и его старший сын Патрик состоят в тайном обществе под романтическим названием «За независимость Техаса». Кроме них, там же состоит дядя нефтяника Крафта, к советам которого он очень внимательно прислушивается. Это вас не настораживает?

Президент раздраженно махнул рукой:

– Как вы не понимаете, Хаус, это все причуды богатых людей, которым страсть как хочется поиграть в большую политику, хотя бы на уровне собственного штата. Ведь это так очевидно.

– Тогда, господин президент, вам впору примерить на себя костюм Линкольна, – с сочувствием произнес собеседник.

– На что вы намекаете?

– По моим расчетам, как только в распоряжении техасцев окажется сильная и хорошо оснащенная армия, обладая которой, при полном отсутствии в стране федеральных войск, они смогут легко объявить независимость своего штата. И я не убежден, что никто другой из южан не поддержит их действия при желании не делиться своими барышами с правительством.

– Вы напрасно пугаете меня новой мятежной конфедерацией Юга, господин полковник. Я твердо уверен, что техасцы не захотят новой гражданской войны. Не захотят! – гневно выкрикнул Вильсон и вновь сел за письменный стол.

В кабинете воцарилась пронзительная тишина, в которой было отчетливо слышно шумное дыхание президента. Первым молчание нарушил Хаус. Он смиренно подошел к собеседнику и миролюбивым голосом произнес:

– Послушайте, Вудро, мы давно знаем друг друга, и сейчас нам нет никакого резона ссориться. Я очень хорошо понимаю ваше стремление полностью подчинить себе Европу и стяжать славу победителя кайзера еще в этом году. Я, как и вы, очень хочу утереть нос этим умникам из-за океана, позволяющим себе смотреть на нас свысока. Но поверьте мне, угроза со стороны Техаса гораздо серьезней, чем она кажется на первый взгляд.

– Вы ошибаетесь, – сварливо бросил Вильсон, – вы пытаетесь выстроить логическую версию, но исходите из неверных предпосылок.

– Хорошо, допустим на минуту, что я не ошибаюсь, и мы не посылали во Францию очередное подкрепление. Через две недели наступит ноябрь и там выпадет снег. Спросите столь уважаемого вами генерала Гровса, много ли армий воюют в зимних условиях, и он вам ответит, что таких армий нет. В оставшееся до наступления зимы время наши войска не смогут дойти не только до Берлина, но даже до Рейна, как бы ни была благосклонна к нам военная фортуна. Если вы не согласны с моими словами, почитайте телеграммы Черчилля и Першинга, Фоша и Ллойд-Джорджа. Все они уверены, что главные события этой войны будут в следующем году, а сейчас союзники стремятся сделать как можно больший задел перед главным броском на Берлин.

Президент молчал, и ободренный этим Хаус продолжил свою речь:

– Если мы не пошлем новые подкрепления сейчас, в Европе ничего не переменится, и через месяц на фронте наступит полное затишье. За это время мы сможем полностью разделаться с этим мексиканским смутьяном Вильей. Кроме этого, нам необходимо обезопасить наши судна от атак германских подводных лодок. Где-то явно сидит очень опасный шпион кайзера, благодаря которому мы несем серьезные потери при перевозке солдат. Поймите, сэр, мы слишком много поставили на эту войну, и торопливость на самом последнем отрезке пути это непозволительная роскошь.

– И все равно вы в корне не правы относительно Техаса, губернатор Старк честный человек, – продолжал упорствовать Вильсон.

– Дай бог, чтобы я ошибался в этом, – промолвил Хаус, – но как патриот своей родины, я не хочу дать сепаратизму ни малейшего шанса развалить нашу державу.

Сидевший в кресле Вудро Вильсон хмуро смотрел в окно своего кабинета. Он упорно не хотел признавать правоту Хауса, несмотря на все приведенные им доводы. Полностью поглощенный идеей переустройства мира по образу и подобию американской демократии, президент не допускал мысли, что в самих Штатах могут найтись люди, не согласные с американским идеалом. Вильсону очень хотелось выставить несносного Хауса из своего кабинета, но вместе с тем он хорошо знал, кто стоит за его спиной. Эти денежные мешки могли серьезно повлиять на расстановку сил в американском конгрессе, где в скором времени предстояло обсуждение пунктов президентской программы.

– Хорошо, я соглашусь с вашим доводами, Хаус, но предупреждаю, что вся ответственность за ошибочность этого решения целиком ляжет на вас, – гневно процедил Вильсон своему собеседнику и встал из-за стола, всем видом показывая, что разговор окончен.

Когда через пять минут одна из секретарш заглянула в Овальный кабинет, то Вудро пожаловался ей на головную боль и попросил пригласить к нему врача и миссис Вильсон. К огромному сожалению президента, его жена Эдит была единственным человеком в ближайшем окружении, кто полностью и до конца понимал Вильсона.

Пока в Белом доме шли столь горячие баталии, истинный виновник их возникновения Сеньор Колонел энергично готовился к отражению ответного удара со стороны Вашингтона. Вся тяжесть этого процесса легла на его плечи по самой простой и банальной причине: мексиканцы рьяно праздновали свою победу, и этот процесс продолжался не один день. Вилья буквально лучился гордостью и важностью, приписывая весь успех по взятию Эль-Пасо только своей персоне и немного своим боевым соратникам.

Еще больше его триумфаторское настроение подогрел тот факт, что уже на третий день после победы к нему в большом количестве стали стекаться мексиканские пеоны, желающие вступить в ряды армии генерала Вильи. Стремясь насладиться мимолетной минутой славы, Вилья принимал своих новых бойцов у входа в город, величественно гарцуя перед их рядами на белом коне. Одним словом, все радовались, и никто не хотел думать, что будет завтра.

Поэтому и пришлось Сеньору Колонелу с радостного согласия вождя заниматься военным вопросом. Видя, что главная слабость мексиканских революционеров находится в их крайне низкой дисциплине, Камо разумно предпочел ближайшую неделю воздержаться от активных действий против американцев, полностью сконцентрировавшись на проведении сбора разведданных о действиях противника.

Для этого он обратился за помощью к контрабандистам и прочей криминальной среде Эль-Пасо, имевшей хорошо развитую сеть по всей территории штата Техас. Благодаря этому, Камо стало известно о начале формирования отрядов местного ополчения в Хьюстоне, Далласе и Форт-Уэрте по призыву губернатора Старка.

Пока желающих защитить Техас от мексиканцев было не очень много, но Колонел понимал, что благодаря поддержке местных магнатов со временем их число разрастется. Анализируя донесения разведки, Камо сразу определил, что техасское ополчение не собирается изгонять армию Вильи из Эль-Пасо. Вся их деятельность сосредоточена на защите нефтяных вышек и хлопковых полей, расположенных в южной части штата. Поэтому Сеньор Колонел смело исключил отряды губернатора Старка из числа своих противников, сосредоточив все внимание на федеральных войсках, которые должны были появиться в самое ближайшее время.

Со стороны Форт-Уэрта в Эль-Пасо вела одна-единственная железная дорога, что очень облегчало задачу Камо по обороне города. Зная, что американцы будут перебрасывать свои войска именно по железной дороге, Камо сосредоточил все свое внимание на станциях Сьерра-Бланко и Одесса, через которые воинские эшелоны должны были обязательно проследовать по пути на Эль-Пасо. Благодаря информаторам контрабандистов, Сеньор Колонел вышел на одного телеграфиста в Одессе. Этот человек был согласен за 50 долларов передать в Эль-Пасо условный сигнал о прибытии на станцию федеральных войск, благо телеграфное сообщение между городами еще действовало.

Одесский телеграфист честно выполнил свое обещание, и когда эшелон с сент-луисской бригадой генерала Макниша только приближался к станции, его противник уже был извещен о действиях федералов.

Стремясь отличиться перед президентом Вильсоном, Макниш намеревался как можно скорее уничтожить опасного смутьяна Вилью, и потому он решил не дожидаться прибытия двух дивизий из Бостона, еще только-только начавших свое движение по железной дороге.

Боевой план Макниша не блистал какими-либо особенностями и хитростями. Генерал собирался с комфортом доехать до станции Сьерра-Бланко, где намеревался выгрузить бригаду и начать быстрое наступление на противника. В принципе, это был вполне добротный шаблонный план, достойный выпускников Вест-Пойнта, отражавший многолетний опыт борьбы белых поселенцев с индейцами. Правда, в основе его имелся один маленький, но весьма существенный недостаток. Согласно расчетам Макниша, его противнику отводилась сугубо пассивная роль, что абсолютно не совпадало с внутренней сущностью Камо. Ожидая прихода врагов, он не собирался сидеть сложа руки.

Развивая передовые идеи военной мысли, Камо добился от Вильи разрешения на установку всех имеющихся у мексиканцев станковых пулеметов на рессорные брички, энергично укрепляя ударную силу мексиканской освободительной армии. Формируя пулеметные расчеты тачанок, он ставил в экипажи не столько смелых и отчаянных, сколько рассудительных и твердых солдат.

Шифрованный сигнал о прибытии двух эшелонов бригады Макниша не застал Камо врасплох. Получив согласие Вильи, он немедленно двинул своих всадников революции к железнодорожному перегону, который подобно огромной дуге проходил между станциями Сьерра-Бланко и Пекос.

Согласно рассказам местных контрабандистов, там находилось идеальное место для засады на проходящий поезд, поскольку рельсы дороги пролегали между холмистой грядой, за которой можно было легко укрыть людей для нападения. Прибыв на место, Камо удостоверился в правдивости слов контрабандистов и стал ждать врага.

Американцы двигались в сторону Сьерра-Бланко двумя эшелонами, с интервалом в двадцать пять минут. Забитые солдатами вагоны грозно грохотали по стальным рельсам, везя в своем чреве суровое возмездие для человека, рискнувшего поставить под сомнение право американского народа на земли Техаса. Сам генерал ехал во втором эшелоне, поручив командование авангардом полковнику Шеннону, старому вояке, имевшему большой опыт войны в войне с индейцами.

Выставленный Вильей к железнодорожному полотну дозорный, лежа на земле, то и дело прикладывал ухо к рельсу, чтобы узнать о приближении врага. Это был старый и хорошо проверенный способ, но сам Камо заметил приближение врага чуть раньше дозорного, наблюдая за дорогой в сильный цейсовский бинокль.

– Пора, – коротко произнес Камо своим соратникам, и глухой металлический шорох пронесся вдоль холмистой гряды, и вновь наступила тишина. Десятки глаз устремились на то место железнодорожного полотна, где была заложена мина Сеньора Колонела. Мощный фугас, последнее достижение немецкой военной техники, должен был взорваться в момент прохождения над ним тяжелогруженого состава. Рельс прогибался под тяжестью колес движущегося по нему локомотива, замыкал цепь взрывателя и происходил взрыв.

Эшелон Шеннона быстро мчался навстречу своей судьбе, выбрасывая в сторону длинный шлейф черного дыма. Как и планировал Камо, паровоз плавно наехал на фугас, и сильнейший взрыв потряс близлежащие холмы. Под колесами локомотива рвануло с такой силой, что его вместе с тендером сначала подбросило вверх, а затем швырнуло под откос с высокой насыпи.

Туда же вслед за паровозом стали валиться один за другим сошедшие с рельсов вагоны, увлекаемые вниз силой инерции и толчка. Еще мгновение назад дружно катившиеся по рельсам за паровозом, теперь они падали, переворачивались, наскакивали друг на друга, убивая и калеча находившихся в них людей. Всего из девятнадцати входивших в эшелон вагонов под откос рухнуло одиннадцать.

В числе упавших вагонов был и штабной вагон, в котором находился полковник Шеннон. Сорванный с рельсов силой взрыва и совершив причудливый кульбит, он с силой рухнул на крышу, бешено вращая вздернутыми колесами.

Последовал страшный грохот, и в то же мгновение, словно пробка шампанского, из него хлынул град разбитого оконного стекла вперемешку с окровавленными телами людей.

Сорванные с рельсов вагоны еще не успели завершить свой последний путь, как нетерпеливые мексиканцы уже открыли шквальный огонь. Это было ужасающее зрелище. Все, кто чудом уцелел или был только легко ранен, еще не успев осознать весь ужас произошедшей с ними катастрофы, были подвергнуты мексиканцами безжалостному испытанию на право дальнейшей жизни при помощи скорострельной винтовки Мандрагора. Охваченные лихорадкой боя, пеоны в мгновение ока принялись расстреливать покореженные вагоны, азартно добивая все живое, оставшееся в них.

Несколько иная судьба была у солдат, чьи вагоны устояли на рельсах и не упали с откоса. Они быстро пришли в себя и, заслышав выстрелы, попытались прийти на помощь попавшим в беду товарищам. Однако высокий откос, на котором стояли уцелевшие вагоны, сыграл и с ними жестокую шутку. Те, кто сгоряча стали выпрыгивать из вагонов, в большинстве своем жестоко калечились, кубарем скатываясь по каменистому откосу, ломая руки, ноги и становясь жертвами вражеских стрелков. Те же, кто не покинул вагоны, оказались в ловушке, выходы из которой насквозь простреливались неприятелем.

Впрочем, их положение было не столь плачевным, как тех, чьи вагоны были сброшены с насыпи. Толстые деревянные стены вагонов представляли собой неплохую защиту от пуль врага, и потому американцы решили дождаться подхода второго эшелона во главе с генералом Макнишем. По всем расчетам им оставалось продержаться чуть менее двадцати минут.

С математической точки зрения расчет был абсолютно верен, но американцы не знали, что сейчас имеют дело не столько с Панчо Вилья, сколько с Камо, за плечами которого был большой опыт в проведении подобных акций. В чем им предстояло убедиться в самое ближайшее время.

Готовясь напасть на врага, Сеньор Колонел выставил на путях вторую засаду, точно рассчитав место и время прохождения второго эшелона американцев. Там были заложены две гальванические мины, за пультом управления которых сидел Хорст Майер, немецкий подрывник, доставшийся Камо в наследство от Гринберга. Только ему мог доверить Сеньор Колонел такую ответственную задачу, как подрыв второго эшелона противника.

Тем временем события вокруг уцелевших вагонов эшелона Шеннона развивались стремительно. Убедившись, что американцы не собираются покидать деревянные вагоны, Камо приказал подтянуть свою артиллерию, состоявшую из четырех старых брандкугелей. Их он обнаружил в арсенале Эль-Пасо, проводя его инспекцию на второй день после взятия города. Каким образом оказались там эти брандкугеля, так и осталось тайной, но Камо моментально ухватился за эти старинные пузатые пушки. И теперь им предстояло сыграть главную роль в уничтожении солдат Шеннона.

Расположенные за холмами брандкугеля были наведены на яростно огрызающиеся огнем вагоны противника, с тем расчетом, что основной их удар приходился точно в средину эшелона. Камо лично поднес запалы к казенной части маленьких пушек, из которых с грохотом вылетели большие металлические шары, устремившиеся к цели по замысловатой пологой траектории.

Первые три залпа столь необычной артиллерии Камо не дали результатов. Огненные снаряды летели куда угодно, только не в цель. Напуганные первыми выстрелами американцы приободрились от таких результатов стрельбы, но четвертый залп поставил жирный крест на их надеждах. Сразу три зажигательных снаряда угодили в деревянные крыши и стены вагоны, от чего они сразу задымились и вспыхнули ярким пламенем.

Ободренные успехом мексиканцы обрушили на противника весь свой запас зажигательных снарядов, и к концу обстрела четыре из девяти уцелевших вагонов были охвачены языками огня. Находившиеся внутри вагонов солдаты пытались сбить разгорающееся пламя подручными средствами, но засевшие на холмах вражеские стрелки не позволяли им сделать это.

Вскоре языки прожорливого огня стали перебрасываться с объятых пламенем вагонов на близлежащие вагоны, и полное уничтожение состава стало лишь делом времени.

Как только это стало очевидным, американцы предприняли попытку прорыва, предпочтя смерти в дыму и огне шанс вырваться с боем из смертельной ловушки. Под пулями врагов, сбивая в кровь руки и ноги при спуске по крутой насыпи, они бросились в атаку на врага, которая оказалась для многих из них последней.

Война любит смелых людей и иногда дарит им за храбрость жизнь. Около семидесяти человек сумели прорваться сквозь заслоны Вильи, случайно наткнувшись на слабое место мексиканской засады. Позабыв обо всем, они стремительно бежали прочь от железнодорожного полотна, постоянно слыша за своими спинами яростный треск скорострельных винтовок и крики своих менее счастливых товарищей, гибнущих под пулями врагов. Всю эту ужасную какофонию дополнял непрерывный треск горящих вагонов и удушливый дым, волнами стелющийся вдоль состава.

Несколько в ином ключе разворачивались действия с эшелоном, в котором ехал сам генерал Макниш. Хорст Майер с помощью магнето взорвал мины точно там, где ему было приказано Камо, под паровозом и в центре эшелона. Состав сильно тряхнуло, и вновь под откос с грохотом полетели набитые людьми вагоны. Однако на этот раз количество жертв среди американцев было меньше, так как откос в месте подрыва был не столь высок, как в месте первой засады. В числе тех вагонов, что не пострадали от взрыва, был и вагон генерала Макниша. Едва стало ясно, что эшелон подвергся нападению, последовал приказ покинуть вагоны и приступить к отражению атаки противника, уже обозначившего свое присутствие на горизонте.

Это был отряд тачанок под командованием лихого авантюриста Мигеля Диаса, прошедшего школу жизни, начиная от конокрадства и заканчивая участием в походе Вильи на Мехико. Едва только прозвучали взрывы, как тачанки в сопровождении кавалерии устремились к эшелону, вздымая тучи пыли и песка. Не имея должной сноровки в езде на бричках, подручные Диаса потратили много времени на сближение с противником и потому подарили американцам заметную фору по времени.

Выполняя приказ командира, солдаты дружно покинули вагоны и стали выстраиваться в некое подобие каре, торопливо выравнивая свои ряды. Полностью отождествляя мексиканцев с индейцами, Макниш решил отражать нападение мощным фронтальным огнем, который всегда был губителен для кавалерии. Эта тактика всегда приносила американцам успех, и потому ни у кого из солдат не было и тени сомнения в скорой победе.

Опытные в своем деле сержанты быстро выстраивали свои подразделения в цепи, попутно следя за правильностью построения своих подчиненных, которым предстояло вести огонь из положения стоя и с колена. Застыв наизготовку в плотных рядах строя, солдаты крепко сжимали натруженными руками свои «винчестеры» и «мартины», деловито досылали в стволы патроны и с азартом всматривались в приближающиеся к ним клубы пыли.

Когда тачанки оказались в зоне поражения, верные своей тактике янки не открыли огонь, терпеливо дожидаясь, когда всадники противника приблизятся на более близкое расстояние, с которого по ним можно будет вести убойный огонь.

Передний строй стрелков уже торопливо ловили мушками своих винтовок фигуры мексиканских всадников, но к огромному удивлению американцев, противник неожиданно остановился, и его повозки стали разворачиваться. Поднятая колесами и копытами лошадей пыль на некоторое время не позволяла американцам рассмотреть все происходящее в рядах мексиканцев. Прошло еще несколько томительных минут, пыль осела, и взорам изумленных янки предстал ломаный строй рессорных повозок, на задней части которых стояли станковые пулеметы, хищно уставившись на них своими тупыми дулами. Прежде чем кто-то из них смог что-то сказать, по плотному строю каре ударили тугие свинцовые струи пулеметов, в считанные секунды выкосившие передние ряды стрелков. Сраженные в грудь, живот и головы, они падали на землю подобно соломенным снопам, так и не успев осознать собственную смерть.

Привыкшие стрелять строго по команде, американские пехотинцы упустили драгоценные секунды боя, и прогреми сразу ответный залп каре, неизвестно как сложилась дальнейшая картина боя. Но начало схватки было столь неожиданным и ошеломляющим, что офицеры просто растерялись и упустили из рук нить боя. Полминуты, столь важные для принятия решения, пролетели как одно мгновение, после чего в рядах каре возникла паника. Спасая свои жизни от летящих в них густым роем пуль, солдаты бросились в разные стороны, и строй полностью развалился.

Напрасно сержанты и офицеры пытались остановить бегущих солдат, но было уже поздно. Потеряв от страха голову, стоящие впереди солдаты в считанные секунды смяли задние ряды. Началась давка, и в разразившихся криках, стонах и воплях ничего нельзя было услышать.

Правда, кое-где еще до начала паники офицеры все же успели дать команду на открытие огня, и залп по врагу был дан, но эффективность его была крайне мала. Заржали пораженные пулями лошади, кое-где попадали на землю люди, но ни один из пулеметчиков противника не перестал петь свою монотонную песню смерти. Дать второй залп по врагу они не успели, их ряды были опрокинуты и смяты беглецами.

Проработав ровно четыре с половиной минуты по развалу строя неприятеля, пулеметчики замолкли, и на добивание американцев ринулась кавалерия во главе с генералом Вильей. Сломав строй противника при помощи изобретения их земляка Хайрама Максима, Вилья спешил нанести бегущему врагу как можно больше потерь, прежде чем тот успеет отойти к эшелону и укроется в вагонах.

С громкими криками и с саблями наголо одетые в сомбреро всадники неудержимой лавиной накатывались на бегущего противника. Не будь стрельба тачанок Диаса столь губительной для американских солдат, они, вне всякого сомнения, смогли бы отразить натиск кавалерии неприятеля. Но увы. Их ряды пребывали в состоянии первозданного хаоса, и пехотинцев на данный момент заботило лишь одно, как можно скорее добежать до своих вагонов и укрыться там от сабель и пуль противника.

Однако до этого укрытия еще следовало добежать, а Вилья не собирался просто так дарить американцам этот шанс. Молниеносно пролетев отделяющее их от врагов пространство, всадники революции с гиканьем врезались в толпу бегущих солдат. В неистовом темпе замелькали сабли, и каждый их взмах был смертельным приговором для тех, кто еще совсем недавно носил имя солдата бригады генерала Макниша, а теперь стремительно уносил ноги от разгоряченных рубкой мексиканских пеонов.

Пулеметчики Диаса, сделав столь существенный задел в этом бою, не собирались сидеть сложа руки и отдавать все лавры боевой славы кавалеристам. Они вновь развернули свои повозки и устремились вслед за всадниками революции, решив придвинуться поближе к стоящему на путях эшелону. Все это было сделано с расчетом на то, что, достигнув вагонов, конница моментально утрачивает свое преимущество, и лихие всадники, еще минуту назад крошившие бегущего врага в капусту, теперь сами становились прекрасной мишенью для тех, кто успел заскочить в вагон или укрылся под его колесами.

В этот момент боя Вилья показал себя грамотным командиром. Случись этот бой год назад, он без раздумья попытался бы на плечах бегущих ворваться в эшелон, что было большим риском. Боевой дух американцев еще не был окончательно сломлен, и, обретя укрытие, они были в состоянии не только обороняться, но и наносить врагу смертельные удары. Однако время, проведенное с Камо, многому научило крестьянского вождя, в том числе и азам тактики. Поэтому, едва его всадники стали увязать в околовагонных схватках, он быстро оценил ситуацию и приказал отступить назад под прикрытие пулеметов.

Как только пространство перед вагонами было очищено, пулеметчики Диаса вновь открыли свой губительный огонь, но на этот раз с куда более близкого расстояния. Теперь тяжелые пулеметные пули насквозь пробивали деревянные стены вагонов, убивая и калеча укрывшихся за ними солдат. Американцы пытались отстреливаться, но пулеметчики Диаса в этот день были неуязвимы для пуль. На каждый выстрел в свою сторону они отвечали горячей свинцовой очередью, превращая в щепки деревянную обшивку вагона.

Стрелки хронометра успели отсчитать чуть меньше сорока минут сражения, когда оно вступило в свою завершающую стадию. Под прикрытием пулеметного огня в атаку на врага устремился отряд гранатометчиков во главе неустрашимым Хуаном Торресом Норьегой. Коренастый усач в огромном расшитом серебром сомбреро, он вел в бой своих солдат, размахивая двумя огромными немецкими маузерами, ведя непрерывную стрельбу по американцам. Твердо веря, что его пуля еще не отлита, Торрес храбро бежал в передних рядах наступающих мексиканцев, подбадривая солдат личным примером.

Стоит ли говорить, что за таким человеком пеоны бесстрашно бежали в атаку, не обращая никакого внимания на огонь противника. Многие из них погибли, не успев добежать до железнодорожной насыпи, так и застыв белыми рубахами посреди выжженной солнцем травы. Но не меньшее число бойцов все же прорвались к эшелону и принялись забрасывать гранатами окна и двери вагонов. То там, то тут гулко грохотали разрывы гранат, после чего начинались рукопашные схватки.

Большинство вагонов мексиканцы захватили, только перестреляв их защитников, которые сражались до победного конца. Однако были и такие, которые героической смерти предпочитали сдачу в плен. Как ни странно, но в их числе оказался генерал Макниш и офицеры его штаба. По злой иронии судьбы, в плен его взял простой погонщик скота Мануэль Сота.

Прорвавшись к генеральскому вагону, он бросил внутрь гранату, а затем ворвался в него и сам. Клубы дыма еще не полностью осели, а Мануэль уже стал выбрасывать через проем на руки своих товарищей оглушенных от взрыва американцев. Капитан Хорнер попытался оказать сопротивление пеону, но Мануэль мгновенно прострелил ему голову из пистолета, чем поверг в ужас офицеров и самого генерала Макниша. Подавленные кровавой расправой над капитаном, они не выказывали попыток к сопротивлению, покорно отдав свою судьбу в руки мексиканских революционеров.

Так постепенно завершилось это сражение у Сьерра-Бланко. Около ста человек сложили оружие и были взяты в плен мексиканцами, чуть более сорока человек сумели скрыться в одном из оврагов, и не были обнаружены противником. Больше всех повезло кавалеристам, которые с момента подрыва эшелона успели выгрузить своих лошадей, но не успели принять участие в бою. Едва только исход сражения стал ясен, капитан Олсен приказал отступать, и обрадованные всадники понеслись в бешеный галоп, спасая свои драгоценные жизни.

Едва только стало известно о новой победе Вильи над американскими войсками, как Америка немедленно взорвалась громкими криками негодования в адрес президента. Многие газеты прямо обвиняли Вильсона в мягкотелости и близорукости в деле защиты родины. Газетчики с пафосом спрашивали, что дороже президенту Вильсону, интересы воюющей Европы или внутреннее спокойствие и целостность его страны. И тут же делали выводы, что первое, поскольку президент отправил за океан свои лучшие части, а против революционного злодея бросил неполную бригаду. При этом мастера пера полностью забывали о двух дивизиях генералов Абрамса и Армстронга, которые уже направлялись в Техас.

Очень раздраженный поднятой газетчиками шумихой, президент Вильсон был вынужден выступить с объяснением в Конгрессе, где он подвергся резким нападкам как со стороны республиканцев, так и со стороны демократов. В этот день ему пришлось полностью испить горькую чашу непонимания и даже вражды. Все конгрессмены в один голос требовали немедленных действий, которые должны были раз и навсегда покончить с негодяем Вильей, замахнувшемся на самое святое, целостность Соединенных Штатов.

Уверения Вильсона о том, что против Вильи уже отправлены внушительные силы, были встречены в штыки конгрессменом республиканцем от штата Вайоминг Дэвидом Мэйсоном. Кем-то хорошо проинформированный, он известил конгрессменов о том, что дивизии Абрамса и Армстронга, о которых говорил господин президент, по своим боевым качествам мало чем отличаются от бригад, ранее разбитых Вильей. «Разница заключается только в численности отправленных против Вильи солдат, а также во времени, за которое он их разобьет», – трагическим голосом произнес Мэйсон.

Напрасно Вильсон пытался заверить конгрессменов, что двух дивизий вполне хватит для наведения полного порядка в Техасе. Слова Мэйсона сделали свое черное дело, и каждый из выступавших стал требовать выделения гораздо больше сил против столь опасного врага, как Панчо Вилья. И тут Вильсон совершил непростительную для политика ошибку. Вместо того чтобы клятвенно обещать, что в ближайшее время он сделает все мыслимое и немыслимое ради немедленного наказания мексиканского чудовища, он с наивной прямотой заявил, что большего количества войск правительство на данный момент выделить не может.

– Нужно подождать только месяц, за это время мы сможем сформировать дополнительные соединения и бросим их на Вилью, – сказал президент, не подозревая, что подливает масла в огонь. Гул недовольства прошелся по рядам сидящих перед Вильсоном политиков, желавших видеть своего президента более озабоченным судьбой родины.

Первым вскочил Стив Грексон, конгрессмен от штата Мэн. Устремив на Вудро негодующий взгляд, он объявил, что Отечество в опасности, и призвал к немедленному возвращению из Европы американской армии, чье присутствие на родине могло бы твердо гарантировать американскому народу победу над Вильей.

Как только эти слова были произнесены, все ринулись высказывать свое полное одобрение этому предложению, категорически отказываясь слушать голос Вильсона, призывавшего не делать этого. В этот день президент получил первое крупное поражение за все время своей политической карьеры. Единственно, что удалось ему сделать, так это перенести слушание вопроса об отзыве армии из Европы на более поздний срок, мотивируя это необходимостью более полного изучения правительством данного предложения. Вечером того же дня у президента случился гипертонический криз, который врачи смогли купировать с большим трудом.

Последующие дни не принесли Вильсону спокойствия. Подозревая, что за конфузом в конгрессе стоит Хаус, Вильсон высказал полковнику массу гневных упреков, когда тот явился к президенту на доклад по Техасу, внутреннее положение в котором было далеко не блестящим.

Сбывались мрачные предсказания полковника об опасности сепаратизма этого штата. Губернатор Старк своей властью подчинил остатки бригады Макниша силам самообороны во главе с отставным генерал-майором Бьюкененом, являвшимся одной из теневых фигур в «Союзе за независимость Техаса». Несмотря на яростные протесты Хауса, Старк заявил, что не видит более достойной кандидатуры для защиты жителей своего штата, в то время как федеральные генералы терпят одно поражение за другим.

Однако вместо делового и конструктивного диалога, весь разговор между двумя политиканами, еще недавно вершивших судьбы мира и определявших послевоенное будущее Европы, свелся к резкой перепалке, положившей конец их долговременному и плодотворному сотрудничеству. Обозленный на неблагодарного президента Хаус громко хлопнул дверью Овального кабинета, заявив, что больше ноги его здесь не будет. Что кричал разгневанный президент вслед Хаусу, никто никогда не узнает, за исключением Эдит Вильсон. Она прибежала в кабинет мужа, едва только секретарь Вильсона миссис Пейдж сообщила ей по телефону, что из кабинета президента слышны громкие голоса. С огромным трудом Эдит удалось успокоить своего мужа, заклиная его держать себя в руках и выпить лекарство, прописанное ему докторами. Сидя рядом с креслом и держа мужа за руки, Эдит с ужасом стала отмечать, что ее любимый Вудро сильно изменился и, к сожалению, в худшую сторону.

Президент стал очень нервным и невыдержанным, позволяя себе грязно ругаться, не обращая внимания на присутствие любимой жены. Позже, когда он смог успокоиться, Вудро попросил у Эдит прощение за столь некорректное поведение, но уже ничто не могло поколебать уверенности миссис Вильсон, что дела ее мужа идут не столь блестяще, как два месяца назад.

В отличие от охваченного скандалом Белого дома, в берлинском ресторане «Милый Августин» было тихо и малолюдно. Время завтрака уже прошло, а обеда еще не наступило. Полковник Николаи специально выбрал эти часы для своей встречи с депутатом рейхстага Эббертом, поскольку любой посторонний человек был сразу виден.

После своей встречи с представителем русской разведки Энгстремом Николаи не долго размышлял о сделанном ему предложении и вскоре полностью окунулся в работу с депутатами рейхстага. Через почтовый ящик, названный русским во время их второй встречи, полковник получил довольно интересные материалы на господ депутатов и сегодня с одним из них собирался провести приватную беседу.

На встречу в «Милом Августине» Эбберт был приглашен телефонным звонком, якобы из налоговой полиции. Звонивший представился инспектором полиции Шмидтом и предложил встретиться с господином депутатом в мирной обстановке, чтобы обсудить один вопрос, который из уважения к герру Эбберту можно разрешить мирным путем без вызова в налоговое управление. Имея за своей спиной определенные не вполне законные делишки, Эбберт охотно согласился с предложением господина Шмидта и прибыл точно в указанное им место и назначенное время.

Увидев Эбберта, Николаи не пошел на контакт. Спокойно попивая в дальнем углу кофе, он внимательно следил за обстановкой в ресторане, проверяя, нет ли за господином депутатом «хвоста». Прошло семь минут, но ничего подозрительного старый лис не обнаружил и подал условный знак кельнеру, который, подойдя к столику Эбберта, предложил ему пройти в отдельный номер, где его уже ждали.

– Я не совсем понимаю, господин Шмидт, чем вызван интерес вашего департамента к моей персоне, – заговорил Эбберт властным хорошо поставленным голосом, едва только Николаи вошел в кабинет, – мои счета на доходы в полном порядке, я регулярно плачу налоги, подписываюсь на внутренние займы кайзера и раз в два квартала отчисляю сто марок в фонд помощи рейху. Какие еще могут быть финансовые претензии к такому патриоту, как я?

Все это Эбберт говорил с высоко поднятой головой и гордо развернутыми плечами, свято помня, что лучшая оборона это нападение.

– Нет, нет, господин рейхсдепутат, в этом плане у налоговой полиции нет никаких претензий к вам. Все, что вы говорите святая, правда, которую мои коллеги полностью подтвердили своими проверками, – заговорил Николаи, изображая маленького учтивого германского чиновника.

– Тогда из-за чего вы оторвали меня от моей работы во благо рейху? – грозно спросил депутат, сверля Николаи гневным взглядом.

– Только для того, чтобы задать вам один вопрос, – не выходя из роли мелкого чиновника, произнес Николаи.

– Какой вопрос? – еще более грозно спросил Эбберт.

– Скажите, пожалуйста, господин рейхсдепутат, а услуги, оказанные вам госпожой Лилией Барановой в Карловых Варах в 1912 году, вы оплачивали из своих личных денег или из казенного депутатского содержания?

– Что?! – с изумлением произнес Эбберт, выпучив от гнева глаза.

– Насколько мне известно, проститутки такого ранга берут очень дорого, а тогда вы находились в довольно стесненных обстоятельствах.

– Это грязная ложь! – проревел разгневанный Эбберт. – Вас кто-то ввел в заблуждение, господин полицейский.

При этом лицо рейхсдепутата пылало праведным негодованием, не позволяя собеседнику даже усомниться в правдивости его слов.

– Охотно бы вам поверил, господин Эбберт, но вот как быть с этими ресторанными счетами, в которых значится уж очень большая сумма, – Николаи с легкостью фокусника извлек из кармана листки, полученные от русских.

– Это мои личные сбережения!

– Которые вам любезно одолжил господин Майер, которого австрийские власти подозревают в шпионаже в пользу русской разведки!

– Это подлая клевета и вымыслы, ничем не подтвержденные, господин Шмидт! Да, я знал господина Майера и пользовался его услугами как доктора во время своего пребывания на водах. И больше ничего не было.

– И снова охотно поверил бы вам, господин Эбберт, но вот ваша собственная расписка в получении денег от господина Майера, которую вы почему-то не погасили, что наводит на очень грустные мысли.

– Да как вы смеете говорить мне это?!

– Хватит, господин депутат! – властно прервал его Николаи, который за время разговора уже полностью составил для себя внутренний портрет своего собеседника и решил, что пришла пора потрошения клиента.

– Согласно законам военного времени, этого вполне достаточно, чтобы если не отправить вас прямиком на виселицу, то уж лишить вас звания рейхсдепутата и отправить на фронт для искупления кровью вашей вины перед рейхом.

– Но… но… это невозможно, – жалко выдавил Эбберт, затравленно глядя на полковника.

– Перестаньте кудахтать и сядьте, – жестко сказал Николаи. – Пришла пора поговорить о том, как вы сможете искупить свои невинные прегрешения перед Германией. И предупреждаю сразу, со мной ваши парламентские штучки с мягким враньем не проходят. Я представляю Третье отделение имперского Генерального штаба и занимаюсь как раз теми, благодаря чьей деятельности страна испытывает проблемы в тылу и на фронте. Вам все понятно?

Эбберт беззвучно затряс головой.

– Вот и прекрасно. Постарайтесь отвечать так, чтобы у меня сложилось впечатление о вашей искренности, господин Эбберт. Иначе у меня возникнет необходимость вызвать конвой.

От услышанных слов у Эбберта моментально пересохло в горле, горделивые плечи государственного мужа поникли, и на ватных ногах он покорно опустился на стул. Эбберт был четвертым депутатом рейхстага, с кем Николаи успел провести нужную работу, и все они ради спасения собственной шкуры соглашались служить грозному шефу военной разведки. При этом старый лис разведки ничуть не боялся возможного разоблачения. Он уже завел дело, согласно которому проводилась скрытая проверка государственных деятелей с целью выявления возможной измены в их рядах. Эта тема была сейчас очень актуальна, и, затевая сложную комбинацию, глава военной разведки ничуть не рисковал своей головой, имея столь хорошее прикрытие.

Вот уже месяц неторопливо и основательно сплетал Николаи свою невидимую паутину, прочно привязывая к себе все новых и новых людей, чьими услугами следовало воспользоваться в нужный момент. А то, что этот момент очень скоро возникнет, опытный разведчик нисколько не сомневался. Очень многое после встречи с Энгстремом стало видеться ему в совершенно ином свете. И все это однозначно сигналило, что время кайзера Вильгельма подходит к концу.

Завершив беседу с Эббертом, Николаи позволил себе немного отдохнуть и заказать малый обед. Ресторан «Милый Августин» принадлежал одному из знакомых полковника, которого он крепко держал за горло, обладая на него убойным компроматом в виде развлечения с несовершеннолетними девочками. По закону рейха это преступление каралось двадцатью годами каторжных работ, и поэтому Николаи уверенно чувствовал себя в стенах этого заведения. Через час здесь должна была состояться его встреча с начальником берлинского гарнизона генерал-майором Фогелем, на которого у полковника Николаи были очень большие виды.

В пограничном тибетском городке Тадум, куда прибыла экспедиция Рериха, было очень холодно и грязно. Маленький городишко, в котором по приказу британских властей экспедиция прервала свой путь, встретил русских путешественников крайне негостеприимно. Пройдя первую пограничную заставу тибетцев, Рерих думал, что все сложное уже позади, но британские власти через местных чиновников всячески вставляли палки в колеса экспедиции, не желая допустить русских в Лхасу. Полностью выполнив все прежние обязательства, британцы не желали допустить экспедицию Рериха, даже идущую под американским патронажем в сердце Гималаев. Резидент британской разведки в княжестве Сиким подполковник Бэйли видел в Рерихе однозначную угрозу интересам Британии в Азии.

Поэтому подкупленный им представитель верховного комиссара народа хор – генерал Хорчичаба – своей властью запретил дальнейшее продвижение экспедиции до своего прибытия в Тадум. Расположенный на берегу Брахмапутры городок был идеальным местом для своеобразного карантина нежелательных гостей. Пройдя долгий путь в условиях надвигающихся холодов, экспедиция уже не имела возможности повернуть назад и таким образом оказывалась в хорошо продуманной ловушке. Получив донесение из Тадума, Бэйли радостно потирал руки, однако в рукаве у Рериха были еще коварные козыри.

Одним из них являлся светлейший князь Кап-шо-па (Командующий Востоком, Вращающий Колесо Правления). На него русские агенты вышли перед самой войной и сумели заручиться его поддержкой для представления скрытых интересов России в Лхасе у престола Далай-ламы. Именно к нему за помощью, не дожидаясь прибытия Хорчичабы, обратился Святослав Рерих, едва только тибетские чиновники перекрыли им дорогу в столицу.

Кроме этого, следующий вместе с экспедицией в качестве этнографа офицер из особого департамента господин Воропаев незамедлительно активизировал все свои скрытые связи, годами налаживаемые его товарищами по невидимому фронту. Выбирая Тадум в качестве карантина для «русских шпионов», Бэйли не подозревал, что играет на руку своим противникам, поскольку именно там и находился главный резидент русской разведки на Тибете, столь упорно разыскиваемый англичанами в Лхасе. Полученные от Воропаева сведения очень ободрили чету Рерихов. Согласно им весь Тибет под влиянием пророчеств и монастырских писаний настроен на грандиозный сдвиг во всей стране. Сроки этого сдвига были весьма расплывчаты, но все монастыри сходились в одном, что в скором времени должен состояться приход великого Майтрейя, грядущего Будды.

Все монастыри усиленно молились перед его статуями, которые изображали Будду сидящим на европейский манер. Приход в этот мир Майтрейи должен был предвосхищать появление посланного им на Тибет освободителя. Он должен будет подготовить все необходимое для возвращения великого бога своим адептам. Согласно священным текстам монахов, пророк будет чужестранцем, исповедующим буддизм, и должен прийти в страну с севера. Используя силу слова и при необходимости оружие, он освободит страну от англичан и оградит буддизм от посягательств представителей иной веры.

Под это определение очень хорошо подпадал Юрий Рерих, который великолепно знал буддизм и свободно общался с тибетцами на их родном языке. Эта была та тайная бомба, которая должна была взорвать владычество англичан сначала на Тибете, а затем в самой Индии.

Прибывший в Тадум генерал Хорчичаба вначале с большим подозрением рассматривал снаряжение экспедиции, ее поклажу, но, будучи хорошо принятым четой Рерихов, сообщил в доверительном разговоре, что получил указ от Далай-ламы никого из европейцев далее не пускать, а если экспедиция будет продолжена самовольно, то всех их арестуют, а руководителям отрубят головы. В ответ Рерих заявил, что экспедиция – это западные буддисты, везущие дары Далай-ламе и послание, которое может быть передано только лично его святейшеству. Генерал обещал все подробно написать в Лхасу, а пока экспедиция должна находиться в Тадуме в ожидании ответа.

Хорчичаба уже собирался уезжать из города, как неожиданно появился Кап-шо-па, который удивился столь негостеприимному обращению генерала с западными братьями по вере и поставил под сомнение правильность толкования указа святейшего. Не ожидавший появления столь высокого гостя, генерал стал более сговорчив с прибывшими братьями и обещал разобраться в этом вопросе в самое ближайшее время.

Тогда Рерих предложил для ускорения вопроса послать в Лхасу Юрия в качестве представителя от западных буддистов. Эту идею горячо поддержал Кап-шо-па, и генералу ничего не оставалось, как согласиться с этим предложением. При этом он исходил из того положения, что он нисколько не нарушил договоренности с Бэйли, сама экспедиция остается в Тадуме, а один человек большой погоды явно не сделает.

Так с благословения генерала, под усиленным конвоем в сопровождении Кап-шо-па, Юрий Рерих отправился в Лхасу для попытки свершения пророчества об освободителе.

Оперативные документы

Телеграмма из Ставки Верховного правителя России командующему Средиземноморской эскадры адмиралу Колчаку от 25 октября 1918 года

Уважаемый Александр Васильевич! Согласно решению Ставки, все корабли Черноморского флота, находящиеся в Вашем подчинении, переименовываются в Средиземноморскую эскадру в связи с появлением у России нового театра морского и военного действия. Основным портом базирования вашей эскадры является Александретта, уступленная турецким султаном русскому правительству и отныне являющаяся средиземноморским анклавом России. Первостепенной задачей Средиземноморской эскадры является защита интересов России в этом важном регионе мира всеми доступными силами и средствами, а также оказание помощи всем ее союзникам.

Что касается обращения самопровозглашенного короля Фуада, то Верховный правитель России генерал-фельдмаршал Корнилов приветствует провозглашение независимости Египта и готов оказать королю Фуаду любую, как военную, так и экономическую помощь при условии заключения с ним союзного договора. Если египтяне обратятся с подобной просьбой, то Вы наделяетесь правом подписания предварительных протоколов на условии предоставления нашим кораблям базы в Александрии. Статус Суэцкого канала в переговорах обсуждаться не должен. Со своей стороны Вы можете оказать поддержку Фуаду силами своих кораблей от любого противника нового Египта, невзирая на его флаг.

Генерал от инфантерии Духонин

Из донесения генерала Ридженса вице-королю Индии лорду Челмсфорду от 27 октября 1918 года

Одной из главных причин наших неудач под Кабулом является появление у противника современного вооружения в виде пулеметов, минометов и двух батарей легких горных орудий. Когда наши солдаты устремились на штурм позиций афганских мятежников на подступах к столице, сильный заградительный огонь, ведущийся с прилегающих высот, не позволил нашей пехоте вступить в рукопашную схватку с врагом.

Отступив с большими потерями, мы подвергли позиции противника интенсивному артобстрелу и повторили атаку через четыре часа. Однако результат обстрела оказался малоэффективен, огневые точки афганцев были не полностью подавлены, и атака нашей пехоты захлебнулась, не дойдя до укреплений врага двадцати метров. В этом бою афганцы проявили упорство и яростное сопротивление, граничившее с фанатическим безумием, чего ранее никогда за ними замечено не было.

На следующий день наше наступление было продолжено, и под прикрытием пушечного огня, ценой огромных потерь, наши солдаты смогли подняться по горному склону и подавить одну из батарей противника. После взятия этого важного узла сопротивления врага наши солдаты ударили во фланг афганцам и стали их теснить со всей линии обороны. В то время, когда шла ожесточенная борьба за обладание позиций, в наш тыл со стороны гор прорвался отряд противника численностью в двести – двести сорок человек. Ими были подожжены походные палатки и уничтожена прислуга одной батареи. Благодаря смелости солдат первой роты лейтенанта Сиверса, нападение было отбито с огромным уроном для врага, но это замешательство позволило афганцам оторваться от нашей пехоты и отойти на новые позиции.

Ночью того же дня наш лагерь был подвергнут минометному обстрелу, что привело к значительным жертвам среди личного состава вверенного мне контингента. Утром третьего дня боевых столкновений резко испортилась погода, пошел дождь, местами переходящий в снег. Кроме этого, местными жителями в лагере была совершена диверсия. Афганцы смогли частично отравить воду и уничтожить фураж для лошадей. В этих условиях, когда больше половины моих солдат выбыли из строя по причине смерти, ранений или болезни, мною было принято решение о возвращении, так как воевать в таких условиях было смерти подобно.

Необходимо отметить, что горные пушки, взятые моими солдатами во время штурма афганской батареи и впоследствии уничтоженные нами, были германского производства, так же как и снаряды к ним.

Генерал Ридженс

Из донесения в Лондон командующего британскими силами в Турции генерала Саммерса от 21 октября 1918 года

Продвижение наших войск в направлении Коньи полностью остановлено турецкими войсками под командованием Кемаль-паши. На всех направлениях развернуты глубокоэшелонированные линии обороны, оснащенные огневыми пулеметными точками и артиллерийскими батареями. Прорыв передней линии турецкой обороны привел к серьезным потерям наших наступающих соединений, что вынудило меня временно отказаться от широкомасштабного наступления и сосредоточиться на взятии главного пункта обороны города Эрегли, который был взят после трехдневного кровопролитного сражения.

Все это происходило при полном бездействии со стороны русских войск генерала Юденича, которые вполне могли бы помочь нашему наступлению, нанеся удар на Кейсарию, во фланг турецких позиций. На все мои просьбы о помощи Юденич отвечает, что в его распоряжении очень мало войск, поскольку основные силы отправлены на запад и для наступления на турков ему необходим приказ Корнилова.

Очень прошу вас добиться этого приказа, так как продолжение наступления на Кемаль-пашу в одиночку приведет к большим потерям среди наших солдат.

Генерал Саммерс

Глава VIII

Еще немного, еще чуть-чуть

Утро третьего ноября для немецких частей, державших фронт под Лодзью, мало чем отличалось от остальных дней прошедшей недели. Полученные за последние дни разведданные однозначно указывали на то, что нового наступления русских в ближайшее время ждать не следует. Через неделю, максимум полторы, на землю должен лечь снег, от чего любые наступательные действия становились невозможными. Зимой в Европе никто никогда не воевал, предпочитая отложить боевые действия до наступления тепла. Да и вряд ли русские смогут продолжить свое наступление. Хотя их и много, но и их силы и возможности не безграничны. За одно неполное лето и осень они смогли отодвинуть линию фронта от Пинска до самой Лодзи, почти полностью вернув себе все ранее утраченные земли. А это требовало огромных людских и материальных затрат.

Так или примерно так размышляли дивизионные и армейские штабисты Восточного фронта, готовя свои сводки с оперативной информацией для подачи ее вышестоящему начальству. Оно по решению кайзера поменялось, и вместо престарелого фельдмаршала Леопольда Баварского, на пост командующего Восточным фронтом был назначен генерал-лейтенант Цейтлер, вместе с энергичным начальником штаба фронта генерал-майором Браухичем.

Совершая инспекционную поездку по воинским частям Восточного фронта, 4 ноября генералы Браухич и Цейтлер остановились на корпусном командном пункте, чтобы заслушать доклад командира II особого корпуса генерал-лейтенанта Фридебурга.

– В прифронтовой полосе противостоящей нам армии генерала Маркова появления конных соединений русских, их главных таранов по взлому нашей обороны, не было замечено. Также наша воздушная и наземная разведка не отмечает прибытия новых пехотных частей, что дает право предполагать, что наступательный порыв русских полностью иссяк, и они перешли к обороне. Вчера, правда, наши наблюдатели заметили в расположении противника некоторое движение и шум моторов, но это, скорее всего, обычная ротация войск.

Начштаба говорил твердо и неторопливо. Его рука уверенно скользила по расстеленной на столе карте, время от времени касаясь то одного, то другого обозначения воинских соединений, коими она была основательно испещрена. Все это производило впечатление грамотного и хорошо знающего положение дел командира. Но приехавшим в корпус Браухичу и Цейтлеру этого было недостаточно, и они принялись засыпать фон Бредова различными вопросами, на которые начштаба с достоинством отвечал. В этой увлеченной беседе мало кто из присутствующих на докладе офицеров обратил внимание на одинокий звонок, который прозвенел на столе дежурного офицера. Чей-то встревоженный голос сообщил, что десять минут назад через германские позиции в направлении Лодзи перелетела большая группа русских бомбардировщиков под прикрытием истребителей. Поднятые по тревоге немецкие самолеты вступили в бой с русскими самолетами, но бомбардировщикам удалось прорваться и продолжить свой полет.

Принявший сообщение обер-лейтенант Гаусс, временно замещающий недавно заболевшего майора Фрома, принял решение, казавшееся ему вполне правильным. Он немедленно позвонил в Лодзь и приказал объявить воздушную тревогу и поднять новое звено аэропланов, базирующихся вблизи этого польского города. После этого он стал терпеливо ждать момента, когда в жаркой беседе командиров наступит пауза, и он сможет доложить высокому начальству о звонке. Наконец, когда этот момент настал, и Гаусс уже собрался рапортовать, как все присутствующие в помещении явственно услышали громкий гул, усиливающийся с каждой минутой.

– Что это? – удивленно спросил Фридебур.

И тут Гаусса точно током пробило. Он метнулся к окну и, взглянув в хмурое осеннее небо, тонко и пронзительно крикнул:

– Русские самолеты!

Это действительно были русские бомбардировщики «Илья Муромец». Ровно одиннадцать штук надвигались на командный пункт немцев, победно гудя своими моторами. Возможно, что русские летчики не сразу бы разобрались в месте расположения командного пункта корпуса, и это бы дало некоторый шанс немцам спастись, но возле крыльца четкой шеренгой стояли штабные автомобили, выдававшие присутствие высоких чинов.

Напуганные криком Гаусса высокие гости и командование корпуса поспешили покинуть помещение, чтобы укрыться в холодном погребе, расположенном рядом со штабом, но им не повезло. Едва только немцы появились на улице, как на них обрушились бомбы, сброшенные первой волной русских самолетов. Пилоты противника бомбили все, начиная от машин и кончая самим зданием штаба добротного дома польского помещика.

Бомбы сыпались на землю подобно яблокам в бурю, поражая своими осколками всех, кто не успел прижаться к земле. Вслед за первой волной русских самолетов подошла вторая, и вновь на корпусной штаб обрушились бомбы, теперь более крупного калибра, основательно разрушая стены и перекрытия дома.

Сбросив свой смертоносный груз, самолеты противника не улетели, а, совершив разворот, вернулись и принялись поливать из своих пулеметов мечущихся внизу немцев. Пулеметы с аэропланов стучали непрерывно, старательно шаря по земле свинцовыми очередями в поисках своих жертв. Вжавшемуся под телегу Гауссу все то время, которое длился вражеский налет, показалось вечностью. Один самолет противника сменялся другим, и каждый из них старался уничтожить незадачливого обер-лейтенанта своими страшными пулеметами.

Из всех офицеров штаба Гаусс по счастливой случайности был единственным, кого миновали пули и бомбы врага за время налета. Весь его урон заключался в основательно заложенных взрывом ушах, от упавшей рядом с ним и телегой гранаты, а также щека, которую он основательно ободрал о кованое колесо своей спасительницы. Другие участники совещания пострадали куда более серьезно. Оба высоких гостя получили тяжелые ранения. У Цейтлера пулями были перебиты обе ноги выше колена, и от сильной боли генерал потерял сознание. Браухич получил осколочное ранение живота, осложненное сильным кровотечением.

Несчастный фон Бредов попал под бомбовый удар противника, находясь всего в двух шагах от укрытия. Разорвавшаяся рядом с ним бомба нещадно посекла его многочисленными осколками. Упавший на землю генерал некоторое время только глухо стонал, а затем затих, перестав подавать признаки жизни. Сам Фридебург получил ранение в позвоночник, отчего у генерала полностью отказали ноги. В результате налета также погибли восемь офицеров штаба корпуса и из свиты командующего фронтом, а двенадцать человек получили серьезные ранения, требующие немедленного вмешательства.

Так нерасторопность одного офицера полностью парализовала управление Восточного фронта в самые важные часы нового русского наступления, начавшегося утром 4 ноября, вопреки всем расчетам противника. Начиная его, Корнилов намеревался использовать свой шанс закончить войну еще в этом году и одновременно взять с господ союзников за свою помощь по самому максимуму.

Планируя прорыв под Ловичем, Духонин и Корнилов сделали ставку не на конную армию генерала Крымова, чье месторасположение столь тщательно пыталась отследить германская агентура. Основной козырь этой операции состоял в штурмовых группах, вооруженных автоматами и поддержанных дивизионом бронемашин, с помощью которых пехоте предстояло взломать оборону противника.

Кроме обычных одного или двух пулеметов, бронемашины дивизиона имели малокалиберные пушки, с помощью которых можно было не только подавить пулеметные гнезда врага, но и на равных вести борьбу с артиллерийскими батареями противника. Отсутствие конной армии при штурме германских позиций в первый день наступления должно было создавать у неприятеля иллюзию отвлекающего удара, не позволить ему бросить против наступающих частей подкрепления из фронтового резерва. Этот хитрый ход должен был помочь выиграть время перед вводом в прорыв конницы Крымова.

Желая добиться ощутимого успеха уже в первый день наступления, генерал Марков лично прибыл под Лович и расположился на командном пункте полковника Терентьева, чей Гродненский полк должен был наносить основной удар. В походной шинели с наброшенным на плече дождевиком генерал Марков совершенно не выделялся из общей массы офицеров, находившихся в штабе полка. Едва появившись на передовой, Марков приказал Терентьеву не обращать на него никакого внимания и заниматься своими делами, не желая довлеть над командиром полка своим присутствием.

Ровно в 9:30 по всему участку фронта русские открыли массированный артиллерийский огонь, который продолжался три с половиной часа. Комендоры старательно опустошали свои запасы, ведя стрельбу строго по целям, выявленным разведкой, а не по площадям, как это часто было ранее. Первые три часа огневой удар наносился по передней линии немецкой обороны; артиллеристы своим огнем методично разрушали проволочные заграждения, блиндажи и переходы вражеских траншей, а также уничтожали огневые точки, выявленные разведчиками.

В первые минуты обстрела противник пытался вести контрбатарейную стрельбу отдельными батареями, но вскоре затих, видимо, готовясь нанести ответный удар при штурме позиций. Как только три часа миновали, русские перенесли свой огневой удар вглубь германских позиций, а на передние линии окопов противника пошли в атаку штурмовые группы при поддержке броневиков.

Атака удалась на славу. Отведенные в тыл главные силы немцев не успели быстро вернуться на свои позиции, тогда как находившиеся в окопах силы прикрытия не смогли оказать достойного сопротивления ударной силе русских. Чувствуя за собой поддержку броневиков и обладая таким великолепным оружием, как автомат, солдаты штурмовых групп творили чудеса храбрости, смело бросаясь в атаку на врага, и сражались до тех пор, пока не одерживали полной победы. Уцелевшие после обстрела огневые точки неприятеля либо подавлялись огнем броневиков, либо густым автоматным огнем штурмовиков.

На взятие первой линии обороны ушло около получаса, что было очень хорошим показателем атаки, однако все еще было впереди. Предстояло взять вторую линию обороны, куда немцы спешно стягивали все имеющиеся в их распоряжении силы. Гибель командира корпуса и ранение командующего фронта, конечно, внесло сильный раздор и сумятицу в ряды рейхсвера, но многолетняя выучка солдат и офицеров оставалась прежней. Приученные действовать самостоятельно и по заранее определенному шаблону, атакованные части могли некоторое время действовать автономно без оглядки наверх, что и происходило.

Поняв, что первая линия обороны полностью прорвана, немцы немедленно отошли ко второй, чтобы на ней измотать и обескровить наступающие силы противника, а затем нанести мощный контрудар и вернуть утраченные позиции. Действиям немцев под Ловичем сильно мешала дальнобойная артиллерия противника, которую русские незамедлительно подвезли на бронепоезде, едва обозначился успех наступления. Вторая линия обороны, вопреки прежним требованиям устава, располагалась всего в трех с половиной километрах от первой и поэтому находилась в радиусе поражения русских пушек.

Отсутствие связи с командованием и сильный огонь противника тем не менее не помешали немцам оказывать сильное сопротивление наступающим солдатам полковника Терентьева. Наступай пехота и броневики отдельно, у немцев был хороший шанс отразить наступление врага, методично перерабатывая его живую силу и технику. Однако в это день судьба была явно на стороне солдат Корнилова, они действовали дружно и решительно, демонстрируя врагу свои отличные боевые навыки.

Едва только русские устремились в атаку, как немецкие канониры открыли огонь по бронемашинам, видя в них главную ударную силу врага. Из восемнадцати машин, наступавших на участке прорыва, двенадцать броневиков были подбиты или уничтожены прямым попаданием снарядов. Не имея опыта борьбы с танками, артиллеристы Восточного фронта прекрасно справились с броневиками, более мобильными и маневренными, в отличие от огромных махин союзников. Казалось бы, что, понеся столь ощутимые потери в наступательных машинах, русская атака должна была захлебнуться, но тут в действие вступили штурмовые отряды, во всем блеске показавшие силу и мощь автоматов Федорова.

Плотный огонь из этого вида оружия буквально сметал немецких защитников с брустверов их окопов и траншей, заставляя их вжиматься в землю и падать на дно, спасаясь от шквала пуль противника. Подавляя заградительный огонь неприятеля, штурмовики быстро выходили на расстояние гранатного броска, забрасывали находившихся в окопах немцев, после чего, ведя непрерывный огонь из автоматов, врывались на позиции и добивали уцелевших солдат рейхсвера.

С убийственной четкостью и кажущейся легкостью русские автоматчики занимали одну вражескую траншею за другой, без колебания уничтожая всех, кто только не соглашался поднимать руки. Вслед за штурмовыми группами следовали простые роты и батальоны, в задачу которых входило удержание только что занятых позиций врага. Поздно вечером генерал Марков вошел в Лович, который немцы поспешили оставить, едва только появилась угроза окружения в результате полного прорыва фронта русскими частями.

Такой успех был обусловлен тем, что третья линия обороны большей частью состояла лишь на бумаге, и потому разбитые в дневных боях командиры немецких дивизий II особого корпуса и предоставленные сами себе посчитали за лучшее быстрое отступление к Лодзи, где находились фронтовые резервы. Поддерживая направление главного удара, русские войска Западного фронта вели активные действия на всем протяжении от Плоцка до Томашува, создавая иллюзию начала наступления именно на своих участках фронта.

На второй день наступления, после успеха под Ловичем, в прорыв были брошены конные армии Крымова и Краснова, которые стремительно расходились по двум совершенно противоположным направлениям, Лодзь и Торн. Вслед за ними устремились бронепоезда, набитые пехотными батальонами, которые в случае необходимости могли произвести высадку и захват того или иного важного пункта.

Как только стало известно о прорыве фронта и введения в бой кавалерии Крымова и Краснова, паника и уныние охватили немецкие части Восточного фронта. Лишенные общего командования, они мало верили в успех сражения и требовали только одного – скорейшего отвода войск на старую границу рейха. Особенно эти настроения подогрел разгром под Лодзью конниками Крымова отступающих частей II особого корпуса. Не ожидавшие конной атаки врага, они двигались походной колонной, выставив только тыловое охранение. Кавалерия генерала Крылова, уже к вечеру 4 ноября подошедшая к Ловичу, совершила молниеносный марш-бросок и уже днем 5 ноября атаковала не только арьергард, но и основные силы оторвавшегося противника. Появление русской конницы с ее пулеметами было таким неожиданным, что немцы бросились бежать, не выдержав первого удара врага. Но самое страшное для генералов рейхсвера заключалось в ином: едва только русские всадники атаковали немцев, как началась массовая сдача в плен. Солдаты с радостью складывали оружие и строились в походные колонны для отправки в плен. Усталость от войны и неуверенность в победе проявлялись среди немецких солдат с огромной силой.

С большим размахом это явление проявилось через два дня в сражении за Лодзь. Командующий фронтовым резервом Эрих Набель попытался дать бой русским частям, прорвавшимся к городу по железной дороге. В его распоряжении было свыше пяти тысяч человек и хорошие оборонительные позиции. Получив заверение из Берлина, что со стороны Бреслау к нему движется подкрепление, Набель готовился к сражению, которое он проиграл, едва оно началось.

Всему виной послужило известие об обходе города русской кавалерией, в это время передовые части Набеля уже вели бои с частями дивизии генерала Рябцева, вступившими в бой под прикрытием доставивших их русских бронепоездов.

Как только стало известно о приближении русской кавалерии, неуверенность поселилась в сердцах господ тевтонов, и они уже больше помышляли не о сражении, а об отступлении. Напрасно Набель призывал своих солдат продержаться хотя бы день. Призрачная угроза окружения, а также непрерывные атаки на немецкие позиции русских автоматчиков сделали свое дело. Совершенно не понимая, что, покинув свои окопы, они станут легкой добычей конницы противника, немцы стали стремительно отступать, едва подверглись давлению со стороны кавалеристов генерала Мамонтова. Видя, что задуманная им оборона буквально разваливается в его руках благодаря трусости его солдат, со слезами на глазах Набель оставил Лодзь.

Его штабная колонна еще успела проскочить по дороге на Бреслау, однако другим частям не повезло. Они как раз попали под удар основной массы армии Крымова, совершавшего обход Лодзи с севера. И снова нежелание сражаться проявилось среди солдат рейхсвера во всей своей ужасной красе. Только несколько отрядов пробились к реке Варте и переправились на другой берег, большая часть солдат предпочли сдаться врагу. Многие из офицеров стрелялись, не в силах пережить надвигающегося на них позора плена, но измученных солдат это не останавливало. Война для них заканчивалась, а это было главным.

Спешно прибывший на Восточный фронт Людендорф застал его в плачевном состоянии. Налаженная им таким кропотливым трудом оборона рухнула в одночасье.

Лишенные общего командования, после прорыва противником фронта германские дивизии сражались с русскими, не имея связи с соседями, сражались сугубо изолированно. Все это накладывало обреченность на их действия и заставляло либо сдаваться, либо отходить прочь, стремясь избежать угрозы окружения.

Особенно не повезло в этом плане III корпусу генерала Вейта, который под Плоцком попал под удар кавалерии Краснова в самые первые дни русского наступления. Продвигаясь на Торн, русские кавалеристы сначала разгромили соединения II Бременской дивизии, а затем приступили к полному окружению и уничтожению III корпуса по частям. Утратив связь между собой, соединения корпуса в течение трех дней оказывали врагу упорное сопротивление, а затем вынуждены были сложить оружие. Всего конницей Краснова было пленено свыше восьмидесяти тысяч человек, тогда как убитыми и ранеными оказалось чуть больше семи тысяч человек.

Прибыв в Познань глубокой ночью 7 ноября, Людендорф объявил о создании нового штаба Восточного фронта и провел экстренное заседание, на котором развал фронта предстал перед фельдмаршалом во всем своем неприглядном виде. Утрата связи с частями фронта сказалась самым пагубным образом, офицеры штаба фронта просто не знали всей обстановки и зачастую добывали информацию с помощью телеграфа, отправляя по нему запрос в тот или иной город о наличии в нем германских воинских соединений. Конечно, такой способ выяснения обстановки был очень необычен, но, как показала практика, вполне достоверный.

Не имея возможности опереться на разрозненную мозаику разрозненных сведений и предположений, не имея в своем распоряжении больших резервов, Людендорф принял единственно правильное решение – об отводе немецкого войска к довоенной границе рейха, где, опираясь на систему крепостей, он намеревался создать новый рубеж обороны и остановить врага. Это приказание было немедленно отправлено в войска, а сам фельдмаршал выехал в Торн, который уже испытывал на себе мощь русского кулака. Комендант крепости генерал-майор Штейнглиц, возглавивший оборону, принимал под свое командование все немецкие части, что отступали от Плоцка, спасаясь от клинков кавалеристов Краснова.

Имеющий мощную цепь фортов Торн был довольно крепким орешком для пехотных дивизий, но не мог противостоять крупнокалиберной артиллерии врага. Кирпичные стены и кровля казематов не были способны выдержать удар двенадцатидюймовых орудий. Штейнглиц прекрасно понимал это, но готовился к обороне, поскольку за Торном открывалась территория самого рейха. Видя столь энергичную деятельность коменданта Торна, Людендорф немедленно назначил его командующим всеми войсками в районе нижней Вислы, поручив держать оборону крепости до последнего солдата.

Преследуя отступающие части врага, русские вышли к Торну вечером 8 ноября. В основном это были передовые части конной армии Краснова, в то время как ее главные силы совместно с пехотными частями 2-й русской армии занимались уничтожением окруженных войск III корпуса генерала Вейта. Главные силы противника появились только к утру 10 ноября, чему во многом сопутствовало разрушение отступающими немецкими частями железнодорожного полотна.

На Восточном фронте только-только вводилась тактика выжженной земли, которая в полной силе проявлялась на Западном фронте. По этой причине разрушения пути были незначительными, и русские железнодорожники, специально прикомандированные к командам бронепоездов, сумели быстро восстановить разрушенное полотно и подвезти к Торну как пехоту, так и дальнобойные орудия. Уже на следующий день русские артиллеристы произвели пристрелку по фортам крепости, наглядно демонстрируя серьезность своих намерений.

Артобстрел проводился еще три дня, и каждый раз осажденным казалось, что вот-вот русские солдаты начнут форсировать Вислу и ринутся на штурм немецких укреплений. Но проходил день, а русские все еще стояли перед взорванным через Вислу мостом и не предпринимали активных действий.

Все это было ошибочно расценено Штейнглицем как слабость врага, тогда как на самом деле командующий фронтом генерал Клембовский, энергично подтягивая отставшие тылы, готовил свой новый удар. Главная роль в нем отводилась конной армии Краснова, которая в связи с начавшимися дождями была единственной силой, способной нанести удар в нужном месте.

Пока шла скрытая подготовка под Торном, севернее крепости активизировалась 2-я армия генерала Кутепова, который намеревался доказать Ставке в лице генерала Духонина ошибочность его снятия с поста командующего Северным фронтом. Получив в свое распоряжение понтонные части, он планировал не только прорыв немецкого фронта, но и форсирование Вислы. Обойдя сильные крепости, Кульм и Грауденц, Кутепов направил острие своего удара как раз между крепостями и Данцигом.

Начатое им 12 ноября наступление не увенчалось прорывом немецких позиций в первый же день боев, как это случилось под Ловичем. За день непрерывных атак частям 2-й армии удалось лишь занять первую линию траншей. Противник ожесточенно сопротивлялся и не собирался отступать. Однако, несмотря на неудачу, Кутепов продолжил наступление и, нащупав слабое место в обороне врага, прорвал ее после двух дней напряженных боев.

Желая помочь наступлению Кутепова, Духонин настоял на проведении кораблями Балтийского флота вспомогательной операции. В море были выведены линкор «Петропавловск», минный отряд во главе с «Новиком», гидротранспорт «Республика» и два линейных крейсера «Бородино» и «Наварин». Последний был недавно спущен с заводских стапелей и по решению адмирала Щастного вместо ходовых испытаний направлен на боевую операцию, поскольку флот остро нуждался в артиллерийских калибрах крейсера.

Появление 15 ноября русской эскадры в данцигском заливе было для немцев подобно грому среди ясного неба. В порту за исключением трех миноносцев совершенно не было немецких кораблей, включая подлодки, отряд которых ушел в Киль два дня назад по приказу адмирала Шеера. Поэтому противостоять русской армаде было решительно нечем и помешать высадке русского десанта не было никакой возможности. На мысль о морском десанте немцев натолкнула сопровождавшая линкоры «Республика», которая держалась в открытом море под прикрытием эсминцев и была расценена немецкими наблюдателями как большой транспортный корабль с десантом на борту.

Находясь вне радиуса огня береговых батарей, «Петропавловск» и два линейных крейсера открыли огонь по городу. Береговые укрепления Данцига не были рассчитаны на возможность отражения столь мощной атаки. Уже через полчаса обстрела на воздух взлетела одна из немецких батарей, затем замолчали орудия еще одной, а к концу второго часа обстрела все пушки береговой обороны были приведены к молчанию.

Сразу же после этого русские корабли приблизились к берегу и принялись громить город, в первую очередь доки и стапели по производству подлодок. Три миноносца пытались атаковать линейные корабли адмирала Щастного, который лично возглавил этот поход, но были потоплены огнем как с бортов кораблей прикрытия, так и с бортов самих дредноутов. Разыгравшийся на море шторм заставил русских свернуть свою активность и покинуть акваторию Данцига, направившись в Мемель, где отряд укрылся от непогоды.

Продолжая строить предположения о замыслах русской эскадры, основываясь на неверных предпосылках о морском десанте, Штейнглиц отдал приказ о переброске под Данциг подкрепления в виде полка II Тюрингской дивизии, находившейся в низовьях Вислы. Это было роковым решением, поскольку в середине следующего дня, используя понтонные средства, Кутепов начал переправу через Вислу именно в том месте, оборона которого возлагалась на тюрингский полк.

15 ноября оказался особо несчастливым днем для Второго рейха. В этот день войска союзников прорвали оборонительную линию Вильгельма и устремились к Брюсселю, стремясь выйти на германо-бельгийскую границу. Известие о прорыве неприятелем немецкой линии обороны было воспринято Гинденбургом как катастрофа, и он потребовал прибытия на Западный фронт Людендорфа, предложив передать общее командование Восточным фронтом кронпринцу. Оставив за себя до прибытия нового командира генерал-лейтенанта фон Любе, вечером 15 ноября фельдмаршал выехал под Брюссель спасать положение.

Русское командование ничего не знало о столь стремительной замене и начало свое наступление только 17 ноября, в день прибытия в Познань кронпринца Вильгельма. Оставив игры с осадой Торна, Клембовский перенес вес центр тяжести своего удара на Познань, бросив в наступление конную армию Краснова. Легко сломав приграничный заслон, русские кавалеристы, сминая все на своем пути, устремились на ставку командования Восточного фронта. Обтекая небольшие узлы сопротивления, армия генерала Краснова уверенно приближалась к древней столице Польши, основательно перемалывая все немецкие соединения, оказавшиеся на ее пути.

Полное отсутствие резервов и невозможность перебросить с Западного фронта даже батальона делали положение кронпринца крайне плачевным. Основную тяжесть русского удара принимали на себя части, только что отступившие к границе согласно приказу Людендорфа. Еще не оправившись от своего прежнего отхода, они были вынуждены вновь принимать бой в крайне невыгодных для себя условиях. При этом с новой силой проявлялось откровенное нежелание солдат сражаться. Все попытки военно-полевой жандармерии навести порядок наталкивались на сопротивление, часто переходившее в открытое вооруженное столкновение с солдатами.

Так при попытке арестовать в IV Саксонской дивизии, находившейся южнее Познани, двадцать человек, открыто призывавших к свержению кайзера, по жандармам был открыт оружейный огонь, в результате которого три человека было убито и восемь ранено. Что характерно, но офицеры этого подразделения не рискнули вмешаться в действия своих солдат, боясь получить пулю в спину, что стало очень частым явлением за последний месяц войны.

Уже в первый же день наступления была перерезана железнодорожная ветка, соединяющая Торн и Познань, что окончательно изолировало осажденную крепость. Узнав о прорыве фронта, Штейнглиц запросил у кронпринца инструкции, о своих дальнейших действиях, указывая, что его нынешнее положение чревато угрозой окружения. Кронпринц колебался, но известия, пришедшие с юга 19 ноября, окончательно развеяли в прах самые слабые надежды на возможность стабилизации фронта на рубеже реки Варты. Занявшие Лодзь войска генерала Маркова прорвали заслоны на границы и бросили в прорыв конную армию Крымова, двигались на Бреслау.

Стоило ли говорить, что ситуация на юге полностью повторяла ситуацию на севере. Перемалывая разрозненные части под командованием генерала Набеля, русские, не считаясь с потерями, упрямо рвались к Одеру, и ничто не могло их остановить. Единственным плюсом был тот факт, что из-за погодных условий кавалеристы Крымова были вынуждены оставить свою передвижную артиллерию и двигаться налегке. Поэтому, когда 25 ноября они достигли Бреслау, сил и средств для взятия этой первоклассной крепости у них не было.

Крымов ограничился лишь тем, что перерезал железнодорожное сообщение Бреслау с Кюстрином, куда по приказу в спешном порядке перебрасывали войска из-под Данцига и севера Померании. Очутившись в столь трудном положении, кронпринц решил прибегнуть к русской тактике 1915 года, когда во имя спасения страны и армии пришлось пожертвовать частью территории страны. Новая линия фронта должна была пройти по Одеру, естественному природному рубежу, к которому Вильгельм стягивал все имеющиеся в его распоряжении резервы и силы. Центром нового фронта стал Кюстрин, куда была переведена ставка командования Восточного фронта.

Оставляя арьергардные заслоны и активно используя железную дорогу для перевозки войск, немцы спешно оставляли свои польские земли. Так 21 ноября без боя была оставлена Познань, а через два дня Лешно. Отдавая земли в центре, немцы, стремясь любой ценой удержаться в Померании, откуда по железной дороге Данциг-Берлин началась эвакуация гарнизонов Торна, Кульма, Грауденца и Данцига. Этому благоприятствовала пассивность генерала Кутепова, который вместо развития успеха, усиленно окапывался на захваченном им плацдарме, на западном берегу Вислы.

Русские не сразу заметили и в полной мере оценили маневр противника, полностью занятые сначала продвижением к Познани, а затем преследованием отступающего врага, постоянно опасаясь удара с севера во фланг войскам генерала Маркова. Благодаря этому, в течение нескольких дней немцам удалось беспрепятственно перевозить в Кюстрин по железной дороге свои воинские контингенты. Но едва только этот факт стал известен благодаря воздушной разведке, генерал Клембовский немедленно бросил на железнодорожную магистраль все имеющиеся в распоряжении фронта бомбардировщики.

В крайне плохих погодных условиях русские летчики совершили подвиг. Своими непрерывными налетами они полностью парализовали дневное движение по железной дороге, заставляя противника перевозить войска только в темное время суток. Умудряясь подниматься с раскисших от грязи аэродромов, экипажи бомбардировщиков разворачивали охоту за любым попавшимся им железнодорожным составом. Первым, кто изведал силу русской авиации, оказался генерал Штейнглиц, который чудом смог вырваться из окруженного русскими Торна, считавшего, что он находится в полной безопасности. Налетевшее звено из четырех бомбардировщиков полностью уничтожило весь эшелон, в котором ехал генерал. Более трехсот человек было убито и столько же ранено, в числе последних оказался и Штейнглиц, которого сильно контузило разорвавшейся вблизи бомбой.

Одновременно с этим по настоянию Ставки вернулся к активной деятельности генерал Кутепов, который 22 ноября взял Данциг, перерезал движение по железной дороге и начал наступление в Померании, медленно выдавливая немцев на запад. Преследование отступающего врага превратилось в чисто арьергардные бои, когда, заняв определенный рубеж, немцы старались удержать его днем, а ночью отходили, чтобы на следующий день держать оборону несколько западнее. Так двигаясь друг за другом, войска достигли Штеттина, возле которого армия генерала Кутепова остановилась, полностью выполнив приказ Ставки.

В условиях наступавшей зимы конные армии Краснова и Крымова постепенно утрачивали свои пробивные способности, и после выполнения главных задач выхода к Бреслау и взятия Познани превращались во второстепенные войска, занятые только преследованием отступающего врага и удержанием завоеванных территорий. Основным их противником стали разрозненные части рейхсвера, не успевшие быстро отойти по железной дороге и теперь пробирающиеся к своим. При встрече с врагом очень многие немецкие соединения сдавались, но вместе с тем встречались и такие, что оказывали яростное сопротивление, нанося серьезные потери среди спешившихся кавалеристов.

Окончательно положение на Восточном фронте стабилизировалось к 29 ноября, когда русские войска вышли к Одеру на всем его протяжении от Бреслау до Штеттина и остановились, не имея сил продолжать свое наступление. В центре этой природной дуги, районе Кюстрина, на восточном берегу Одера, был создан сильный кулак в виде V особого корпуса, в который вошло все, что кронпринцу удалось собрать из отступающих частей.

За этот боевой подвиг, как окрестили его берлинские газеты по приказанию господина Фриче, кронпринц был удостоен особой похвалы от кайзера, призвавшего население Германии продержаться еще один военный год, после чего будет достигнута победа. Все это было преподнесено населению вкупе со стабилизацией Людендорфом Западного фронта, волнениями в Англии и беспокойствами в Америке. Рапортуя отцу о своих успехах, кронпринц умолчал, что своими успехами в большей мере он обязан наступившей зиме, которая вывела из игры конные армии русских, их главной ударной силы недавних наступлений.

Кроме этого, принц не упомянул о сильных революционных брожениях среди солдат его армий, посчитав, что за наступившую зиму фельджандармерия сумеет навести порядок и удалит смутьянов. Принц, как и его отец, был готов воевать до последнего солдата ради победы рейха, не считаясь с объективными реалиями окружающего мира. Реалии же его были же таковы, что к концу ноября Второй рейх полностью лишился всех своих союзников.

Заняв восточную половину Будапешта, генерал Дроздовский не торопился форсировать Дунай и полностью покорять венгерскую столицу Двуединой империи.

Понеся в ходе наступления серьезные потери, он ждал, когда австрийский монарх пойдет на мирные переговоры, желая сохранить жизни своих подданных. Дни ноября проходили один за другим, но император Карл не спешил внимать голосу разума, продолжая находиться в плену иллюзий о скорой помощи со стороны кайзера Вильгельма. Поверив телеграммам германского императора, Карл надеялся на войска фельдмаршала Макензена, которые должны были прорваться к Будапешту и разгромить русские дивизии. Сам Макензен продолжал оказывать упорное сопротивление армии Каледина, хотя последний и отбросил немцев к Орадя.

Впрочем, сам Дроздовский не собирался почивать на лаврах и воспользовался возникшей передышкой для подготовки войск к новым боям. Допрашивая пленных офицеров и оценивая данные разведки, генерал был убежден, что австрийская империя находится на пороге полного краха. Следовало нанести один, но очень сильный удар в направлении Вены, и император Карл запросит мира. Придя к этому выводу, Дроздовский приказал генерал-лейтенанту Турчину, вступившему в командование конной армией вместо погибшего генерала Келлера, быть готовому к выступлению на Вену не позднее 10 ноября.

Конечно, план Дроздовского был скоропалительным и отдавал большим налетом авантюры, но доводы, приведенные Михаилом Гордеевичем о возможности полностью вывести Австрию из войны, были рассмотрены комфронтом Деникиным, так и Ставкой с большим вниманием.

– Знаете, Лавр Георгиевич, а предложение Дроздовского не так уж и авантюрно, как это может показаться на первый взгляд, – говорил Духонин Верховному правителю, когда тот запросил его отзыв на присланный в Ставку план наступления на Вену.

– Легко меняете свои взгляды, Николай Николаевич, – скупо бросил Корнилов своему начальнику штаба, – вчера вы держались абсолютно противоположного мнения.

– На то она и ночь, чтобы все как следует взвесить и обдумать, – отпарировал Духонин.

– И вы всерьез полагаете, что потрепанная в боях конная армия Турчина сможет разгромить полноценный корпус Кляйстера, закрывающий нам дорогу к столице. – Корнилов гневно нахмурил свои брови и продолжил: – Разгромить они его, может быть, и смогут, но какой ценой, вот вопрос. Я верю в смелость и храбрость русского солдата, особенно когда окончательная победа уже не за горами, но вот ради чего класть их жизни, мне это непонятно. Поясните, пожалуйста.

– Видите ли, в чем дело, Лавр Георгиевич, мне тоже план Дроздовского вначале не особенно понравился, и именно по той самой причине, что и вам. Но, поразмыслив на досуге, я пришел к выводу, что предложение Михаила Гордеевича можно несколько видоизменить, что придает наступлению на Вену совсем другой вид.

– Весь свой тактический расчет генерал Дроздовский производил, опираясь на силы армии Турчина, которая, несмотря на понесенные потери, все еще является значительной силой, но сражаться против корпуса Кляйстера ей действительно будет нелегко. А вот если мы усилим наступательный кулак Дроздовского за счет армии Мамонтова, то тогда расклад представляется мне совсем иным. Кавалеристы Мамонтова понесли меньше потерь по сравнению с армией Турчина, и их появление под Будапештом однозначно меняет всю картину в нашу пользу.

Корнилов моментально уловил мысль начштаба и жадными глазами стал промерять разложенную перед ним оперативную карту Юго-Западного фронта.

– В случае вашего согласия необходимо будет только отсрочить начало наступления на три дня. Этого вполне хватит, чтобы ударные части армии Мамонтова успели передислоцироваться под Будапешт и подготовились к наступлению.

– А как же Макензен? Неужели, упоенные радостью побед, вы списываете этого опытного вояку в утиль вместе со всем его воинством? Не рановато?

– Конечно, нет, Лавр Георгиевич. Вот как раз с воинством Макензена и появляется налет авантюризма в плане Дроздовского. По-хорошему армию Макензена надо добивать, и чем скорее, тем лучше. Это прописные истины тактики, но исходя из общей обстановки, я думаю, что мы можем рискнуть ради полного выведения из войны Австрии. По моему мнению, разгром германских сил следует поручить генералу Каледину, оставив в его распоряжении часть сил армии Мамонтова, вооруженных легкой артиллерией. В армии Турчина почти вся артиллерия на ходу и дополнительных калибров для разгрома австрийцев не понадобится. К тому же конникам Мамонтова нужно быстро передвигаться, а артиллерия все же обуза. Кроме этого, думаю, следует полностью передать Каледину все имеющиеся в распоряжении фронта бронепоезда, а также направить против Макензена все силы Слащева.

Услышав упоминание о Слащеве, Корнилов хмыкнул:

– Обижаете вы Якова Александровича. Он так рвался взять Будапешт, и вот какая оказия.

– Ничего, – холодно произнес Духонин, – с него вполне хватит лавра победителя Балкан и освободителя Белграда. Я понимаю, что к концу войны очень хочется войти в анналы истории вторым Бонапартом, но не стоит забывать и о повседневной задаче генералов – бить врага, а не только брать и освобождать столицы.

– Хорошо, в ваших предложениях есть здравое зерно. Вы говорили уже с Деникиным, каково его мнение на этот счет?

– Антон Иванович полностью разделяет мое мнение и готов ходатайствовать перед вами о переброске к Будапешту части армии Мамонтова. Кроме этого, большую помощь в наступлении Дроздовского, со слов генерала Щукина, окажет его словацкая и чешская агентура. Согласно последним данным разведки Дроздовского и агентов Щукина, корпус Кляйстера расположен между крепостью Комарно и Братиславой. Если в момент нашего наступления чехи и словаки одномоментно поднимут восстание в Братиславе и Праге, то часть сил австрияков будет отвлечена на них, а это в значительной степени облегчит разгром Кляйстера. Также в своей докладной записке Дроздовский делает здравый упор на моральное состояние солдат противника. Большая часть австрийских солдат находится в стадии духовного разложения. Все пленные как один говорят, что устали от войны и полностью не верят в возможность своей победы.

Действительно, боевые качества австрийских войск очень далеки от того, в каком они вступали в войну в августе 1914 года. Корпус Кляйстера в большинстве своем состоит из австрийцев, но не думаю, что их моральные качества гораздо выше, чем у их товарищей по власти венгров. Непрерывные поражения этого года сильно подорвали внутренний дух, как у простых солдат, так и у офицеров. Со слов пленных штаб-офицеров, постоянная помощь со стороны немцев сыграла с австрийцами злую шутку, при любом прорыве фронта нашими армиями, они постоянно требовали от Берлина прислать новые войска, которые должны были за них сражаться. Оценивая все ранее сказанное, я считаю, что для полного разгрома Австрии будет вполне достаточно одного хорошего удара.

– Не слишком ли рано вы хороните австрийцев, недооценка сил врага и переоценка своих сил очень чревата драматическими последствиями, особенно на пороге окончания войны, – предостерег Корнилов Духонина.

– Никак нет, Лавр Георгиевич, нынешнее состояние австрийских солдат очень схоже с тем, что переживала наша армия в марте семнадцатого, уж вы мне поверьте.

Корнилов еще раз пробежался глазами по карте, оценивая все сказанное своим помощником, а затем удовлетворенно произнес:

– Да, теперь я вижу, что вы не зря провели эту ночь. Подготовьте приказ Деникину за моей подписью о принятии плана наступления на Вену, предложенного Дроздовским, с вашими добавлениями.

Главковерх отошел от стола и посмотрел на облетевший лес за окном поезда.

– Разгром и уничтожение такого старого врага, как Австрия, приятное и полезное дело, но мне неимоверно жаль своих солдат, которые лягут в чужую им землю ради чужих интересов. Скажите, Николай Николаевич, как, по мнению наших дипломатов, сложится послевоенная судьба этих земель?

– Не знаю, как наши дипломаты, а я считаю, что австрийцам следует оставить лишь их коронные земли, а все остальное полностью поделить между сербами, чехами и словаками, включая всю территорию Венгрии. Они вполне этого заслужили.

– Эко вы хватили, милейший. Этого нам наверняка не позволят наши союзники Франция и Англия. Им появление сильных славянских государств на юге и в центре Европы – острый нож в сердце. Так что говорят дипломаты?

– Наши союзники не против объединения части австрийских земель вокруг Сербии, которую они видят во главе нового государства Югославия. Естественно, страной будет управлять король Александр, что вполне приемлемо и для нас. Что касается чехов и словаков, то у Запада пока еще нет четких представлений о границах этих новых государств. На своего короля они вряд ли согласятся, значит, это будут республики. По сведениям генерала Щукина, в Праге уже создано подпольное правительство народного единства во главе с доктором Масариком, недавно прибывшим туда из Женевы. Он ранее был в России и ратовал за признание Чехословакии независимым государством.

– Хорошо, – тихо и внятно произнес Корнилов, не отрывая взгляда от окна, – хорошо бы, чтобы и после войны они помнили, на чьих костях взойдет их свобода.

Согласно предложению Ставки, начало планируемого наступления Дроздовский перенес на 13 ноября. Отправляя наверх предложение о штурме Вены, генерал и не предполагал, что получит столь серьезную поддержку в лице ударных частей конной армии генерала Мамонтова. Появление под Будапештом многочисленного и опытного подкрепления, моментально вселило в сердца солдат полную уверенность в успехе операции. «Дадим Карлу по шапке» – такими словами подбодряли друг друга кавалеристы и пулеметчики в день перед началом наступления.

Прежде чем совершить свой последний бросок, Дроздовский решил оттянуть к Буде, еще не занятой русскими войсками, некоторые части из корпуса Кляйстера и в течение двух дней бурно имитировал подготовку к форсированию Дуная и штурму Буды. Подошедшая к Пешту осадная артиллерия, отправленная сюда ранее Деникиным, вела интенсивный обстрел вражеских позиций на противоположном берегу, в то время как саперы на глазах у противника демонстративно готовились к наведению переправы. Все делалось в лучших традициях классической школы осады, и у противника не возникло сомнения в скором начале форсирования Дуная. Командующий гарнизоном Буды генерал Шаргари срочно затребовал у Кляйстера подкрепления и, как ни странно, получил его в виде четырех батальонов пехоты, которые переправились через Дунай в районе Комарно.

13 ноября, оставив малую часть своих сил в Пеште, Дроздовский вместе с Турчиным двинулись вверх по берегу Дуная. Первым городом, оказавшимся на пути движения конной армии, был Вац, в котором укрылись остатки войск генерала Дьюлы. Их насчитывалось около полка пехоты, которая страшно испугалась приближения русской конницы, встречи с которой были очень свежи не только в памяти, но и на теле венгров. Поэтому, едва только авангард конной армии приблизился к Вацу, то комендант гарнизона сразу выслал им навстречу парламентеров для уточнения условий капитуляции.

Подобное известие сильно удивило Дроздовского, ожидавшего упорного сопротивления противника, но вместе с тем и несколько огорчили. Перед своей сдачей командир гарнизона известил о своем намерение Вену, и теперь действия русских не оставались тайной для противника. Как следствие этого сообщения, император Карл потребовал от Макензена срочной защиты столицы, сопровождая свои слова уже ставшей привычной угрозой капитуляции перед русскими.

Проклиная в душе августейшего истерика, германский фельдмаршал был вынужден оставить свои позиции и начать наступление из Орадя на Карцаг, энергично тесня передовые заслоны генерала Каледина. За день своего наступления немцы достигли станции Пюшпек, взять которую с ходу не смогли ввиду ее хорошо организованной обороны. Макензен остался недоволен этой неудачей и, подтянув резервы, отдал приказ взять станцию на следующий день.

Каково же было его удивление, когда утром в ответ на огонь полевых батарей, начавших крушить позиции русских войск, из глубины обороны противника раздался мощный ответный рев, и в расположение германских войск упали крупнокалиберные бризантные снаряды. Это вели огонь русские бронепоезда, подошедшие к станции за ночь, и теперь своими калибрами поддерживали засевшую в окопах пехоту.

Лишенные огневой поддержки из-за возникшей артиллерийской дуэли, в течение трех часов немцы дважды атаковали русские позиции, но каждый раз откатывались назад, неся потери. Ближе к вечеру немцы предприняли обходной маневр, желая взять станцию ударом с фланга, но и здесь они натолкнулись на русские окопы, за которыми расположились походные батареи конной армии Мамонтова.

В ожесточенной атаке солдаты рейхсвера сумели захватить переднюю линию окопов, но не сумели их удержать и были выбиты контратакой свежими, только что подошедшими частями генерала Каледина. Постепенно к маленькой венгерской станции стали стягиваться главные силы обеих армий, чтобы на следующий день дать генеральное сражение.

Ввязываясь в сражение с русскими, Макензен сильно рисковал, и построенный ранее график освобождения Будапешта уже трещал по швам, но просто так уйти от железнодорожной станции фельдмаршал уже не мог. Двигаться на запад, имея в своем тылу такого сильного, но не разгромленного противника, как Каледин, являлось чистой авантюрой. Поэтому 15 ноября на Пюшпек обрушилась вся мощь германской армии, для которой нужна была только победа.

Сражение было очень жестким и кровопролитным, станция четыре раза переходила из рук в руки и, в конце концов, осталась за немцами. Огнем немецкой артиллерии было уничтожено два русских бронепоезда, и один был серьезно поврежден. Сосчитать количество тел павших русских солдат, которые стояли на своих позициях до последнего человека, было невозможно, но не меньшее число германских гренадеров устилали подступы к станции и всю ее территорию. Пленных никто не брал, и поэтому, когда Макензен прибыл в Пюшпек, перед ним предстала чудовищная картина, в которой мертвые солдаты продолжали сражаться друг с другом.

Раздраженный большими потерями, фельдмаршал приказал похоронить своих солдат, оставив тела русских не погребенными, сказав, что на это у его армии нет времени. И действительно, времени у Макензена было в обрез. Из Вены как из худого мешка одна за другой сыпались просьбы о помощи, поскольку, заняв Вац, русские стремительно наступали на австрийскую столицу.

Уже 15 ноября, завершив марш-бросок, кавалерия Турчина вышла к Комарно, сильной австрийской крепости, чьи форты без гаубичной артиллерии взять было невозможно. Раскинувшаяся на оба берега Дуная Комарно была опоясана линией фортов, за стенами которых могло укрыться многотысячное войско. Едва только весть о приближение врага достигла ушей коменданта крепости генерала Дьердя, как он начал торопливо перебрасывать части своей дивизии с правой стороны Дуная из фортов Моноштор и Игманде в Старую цитадель для отражения нападения русских. Весь день венгры со страхом и тревогой наблюдали за врагом, но штурма не последовало. Почистив местные хутора и усадьбы, конники Турчина обошли крепость стороной, направляясь к Братиславе, где уже находились главные силы Кляйстера.

Узнав о том, что противник не стал штурмовать Комарно, генерал-лейтенант Кляйстер сначала растерялся, столь необычны были действия противника, но затем, хорошо подумав, обрадовался. Своими действиями противник сам подставлялся под двойной удар, который напрашивался сам собой. Уточнив некоторые детали и связавшись по радио с Дьердем, Кляйстер приказал ему начать полностью выводить гарнизон из крепости, чтобы 18 ноября ударить в тыл русским войскам.

Если под Братиславой битва между двумя противниками только разворачивалась, то на востоке под Пюшпеком вступала в решающую фазу. Заняв станцию, Макензен не мог развивать наступление по ранее намеченному плану. Виной этому были русские бронепоезда, которых у противника оказалось гораздо больше, чем это предполагалось ранее. Еще ночью, когда усталые после сражения солдаты Макензена только заняли Пюшпек, с северо-востока по станции был открыт орудийный огонь. Обстрел длился около получаса и велся в основном по площадям, имея главный ориентир горящие постройки, которые были подожжены во время штурма станции.

Большого урона он не нанес, но уверенности в успехе завтрашнего дня немцам он не добавил. Усталые и злые, они были вынуждены разбегаться в стороны от каждого взрыва вражеского снаряда или падать куда попало, усердно целуя холодную землю. Когда же утром был отдан приказ о выступлении, оказалось, что вся железная дорога спереди и сзади находится под огнем русских пушек. Напрасно фельдмаршал гнал своих солдат против русских бронепоездов, за ночь противник успел отрыть новые окопы и был полон решимости взять реванш за вчерашнюю неудачу. Это в полной мере подтвердили две бесплодные атаки, которые провели немцы, выполняя приказ своего командира. Плотный артиллерийский огонь бронепоездов и полевых пушек вкупе с пулеметами не позволил немецким солдатам приблизиться к позициям русских и забросать их гранатами.

Понесшая серьезные потери артиллерия Макензена не могла оказать существенную помощь своим солдатам по причине острой нехватки снарядов. Лишенные постоянного снабжения огневыми средствами, после вчерашнего боя немцы стояли перед нелегким выбором: либо продолжить сражение и полностью опустошить свои арсеналы, либо, выставив заслоны, отступить на юг в попытке обойти Карцаг и выйти к Сольноку, где согласно сведениям, полученным от венгров, имелся небольшой запас снарядов. Разумеется, фельдмаршал не задумываясь выполнил бы первый вариант, как кратчайший путь к победе, но против такого решения были два веских аргумента.

Во-первых, еще утром с юга от венгров прискакал гонец с сообщением, что русскими войсками генерала Слащева занят Арад, что говорило о намерениях русских взять Макензена в клещи. Увязнуть в позиционной войне с Калединым, чьи солдаты подобно кротам быстро закапывались в землю, означало задержаться и играть по правилам противника, а этого фельдмаршал никак допустить не мог. Во-вторых, Макензену донесли о неудовольствии среди его солдат. Некоторые роты с большим трудом удалось поднять во вторую атаку на русские позиции, что отрицательно сказалось на общем результате. Едва только противник открывал огонь, как солдаты моментально залегали, и подняться их вновь было невозможно.

Макензен грязно ругался, гневно хмурил брови и даже плевался, но был вынужден считаться с реалиями обстановки, поэтому в ночь с 16 на 17 ноября отступил на юг.

Совершая этот маневр, фельдмаршал думал, что он благополучно оторвался от противника, но в этом он жестоко ошибался. С момента оставления Пюшпека его тылы постоянно испытывали давление со стороны русских бронепоездов, под чьим огнем своих орудий наносили немцам заметный урон. Единственным спасением от огня русских было отойти от железнодорожного полотна вглубь территории, что Макензен и сделал, потеряв при этом полдня. Как показало время, это была роковая задержка, поскольку, выйдя к берегам Тисы днем 19 ноября, фельдмаршал застал в Сольноке русских.

Воспользовавшись тем, что противник дает хороший крюк, Каледин погрузил на поезда максимальное количество пехоты и, опередив противника ровно на сутки, без особого сопротивления занял Сольнок. Первой к городу подошла кавалерия Мамонтова, что произвело жуткое впечатление на коменданта гарнизона полковника Крауса. Напуганный слухами и сплетнями об ужасах, творимых русскими казаками, полковник поспешил сдаться на милость противника, получив честное слово генерала Мамонтова о гарантии жизни и неприкосновенности имущества жителей города.

Обнаружив в Сольноке русских, Макензен отдал приказ к штурму города, полагая, что он захвачен малыми силами врага, а основные дивизии Каледина еще в пути. Каково же было удивление немцев, когда по ним ударили до боли знакомые пушки русских бронепоездов и пулеметы. Трижды немцы пытались прорваться в Сольнок по железнодорожному мосту, но шрапнель и пули врага каждый раз останавливали их продвижение к цели. Идя в ва-банк, Макензен приказал выкатить пушки на прямую наводку, желая подавить все огневые точки русских. В результате этих действий пулеметы противника были почти все приведены к молчанию, но вслед за ними замолчала и германская артиллерия. Когда же обрадованный фельдмаршал бросил свою пехоту на решительный штурм, противник подорвал два ранее заминированных мостовых пролета вместе с немецкими солдатами.

Следующий день не принес видимых изменений, немцы продолжали пытаться переправиться через Тису, но при отсутствии огневой поддержки со стороны артиллерии сделать это было невозможно. Огнем своих пушек русские успевали рассеять немецкие части еще при подходе к берегу, а тех, кто сумел сесть на плоты и переправиться через реку, уничтожали огнем из винтовок и пулеметов. Кроме этого, со стороны Карцага подходили все новые и новые русские силы, что заставляло немцев сражаться на два фронта.

Неизвестно, как долго шло бы это противостояние, но 21 ноября произошел случай, в корне изменивший всю картину. Во время сражения германских полков с подходящими со стороны Карцага русскими частями в плен к кавалеристам Мамонтова попал майор Хольтц, который в страхе за свою жизнь указал место расположения ставки Макензена. Основательно допросив пленного и убедившись, что он не врет, генерал Мамонтов бросил в указанное место самых отчаянных из своих кавалеристов, которые и поставили победную точку в борьбе со старым фельдмаршалом.

Невзирая на потери, лихие дети донских степей прорвались к ставке Макензена и, сломив сопротивление охраны, вырезали всех находившихся в штабе офицеров, включая самого Макензена, так как приказа брать фельдмаршала живьем у них не было. Когда среди немецких частей стало известно о гибели их командира со столь ужасными подробностями, это произвело на них угнетающее впечатление, и в течение суток они сложили оружие.

Не менее драматично развивались события и под Комарно. Покинув согласно приказу стены крепости, дивизия Дьердя выдвинулась на запад с таким расчетом, чтобы нагнать русские тылы к утру 18 ноября. Разведка, спешно проведенная в ночь на восемнадцатое, подтвердила предположение, что противник держится основной дороги и все близлежащие хутора заняты кавалерией противника, об этом говорило множество костров, горевших в ночи яркими огнями. Ободренный этими сведениями, генерал Дьердь отдал приказ об обстреле мест скопления противника из пушек рано утром, после чего следовала атака пехоты в боевом строю.

Австрийские канониры щедро завалили место дислокации противника своими снарядами, желая как можно сильнее помочь пехоте. Единственный минус, который, впрочем, нисколько не смущал командира, стрельба велась исключительно по площадям.

Каково же было удивление пехотинцев, смело устремившихся в атаку сразу после прекращения огня, когда никакого противника на хуторах они не обнаружили. До смерти напуганные обстрелом крестьяне, трясясь от страха, объяснили господам военным, что русских здесь было очень мало. Они только и делали, что жгли в большом количестве костры, а едва только началась канонада, вскочили на коней и ускакали.

Узнав о столь коварном обмане, генерал приказал немедленно возобновить преследование противника, дабы навязать ему бой согласно диспозиции, полученной от Кляйстера. Но не успели австрийцы пройти походным строем и двух километров, как их авангард подвергся нападению противника. Голова колонны в составе двух батальонов угодила в засаду и была обстреляна из станковых пулеметов, расположенных с двух сторон от дороги. Одновременно с этим батальоны были атакованы вражеской кавалерией, которая быстро опрокинула опешивших австрийцев и принялась безжалостно рубить бегущих солдат. Весь бой занял чуть более тридцати минут и окончился полным разгромом авангарда Дьердя.

Когда через час развернутые в боевые порядки австрийцы приблизились к месту боя, их глазам предстала ужасная картина. Сдерживая свой страх и гнев, солдаты с содроганием смотрели на тела своих погибших товарищей, многие из которых имели следы ужасной рубки. Особенно страшило солдат то, что некоторые австрийцы были разрублены одним ударом клинка от шеи до таза.

Пройдя еще несколько километров, австрийцы подошли к лесу, на опушке которого они увидели очень необычные для себя сооружения. То были засеки из свежеповаленных деревьев, образующих некоторое подобие полевого укрепления. Укрывшись за сваленными деревьями, русские стрелки открыли по австрийцам одиночный оружейный огонь.

Обнаружив противника, разъяренный увиденным зрелищем австрийский генерал приказал атаковать врага, не дожидаясь подхода артиллерии. По всей видимости, это были спешившиеся кавалеристы, и большого труда по взятию укреплений Дьердь не видел. Подгоняемые офицерами солдаты широкими цепями устремились на противника, который отвечал разрозненными выстрелами из-за стволов. Картина боя резко переменилась, когда до завалов оставалось чуть более двухсот метров. Словно по команде, из скрытых мест дружно застрочили станковые пулеметы, каждый выстрел которых находил свою жертву. Передние ряды атакующих солдат моментально залегли, а на них со всего разбега налетали задние цепи, что моментально породило свалку, к радости русских пулеметчиков.

Появление пулеметов стало непреодолимым препятствием на пути воинства генерала Дьердя. Повторенная через час атака не дала никаких результатов, дорога через лес оставалась в руках неприятеля, а обойти засеку русских австрийцы никак не могли, мешал лес, наступательные действия в котором могли длиться не один час. Поэтому, проклиная все на свете, связанного директивой Кляйстера, генералу оставалось только одно: терпеливо дожидаться прибытия артиллерии, с помощью которой он намеревался подавить пулеметные гнезда врага.

Только после полудня австрийская артиллерия открыла огонь по русским укреплениям, и вскоре они были полностью разрушены. С радостью наблюдал Дьердь в бинокль, как от очередного взрыва снаряда рушился лесной завал, стоивший столь много жизней его солдат.

Еще не успели улечься дымы от разрывов снарядов, а цепи австрийской пехоты были уже подняты в новую атаку, которая должна была стать решающей. Со стороны русских ударили один за другим нестройные залпы, которые наглядно говорили о больших потерях в рядах противника. Укрывшись за остатками деревьев, вражеские стрелки вели хаотичный огонь, который становился все реже и реже по мере приближения австрийцев.

Бегущие в атаку солдаты с радостью считали расстояние, которое им нужно было преодолеть: двести, сто пятьдесят, сто метров, а пулеметы противника молчали. Громкий победный крик прошелся по передним цепям бегущих в предвкушении скорой победы. Он становился все громче и увереннее с каждым преодоленным метром, и в этот момент из глубины леса донесся ответный радостный, многоголосый рев, и на изумленных австрийцев обрушилась конная лава.

Издавая громкий пронзительный посвист, кавалеристы, поблескивая саблями, врубились в толпу солдат. У пехотинцев не было времени остановиться и дать залп по приближающемуся противнику. Ноги, еще минуту назад твердо бежавшие по мерзлой земле, моментально стали ватными, а руки затряслись от страха, потому что в мозгу у многих моментально возникла недавно видимая картина порубленного этими же кавалеристами австрийского авангарда.

Из-за быстрого соприкосновения противника с наступающей пехотой артиллеристы не могли открыть заградительный огонь, боясь попасть в своих солдат. Два атакующих потока перемешались между собой, образуя единую субстанцию боя, в которой каждый дрался с врагом один на один. Людское месиво медленно колыхалось из одной стороны в другую, но вскоре оно неудержимо потекло в сторону австрийских позиций. Острые сабли русских кавалеристов и их первобытная дерзость в бою, когда каждый из конных демонстрировал свою храбрость и презрение к смерти, окончательно переломили ход сражения.

Находясь рядом с одной из батарей, Дьердь с ужасом смотрел, как, гонимые русской кавалерией, к ним приближаются бегущие массы людей, одетых в шинели австрийской армии. Позабыв о чести и долге, о своей присяге великому императору, они презренно бежали с поля боя, спасая свои шкуры. Видя все это, гнев вскипел в генеральской душе, и, не чувствуя к беглецам ничего, кроме брезгливости и ненависти, он приказал канонирам открыть огонь по бегущим людям, дабы вместе с ними остановить и врага.

Артиллеристы, ни секунды не колеблясь, выполнили приказ, засыпав поле боя снарядами шрапнели. Вместе с бегущими австрийцами в большом количестве гибли и русские конники, но их презрение к смерти взяло верх и в этот раз. Не считаясь с потерями, конные все же прорвались в расположение батарей и полностью вырубили всех, кто только находился рядом с пушками.

Напрасно Дьердь тряс руками и показывал на красные отвороты своей генеральской шинели, пытаясь тем самым выторговать себе жизнь у противника. В конце войны терпящие поражение генералы были не в чести, за них очень мало давали, и поэтому в глазах молодого казака Дьердь очень мало стоил. Гораздо больше стоили жизни его боевых товарищей, которых вражеская шрапнель скосила вместе с конями при прорыве его эскадрона к вражеским пушкам.

Поэтому, чуть выгнувшись вперед, он нанес страшный кистевой удар, и генеральская голова, с перерубленными позвонками, подобно большому кавуну улетела в сторону. Еще одна страшная страница истории войны была перевернута, и австрийская дивизия перестала существовать.

Пока арьергард Турчина вел сражение с Дьердем, главные силы Дроздовского вступили в бой с Кляйстером. Едва дозорные посты заметили на дальних подступах австрийцев, движущихся по дороге со стороны Братиславы, как в скором времени авангард Кляйстера познакомился с конной тактикой русских. Это был старый азиатский прием, за долгие века неоднократно умело использованный конницей. Мелкими группами русские кавалеристы приближались к движущимся в походном порядке частям австрийцев, открывали оружейный огонь и тут же отходили, не принимая боя. В результате этих налетов движение останавливалось, солдаты либо залегали, либо вступали в бой, что приводило к большой потере времени.

Когда разъяренный блошиными наскоками врага Кляйстер бросил против русских полк гусаров, то это обернулось для австрийцев большими потерями. Преследуя противника, гусары были выведены прямо на русские тачанки, чьи пулеметы основательно почистили ряды элитного подразделения императорского корпуса. Изобретение господина Максима очень быстро доказало, что дикие восточные варвары все же могут привнести в военную технологию некоторые прогрессивные мысли, даже столь необычным путем, как установление пулемета на повозку. Длинные пулеметные очереди быстро сокращали число всадников, решивших во что бы то ни стало преследовать противника, те же, кто все-таки прорывался сквозь губительный огонь тачанок, уничтожались гранатами, которые швыряли находившиеся при повозке специальные метатели. Потрясенные столь «неправильным» способом ведения войны имперские всадники поспешили ретироваться, попутно устилая землю трупами коней и наездников.

Столкнувшись на деле с грозными русскими тачанками, о которых в австрийской армии за последнее время много говорили, но никто ничего не знал конкретно, Кляйстер остановил дальнейшее продвижение своего войска. Генерал решил развернуть свои силы в боевой порядок и дождаться момента, когда в тылу у русских появится Дьердь.

Прошел час, но долгожданного шума сражения со стороны противника австрийцы так и не услышали, Дьердь непозволительно запаздывал. Изнывая от неизвестности, Кляйстер приказал отправить конную разведку для установления связи с дивизией и приказом немедленно атаковать врага.

Миновало полтора часа, но в тылу у противника было тихо, и Кляйстер понял, что в его планах по неизвестной причине произошел сбой. Он уже собирался отдать приказ о наступлении, когда из его собственного тыла пришло ужасное известие: о своей независимости объявили Чехия и Словакия. В Праге провозглашено национальное правительство во главе с Масариком, а на улицы Братиславы вышли многочисленные толпы горожан, которые радостно приветствовали скорый приход в город русских войск.

Вести об измене славян и утренняя стычка с кавалерией противника повергли Кляйстера и офицеров его штаба в шок. Оказавшись между двух огней, австрийцы были вынуждены самым решительным образом пересмотреть план своих действий в сложившихся условиях. В прениях и совещаниях прошло еще полтора часа, когда с передних постов корпуса доложили о появлении русских парламентеров. Дроздовский через агентов Щукина получил сведения о восстании в Братиславе на час позже австрийцев и решил немедленно действовать.

Прибывшие к Кляйстеру парламентеры выражались коротко и ясно, в стиле генералиссимуса Суворова. Австрийцам было сообщено о разгроме Дьердя и о восстании в Братиславе, после чего русские предложили сложить оружие, взамен гарантировалась жизнь и свобода под честное слово более не воевать против русских войск. На размышление был дан час, после чего следовала немедленная атака, и все выжившие после нее люди считались пленными с обязательной отправкой в Сибирь. Зная страх австрийцев этого ужасного, по их понятиям, места, Дроздовский специально вставил этот пункт в текст переговоров.

Несмотря на секретность переговоров с русскими, содержание беседы с ними генерала моментально разнеслось по всему корпусу и вызвало оживленную дискуссию как среди офицеров, так среди и солдат.

Предложение русских моментально раскололо воинство Кляйстера на две неравнозначные части, из которых большая стояла за почетную капитуляцию, указывая плачевное положение своих войск и страны в целом. Другая, меньшая часть во главе с самим генералом, требовала соблюдения присяги императору, угрожая в противном случае массовыми репрессиями и казнями семей и родственников пораженцев.

Так в склоках и дискуссиях прошел отведенный для размышления час, и все австрийцы с ужасом и страхом стали наблюдать, как против них развертывается масса русской кавалерии. Медленно и величаво приближался противник к шеренгам австрийцев, не торопясь нападать на застывших в страхе солдат.

Напряженными взглядами они наблюдали за тем, как среди изготовившейся к атаке кавалерии появились пулеметные тачанки, за которыми уже прочно закрепилась ужасная слава. И тут случилось то, чего никогда не было в истории австрийской армии. Увидев изготовившуюся к прыжку смерть, солдаты стали бросать оружие и поднимать руки.

С ужасом смотрел Кляйстер, как его корпус за считанные минуты прекратил свое существование, так и не произведя по врагу ни одного выстрела. Стоя на возвышенности, старый вояка отчетливо видел, как его офицеры, вместо того чтобы остановить предательство нижних чинов, покорно поднимали руки, терпеливо дожидаясь прибытия русских кавалеристов. Несчастный Кляйстер не мог перенести такой подлой измены, и когда подъехавшие к нему русские всадники потребовали сдачи оружия, он застрелился, оставшись верен долгу и чести и своему императору. Его примеру захотел последовать адъютант. Он уже достал из кобуры свой пистолет, но, подержав холодное дуло у разгоряченного виска, он неожиданно изменил свое решение и сдался противнику.

Как только сдача была завершена, пленных построили в колонны и отправили в Будапешт, под минимальной охраной, пообещав отпустить всех по домам, как только пленные подпишут соответствующие бумаги в штабе армии.

Обрадованные одержанной победой русские кавалеристы устремились на Братиславу, к которой прибыли днем 19 ноября. Подобная задержка была вызвана преодолением гряды холмов, находившихся на подступах к городу, через которые в быстро темнеющем ноябре с трудом перебирались русские тачанки. Узнав о сдаче частей Кляйстера, гарнизон Братиславы, практически запертый в своих казармах, огромной толпой также поспешил сложить оружие. Его нейтралитету в течение суток с момента восстания очень во многом способствовало мнимое письмо генерала Дроздовского, которое агенты Щукина распространили как среди восставших, так и среди солдат гарнизона. В нем говорилось, что в случае, если австрийцы применят оружие против мирного населения города, то с этого момента они будут лишены права считаться военнопленными, а как преступники будут преданы военно-полевому суду с немедленным расстрелом.

Стиль письма во многом устрашил австрийцев, и когда Дроздовский прибыл в Братиславу, сдавшийся в плен начальник гарнизона полковник Шмец браво рапортовал ему, что распоряжение господина генерала полностью выполнено, чем вызвал некоторое недоумение командующего.

Появление русских в Братиславе, вместе со сведениями о том, что Макензен в скором времени не придет, способствовало быстрому отрезвлению австрийского монарха и его окружения. Утром 20 ноября с дрожью в голосе генерал Штрауссенбург доложил императору Карлу, что он может рассчитывать только на столичный гарнизонный полк, больше сил в распоряжении его величества не было. Едва генерал окончил свой доклад, как поступило сообщение, что разъезды русской кавалерии уже подошли к городу с востока и в любой момент может начаться штурм столицы. Отпустив уже ставшего не нужным Штрауссенбурга, император срочно вызвал к себе дипломатов, приказав им срочно готовиться к началу переговоров.

В сторону русских были направлены парламентарии к генералу Дроздовскому, с предложением прибыть к императору во дворец на переговоры 21 ноября. Не зная, как разворачиваются дела у Каледина, Дроздовский решил не тянуть время и принял предложение австрийцев, предупредив их, однако, что любая попытка подтянуть к Вене войска будет рассматриваться как провокация со всеми вытекающими из этого последствиями.

Встреча была назначена на 11 часов утра, но вместо себя Дроздовский решил послать генерал-лейтенанта Данилова, чья пехота, двигаясь исключительно на грузовиках, сумела этой ночью наконец-то догнать оторвавшуюся от них кавалерию. Попутно перед этим генерал принял капитуляцию старой цитадели Комарно, чей комендант, едва убедившись в разгроме и сдаче корпуса Кляйстера и дивизии Дьердя, поспешил сдаться русской пехоте на почетных условиях.

Во время движения делегации по мосту через Дунай она была неожиданно обстреляна из пулемета группой фанатично настроенных офицеров, засевших на верхнем этаже близлежащего дома. Они приняли Данилова за Дроздовского и открыли огонь на поражение, надеясь, что смерть командира внесет сумятицу в русских войсках и даст время для подхода Макензена или верных императору частей с итальянского фронта. В результате обстрела генерал был серьезно ранен и через полчаса скончался от полученных ранений.

Сопровождавший на переговоры генерала конвой ворвался в дом и после короткого, но очень яростного боя уничтожил заговорщиков, после чего, взяв раненых и убитых, отбыли в ставку к Дроздовскому со свидетельствами коварства австрийцев.

Гневу и негодованию Дроздовского не было предела, не дожидаясь прибытия новых парламентеров, генерал зашел в одну из пригородных венских аптек и прямо по телефону позвонил во дворец австрийского владыки. На плохом немецком языке он потребовал 22 ноября прибытия к себе в ставку австрийского императора с текстом о безоговорочной капитуляции войск столичного гарнизона и всей остальной империи. В случае отказа сдаться город будет взят штурмом. Столь резкое заявление было обусловлено не только душевными эмоциями генерала, но и известием о сдаче корпуса Макензена.

В полдень назначенного дня император Карл покорно прибыл в ставку Дроздовского и подписал текст полной капитуляции своих армий без всяких предварительных условий. Вслед за этим сдался столичный гарнизон, который был немедленно распущен по домам. Долгожданная победа была уже не за горами.

Оперативные документы

Из секретного рапорта генерал-лейтенанта Берга лично кайзеру Вильгельму от 12 ноября 1918 года

Спешу известить Ваше величество, что подготовка ранее утвержденного вами плана «Блау» полностью завершилась. Оба дирижабля полностью заправлены топливом и загружены бомбовой нагрузкой. Экипажи отобраны мною лично, и согласно вашему пожеланию в них включены самые опытные и грамотные члены экипажей из всего вверенного мне отряда.

Исходя из общей обстановки, я настоятельно рекомендовал бы вам, Ваше величество, отправить в рейд на Америку сразу оба из имеющихся у нас дирижаблей. Появление двух наших гигантов породит панику и неуверенность среди американцев и заставит их начать экстренную переброску своих войск обратно, для защиты своей страны.

После выполнения нанесения бомбовых ударов по Нью-Йорку и Вашингтону об обратном возвращении дирижаблей не может идти и речи, ввиду нехватки горючего. Поэтому мною предложены два варианта дальнейших событий. Либо на юг, через порт Норфолк на Багамские острова, где на одном из малонаселенных островов архипелага их будет ждать специальных отряд, высаженный с заранее направленных в этот район подлодок с запасом горючего на обратный путь. Либо, используя остатки топлива совершить более длительный перелет в Техас, где в Эль-Пасо произвести дозаправку дирижаблей.

Лично мне более кажется перспективным второй вариант, поскольку это придаст дополнительный импульс повстанческому движению нашего союзника Панчо Вильи. В случае неудачи мексиканцев, экипаж может интернироваться в Мексику или Никарагуа, где очень сильны позиции агентов нашего влияния.

Возможно произвести разделение отряда, и каждый из дирижаблей будет возвращаться самостоятельно. Полет через океан – большой риск, но с помощью него мы сможем продержаться всю зиму 1918 года, чтобы в новом году потрясти мир своим могучим «чудо-оружием». Прошу вас утвердить дату начала операции «Блау».

Генерал-лейтенант Берг

Пометка на полях рукой кайзера: 14 ноября 1918 года.

Глава IX

Война до победного конца

11 ноября для английского представителя при штабе объединенного командования генералиссимуса Фоша Уинстона Черчилля выдался особенно скверным. Загнанный в угол германский зверь не собирался сдаваться на милость победителей, а яростно показывал свои когти. Рано утром Черчилль получил срочное известие о новом налете вражеских дирижаблей на Лондон. Поверив вражеской пропаганде, что целью очередного налета будет Бристоль, англичане, опасаясь нового взрыва негодования мирного населения, перебросили часть сил ПВО столицы на запад страны. В результате этих действий Лондон остался без должного прикрытия с воздуха, чем и воспользовались пилоты Берга.

Под покровом темноты три германских дирижабля смогли незаметно приблизиться к Лондону в ночь с 9 на 10 ноября. Неприятелем вновь были применены в большом количестве зажигательные бомбы вперемешку с напалмом, который английская столица впервые попробовала на своей шкуре. Главный удар врага пришелся по лондонским районам Саутуарк и Ламберт, где возникли три огромных пожара. Единственным отличием от прежних налетов послужило то, что, сбросив бомбы, немцы были вынуждены спешно ретироваться, поскольку встретили серьезный отпор со стороны батарей зенитных пушек столицы, которые не были отправлены из столицы на защиту Бристоля.

Зенитчики очень грамотно и умело организовали заградительный огонь своих секторов, не позволив монстрам кайзера чувствовать себя полными хозяевами в небе над Лондоном, как это было ранее. Согласно многим рапортам командиров батарей, отмечались неоднократные попадания во вражеские дирижабли, но вещественных подтверждений этим бумагам на территории королевства обнаружено не было.

Единственно, что можно было достоверно утверждать, так это то, что один из дирижаблей противника столкнулся с поднятым в небо заградительным аэростатом. Утром на месте крепления воздушного заградителя были обнаружены обрывки стального троса, остатки самого аэростата и фрагменты обшивки вражеского дирижабля. Эти находки давали возможность предполагать, что германский цеппелин получил серьезное повреждение и ушел в сторону моря, где, скорее всего, погиб. За эту версию говорят некоторые находки, обнаруженные вблизи голландского побережья, но полностью подтвердить ее достоверность никто не мог.

Кроме этого, под огонь цеппелинов попал секретный военный завод, выпускающий боевые отравляющие вещества для нужд британской армии. Это ставило на мечте Черчилля – нанесение по немецким городам нового удара возмездия – жирный крест.

Германский налет стоил жизни 186 жителей Лондона, свыше четырех тысяч он оставил без крова. Все это вызвало новый мощный взрыв негодования среди англичан. Напуганный его силой премьер-министр Ллойд-Джордж заявил, что готов немедленно подать в отставку и даже назвал имя своего возможного преемника, лорда Керзона. После краткого совещания с ведущими министрами правительства премьер начал консультацию с королем Эдуардом.

Читая эти строки, Черчилль в который раз чувствовал, как комок гнева подкатывает к его горлу. Проклятые немцы в который раз наступают на самое больное для англичан место, единственным ответом может быть только успешное наступление, а это значит снова кровь и смерть солдат Его величества.

Уинстон как никто другой из британцев знал, что новое наступление на Западном фронте после недавних потерь это чистая авантюра, но его необходимо совершить, несмотря ни на что. В противном случае в его стране вспыхнет бунт, и тогда придется заключать сепаратный мир с ненавистным кайзером Вильгельмом.

С тяжелым сердцем он запер полученную телеграмму в стол и отправился на прием к Фошу, у которого в это время был неприятный разговор с Першингом. Американский командующий явился к генералиссимусу при полном параде, всем видом показывая, что выполняет официальную миссию, возложенную на него его правительством, с которой он не вполне согласен.

– Господин главнокомандующий, внутренняя ситуация, сложившаяся в моей стране, всерьез угрожает спокойствию и благополучию наших граждан, и поэтому по поручению президента и конгресса я уполномочен заявить, что американские войска временно приостанавливают свое участие в войне с Германией. Говоря это, я хочу уточнить, что речь не идет о каких-либо сепаратных переговорах с противником или выхода моей страны из состояния войны с немцами. Германский кайзер Вильгельм был и остается нашим заклятым врагом, с которым американский народ готов сражаться до победного конца. Из-за внутренних сложностей Америка не только не может больше направлять своих солдат в Европу, но по решению конгресса я вынужден поставить вопрос о начале возвращения домой четырех наших дивизий. Это решение американского конгресса, решение окончательное и пересмотру не подлежит. С момента получения этого известия я обязан в течение двух недель вернуть своих солдат домой, для наведения порядка в штате Техас.

Чем дольше говорил Першинг, тем тоскливей становилось на душе у Фоша. До него уже доходили сведения о беспорядках, творимых мексиканскими революционерами на южной границе США, но, что дела приняли столь серьезный оборот, генералиссимус слышал впервые. В его насквозь военном мозгу сразу вихрем проскальзывали одна за другой мысли о том, как все сказанное Першингом пагубно отразится на положении Западного фронта.

То, что за последний месяц поток американских подкреплений стал медленно, но планомерно иссякать, Фош заметил раньше и внутренне был готов, что заокеанская помощь может уменьшиться, и это скажется на боеспособности общих войск. Вместе с этим полное прекращение переброски свежих дивизий из-за океана ставило жирный крест на честолюбивых планах союзников закончить войну еще в этом году, благо для этого были определенные условия. Взвалив на себя основную тяжесть войны на свои плечи, русский медведь упорно ломал становой хребет германского рейхсвера, попутно добивая его последнего союзника Австрию.

С подобным поворотом дела Фош еще мог скрепя сердце согласиться, но слова Першинга о начале возвращения американских соединений домой вызвали у француза настоящий шок. Объединенные силы англичан и французов были настолько подорваны непрерывными штурмами немецких укреплений, что основную ставку в грядущих наступлениях европейцы делали исключительно на американцев. Теперь же под угрозой срыва находился план всего наступления 1919 года, а это, по мнению Фоша, было совершенно недопустимым.

Последовала бурная дискуссия между двумя полководцами, которая не привела ни к чему хорошему. Француз яростно возмущался, а Першинг с каменным лицом повторял, что таково решение конгресса страны, а не его лично. В конце концов, Фош прекратил свои излияния и холодно известил американца, что принял к сведению позицию их боевых союзников, после чего военные расстались.

Появление Черчилля с его известием о правительственном кризисе в Англии только подлило масла в огонь.

– Кого, кого вы мне прикажете посылать в новое наступление? Американцы сворачивают свое присутствие, Русский легион вместе с марокканцами полностью исчерпали свой боевой потенциал и нуждаются в пополнении своих рядов. Из всех имеющихся у нас войск остаются канадцы и австралийцы, но с ними мы не можем прорвать линию Вильгельма, поскольку наши танки не предназначены для грязи и снега, коими природа попотчует нас в скором времени.

Хитрый Черчилль дал время французу излить свой праведный гнев, а затем проникновенно произнес:

– Я прекрасно понимаю, господин генералиссимус, что сегодня у нас обоих не самый лучший день, но что поделать, идет война, и мы зачастую мало властны над событиями. Поверьте, я не меньше вашего огорчен отказом американцев продолжить отправку своих войск в Европу. Но поймите и нас, господин Фош. Если в самое ближайшее время мы не добьемся хоть каких-либо успехов, то я не ручаюсь, что это не усилит возникший взрыв недовольства среди нашего народа, и тогда британское правительство будет поставлено перед выбором: выход из войны и заключение мира с Германией. В таком случае Франция останется один на один с германским кайзером, и все наши кровавые жертвы, принесенные ради общей победы, окажутся напрасными. Подумайте о возможном развитии событий в этом направлении, и тогда наши нынешние споры о необходимости наступления покажутся вам ненужным пререканием, но будет уже поздно.

От подобного наглого, едва завуалированного шантажа Фоша моментально передернуло. Он как никто другой помнил слова английского премьера, что у его страны нет постоянных союзников, а есть лишь постоянные интересы.

С глубокого детства он помнил рассказы взрослых о том, как англичане втравили Наполеона III в войну с Россией, заставив французов нести главные тяготы и лишения этой кампании.

Да и сам генералиссимус был прямым свидетелем того, как в далеком 1870 году англичане бросили того же Наполеона на произвол судьбы, после сокрушительного поражения под Седаном от пруссаков. Все это Фош хорошо помнил и не желал, чтобы с его родиной вновь повторился тот же конфуз. Британцы отсидятся на своем острове, с интересом глядя через канал, что творится у соседей.

– Я повторяю, сэр Уинстон, что самыми боеспособными частям на данный момент являются канадский корпус и две австралийские дивизии. Других сил у меня нет.

– А если переговорить с Першингом. Ведь как я понял, американцы собираются забрать только четыре дивизии и прекращают поставку новых. Но ведь под Мецем находятся три вполне боеспособные дивизии генерала Балларда, – не сдавался англичанин.

– Дивизии Балларда еще не имеют боевого опыта, поскольку созданы совсем недавно из всего того американского контингента, что до сих пор находится в учебных лагерях, – огрызнулся Фош.

– Так пусть они поскорее его обретут! – пафосно воскликнул Черчилль.

– Это надо согласовать с Першингом, – продолжал упрямиться Фош, прекрасно зная, что за воины американцы.

– Великолепно, это я беру на себя. Когда мы сможем нанести удар, если американцы дадут добро?

– Не ранее 15 ноября, сэр Уинстон. И ни слова более, этот срок минимальный!

Так началась подготовка к штурму линии Вильгельма, который стал последней наступательной операцией союзников на Западном фронте этого года.

Першинг был не против привлечения дивизий Балларда, но с одним условием: они должны были идти во втором эшелоне атаки, что вполне совпадало с намерениями самого Фоша. Главную ударную силу союзников канадский корпус и австралийские дивизии срочно перебросили под Монс, где предполагался прорыв немецкой обороны с нанесением удара на Брюссель. На выбор места удара во многом повлияло сообщение главы военно-полевой разведки союзных войск полковника Гийома Фляша. По его сведениям, находившиеся на этом участке фронта немецкие части были сильно распропагандированы социалистами в пользу скорейшего окончания войны, и поэтому особого сопротивления не предвиделось.

Американские части, находившиеся под Мецем, были переброшены под Монс по железной дороге, и это вызвало неприятный инцидент между союзниками. Французы, привыкшие не сильно церемониться с собственными солдатами, по привычке подали для транспортировки американцев вагоны, созданные специально для перевозки своих войск. Вся особенность этих вагонов заключалась в том, что снаружи они запирались на висячие замки, делавшие невозможным покинуть вагон по пути следования. Данное изобретение было сделано рациональными французами не от хорошей жизни, а в связи с массовым дезертирством из рядов армии в трудные для страны периоды военных катастроф.

Свободолюбивые американцы бурно протестовали против подобного обращения с собой, но французы моментально выкатили заранее приготовленные пулеметы, и янки покорились. Правда, их покорность была временной, и они высказали все, что только думали о союзниках, по прибытию на фронт самому Першингу, приехавшему под Монс, чтобы напутствовать своих солдат.

Конфуз возник первостатейный, боевое содружество наций треснуло и пошло множеством трещин недоверия, и помогло только вмешательство Фоша, который лично извинился перед Першингом за недогляд своих подчиненных. Желая сгладить столь неприятный инцидент, генералиссимус в присутствии американца отдал приказ о понижении в звании командира, посмевшего выставить против союзников пулеметы.

Наступление началось рано утром 15 ноября, после короткой, но мощной получасовой артподготовки. Бравые канадцы и австралийцы, лишенные ставшей уже привычной танковой поддержки, густыми цепями устремились на немецкие позиции. Риск провала атаки был огромен, немцы уже успели доказать, что линия Вильгельма хорошо укреплена и весь расчет строился на данных господина Фляша.

В начале атаки по наступающим частям велся одиночный пулеметный огонь из не подавленных огневых точек противника, но он не смог задержать штурмующие цепи, хотя урон им был нанесен серьезный. Молчали пушки обороны, которые, как выяснилось, потом были захвачены дезертирами, по договоренности с агентами Фляша. Когда канадцы ворвались в передовые окопы, их глазам предстала незабываемая картина: впервые за все время войны произошла массовая сдача в плен немецких подразделений. Побросав винтовки, солдаты кайзера охотно поднимали руки, радуясь окончанию войны для себя. И первое, что они потребовали, когда их отконвоировали в тыл союзников, хорошо их накормить, вслед за сохранением жизни, это было главное условие, которым соблазнились немецкие солдаты, слушая посулы шпионов Фляша.

Прорыв обороны под Монсом стал полной неожиданностью для фельдмаршала принца Рупрехта, командующего этим участком фронта. Еще большим ударом стало известие об измене частей рейхсвера, открывших врагу дорогу в глубокий тыл фронта. За один день наступления союзники продвинулись на шесть-восемь километров, встречая на своем пути минимальное сопротивление. Вся с таким трудом выстроенная система обороны рухнула в один момент из-за банального предательства в обмен на чечевичную похлебку. Союзники сразу позаботились, чтобы эта причина сдачи в плен немцами была хорошо известна.

Об этом во всеуслышание трубило радио, фотографиями усердно налегающих на еду германских солдат пестрели все французские и английские газеты. Множество листовок с льготными условиями сдачи в плен падали с неба в расположение немецких частей, призывая положить конец войне и вернуться домой.

Эффект прорыва под Монсом был устрашающим, уже на четвертый день наступления передовые части канадцев подходили к Брюсселю, а австралийцы бодро вышагивали к Намюру, гоня перед собой разрозненные части противника. Единственным положительным фактором в этой картине было то, что на остальных участках фронта была относительная стабильность.

Под Гентом и Седаном германские войска отбили попытки союзников по прорыву линии немецкой обороны в новых местах. Также, к огромной радости принца Рупрехта и великого герцога Альберта, более фактов массовой сдачи в плен не отмечалось. Союзникам лишь удалось расширить место прорыва, оттеснив вбок близстоящие немецкие части, начав вводить в наступление американские соединения.

В ставке Фоша все эти дни царило приподнятое настроение, уже строились планы выхода на германскую границу и даже к Рейну. Казалось, только чудо может помешать союзникам одержать вполне заслуженную победу, и это чудо случилось. Так хорошо начавшийся разбег союзных войск споткнулся о фельдмаршала Людендорфа, вновь блеснувшего своим талантом полководца.

Экстренно прибыв с Восточного фронта 18 ноября, фельдмаршал стал срочно группировать ударный кулак у основания места прорыва союзников. С этой целью в дело был брошен последний стратегический резерв в виде II Саксонской дивизии, усиленной частями герцога Альбрехта, переброшенными из-под Седана и Монмеди. Все это было сделано, несмотря на бурные протесты Гинденбурга и Альбрехта. Выслушав доводы своих оппонентов, Людендорф коротко сказал: «Или сейчас, или никогда», после чего все дискуссии были прекращены.

Кроме создания ударного кулака, фельдмаршал железной рукой наводил порядок и подтягивал дисциплину. Немедленно по прибытию на Западный фронт Людендорф предал военно-полевому суду командира II Франкфуртской дивизии генерал-майора Грауде и весь его штаб, чьи солдаты открыли врагу фронт. Одномоментно было объявлено, что немедленному расстрелу подлежат командиру любого уровня, чье подразделение добровольно сдастся в плен, а члены их семей подвергнутся судебным преследованиям.

Смертная казнь полагалась за чтение вражеских листовок и распространение пораженческих слухов. Военно-полевым судам были предоставлены огромные права проводить любые репрессии вплоть до расстрела. Для вынесения смертельного приговора судам было необходимо иметь двух свидетелей, подтверждающих факт измены, а если сложится ситуация, требующая принятия незамедлительных решений, то суды могли действовать по своему усмотрению. Под юрисдикцию военно-полевых судов отходили все воинские подразделения от взводов до полков включительно. Выше приговоры должны были утверждаться командующим фронта или его заместителями.

За один только день 19 ноября по всему рейхсверу по решению военно-полевых судов перед строем было расстреляно 458 человек, что мгновенно заставило всех недовольных спрятать свои языки как можно глубже.

20 ноября канадцы после непродолжительных уличных боев заняли Брюссель, а австралийцы развивали наступление на Льеж, когда Людендорф начал свое наступление.

Одновременно с ним от Гента принц Рупрехт наносил встречный удар по американским подразделениям.

Решив использовать русский опыт, накануне наступления Людендорф приказал конфисковать в прифронтовой полосе все имеющиеся у населения рессорные брички и установить на них пулеметы. В условиях непогоды, когда танки и броневики противника просто не могли пройти по разлившейся от дождя и снега грязи, передвижной пулемет на конной тяге казался фельдмаршалу спасением из сложившейся ситуации.

Уже первые дни наступления наглядно показали, как Людендорф угадал с введением столь необычного для западных войск элемента. Движущиеся по дороге американцы дорого заплатили за встречу с передвижными немецкими пулеметами. Подвергшись неожиданному удару, они развернулись из походного построения в боевые цепи и попытались атаковать немцев, но грамотно выстроенный пулеметный заслон свел на нет все их усилия.

Ободренные своим успехом немцы сами перешли в атаку, и вскоре солдаты из дивизии генерала Бартона позорно отступили к Монсу, оставляя на поле боя убитых и раненых. Действие войск принца Рупрехта, не имеющего передвижных пулеметов, было менее удачным, чем действия Людендорфа. Немцам удалось лишь потеснить части дивизии Снайпса, но не обратить их в бегство, что, впрочем, на фоне неудач последних дней было несомненным успехом. Удрученные и напуганные прорывом фронта немецкие солдаты впервые с гордостью подняли поникшие головы и выражали свою готовность идти в бой вместе с любимым фельдмаршалом Людендорфом.

Теперь страх и боязнь охватили союзников. Стремительно сближающиеся друг с другом соединения Людендорфа и Рупрехта грозили отрезать так далеко ушедших в прорыв канадцев и австралийцев. 21 ноября Фош попытался атаковать наступающего Людендорфа, но французские войска наткнулись на свежевырытые окопы, заботливо обнесенные колючей проволокой. Все попытки союзников прорвать линию немецкой обороны были отбиты с большими потерями для них. Главной причиной неудачи являлась невозможность использования против врага артиллерии из-за плохих погодных условий. Дождь вперемешку со снегом не позволял подтянуть к окопам противника полевые пушки, чьи колеса буквально тонули в черном месиве грязи.

Пока союзники безуспешно атаковали германские окопы, Людендорф продвигался дальше, пытаясь поскорее захлопнуть мешок окружения. Колесные брички хорошо проходили через грязь, что давало немцам хороший козырь в этой гонке навстречу принцу Рупрехту.

В этот день удару подверглась третья дивизия генерала Уайтлоу. Промокшие и озябшие от холода солдаты не смогли выдержать яростного натиска немцев, поддержанного массированным пулеметным огнем, и отступили. Не имея достаточно боевого опыта, американцы хотя и демонстрировали чудеса индивидуальной храбрости и отваги, но были биты слаженными действиями боевой машины немцев. Чувствуя свое превосходство над противником, уловив кураж боя, германские солдаты мертвой хваткой вцепились в горло врагу и не собирались отпускать его ни на один миг.

По плану Людендорфа наступающие соединения рейхсвера должны были встретиться уже к концу дня 21 ноября, но упорное сопротивление солдат Спайка не позволяло войскам принца Рупрехта полностью выполнить задуманное. Положение ухудшалось еще и тем, что в самое ближайшее время ожидалось прибытие канадцев, которые прекратили свое наступление и, оставив Брюссель, двинулись на помощь американцам. Одновременно с этим генералиссимус Фош не оставлял попыток прорвать фронт противника, нанося удары по всему участку фронта от Меца до Седана. Французы яростно атаковали противника в поисках слабых мест и вскоре выявили его. После длительного боя к вечеру 22 ноября они прорвали фронт под Монмеди именно там, откуда Людендорф снял войска для создания своего ударного кулака.

Успех союзников, правда, достался большой ценой и носил локальный характер. Узнав о прорыве фронта, фельдмаршал Альбрехт Вюртембергский с похвальной быстротой отвел свои войска на линию французско-германской границы под защиту крепостей Монмеди и Лонгвиль. Когда союзники, имея отставание в полдня, приблизились к новому рубежу обороны противника, они не смогли преодолеть его, не имея в своем распоряжении завязшей в грязи артиллерии.

На позиционный успех союзников на юге немцы ответили проведением газовой атаки против неуступчивых американцев. Истратив последние запасы иприта, солдаты Рупрехта смогли выбить янки с занимаемых позиций и продвинуться на соединение с Людендорфом, между которыми оставался трехкилометровый коридор, по которому еще был возможен отход войск союзников.

Бросая орудия и повозки, застрявшие в грязи мертвым грузом, австралийцы и канадцы стремительно отходили, насколько им позволяли их усталые ноги. 23 ноября части канадского корпуса, отступающего от Брюсселя, попытались сбить Рупрехта с занимаемых позиций, чтобы хоть немного разжать смертельные клещи окружения.

Зная, что у войск Рупрехта нет передвижных пулеметов, канадские солдаты попытались атаковать противника, используя свое численное превосходство, и жестоко просчитались. За ночь немцы успели по железной дороге, для укрепления частей Рупрехта, перебросить свой ударный танковый отряд, состоящий из 18 машин. С огромными трудностями они были доставлены на передовую и установлены как огневые точки.

Появление немецких танков, вооруженных пулеметами и пушками, было сильным ударом для канадцев. Дважды они атаковали окопы противника, и каждый раз откатывались назад, устилая телами мокрую ноябрьскую землю. Свыше пяти тысяч человек потерял в этот день канадский корпус, из которых полторы тысячи человек убитыми.

Аналогичный экзамен держали в то же время соединения Людендорфа против австралийцев, которые также оставили Намюр и отступали на запад. Они также пытались разжать смертельные клещи немцев, но Людендорф легко справился с ними. Имея возможность быстро перебрасывать пулеметы в нужное для себя место, он без труда громил соединения австралийцев, чей наступательный дух угас и чьи действия становились вялыми с каждым неудачным боем. Что касается американцев, то, собрав все свои силы, они тоже пытались атаковать противника, но безуспешно.

К этому моменту американские соединения находились не в лучшей форме. Дважды разбитые, впервые попав под газовую атаку неприятеля, янки на данный момент представляли собой аморфные соединения, которые полностью утратили все свои боевые качества и желали только одного – оказаться в спокойном тихом месте, а лучше всего в Америке.

Для повышения боевого духа солдат Першинг приказал направить в дивизии военных комиссаров, но эти меры времен Гражданской войны в Америке не дали нужного результата. Напрасно, вооруженные большими жестяными рупорами в одной руке и звездно-полосатыми флагами в другой, метались военные комиссары среди идущих в атаку солдат и громкими призывами пытались приободрить американцев.

– Солдаты! Президент и американский конгресс надеются на вас! Все в атаку за президента Вильсона и генерала Першинга! Наши великие вожди ждут от нас победы! – непрерывно неслось с одного края.

И не менее бодрыми криками отзывалось с другого края:

– Американцы, помните, что вы сражаетесь за наши демократические ценности! Мы не можем проиграть в этой войне, иначе будет разрушена великая американская мечта! Вперед, парни, надерем задницу паршивым бошам!

Так зазывно пытались поднять отвагу со дна американских сердец военные комиссары Першинга, но их старания пропали даром. Простые американцы хотя и были напуганы грозными криками своих комиссаров, но, находясь на поле боя под немецкими пулеметами, они совершенно не желали гибнуть вдали от Родины за европейцев. И потому, встретив яростный отпор немцев, нестройной толпой обходя голосистых комиссаров, спасали свои жизни отступлением.

– Стойте, солдаты! Если вы отойдете, это будет несмываемым позором нашему флагу и родине, и президент Вильсон жестоко накажет вас и ваших родных! – истошно кричали американские комиссары, но их никто не слушал. И тогда, бросив бесполезные рупоры, они достали кольты и принялись угрожать беглецам.

– Стойте, трусы! Ни шагу назад, ваша Родина в опасности! – кричали комиссары, стреляя по своим же солдатам, но неожиданно для себя получили ответные выстрелы. Холодный англо-саксонский прагматизм не предполагал наличия в американской душе идей непротивления насилию, и, получив удар по щеке, янки без колебания нанесли ответный удар.

Разгромив американские соединения, 24 ноября немецкие клещи сомкнулись, отхватив от главных сил союзника около трех дивизий. Не давая противнику опомниться, Людендорф уверенно гнал отступающие части американцев на Монс, где всего десять дней назад был совершен прорыв.

Желая спасти положение, к отступающим солдатам вы ехал сам Першинг, но появление командующего мало повлияло на обстановку. Усталые и измученные тяжелыми боями солдаты хмуро брели мимо Першинга, стараясь не смотреть ему в лицо. Напрасно генерал пытался силой остановить своих солдат. Возле Першинга останавливались только единицы, а десятки проходили мимо яростно негодующего командующего. И тогда с горечью в сердце генерал был вынужден согласиться на применение против своих солдат уже вполне опробованного для подобных случаев французского средства: заградительные отряды со станковыми пулеметами.

Только они помогли бегущим американцам прийти в себя и остановиться. Это, правда, носило вполне комичный вид, поскольку едва пулеметы застрочили, как американские солдаты дружно попадали на землю и стали размахивать белыми платками, неизвестно откуда взявшимися. Такого позора Першинг перенести не мог и вызвал к себе бригадных генералов Снайпса и Уайтлоу.

– Вы, грязные негодяи, позорящие честь американский флага и американского мундира. Я и президент Вильсон выражаем вам гнев и презрение всего американского народа. Вы бездарно провалили важную стратегическую операцию, с помощью которой можно было закончить войну сегодня! Сегодня! Вы слышите это! Вашим преступным действиям нет никакого оправдания и снисхождения! – Першинг бешено ходил взад-вперед перед стоявшими навытяжку бледными генералами и яростно брызгал на них слюной.

– Только смерть искупит ваши преступные ошибки перед лицом нашего народа, конгресса и президента! – генерал решительно подошел к походному столику, взял два нагана, заряженных одним патроном, и протянул их генералам. – Перед вами нелегкий, но справедливый выбор: либо вы стреляетесь, и вас похоронят как героев, а вашим близким будет выплачена пенсия со всеми полагающимися компенсациями, либо вас расстреляют перед строем как предателей и врагов американского народа, а ваши семьи лишатся всех государственных пособий и будут подвергнуты судебному преследованию. Выбирайте!

Першинг круто развернулся и вышел из комнаты, громко хлопнув дверью. За дверью застыла звенящая тишина, а затем очень громко, почти одновременно прозвучали два револьверных выстрела. Американские генералы хорошо знали: американский президент и конгресс шутить не будут. У них очень длинные руки.

Ожесточенные бои на Западном фронте продлились до 2 декабря. За это время Людендорф успешно добивал взятые в кольцо дивизии врага, а союзники пытались удержать за собой доставшийся им столь дорогой ценой Монс, что, в конце концов, им удалось. Грязь и мокрый непрерывный снег окончательно остановили воюющие стороны на тех рубежах, которые они успели захватить. Противники еще несколько дней вели вялую позиционную борьбу, не принесшую ощутимых успехов ни одной из сторон.

Из германского мешка отдельными отрядами сумело выйти чуть больше тысячи человек, остальные сложили оружие. Вся проведенная операция обошлась союзникам убитыми, пленными и ранеными в 102 тысяч человек. Немцы потеряли около шестидесяти тысяч, что было расценено кайзером как огромная победа. Фош и Черчилль в оправдание своих действий указывали на существенное изменение в пользу союзников фронтовой линии, что тоже можно было считать определенным успехом.

Однако, оценивая результаты ноябрьских боев, противники в глубине души были вынуждены признать, что полностью истощили свои силы и стратегические резервы. Ни одна из противоборствующих сторон не могла наступать в ущерб остальным участкам фронтов, не опасаясь получить ответный контрудар. Наступило зимнее затишье.

Но если бои на земле, достигнув своей кульминации, прекратились, война в воздухе только разворачивалась. Ободренный рапортом генерала Берга кайзер согласился отправить за океан дирижабли «Карл» и «Вильгельм». После недавнего налета на Лондон число воздушных кораблей отряда Берга сократилось на один экипаж. Возвращаясь с боевого задания, погиб дирижабль «Лизхен», натолкнувшийся в воздухе на заградительный аэростат противника. Ведомый опытным командиром Брандтом он сумел дотянуть до берегов Голландии, где экипаж оставил гибнущий цеппелин и был подобран немецким эсминцем, ради этого нарушившего территориальные воды нейтрального государства.

Для кайзера, полюбившего каждый из дирижаблей, гибель «Лизхен» была большой утратой, но, несмотря на это, он дал согласие на посылку сразу двух своих воздушных кораблей, поскольку их полет мог в корне переломить ситуацию в пользу Германии.

Вылет состоялся рано утром 14 ноября точно в срок, который определил кайзер. Медленно и неторопливо поднялись в воздух два сигарообразных тела, доверху нагруженные горючим и боеприпасами. Ввиду большой дальности полета Берг сократил количество экипажа до возможного минимума, отдав предпочтение пилотам, штурманам, механикам и радистам. Стрелки в этом полете были представлены единицами, ввиду полного отсутствия авиации у предполагаемого противника.

Командиры кораблей Кранц и фон Шрек получили по два запечатанных пакета, вскрыть которые они могли только в случае удачного завершения полета или разделения кораблей из-за погодных условий. Отлет дирижаблей происходил в условиях полной секретности, поэтому даже для некоторых рабочих, обслуживавших ангары дирижаблей, исчезновение двух цеппелинов было большой неожиданностью.

Используя опыт и лоции прежнего рейда к Скапа-Флоу, немецкие пилоты без особых препятствий достигли Оркнейских островов, после чего, совершив разворот, устремились к берегам Исландии. Далекое владение датской короны германские дирижабли миновали ровно через сутки от момента вылета из рейха. Ввиду особой секретности полета пилоты лишь ограничились наблюдением за страной льда, как переводилось название острова, в мощные подзорные трубы, специально взятые на борт для этой цели. Убедившись, что взятый курс верен и перед ними именно Исландия, дирижабли вновь совершили разворот и медленно, но верно стали приближаться к берегам Америки.

Каждый из воздушных кораблей имел свой код и сообщал исключительно только о себе, хотя двигались цеппелины строго в пределах обоюдной видимости. Ночное движение над морем с ориентацией по звездам прошло на ура, что только подтвердило высокий класс отобранных Бергом экипажей.

На подходе к Гренландии дирижабли встретили сильный встречный ветер, что несколько замедлило их продвижение к цели, но уже через несколько часов воздушный поток изменил свое направление, и воздухоплаватели спокойно заскользили к югу, с любопытством наблюдая огромные ледяные торосы, которыми был покрыт этот гигантский остров. Был уже вечер, когда германские воздухоплаватели миновали мыс Фарвель и устремились на юг, держа курс на Ньюфаундленд.

Всю ночь и весь день 16 ноября дирижабли старательно огибали огромной дугой канадские владения англичан, стремясь сохранить свое инкогнито, чтобы в сумерках наступающей ночи выйти на одну из главных целей своего полета – Нью-Йорк.

В Германии было уже утро, когда пришли долгожданные радиограммы, извещающие изнывающего от нетерпения Берга о благополучном прибытии его питомцев в Америку. Обрадованный известием генерал немедленно известил об этом кайзера и доктора Фриче.

Такое повышенное внимание к полету дирижаблей Вильгельма и двух высоких чиновников Второго рейха обусловливалось еще и тем, что все радиостанции рейха, вещавшие на Америку, в течение всего 15 ноября проводили трансляцию особого обращения к американцам доктора Фриче.

– К вам, простые жители Америки, обращаюсь я, скромный слуга своего народа, с предостерегающим известием, 16 ноября с помощью своего чудо-оружия войска кайзера Вильгельма нанесут удар возмездия по городу Нью-Йорку. Он направлен исключительно как предостережение американскому народу, который по воле своих правителей вовлечен в совершенно чуждую для него войну в Европе. Нам, двум великим народам, совсем нет необходимости уничтожать друг друга ради непонятных интересов богачей и толстосумов. Подумайте, стоит ли продолжать эту разрушительную войну, которая теперь пришла в вашу страну и в ваш дом.

Так сладкоголосо на хорошем английском языке берлинский диктор из департамента доктора Фриче предрекал американцам ужасные времена, подобно древней пифии. Вначале речь из-за океана позабавила американских радиослушателей и даже попала в отдел курьезов многих газет восточного побережья. Американские обозреватели все как один усмотрели в ней скрытую слабость кайзера Вильгельма, скатившегося до столь низкого запугивания, и поспешили дать гневную отповедь проискам «империи зла», как они называли на своих страницах германский рейх.

Была уже глубокая ночь, когда два цеппелина, несущих возмездие гордым американцам, зависли над огромным городом. В мощных прожекторах, с помощью которых немцы обычно высвечивали свои цели на земле, не было никакой необходимости. Нью-Йорк горел и переливался яркими огнями домов и улиц, открывая перед экипажами дирижаблей фантастическую картину с высоты птичьего полета. Многочисленные огни большого города свидетельствовали о том, что американцы не собирались ложиться спать, продолжая и в ночное время делать деньги.

Уверенно ориентируясь по течению Гудзона, дирижабли приближались к городу Желтого Дьявола, как называли его сами жители. Имея хорошие карты, воздухоплаватели без труда вышли к Манхэттену, сердцу Нью-Йорка. Спустившись ниже, Кранц повел своего «Карла» точно на свет факела знаменитой статуи Свободы, холодно взиравшей на прибывших из-за океана странников в столь поздний час.

Мягко распахнулись створки люков, и блики огней ничего не подозревавшего города заметались на темных боках бомб, истомившихся в трюме дирижабля в ожидании своего часа. Отправляя своих питомцев в полет, Берг приказал бомбить город исключительно зажигательными бомбами, но Кранц решил немного нарушить генеральский запрет и сбросить парочку фугасов на знаменитую статую, ставшую негласным символом Америки.

Дирижабль чуть отстал от своего воздушного собрата, который в этот момент уже проплывал над островом, держа курс на один из американских небоскребов Метрополитен Лайф. Застыв над Свободой, озаряющей мир, штурман «Карла» неторопливо совершил последнюю доводку делений прицела и буднично нажал кнопку сброса. Дирижабль даже не качнуло от того, что он лишился малой части груза, зато десяток восторженных глаз наблюдали в бинокли за стремительно удаляющимися вниз бомбами.

Две яркие вспышки в ночи свидетельствовали, что цель поражена, а погасший свет факела, служившего маяком для идущих в Нью-Йорк кораблей, вызвал радостные крики у экипажа. Уже утром пережившие ужасную ночь жители города увидели кошмарное зрелище. От прямого попадания бомбы в плечо, их любимица лишилась правой руки, а угодивший в венец статуи фугас полностью разрушил величественное творение Бартольди, частично сохранив лишь подбородок и шею монумента.

Разрушение статуи Свободы не осталось незамеченным для ньюйоркцев, крики ужаса потрясли южную оконечность Манхэттена, жители не понимали, что случилось, но проявляли настороженность. Никто из них не мог подумать об угрозе с воздуха, многие с тревогой всматривались в горизонт океана в поисках вражеских кораблей, но там никого не было.

Пока Кранц отвлекся на борьбу с американским символом, фон Шрек четко придерживался полученных инструкций и вывел своего «Вильгельма» на другую национальную гордость американцев – небоскреб Метрополитен. Огромная многоэтажная бетонная свеча в 52 этажа взмыла так высоко в небо, что дирижаблю не пришлось слишком долго снижаться, чтобы обрушить свой груз на это чудо инженерной мысли.

Мерно жужжали моторы «Вильгельма», создавая все условия для точного сброса бомб с напалмом. Именно на их применении настоял Берг, исходя из желания устроить как можно больший переполох в этом мирном заокеанском «курятнике», как назвал Нью-Йорк острослов Цвишен. Щелчок – и вниз разом устремились пять бомб, которые падали точно на острый шпиль небоскреба. Наблюдавший в бинокль за всем происходившим из командирской рубки фон Шрек презрительно скривил губы, преподнося заевшимся американцам жестокий урок.

Прошло несколько десятков секунд, и голова Метрополитен озарилась ярким огнем, который стал неторопливо сползать вниз по бетонным стенам здания. Столь необычное явление сразу привлекло внимание множества прохожих и зевак, сновавших в это время по улицам Манхэттена. Задрав головы, они с испугом, но больше с интересом смотрели на внезапно возникшее пламя огня. Среди наблюдателей немедленно разгорелся спор, что произошло. Люди высказывали одно мнение против другого, но лишь несколько человек бросились вызывать пожарных. Все остальные продолжали стоять внизу и созерцать возникшее перед ними зрелище.

Фон Шрек вновь улыбнулся, все шло так, как он и рассчитывал. Невидимый снизу дирижабль мягко совершил небольшой боковой маневр, и в перекрестье прицела замаячила густая толпа зевак, которая с каждой минутой становилась все больше и больше. Любителей поглазеть на необычное явление притягивало словно магнитом к горящему в вечерней мгле зданию.

– Давай! – скомандовал командир, и вниз мелким роем устремились осколочные бомбы, которые были специально загружены на «Вильгельм» по приказу фон Шрека.

Зеваки до самого последнего момента не понимали, что это было, понимание пришло лишь тогда, когда нью-йоркская мостовая вздыбилась от мощного взрыва. Раненые и напуганные люди бросились прочь, топча и калеча друг друга, образуя мешанину тел, по которым сверху ударила длинная пулеметная очередь.

Моментально выяснилось, что очень многие ньюйоркцы хорошо читали отчеты о бомбежках Лондона, потому что вскоре раздались истерические крики: «Монстры, немецкие монстры прилетели!»

После предъявления осколочной визитки фон Шрек посчитал, что маскировка его судну уже не нужна, и дирижабль быстро пошел на снижение, включив на своем корпусе яркие опознавательные огни для дирижабля Кранца. «Карл» моментально ответил своему собрату тем же, и два цеппелина приступили к своей работе.

Кранц уверенно вел свой корабль к небоскребу Вулворт, который превосходил Метрополитен на целых восемь этажей и не имел острого шпиля. Все десять зажигательных бомб угодили на его покатую крышу и мощной огненной волной покатились вниз, плотно обволакивая свою железобетонную жертву. Экипаж «Карла» с азартом смотрел, как огонь неотвратимо пожирает гордость американцев и тем самым поселяет страх, и беспомощность в их прагматичных душах.

Но возможность лицезреть огненное зрелище могли лишь механики дирижаблей, все остальные члены команд были заняты работой. Объявив о своем прибытии, цеппелины вышли на знаменитую Пятую авеню и стали методично бомбить расположенные внизу здания, при этом двигаясь навстречу друг другу. Ставя экипажу это задание, Берг собирался опробовать на деле новый метод огневой бомбежки с созданием единого очага пожара, недавно предложенный профессором Тотенкопфом, и его подопечные прекрасно выполнили поставленную перед ними задачу.

Под воздействием негасимого напалма пылали дома и конторы, магазины и рестораны столь любимой горожанами улицы. Горел знаменитый небоскреб «Утюг», на который фон Шрек сбросил сразу семь зажигательных бомб, по достоинству оценив это архитектурное творение Америки. Не прошло и получаса, как дирижабли встретились, а под ними уже стояла стена неукротимого огня. В яростной схватке германского напалма с американским бетоном и кирпичом победа осталась за изобретением рейха. Под воздействием высокой температуры плавилось и разрушалось буквально все, покорно отступая перед гением профессора Тотенкопфа.

Немецкие пулеметчики азартно ловили в перекрестье прицелов своих пулеметов людские толпы, пожарные и «скорые» машины и с упоением обрушивали на них свои смертоносные, свинцовые очереди. Крики, стоны и проклятья неслись со всех сторон от залитой огнем пожарищ знаменитой авеню. Огненный столб единого очага огня поднимался все выше и выше, создавая угрозу для самих дирижаблей, которые ради точного попадания опустились на минимально безопасную высоту. Подобно мощному пылесосу огненные потоки стремительно всасывали в себя воздух и, поднимаясь в небо, обрушивали огненный дождь искр и головешек на близлежащие дома. Сила потока была столь мощной, что пострадали даже некоторые кварталы Бруклина и Бронкса, где были зафиксированы отдельные очаги возгорания.

Убедившись, что задание Берга полностью выполнено, дирижабли устремились к гавани Нью-Йорка, где находилось множество торговых судов. Здесь не было такого яркого освещения, как на Манхэттене, и потому немцам пришлось включить носовые прожектора, принявшись шарить мертвецки-бледными лучами по пирсам и причалам в поисках достойных целей.

Проведя избирательную бомбежку наиболее крупных судов, цеппелины стали сбрасывать свой смертоносный груз на склады, в которых хранились различные товары. При этом оба корабля применяли методику смешанной бомбежки, когда сначала на крышу склада падала обычная бомба, только после этого падал зажигательный снаряд.

В отличие от бомбежки Манхэттена, здесь немецкие воздухоплаватели работали обстоятельно и неторопливо, прекрасно зная, на что им сбрасывать свои бомбы. Позже среди горожан пронесется слух, что на пожарище в порту был обнаружен сильно обгорелый труп человека, сжимавшего в руке электрический фонарь. Сразу станут говорить, что это немецкий шпион, который лучом своего фонаря снизу указывал дирижаблям месторасположение особо ценных портовых складов, на которых находилось воинское имущество, предназначенное для отправки в Европу.

Полиция и ФБР не смогли с точностью идентифицировать тело погибшего, так как оно сильно обгорело, а также в эту роковую ночь многие работники порта погибли, находясь на своих рабочих местах. Выждав около полугода, агенты ФБР все же посчитали его за вражеского шпиона, регулярно снабжавшего подлодки неприятеля сведениями о времени выхода транспортных конвоев. Был написан соответствующий рапорт, и дело сдали в архив.

Как бы там ни было, но ущерб от налета на порт был огромен. В первую очередь были уничтожены склады со снарядами и патронами, охваченные огнем, они долго взрывались, сильно затрудняя работу пожарным, которые не могли приблизиться к пожару. Полностью выгорело несколько больших складов с воинским снаряжением и продовольствием. Когда люди смогли войти туда после окончания пожара, все металлические предметы, находившиеся внутри помещения, сплавились в бесформенные комки, укрытые пепельной коркой.

Кроме этого, огонь уничтожил много запасов дерева, приготовленного для отправки за океан, и бочки с горючим, находившиеся под открытым небом. К огромному горю портовиков, немцы также подожгли цистерны с нефтью, которая после взрыва огненной рекой хлынула на причалы и в воду, от чего загорелось несколько пришвартованных судов, на которых была лишь вахтовая смена. Таким образом, сгорело шесть кораблей, и еще три судна серьезно пострадали от пламени, но их успели вывести подальше от причала.

Наутро в городе не вышла ни одна газета, столь ужасно было состояние горожан, которые никак не могли отойти от шока, в который их вверг прилет германских монстров. Руины Пятой авеню еще продолжали дымиться полтора суток, и никто точно не мог сказать, сколько человек погибло. Общий подсчет разнился от восьми до пятнадцати тысяч, хотя и эти цифры могли быть заниженными. Единственно достоверной была цифра в тридцать четыре тысячи человек. Именно столько людей подало заявление в мэрию города, объявив себя погорельцами и предоставив соответствующие бумаги для получения помощи от государства.

Покинув многострадальный Нью-Йорк, монстры кайзера ушли в море, согласно полученному ранее приказу. Весь остаток ночи экипажи были заняты важной и очень опасной операцией по дозаправке топливных резервуаров своих кораблей. Взятые с собой в полет бочки с горючим одна за другой отправлялись за борт, как только их драгоценное содержимое перекочевывало по специальным шлангам в опустевшие топливные баки цеппелинов, которым предстояло выполнить вторую часть своего задания.

Едва было получено подтверждение об успешной бомбежке Нью-Йорка, как ведомство господина Фриче разразилось громкими победными славословиями и комментариями. Министр пропаганды только и успевал, что готовил тексты своих выступлений в печати, на радио и перед многотысячными собраниями берлинцев. Основной упор был сделан на американских радиослушателей. Экипаж дирижаблей только заканчивал дозаправку, а господин Фриче уже радостно трубил о долгожданном возмездии США за их вмешательство в европейские дела, и называл новые города, коим предстояло почувствовать на себе мощь германского «чудо-оружия».

Новой жертвой германских ястребов предстояло стать старушке Филадельфии, первой столице США. Проснувшись утром 17 ноября, филадельфийцы с ужасом узнали о постигшей беде своих соседей и о том, что они будут следующими в списке городов германского кайзера, подлежащих уничтожению.

В страхе и отчаянии припадали они к тарелкам репродукторов, одновременно смотря в небо в ожидании появления над городом германских монстров. С каждым прошедшим часом страх и нервозность все сильнее и сильнее захлестывали город. Официальные власти Филадельфии находились между молотом и наковальней. Они ничего не знали о трагедии, постигшей Нью-Йорк, и поэтому ничего не могли сказать вразумительного на непрерывные телефонные звонки своих горожан. Ближе к полудню возле мэрии стала собираться внушительная толпа жителей, требующая выхода к ним мэра и объяснения, какие меры он намерен предпринять для защиты города от воздушной угрозы. Напуганный мэр ничего лучшего не смог придумать, как отдать приказ полицейским о разгоне толпы, что только породило убеждение в сердцах людей, что дела плохи и от них что-то скрывают.

Стражи порядка уже стали теснить митингующих, слаженно работая кулаками и дубинками, как в это время раздался истошный крик, разом прекративший побоище:

– Монстры, монстры прилетели!!!

И действительно, со стороны океана к городу быстро приближались две тупоносые громадины, с черными крестами на боках. Дав команде возможность отоспаться несколько часов, фон Шрек и Кранц, выйдя на расположенный на побережье городок Атлантик-сити, устремились в глубь континента, строго придерживаясь нитки железной дороги, соединявшей атлантическое побережье океана с Филадельфией. Немцы были прекрасно подготовлены к своей миссии, они неоднократно проигрывали весь план операции и действовали подобно хорошо отлаженному механизму.

Едва только городские кварталы оказались по курсу дирижаблей, как они быстро разделились. Фон Шрек направился в сторону порта, а Кранц, как специалист по войне с американскими национальными достояниями, стал летать над городом, время от времени постреливая из пулемета по толпам мечущихся горожан и сбрасывая вниз гранаты, коих на борту было в избытке. Командир «Карла» с помощью карты выискивал знаменитый Индепенс-холл и расположенный на нем Колокол независимости. Зная, как трепетно относятся американцы к атрибутам своей молодой истории, Берг рекомендовал как можно больнее бить по ним, вселяя тем самым страх и неуверенность в сердца янки.

Искомый объект Кранц быстро нашел, руководствуясь путеводителем по Филадельфии, без труда опознав двухэтажное строение из красного кирпича по острому шпилю его колокольни, на котором висел знаменитый колокол. Для бомбежки этого национального символа Берг приказал употребить особо мощные бомбы, которые не были сброшены прошлой ночью на Нью-Йорк. «Карл» опустился на самую минимальную высоту, с которой можно было проводить безопасное для корабля бомбометание, и изготовился для бомбежки.

– Михель! – прокричал Кранц по телефону штурману. – Если уничтожишь этот американский сарай с первого залпа, то получишь от меня двойную порцию шнапса и поместье с хорошим доходом от кайзера.

Ободренный столь щедрым призом штурман так усердно и тщательно совершил прицеливание, что сброшенные вниз первые пять бомб точно угодили в цель, накрыв ее своими разрывами.

Когда дым и пыль улеглись, стало видно, что от американской гордости почти ничего не осталось. На том месте, где находился Индепенс-холл, теперь лежала огромная груда дымящегося кирпича, каким-то чудом уцелело левое крыло здания, от которого остались лишь пустые остовы первого этажа. Знаменитая колокольня, куда угодили сразу три бомбы, была обращена в прах, вместе с прилегающими к ней другими частями здания. Американская святыня была буквально сметена с лица земли, разбросав в разные стороны свои многочисленные обломки, в том числе и знаменитый колокол, который от удара о землю раскололся на несколько частей.

– Что делать, герр командир? Разрушать полностью, или с них хватит и этого? – спросил Кранца штурман, и тут же получил категорический ответ:

– Никаких колебаний, Михель. Кайзер и рейх не простят нам подобной мягкотелости. Повторите залп тремя бомбами и добавьте немного напалма.

Получив столь исчерпывающий приказ, штурман произвел нужную манипуляцию с панелью управления, и новая партия бомб с завыванием устремилась вниз. Михель с лихвой отработал свое новое имение, Индепенс-холл перестал существовать.

Тем временем, пока Кранц боролся с национальными достояниями Америки, фон Шрек был занят более важным делом. Выведя свой дирижабль к порту, он принялся неторопливо бомбить портовые склады, с подозрительной точностью зная, где располагались военные грузы. Позже это обстоятельство вновь натолкнуло ФБР на мысль о наличии в Филадельфии вражеской агентуры, но было уже поздно. Огромное количество воинского снаряжения и боеприпасов было уничтожено немцами в этот день в порту. Напрасно охрана порта пыталась обстреливать вражеский дирижабль из своих винтовок. Цеппелин был недоступен для их оружия, поскольку имел противопулевую броню.

В ответ на залпы охраны с борта дирижабля ударили спаренные пулеметы, которые быстро отбили охоту у американцев вести огневую дуэль с противником. Медленно и неторопливо бомбил фон Шрек вражеские причалы, и каждый раз радостно покрякивал, когда после сброшенных вниз бомб к небу поднимались новые клубы дыма и огня. Порт уже хорошо горел, когда к оберст-лейтенанту присоединился Кранц, главной целью которого стали судостроительные верфи. Могучий град бомб и зажигательных снарядов обрушился на крыши филадельфийских корабельных мастерских и заводов. С немецкой педантичностью Михель сбрасывал вниз свои смертельные гостинцы, порождая на земле смерть и разрушения.

Прошло около часа с момента появления небесного врага, а порт уже был полностью объят пламенем, которое с угрожающей быстротой стало перебрасываться на близлежащие дома. Когда пожарные машины попытались потушить пожары к городской черте, то на них сверху обрушились пулеметные очереди. Немцы всячески препятствовали тушению огня. Разбомбив порт, оба дирижабля двинулись вдоль главной улицы Филадельфии, сбрасывая на крыши домов остатки зажигательных бомб, выделенных для нынешней бомбежки.

Конечно, того огромного очага пожара, что немцы создали прошлой ночью, здесь не было, но очень многие кварталы пострадали от немецкого огня. Кроме этого, большой ущерб городу нанесли артиллерийские снаряды, которые рвались в горящем порту весь день и всю ночь, наводя ужас на мирных и добропорядочных жителей города братской любви. Всего в этот день погибло чуть более девятисот человек, что по сравнению с жертвами Нью-Йорка, был мизером, но сам факт повторного налета на американский город говорил о силе врага и его уверенности в себе.

Дирижабли покинули разоренную Филадельфию около трех часов дня, взяв курс на Вашингтон, к которому они прибыли уже поздно вечером, двигаясь строго по железнодорожному полотну, которое подобно путеводной нити точно вывело их к американской столице.

В самом Вашингтоне с самого утра царил страх и хаос. Еще поздно ночью из Нью-Йорка стали поступать тревожные вести о германском налете. Срочно вызванный в Белый дом начальник штабов с бледным лицом стоял навытяжку перед негодующим Вильсоном и не мог сказать ничего конкретного. Известие о появлении в небе над Америкой вражеских дирижаблей было самым скверным, если не сказать смертельным для президента. Переизбираясь на второй срок, он клятвенно заверял избирателей, что Америка не будет воевать в Европе, а когда США все же ввязались в войну, Вильсон торжественно поклялся на Библии, что ни один вражеский снаряд не упадет на американскую землю. Теперь, когда все заверения президента оказались пустым звуком, о новом переизбрании можно было смело забыть.

События этого дня летели вскачь, подобно чистокровному скакуну, и все вести, приходившие в столицу, не приносили радости Вильсону. Отправив начальника объединенных штабов разрабатывать оборонные мероприятия, президент срочно собрал заседание кабинета, которое началось лишь в десять часов. Именно в это время из разоренного Нью-Йорка поступили первые полные сведения об ущербе, нанесенном врагом. Министры с ужасом перечитывали сообщения о пожарах и человеческих жертвах, никто из них не предполагал, что страшная война постучится в двери их родных домов.

Не прошло и пятнадцати минут, как взволнованный секретарь доложил мистеру президенту, что согласно сообщению немецкого радио, транслирующего передачи на Америку, следующими жертвами германской бомбежки будут Филадельфия и Вашингтон. Это сообщение произвело эффект разорвавшейся бомбы. Всех охватили волнение и неуверенность, за которыми вскоре появился страх. Все срочно потребовали прибытия начальника штабов, и, подчиняясь общему требованию, Вильсон вызвал Блиса в Белый дом.

Когда генерал прибыл в Овальный кабинет, его слова повергли собравшихся людей в шок. Американская армия была беспомощна что-либо противопоставить чудо-оружию противника. Единственным оружием, способным бороться с воздушными монстрами, были крупнокалиберные пулеметы, но их было очень мало, и все они находились на портовых складах в Нью-Йорке, ожидая скорой отправки в Европу. Пока Блис все это говорил, в Овальный кабинет вновь вошел секретарь с известием о появлении немецких дирижаблей в районе Атлантик-сити.

– Мы следующие, мы следующие в списке на уничтожение, так сказало берлинское радио, – испуганно вскричал министр торговли, едва за секретарем закрылась дверь.

Вильсон раздраженно махнул рукой в сторону паникера.

– Скажите, Блис, как быстро они смогут добраться до нас, если исходить из того, что сообщение немцев правда?

– Я твердо уверен, мистер президент, что это хитрая уловка врага, направленная на то, чтобы посеять панику и отвлечь наше внимание. По мнению Объединенного штаба, все это делается только с одной целью – обеспечить дирижаблям врага спокойное возвращение домой. Совершив перелет через океан и нанеся удар по Нью-Йорку, немцы не способны совершить более глубокое проникновение на территорию нашей страны, так как полностью исчерпали весь запас горючего. Согласно мнению наших специалистов, чтобы вернуться, дирижабли противника должны произвести дозаправку. Скорее всего, это будет сделано с помощью транспортных кораблей, заранее высланных к нашему побережью. А лучшее прикрытие для этого хаос и смятение в главном штабе противника, – браво отрапортовал Блис.

– Ну а если предположить невозможное, и противник все же решится на вторжение в глубь страны и атакует Вашингтон, тогда как?

– Для обороны столицы необходимо перебросить воинские части из балтиморских лагерей, там есть пулеметы в достаточном количестве.

– А когда следует ждать врага, чисто теоретически, Блис?

– Я не могу ответить на ваш вопрос, мистер президент, не зная места повторного вторжения врага.

– Предположим, что это Филадельфия.

– А время?

– Час дня.

– Я думаю, не раньше завтрашнего утра, сэр.

– Тогда отдайте приказ о начале переброске солдат из лагерей.

Блис недовольно скривился:

– Сэр, в этом нет необходимости.

– Как верховный главнокомандующий, я приказываю вам перебросить дивизию, с пушками и пулеметами, для защиты нашей столицы. Идите! – безапелляционно произнес Вильсон, и генерала как ветром сдуло. Давно он не видел президента в таком состоянии.

Наступило временное затишье, которое нарушилось в два часа звонком из Филадельфии, пророчество господина Фриче было верным. Вот тогда Белый дом захлестнула лавина паники. Вновь враг бомбил Америку, вновь были жертвы и потери. Сомнений больше не оставалось – следующей целью врага был Вашингтон.

Опять был вызван Блис, на голову которого обрушился шквальный град упреков и неудовольствия со стороны президента. Еще больше масла в огонь подлило сообщение генерала, что войска прибудут только завтра днем, а возможное время прибытия в город врага этот вечер.

Для бедного Вильсона это была последняя капля, громко крича и топая ногами, он гневно поносил Блиса и всех американских генералов, называя их бездельниками и проходимцами, которых он обязательно отдаст под суд, за то, что благодаря своей некомпетентности они оставили столицу без защиты. С каждым словом, с каждой угрозой, брошенной в адрес военных, Вильсон все больше и больше багровел. Неожиданно он поперхнулся на полуслове, схватился за голову, а затем стал стремительно оседать на пол, что-то невнятно мыча.

Вызванный врач констатировал у президента апоплексический удар, о возможности которого он давно его предупреждал. Вильсону срочно пустили кровь и поставили на затылок дюжину медицинских пиявок. Вскоре он открыл глаза, но речь и движения в правой половине тела были затруднены.

Внезапная болезнь президента немедленно породила панику среди членов кабинета. Вице-президента Томаса Маршалла в этот момент не было в столице, и никто не знал, что делать дальше. Все министры с испугом переглядывались, не зная, что предпринять.

Единственным человеком, который не потерял голову в столь трудной ситуации, оказалась Эдит Вильсон. Видя, что среди сотрудников царит полный хаос, она смело пошла на отважный поступок. Уединившись на некоторое время с мужем, она вышла из президентской спальни и негромким, но твердым голосом объявила, что перед угрозой нападения врага президент Вильсон приказывает начать эвакуацию правительства и конгресса в Арлингтон, а если это будет необходимо, то и в Ричмонд.

Едва эти слова были произнесены, как все пришло в движение. Специальные курьеры помчались на Капитолий и прочие государственные учреждения со страшным известием об эвакуации и болезни президента.

Через три часа из Вашингтона потянулись первые караваны беженцев. Для президента и конгрессменов были выделены специальные железнодорожные вагоны, в которых правительство и парламент срочно покинули столицу. Совсем иное положение было у простого населения. Как только слухи о начавшейся эвакуации стремительно поползли по городу, уже заранее извещенные по радио господином Фриче вашингтонцы моментально рванули из обреченной столицы.

Спешно хватая детей и близких, погрузив на подводы и автомобили все самое необходимое, столичные жители устремились прочь, спасая свои жизни. С каждым часом поток беженцев становился все больше и больше, вызывая пробки и столпотворения, которые в свою очередь порождали драки и схватки. В спускающихся вечерних сумерках неразбериха и толчея нарастали в арифметической прогрессии, и появление немецких дирижаблей стало той искрой, которая взорвала пороховую бочку.

Крики «Монстры, монстры!» моментально превратили беженцев в неуправляемую толпу, которая бросилась бежать, сминая все на своем пути. Немцы немедленно добавили огонька, приближаясь к столичным кварталам. Подобно древним готам, ворвавшимся в Рим, господа тевтоны немедленно ударили по людской толпе из пулеметов и сбросили несколько зажигательных бомб на первые крупные дома, оказавшиеся на их пути. Прекрасно проинформированные господином Фриче о свойствах напалма, американцы стали судорожно разбегаться от загоревшихся зданий, не пытаясь их потушить.

Дойдя до своей последней точки маршрута, немцы принялись основательно очищать свои бомбовые отсеки, которые заботливо приберегли для американской столицы. Мощные прожектора, словно мечи, прорубали сумрак ноябрьского вечера, выводя под прицелы дирижаблей различные здания и толпы людей, бегущих прочь от света подобно тараканам. Ничуть не колеблясь, когда они проходили над вереницами беженцев, не успевших убраться в сторону с их дороги, цеппелины сбрасывали вниз осколочные бомбы, поражая несчастных людей. Вслед за бомбами азартно стучали пулеметы и летели гранаты. Рейхсвер торопился свести давние счеты с американцами.

Оказавшись над Капитолием, «Карл» торжественно завис над зданием конгресса, и из его смертоносного чрева под восторженные крики экипажа посыпались бомбы. Наслаждаясь мигом славы, Кранц приказал Михелю несколько растянуть процесс уничтожения вражеского осиного гнезда. Поэтому бомбы, падавшие на обреченное здание, падали не огромным роем, а были подобны темным каплям дождя, каждая из которых несла смерть и разрушение людям.

И вновь сраженная взрывом рухнула на мостовую статуя Свободы, горделиво венчавшая шпиль купола Капитолия. Сам железобетонный купол – вершина творения американской архитектуры, выдержал прямое попадание шести фугасных бомб, прежде чем с грохотом обрушился внутрь, погребая под собой людей, не успевших оставить здание.

Раз за разом неутомимо ронял «Карл» сверхтяжелые бомбы из своего арсенала на Капитолий, пока он не превратился в руины. Выполняя приказ кайзера, Кранц спустил дирижабль почти до верхушек деревьев, дабы как можно лучше заснять вида горящего здания на пленку.

Вслед за этим были разрушены мемориалы Вашингтону и Линкольну. Стела первого президента Америки стала стремительно оседать, как только у ее основания разорвались четыре фугасные бомбы, сброшенные с дирижабля. Зато с мемориалом Линкольна Кранцу пришлось повозиться подольше, неторопливо превращая в пыль этот величественный памятник, методично, раз за разом сбрасывая бомбы с минимальной высоты на американскую реликвию.

На долю фон Шрека выпало разрушение Белого дома, на который обрушилась вся мощь арсенала «Вильгельма». Резиденция американских президентов превратилась в горящие руины уже после первой серии бомбометания, однако фон Шреку это показалось недостаточным, и он бомбил несчастное здание, пока от него остался лишь один пылающий фундамент.

Выполняя приказ кайзера, фон Шрек снимал весь процесс разрушения Белого дома на кинопленку, для чего облетал горящее здание с разных сторон. Конечно, немцы не предполагали застать врасплох президента Вильсона в своей резиденции. Столь основательно они бомбили Белый дом с явным желанием превзойти англичан, которые в 1814 году сожгли резиденцию американского президента. Сегодня они старались так, чтобы президенту Вильсону уже было некуда возвращаться.

Вслед за Белым домом трагическая судьба постигла здание Верховного суда США, а также здание ФБР, оказавшееся на его пути. Последнее было вписано в полетное задание фон Шрека особым пунктом рукой полковника Николаи, и Берг не смог отказать ему в таком пустяке. Благо команде дирижабля не пришлось особо искать его на Пенсильвания-авеню.

Немцы бомбили Вашингтон основательно и методично. Не торопясь выискивали нужные им объекты и, захватив их лучами прожекторов, основательно стирали его с лица земли, при этом рачительно расходуя свои боеприпасы. После каждого прохода дирижабля над тем или иным районом Вашингтона внизу оставались лишь одни пылающие развалины.

Когда основные цели были поражены и бомбы с напалмом закончились, на крыши домов полетели маленькие термические зажигалки, которые господа тевтоны заботливо привезли из-за океана, для демонстрации в американской столице последнего достижения своей военной машины. Чувствуя себя полностью хозяевами положения, немецкие дирижабли покинули Вашингтон только за полночь, растворившись подобно призракам в ночном небе.

За этот налет погибло свыше двух тысяч человек, некоторая часть из которых были раздавлены во время массовых давок самими американцами, совершенно потерявшими голову от страха перед немецкими дирижаблями. Раненых было гораздо меньше, всего чуть более тысячи человек, что наглядно говорило о высокой степени паники, что охватила людей.

Утром следующего дня в разбомбленный и разоренный врагом Вашингтон прибыли армейские части из балтиморских лагерей, которые полностью взяли под свой контроль обстановку в городе, начав пресекать действия мародеров, успевших похозяйничать в растерзанной врагом столице. Ровно через сутки после начала эвакуации из Арлингтона вернулось правительство, во главе с отошедшим от болезни президентом. У Вильсона полностью вернулась речь, но нарушение движений в правой половине тела сохранилось. Однако еще раньше стали возвращаться в город простые горожане, которые услышали по радио обращение доктора Фриче, известившего столичных обывателей, что больше бомбежек не будет, и американцы сразу верили ему.

Тем временем за океаном, в районе восточного Средиземноморья, разворачивался последний акт затянувшейся войны. Британский экспедиционный корпус, вторгшийся во внутренние районы Турции, испытывал сильные затруднения в борьбе с непокорным Кемаль-пашой. Бросив все свои силы против англичан, новоявленный лидер турецкой нации вел успешную борьбу с противником. Кемаль-паша не имел громких побед, но каждая маленькая победа в стычках с отрядами англичан немедленно возводилась в ранг огромного успеха и наполняла сердца и души турок уверенностью в их окончательной победе.

Сумев остановить дальнейшее продвижение врага к Коньи, Кемаль-паша стремился обескровить врага мелкими боями, навязать англичанам чисто позиционную войну, чтобы в конечном итоге свести все дело к блокаде врага, как это было при отражении английского десанта в Галлиполи. Такая резвость и уверенность в своих действиях была обусловлена одним важным фактором, на который командующий британским корпусом неоднократно указывал в своих посланиях в Лондон. Между генералом Юденичем и Кемаль-пашой была заключена тайная договоренность, которая полностью развязывала руки мятежному генералу.

Турецкий лидер соглашался с переходом к русским Стамбула с проливами, турецкой Армении и Трапезунда, Александретты и Антиохии. Последняя была включена по просьбе патриарха Тихона, строившего грандиозные планы по объединению всех центров православия под эгидой московского патриархата. Кроме этого, турки были вынуждены признать независимость Курдистана под протекторатом России. Взамен Кемаль-паша получал от Юденича твердые гарантии возврата Синопа и все других турецких земель, занятых русскими войсками, а также полное невмешательство России в борьбу турецкой армии с английскими войсками.

На тайной встрече с личным представителем Корнилова господином Юсковым Кемаль-паша получил заверение от Верховного правителя, что русские согласны оставить в руках Турции черноморское, эгейское и средиземноморское побережья и не претендовать на малоазийские земли. В свою очередь турецкий лидер согласился с утратой турками Палестины, Сирии и Месопотамии, как неизбежной платы за проигрыш в нынешней войне. Как результат этой встречи – было тайное возвращение Юденича туркам часть трофейного оружия, доставшегося русской армии в результате ее последнего наступления.

Одновременно с этим адмирал Колчак вел санкционированные Корниловым переговоры с египтянами о признании их независимости и оказании военной помощи. С этой целью в Александрию был направлен эсминец «Корфу» со специальным посланником адмирала, капитаном второго ранга Хвостовым. Король Фуад был очень обрадован появлению у себя в порту русского корабля. Это наглядно подтверждало слова тайного королевского советника господина Блюмкина, что Египет не останется один на один с грозной Англией, как это было в прошлом веке, при попытке египетского паши обрести независимость. Присутствие «Корфу» гарантировало удержание британского флота от активных действий, а в случае нападения ответный удар со стороны флота Колчака.

Хвостов вел энергичные переговоры, постоянно мотаясь с корабля на берег по несколько раз на дню, передавая шифровки в Ставку и получая ответы. Обе стороны договорились, что английский приоритет над Суэцким каналом будет сохранен, и вместе с этим король предоставлял Александрию под базу российского флота сроком на двадцать лет, без права одностороннего расторжения договора, по настоянию Фуада. Хитрый араб прекрасно понимал, что только противостояние двух могучих держав позволит ему сохранить свою власть в стране, и ловко лавировал между интересами противников.

Основные параграфы договора – о признании власти короля Фуада, были подписаны 16 ноября, о чем была уведомлена Ставка и о чем ровно через сутки были извещены господа союзники. Реакция Лондона была однозначно негативной, появление русских в сфере британских интересов было неслыханным делом. Если бы не было войны, Англия, несомненно, объявила войну России и отправила бы против самозванца Фуада весь свой флот, для наведения «конституционного порядка», как это было прежде. Однако нынешнее положение владычицы морей оставляло желать лучшего, и поэтому ноты протеста были более выдержанными, без переходов опасных граней, за которыми находился разрыв союзнических отношений. Нынешняя нестабильная ситуация с американцами, взрывоопасное положение внутри страны делали русские штыки незаменимым орудием в борьбе против германского кайзера.

В ответ на гневные упреки Форин-офиса русские дипломаты спокойно отвечали, что в результате переворота главная собственность англичан Суэцкий канал по-прежнему находится в их руках, и никто не покушается на эту собственность английского монарха. Король Фуад занимает твердую антитурецкую и антигерманскую позицию, что никак не может нанести вред союзническому делу. А что касается гибели английских подданных в результате революции, так король обещал разобраться и твердо наказать виновников этих бесчинств. И от себя с сочувствием добавляли: что поделаешь, азиаты, вам ли не знать их дикие нравы.

Лондон отвечал Москве депешами, а сам в свою очередь тайно готовил экспедицию в Александрию, помня свою прежнюю блестящую высадку десанта для устранения режима Ораби-паши, который в далеком 1882 году создавал большие неприятности для Туманного Альбиона.

Вся операция была назначена на 22 ноября, поскольку благодаря арабской болтливости англичане уже знали, что Александрия вот-вот должна была стать русской базой. Для свержения короля Фуада Лоренс выдвинул самые лучшие свои силы, отправив к Александрии эскадру в составе семи линкоров и трех крейсеров. Адмирал сам возглавил эскадру на флагманском корабле «Лорд Нельсон», ведя вслед за собой «Имплэкейбл», «Лондон», «Куин», «Дункан», «Альбемарл» и «Бэлуорк». Вмести с ними в походном кильватере шли крейсера «Дрэк», «Ливерпуль» и «Фальмут».

Зная, что Фуад находится в Александрии, англичане надеялись в один день разрешить возникшую проблему и, вручив власть хедиву Мансуру, вновь вернуть Египет под свое полное влияние. Все было прекрасно, но восточная болтливость может играть в разные ворота, и поэтому о планах англичан, через разоткровенничавшегося хедива Мансура, сначала узнал сам король, а затем и Хвостов. Поэтому наперерез британской эскадре вышли главные силы русской средиземноморской эскадры: линкоры «Александр III», «Николай I», «Екатерина Великая», линейный крейсер «Измаил», два броненосца «Евстафий» и «Пантелеймон», а также крейсера «Кагул», «Очаков» с отрядом миноносцев, прикрывавших два гидротранспорта. Колчак также лично вел в бой свою эскадру.

Первыми к Александрии ровно в 9 утра подошли британцы. Маневрируя в море, они потребовали от египтян немедленного разоружения фортов и береговых батарей, дав на раздумье всего сорок минут. После коротко совещания находившийся на «Корфу» капитан Хвостов открытым текстом обратился к англичанам с известием, что со вчерашнего дня Александрия русская база и появление британского флота нежелательно в ее водах.

Англичане в ответ хранили гробовое молчание, всем своим видом показывая, что сообщение с «Корфу» было явно не для них. Тогда экстренное сообщение было отправлено Колчаку, который лаконично ответил: «Держитесь, помощь идет». Сделано это было открытым текстом, с тем расчетом, что его прочтут британцы и воздержатся от резких действий. Однако предупреждение русских кануло в Лету. Адмирал Лоренс имел четкий и ясный приказ: во что бы то ни стало занять Александрию и подавить мятеж.

Чувствуя решимость противника и желая не допустить кровопролития, эсминец «Корфу» высадил на берег Хвостова, а сам под командованием капитан-лейтенанта Калюжного направился в сторону британской эскадры. Это был храбрый и отважный поступок. Лоренс немедленно запросил дальнейшие инструкции с Мальты, где находился особо поверенный по делам империи на востоке лорд Вудсток, и в ответ получил яростный ответ: «Выполнять приказ!» После этого орудия британской эскадры дали предупредительный залп по русскому эсминцу. Огромный лес белых столбов вырос перед «Корфу», преграждая дорогу отважному кораблю. Калюжный немедленно оповестил Колчака, что атакован британцами и вступает в неравный бой.

Единственным спасением эсминца в этой схватке была его скорость, благодаря которой корабль мог идти на прорыв из Александрии на соединение с эскадрой, но Калюжный поступил иначе. Он устремился в атаку на ближайший линкор британцев «Куин» и, приблизившись к кораблю, выпустил по нему торпеду. Действия русских моряков были столь неожиданными для британцев, что они просто просмотрели рывок «Корфу», за что поплатились поражением линкора.

Пораженный в носовую часть «Куин» моментально осел по ватерлинию, набрав в себя значительное количество забортной воды, отчего линкор сразу сделался неповоротливым. Как только русский корабль проявил свою азиатскую коварность, благородные европейцы немедленно ответили ему огнем всех калибров.

Стреляли британские комендоры неважно, но все же один из снарядов, разорвавшийся вблизи левого борта «Корфу», повредил его машину, и скорость эсминца стала падать. Подобно птице с перебитым крылом, «Корфу» стал уходить в море, а вслед ему густым роем неслись вражеские снаряды. Но Калюжный не растерялся. Быстро поставив дымовую завесу, он надежно укрыл эсминец от огня англичан. Раздосадованный результатом стрельбы Лоренс бросил в погоню за русским эсминцем два крейсера, «Ливерпуль» и «Фальмут», а сам приготовился к бомбардировке Александрии, так как отпущенное египтянам время давно истекло.

Расположив свои корабли вне зоны огня береговых батарей, Лоренс обрушил всю свою огневую силу на форты Фарос, Ада, Мекс и Рас-Эль-Тин. Адмирал посчитал, что пятичасового обстрела египетских укреплений будет вполне достаточно для их полного уничтожения.

Прошло полчаса бомбардировки, и к эскадре приблизился «Ливерпуль», сообщивший адмиралу, что с русским эсминцем покончено, но при этом флот его величества потерял крейсер «Фальмос», торпедированный противником.

Тем временем, развернувшись на траверсе мыса АбуКир, британская эскадра неторопливо забрасывала защитников города двенадцатидюймовыми снарядами. Все побережье Александрии окуталось дымами многочисленных разрывов, сквозь которые то тут, то там были видны клубы пожарищ. Британские наблюдатели вновь просмотрели русских, которые все-таки прибыли на зов своего эсминца. Правда, это пока были не линкоры Колчака, а лишь тяжелые гидропланы, которые быстро приближались к эскадре Лоренса, идя на небольшой высоте. Огромные бомбардировщики типа «Илья Муромец» шли двумя рядами по четыре самолета, лениво помахивая крыльями. Англичане уже знали, что русские научились использовать эти махины как торпедоносцы, поэтому на кораблях сразу объявили воздушную тревогу.

Со страхом и напряжением всматривались английские моряки в темные силуэты русских аэропланов, приближавшихся к их кораблям. Подобные эмоции были вызваны не только предчувствием скорого сражения с противником. Просто не каждый из кораблей адмирала Лоренса имел на своем борту пулеметные установки, несмотря на специальное предписание Адмиралтейства.

То, что случилось далее, было настоящим шоком для английских моряков. Не сбавляя скорости, несмотря на открытый пулеметный огонь, русские самолеты летели прямо на британские корабли, явно намереваясь бомбить их с небольшой высоты. На каждый линкор англичан, за исключением «Имплэкейбл», приходилось по одному бомбардировщику. «Имплэкейбл» русские летчики по ошибке приняли за флагманский корабль, и его атаковали два самолета. Британцы со страхом и трепетом смотрели на русские самолеты, ожидая от них какой-то каверзы, и они в этом не ошиблись. Прорвавшись сквозь слабый заградительный огонь кораблей, не снижая высоты, русские самолеты принялись сбрасывать бомбы на палубы морских громад.

В первые минуты боя англичан очень озадачила подобная тактика боя, но вскоре все стало на свои места. Руководствуясь непонятной логикой, вместо уже проверенных боем кумулятивных торпед, адмирал Колчак решил использовать новый вид оружия, кумулятивные бомбы. Упав на бронированные крышки башен или палубу корабля, они легко прожигали металл и огненной струей врывались внутрь корабля, сжигая все на своем пути.

Пройдя специальные курсы бомбометания, русские точно сбрасывали свои бомбы на крыши носовых башен линкоров, намереваясь в первую очередь поразить их, и это им удалось. Все носовые башни семи британских линкоров попали под бомбовое накрытие, причем на двух линкорах были сразу поражены обе носовые башни.

Последствия попадания бомб были ужасными. Пробив броневое покрытие башен, смертельные струи огня сметали все на своем пути внутри замкнутого пространства. Несчастные комендоры либо гибли от удушья, либо получали сильнейшие ожоги. Один за другим выбывали со своих боевых постов орудийные расчеты, делая свои корабли уязвимыми перед артиллерией противника.

Хуже всего была обстановка на «Имплэкейбле» и «Нельсоне». Атакованный сразу двумя самолетами, «Имплэкейбл» не только потерял обе свои носовые башни, но сразу лишился командования, поскольку русские бомбы поразили боевую рубку, где находился командир корабля с помощниками. Кроме этого, бомбы второго самолета вызвали сильный пожар внутри линкора в районе порохового склада.

Ничуть не лучше обстояли дела на флагмане. В результате бомбежки были приведены к молчанию все орудия передней носовой башни, над крышей которой взвились клубы черного дыма. Из всего боевого расчета башни никто не спасся, погибнув в возникшем пожаре.

Также две бомбы упали на боевую рубку линкора, став причиной гибели трех человек, находившихся в ней, включая командира корабля сэра Болтона. В числе раненых оказался адмирал Лоренс, получивший осколочное ранение спины и от сильной боли потерявший сознание.

Сами русские в результате этой атаки потеряли два самолета. Один из них, получив многочисленные попадания, благополучно сел на воду и был впоследствии спасен, а вот судьба второго биплана была более трагичной. Получив при атаке «Нельсона» повреждение одного из моторов, он тоже попытался сесть на воду, но в самый последний момент неожиданно завалился набок и со всего размаха рухнул в море.

Когда корабли адмирала Колчака приблизились к мысу Абу-Кир, британская эскадра находилась в плачевном состоянии. Лишенные части орудий и общего командования, они готовились вступить в сражение, главным призом которого был Египет. Русские корабли шли параллельным курсом по направлению к эскадре Лоренса, кильватерной колонной из шести вымпелов. Первыми плыли линкоры, затем крейсер «Измаил» и замыкали строй старые броненосцы.

Так и останется тайной, кто из раненых офицеров адмиральского штаба отдал приказ по эскадре «Бить по головному кораблю противника», но именно это роковое решение сыграло трагическую роль в битве при мысе Абу-Кир. Кроме этого, корабли британской эскадры не шли на сближение с противником, терпеливо дожидаясь его приближения. Эту пассивность в некоторой мере объясняло нежелание британцев оказаться в зоне огня береговых батарей египтян, а также утрата общего командования кораблями эскадры.

В отличие от британцев, Колчак сразу поделил калибры эскадры, приказав сосредоточить огонь линкоров на «Имплэкейбле» и «Нельсоне», а броненосцев по концевому «Куину». Двигаясь встречным курсом с противником, русская эскадра быстро приблизилась к англичанам и первой открыла пристрелочный огонь. Британцы не замедлили ответить, и сражение при Абу-Кире началось.

Идущий головным русской эскадры линкор «Екатерина Великая» оказался в окружении белых столбов взрывов, которые, впрочем, на первых минутах боя не принесли кораблю больших повреждений. Приказ бить по головному кораблю противника оказал скверную услугу британским морякам. Множественные разрывы вокруг русского линкора не давали возможности комендорам отделить разрывы своих снарядов от разрывов снарядов других кораблей. Сбиваясь в наведении, англичане впустую опустошали свои арсеналы, выполняя роковой приказ.

Русским же удача сопутствовала с самого начала. Поединок между эскадрами еще только набирал свои громогласные обороты, когда на «Имплэкейбле» разыгралась трагедия. Снаряды русских линкоров еще только начали пристрелочно падать вокруг британского корабля, совершая привычные для начала боя перелеты и недолеты, как неожиданно он с грохотом взлетел на воздух, словно предрекая горькую судьбу кораблям флота его величества.

Моряки обоих эскадр вскричали в один голос, кто от ужаса, кто от восторга, при виде столь апокалипсической картины гибели могучего творения человеческих рук. Огромный бронированный корабль развалился в одно мгновение, раздираемый ужасной силой внутреннего взрыва. Потом большинство моряков единогласно выскажутся за пожар в пороховом складе «Имплэкейбла», возникший после налета русской авиации, полностью отрицая возможность попадания в носовой арсенал линкора случайного снаряда противника. Но это будет потом, а пока огромный столб темной воды, взнесенный взрывом к небесам, торжественной медленно оседал вниз, погребая под своей массой останки линкора вперемешку с не успевшими погибнуть моряками.

Впрочем, это зрелище ни на минуту не отвлекло внимание адмирала Колчака от командования боем. Едва только дозорные донесли о гибели головного противника, как он тут же приказал перенести огонь «Николая I» и «Измаила» на третий корабль британской эскадры, линкор «Лондон». И сражение разгорелось с новой, удвоенной силой и яростью.

Теперь, когда обе эскадры уже сблизились и вели огонь из всех своих калибров, сражение вступило в свою кульминационную фазу. Отныне все зависело лишь от мастерства комендоров, количества калибров и небольшой доли везения.

Прошло пять минут боя, и противоборствующие стороны нанесли друг другу первый урон. На головном линкоре эскадры Колчака «Екатерина Великая» британцы снесли мачту и повредили трубу. К молчанию были приведены два орудия носовых башен, а от попадания вражеского снаряда в машинном отделении корабля возник пожар. В результате два котла вышли из строя, и скорость линкора сразу упала. Кроме этого, на «Евстафии», по которому вел огонь «Куин», видимо не разобрав приказ флагмана, возник сильный пожар, и броненосец получил подводную пробоину по правому борту. Калибры британского линкора причинили много бед русскому кораблю, прежде чем он смог открыть ответный огонь по врагу.

Но комендоры русских линкоров также не оставались в долгу перед противником, и все чаще и чаще на британских кораблях взвевались черные столбы взрывов. Подобно бульдогу, русская эскадра вцепилась смертельной хваткой в «Нельсона» и «Лондон», стремясь одержать победу над врагом во что бы то ни стало.

Так, разыграв феерический дебют, сражение стало стремительно приближаться к своему миттельшпилю, который быстро выявил заметное преимущество русской эскадры над противником, возникшее благодаря уничтожению отважными авиаторами части огневой мощи английских линкоров. Лишившись многих орудий носовых башен, англичане не могли вести адекватный огонь по противнику, и этот фактор незамедлительно сказаться на результативности огня по прошествию небольшого промежутка времени.

Первым кильватерный строй британцев покинул «Лорд Нельсон», который неожиданно выкатился в сторону русской эскадры, словно собирался ее таранить. От попадания вражеского снаряда у линкора повредило руль, и он стал выписывать сложную циркуляцию с довольно выраженным креном на правый борт. Противники продолжали энергично обмениваться ударами, и следующим боевую колонну англичан, объятый пожаром, покинул «Лондон», который, к огромной радости египтян, двигался прямо под огонь береговых батарей.

У русских к этому моменту строй покинул, а затем перевернулся вверх килем броненосец «Евстафий», добитый огнем британского линкора. Шедший за ним в строю «Пантелеймон» храбро занял место своего товарища, готовый продолжить этот неравный бой. Всего девять минут продолжалось его противостояние с врагом. За этот отрезок времени в «Пантелеймона» попало два крупнокалиберных снаряда, один из которых угодил в угольный бункер броненосца, а второй разрушил командирскую рубку, лишив корабль управления. Но и даже в таких условиях русские моряки продолжали сражаться, да еще как. От огня носовых десятидюймовок броненосца «Куин» получил две пробоины, что делало его положение на воде критическим и грозило затоплением корабля. Кроме этого, у линкора была полностью выбита все носовая артиллерия и повреждена одна из паровых турбин.

Линкор «Екатерина Великая» мужественно выдержал испытание огнем противника и оставался в строю до самого последнего момента боя, несмотря на многочисленные разрушения и пожары на своем борту. Он с честью продержался весь огневой контакт с противником, и только когда враги разминулись и стали расходиться, на линкоре был поднят сигнал: «Выхожу из боя», и героический корабль, принявший всю тяжесть британского удара, покинул место боя.

Стремясь закрепить полученный успех, Колчак немедленно развернул свою эскадру, намереваясь продолжить бой и разбить врага. Едва только англичане вновь заметили идущую на сближение эскадру противника, как мужество оставило их сердца, и они устремились в бегство. Впрочем, понять их было можно. Три из оставшихся шести линкоров находились в плачевном состоянии, а на оставшихся трех кораблях были серьезные потери в калибрах, и поэтому новая встреча с русскими не сулила британцам ничего хорошего. Линкоры «Дункан» и «Бэлуорк» уже получили повреждения от огня противника, после выбытия из строя «Нельсона» и «Лондона». Что же касается последнего из линкоров Лоренса «Альбемарла», то его носовая артиллерия серьезно пострадала после налета русских самолетов, и полностью исправными были только орудия кормовой башни.

Когда русские корабли совершили поворот и развернулись в строй, то, приблизившись к мысу Абу-Киру, они увидели лишь хвост британской эскадры, быстро уходящей в сторону Хайфы. Возле потерявшего управление «Нельсона» находился крейсер «Дрэк», который пытался снять с борта линкора штаб адмирала Лоренса, но сделать это ему мешал огонь русских крейсеров «Очаков» и «Кагул». Отвернув от эскадры для оказания помощи морякам с погибшего «Евстафия», они мужественно вступили в схватку с прикрывавшим «Дрэка» «Ливерпулем».

Положение дел на борту самого «Нельсона» было плачевным. Лежа в дрейфе на время эвакуации раненого адмирала на крейсер, «Нельсон» время от времени вел огонь по русским крейсерам, пытаясь отогнать их прочь, но большой крен линкора сводил результативность его огня к нулю.

Возвращение эскадры Колчака подвело окончательную черту в сражении при Александрии. Адмирал вновь поделил огонь своих калибров, обрушив огневую мощь «Александра III», «Николая I» на «Нельсон», тогда как «Измаил» с «Пантелеймоном» обрушили свою мощь на крейсера, милостиво оставив борьбу с «Лондоном» египтянам.

Заключительный этап боя был непродолжительным. Имея перед собой противника с двукратным перевесом, «Нельсон» смог провоевать с врагом всего лишь девять минут, после чего стал тонуть, получив несколько подводных пробоин. Такая же судьба постигла и крейсер «Дрэк», в отличие от «Ливерпуля», не пожелавшего покинуть обреченный флагман. Храбро вступив в бой с русскими кораблями, он был поражен снарядом с линейного крейсера «Измаил» и затонул.

Счастливо избежал неминуемой гибели «Лондон». Осознав безвыходность своего положения, капитан Блэкстоун приказал выбросить белый флаг, под радостные крики египтян, посчитавших себя победителями над могучим линкором.

Пока адмирал Колчак ставил победную точку в битве при Абу-Кире, остатки британской эскадры стремительно уходили в сторону Хайфы. Преследования не было, но все же число кораблей флота его величества сократилось на одну единицу. Получив многочисленные повреждения в бою, во время перехода англичане были вынуждены оставить линкор «Куин», предварительно сняв с него всю команду. Оставшись один, корабль продержался на плаву еще несколько минут, после чего затонул.

Победа над англичанами далась русским дорогой ценой. Погиб один из броненосцев, от огня врага серьезно пострадали «Екатерина Великая», «Пантелеймон» и крейсер «Кагул», которым требовался срочный ремонт дома. А пока все три корабля были приведены в порт Александрии, где их как национальных героев приветствовали египтяне, которые руками русских моряков получили полную свободу.

Корнилов по достоинству оценил храбрость своих матросов. Щедрый дождь наград обрушился на моряков, и в первую очередь на адмирала Колчака, удостоенного ордена Андрея Первозванного, высшей награды России.

Совершенно иной была реакция Лондона, когда выяснилось, что потери русских составляют всего один старый броненосец. Премьер-министр Ллойд-Джордж рвал и метал в своих телеграммах, отправленных на Мальту и в Хайфу, грозя всевозможными карами морякам, так бездарно провалившим операцию. Но все это было хорошо скрыто от посторонних глаз.

После событий при мысе Абу-Кир господину Вудстоку не оставалось ничего другого, как смириться с появлением русской базы в Александрии, и с ловкостью истинного английского джентльмена он изящно вывернулся из щекотливого положения. Сделав вид, что ничего существенного между боевыми союзниками не произошло, он свалил всю ответственность на покойного Лоренса, который проявил самоуправство в столь деликатном деле. Британская эскадра всего лишь была направлена для эвакуации английских подданных, находящихся в Александрии и Каире. Правительство и его величество король выражают огромную благодарность русским морякам за спасение англичан с тонущих кораблей и надеются, что впредь подобных недоразумений между союзниками не будет.

Оперативные документы

Из секретного послания Ставки Верховного Командования командующему 3-й армии генералу от инфантерии Маркову от 1 декабря 1918 года

Раскачка и ожидание благоприятных условий в нашем нынешнем положении недопустимо. Объясните это офицерам своего штаба и всей армии. Родина требует от Вас последнего, самого решающего броска на столицу германского рейха. Дорогой Сергей Леонидович, то, что требует от Вас Ставка, это не авантюра, а хорошо продуманная и тщательно выверенная операция. Все, что требуется от Вас, это форсировать Одер и выйти к передним подступам Берлина.

Для выполнения этой задачи уже проводится переброска наших резервов для пополнения рядов вашей армии. Большинство из передаваемых Вам полков полностью укомплектовано и вооружено автоматами. Из-под Кенигсберга к Кюстрину в ближайшие часы по железной дороге будут доставлены осадные гаубицы, которые вместе с шестью бронепоездами будут составлять ваш ударный кулак. Все поезда полностью переобуты на европейскую колею.

Кроме этого, в Вашем распоряжении специальная понтонная дивизия генерал-майора Рашевского, с помощью которой Вам надлежит форсировать Одер. Срок проведения операции назначен на 7 декабря этого года. Предвидя ваши предложения о переносе срока начала операции, заявляем вам сразу: пересмотр установленной даты невозможен по независящим от нас обстоятельствам.

Полный план предстоящей операции Вам будет передан с фельдъегерем в самые ближайшие часы. Предупреждаем Вас о соблюдении полной секретности, специальное приложение к плану операции должно быть Вами немедленно уничтожено по прочтению. Его содержание касается только Вас и начальника Вашего штаба, никто более из офицеров штаба и армии, независимо от занимаемого ранга, не может быть допущен к этому высланному вам приложению.

Нам нужна победа, и мы верим в Вас.

Корнилов и Духонин

Из шифровки командующему Балтийским флотом адмиралу Щастному от генерала Духонина от 26 ноября 1918 года

В связи со скорым началом проведения новой наступательной операции силами вновь созданного Западного фронта, вам предписывается быть готовым к проведению высадки десанта на территорию врага. С этой целью необходимо перебросить в Мемель ударную группу в составе линейных крейсеров «Бородино» и «Наварин», а также отряды эсминцев и гидропланов. Все руководство этой группой возлагается на адмирала Беренса. Время и место высадки Вам будет сообщено дополнительно.

Генерал Духонин

Шифровка из Ставки Верховного Командования генерал-губернатору Алексееву от генерала Духонина от 1 декабря 1918 года

Милостивый государь Михаил Васильевич. Благодарю Вас за проделанную работу относительно бумаг, касающихся Мальтийского ордена. Прошу Вас незамедлительно переслать копии с них фельдъегерем в Ставку, а оригиналы оставить у себя для предъявления их господам дипломатам.

Еще раз прошу уточнить через специального поверенного в Мадриде позицию Испании. Попросите его соблюдать полную осторожность и завуалированность. Приказ о внесении ясности в эти дела будет передан ему в самый последний момент, для исключения возможности утечки информации.

Генерал Духонин

Из специального донесения командующего германским флотом адмирала Шеера кайзеру Вильгельму от 15 ноября 1918 года

Спешу сообщить Вам, что крейсер «Дрезден» с десантом и запасами топлива для одного из дирижаблей отправлен в указанную Вами точку. Согласно последним сводкам, он благополучно миновал Фареры. Ориентировочный срок прибытия 25–26 ноября.

Гросс-адмирал Шеер

Секретная телеграмма от командующего объединенным британским флотом адмирала Честерфилда контр-адмиралу Майлзу от 30 ноября 1918 года

В связи с большими потерями, которые наш флот понес в последнее время, а также резко ухудшающейся обстановкой в районе Канала и прилегающей к нему территории морского побережья, Вам предписывается следующее. Возглавить и привести в Портсмут все находящиеся в Средиземном море крупные корабли для защиты метрополии, в первую очередь линкоры. Крейсера и миноносцы необходимо оставить в Бейруте, Латакии и Мерсине, для поддержания нашего экспедиционного корпуса в Турции.

В случае необходимости, для защиты наших баз можете оставить один из линкоров на Мальте или в Гибралтаре.

Адмирал Честерфилд

Из срочного сообщения вице-короля Индии лорда Челмсфорда премьер-министру Ллойд-Джорджу от 30 ноября 1918 года

Дорогой сэр! Согласно последним сообщениям, поступающим из Лхасы, в Тибете на религиозной почве происходят большие волнения. Основной причиной их послужил приезд к Далай-ламе Юрия Рериха, которого многие тибетцы воспринимают как их нового мессию. Наш поверенный в делах Тибета мистер Кеннинген неоднократно встречался с Далай-ламой с целью его решительного отказа в поддержке русского самозванца. Определенные успехи в этом деле уже достигнуты, но правитель Лхасы опасается действий со стороны простого народа, который и является главной силой Юрия Рериха. Если не предпринять экстренных мер вплоть до физического устранения самозванца, то процесс может принять необратимый характер.

С уважением, лорд Челмсфорд

Глав X

Главные действия сложного уравнения

Второй рейх находился в шаге от критической черты. Несмотря на громкие фанфары и бравурные реляции, которыми господин Фриче заполнил все имперские газеты и кинотеатры, оклеил афишные тумбы городов Германии, голод и нужда все сильнее и сильнее вползали в дома немцев. Они по-прежнему славили кайзера, громко радовались очередным победам армии и флота, но от этого ничуть не прибавлялось количество съестных продуктов в их кладовых и не становились полными их тарелки. Терпеливые немцы устали от бесконечных призывов потерпеть еще чуть-чуть и подождать еще немного в преддверии новой и на этот раз окончательной победы.

Напрасно молодцы господина Фриче твердили о блистательной победе рейхсвера на полях Бельгии и на берегах Одера, где были остановлены неисчислимые орды русских казаков и диких татар. Очередные успехи чудо-оружия, силу которого довелось испытать теперь и Америке, не вызывали в душе обывателей той радости и гордости, которые они еще могли вызвать год назад. Почти все мирное население больших городов жило только одним: ожиданием скорейшего окончания войны, которое позволит им вдоволь наесться.

Все это видели многие, но только не кайзер Вильгельм, который находился на седьмом небе от одержанных рейхсвером успехов и был полон новых радужных планов на скорое будущее. 1 декабря в Шарлоттенбурге был собран расширенный состав Ставки, что ранее было очень редким явлением. Вильгельм пригласил Гинденбурга, Людендорфа, командующего Восточным фронтом кронпринца, герцога Альберта, обоих адмиралов и генерала Берга. Также присутствовали полковник Николаи и начальник оперативного отдела имперского Генерального штаба полковник Шеер. Едва совещание началось, как кайзер разразился пламенной речью:

– Господа фельдмаршалы, генералы и адмиралы, господа офицеры! Сегодня Германия находится на одном из важнейших поворотов не только войны, но и всей ее многовековой истории. Никогда, за весь период военных действий, великое Провидение не было так благосклонно к нам, как в этот момент. После ряда жестоких неудач на поле брани, когда мы теряем одного за другим своих союзников в этой войне, мы продолжаем одерживать блистательные победы над своими врагами.

На западе разбиты и отброшены вспять союзные войска, на востоке русские уперлись в берега Одера, полностью утратив свой наступательный потенциал. Эти дикари в своем стремлении продвинуться на запад сильно увлеклись поглощением нашей территории и совершенно позабыли азбучные основы стратегии и тактики. Я говорю об их так называемом успехе с выходом к Одеру. Вытянутый далеко вперед русский палец, который якобы угрожает Берлину, в любой момент можно обрубить фланговым ударом со стороны Бреслау и Глогау. Господин Корнилов об этом явно забывает, и наша первостепенная задача следующего года будет заключаться в скорейшем разгроме русских войск и изгнании их с территории рейха. Все наши усилия по захвату Парижа и выведению из войны Франции закончились неудачей в результате вмешательства в наши планы неучтенного нами фактора. Я имею в виду Россию, которую мы посчитали уже выбывшим игроком, однако она сумела перебороть свои внутренние трудности и ударила нам в спину, когда мы были в полушаге от победы. Мы недооценили живучесть и изворотливость этих азиатов, и это будет нам хорошим уроком на будущее.

Однако не будем посыпать голову пеплом несбывшихся надежд и ожиданий, находясь в шаге от своей победы. Да, да, господа, победы, как ни удивительно это звучит. Благодаря нашему природному уму и гению, мы получили в свои руки чудо-оружие – цеппелины, с помощью которых мы уничтожили большую часть британского флота, при этом сохранив в целостности свои корабли. Удачные бомбардировки Лондона и других английских городов поставили британское общество на грань взрыва, который временно оттягивался благодаря успехам на фронте. Теперь же один из главных наших противников находится в крайне тяжелом состоянии, когда достаточно будет одного толчка, и этот колосс с изъеденными ржавчиной железными ногами рухнет. Да-да, рухнет, в чем я нисколько не сомневаюсь. Сейчас зима, и все мысли, и планы о скором наступлении отложены до весны будущего года, но у нас еще есть море и наш славный флот, покрывший себя в этом году неувядаемой славой. Поэтому я намерен в ближайшее время провести операцию «Морской лев», целью которой является выведение из войны Англии, нашего самого главного врага и конкурента. План этой операции был ранее разработан адмиралом Тирпицем и доработан адмиралом Шеером с учетом условий нынешнего времени. Суть его заключается в окончательном разгроме британского флота, занимающегося охраной побережья, и произвести высадку десанта на остров силами четырех дивизий, с целью захвата Лондона.

Согласно данным нашей разведки, общая численность сухопутных сил врага составляют не более двух дивизий, которые разбросаны по всему побережью от Плимута до Дувра. Сам Лондон не имеет оборонительных укреплений, так что такого штурма, который был под Парижем, не будет. Кроме этого, сам факт появления наших войск на территории Англии вызовет раскол английского общества, что в значительной мере облегчит выполнение нашей задачи. Вмешательство в происходящие события американских войск полностью исключается, поскольку внутреннее положение в самих Штатах отнюдь не блестяще, благодаря грандиозным успехам нашей тайной дипломатии. Честно говоря, я до самого конца не сильно верил в успех мероприятия господина Николаи, но его агент превзошел все ожидания. Таковы наши планы на западе, но и для русских у меня есть свой смертельный удар. Конечно, он не сможет полностью отбросить к Москве их азиатские орды, но выключить их активность хотя бы на полгода нам под силу. Я говорю, господа, о тайной операции по устранению их военного вождя Корнилова. На данный момент это та ось, на которой зиждется русский глиняный великан. Убери ее, и он неминуемо рухнет, раздираемый внутренними противоречиями, которые Корнилов сумел мастерски притушить победами на фронте. Эту блестящую идею мне предложил генерал Берг, чьи дирижабли в скором времени начнут охоту за поездом русского вождя. Таковы мои планы, господа, и я жду ваши замечания и предложения относительно сказанного.

Закончив столь длинную речь, кайзер наслаждался моментом торжества. Он видел, как были смущены Гинденбург и Людендорф, под чью диктовку проходили все блистательные наступления последних годов, которые в конечном счете закончились неудачами. Конечно, предложенный план операции в большей мере был возможен лишь благодаря труду моряков, чью инициативу Вильгельм всячески осаждал все эти годы, ревностно курируя деятельность кайзерлих-марине. Все победы флота, о которых кайзер так громко объявил, были одержаны скорее вопреки действиям, чем благодаря помощи правителя, но он великодушно позволил себе забыть о них, наслаждаясь своей местью генералитету.

– План, безусловно, хорош, ваше величество, – подал голос Людендорф, – но где вы собираетесь взять четыре дивизии? На данный момент все наши стратегические резервы полностью израсходованы, и привлечение к операции такого количества солдат грозит оголением фронта, со всеми вытекающими отсюда последствиями.

– Людендорф, я понимаю вашу осторожность в свете былых неудач, но боюсь, вы позабыли простую истину, о которой знает каждый молодой лейтенант. Сейчас зима, а в это время года никто не воюет.

– Но русские… – начал фельдмаршал, но кайзер моментально прервал его:

– Русские давно утратили свой наступательный потенциал, Эрих. Их кавалерия и тачанки, благодаря которым они и смогли совершить столь огромный рывок на восток, полностью выключены из игры. Вы сами говорили это не далее как пять дней назад. Нынешние погодные условия также не позволяют применять танки и броневики, а для отражения обычной атаки в случае, если господину Корнилову захочется спасти своих союзников, у нас хватит сил. Кронпринц твердо держит в своих руках Кюстрин, который является ключом к Берлину. Я, естественно, не собираюсь снимать оттуда ни единого солдата, как не собираюсь снимать их из-под Бреслау. Дивизии будут сняты с более спокойных участков Восточного фронта и небольшими частями. Я думаю, что в нынешних условиях нет необходимости держать слишком много войск возле столицы. Наша оборона прочна, и поэтому костяк будущего десанта, скорее всего, составят эти части рейхсвера. Вы удовлетворены, Людендорф?

– Да, ваше величество, – умиротворенно произнес фельдмаршал. Он прекрасно знал положение вещей и без слов кайзера, но затеял всю эту игру с одной целью. Теперь в случае неудачи или какого-либо форс-мажора вся ответственность ложилась на плечи Вильгельма и только его.

– Для уничтожения британского флота будут привлечены все оставшиеся в отряде господина Берга дирижабли. Только благодаря их помощи мы одержали столь блистательные победы на море и основательно вычистили главную базу противника на Скапа-Флоу.

– Может, не стоило отпускать в рейд на Америку два дирижабля? – произнес кронпринц. – Тогда наш планируемый удар по Англии был бы еще сильней.

– Ерунда! Двойной удар по Америке полностью вывел ее из борьбы на ближайшие полгода. Согласно данным разведки, Першинг уже приступил к эвакуации американских войск домой. Наши дирижабли прекрасно справились с возложенной на них задачей и достойны всяческих похвал. Один из них уже на полпути домой, другой мы решили направить в Мексику, чтобы война в Техасе еще долго не утихала. Кроме этого, на днях будет готов еще один цеппелин, так что сила нашего воздушного чудо-оружия не ослаб нет, – уверенно пояснил кайзер и одним глазом лукаво подмигнул гросс-адмиралу Шееру. Даже на этом совещании Вильгельм не собирался выкладывать все свои козыри.

– Все, что вы сказали, ваше величество, просто стратегический шедевр, – подал голос великий герцог Альберт. – Устранение из войны таких противников, как Англия и Америка, полностью развяжет нам руки на следующий год. Одна Франция не сможет и не захочет вести с нами борьбу и, скорее всего, предложит перемирие. Если это случится, а я хорошо знаю этих вояк, то мы в начале года сможем ликвидировать Западный фронт и всю мощь нашего оружия обрушить на Россию.

– Вы удивительно прозорливый человек, Альберт. Именно так и видится мне дальнейшее течение этой затянувшейся войны. Теперь, надеюсь, вам всем понятна важность предстоящей операции?

– А когда, государь, вы намерены начать операцию? – спросил молчавший все это время Гинденбург. – Время, пригодное для высадки десанта, катастрофически уменьшается.

– Согласно нашим с адмиралами расчетам, первый этап по уничтожению флота противника намечен на 3 или 4 декабря, в зависимости от погодных условий. Не стоит забывать, что вместе с флотом будут действовать дирижабли. Вторая часть операции по высадке десанта планируется на вторые сутки с момента ее начала. Детали всей операции обсуждению не подлежат, ибо это прерогатива флота. Поэтому все, что от вас необходимо, господа фельдмаршалы и генералы, это, начиная с сегодняшнего дня, начать переброску в Бремен и Гамбург означенных мною дивизий. Одновременно с этим вам, полковник Николаи, следует как никогда усилить разведку на Восточном фронте, чтобы в случае форс-мажора со стороны русских мы были готовы. Когда дело касается этих варваров, риск получить от них глупость всегда есть.

Вильгельм окинул взглядом военных и спросил:

– Есть ли еще возражения или дополнения? Нет? Вот и прекрасно. Да поможет нам Бог.

Проводя эту встречу, Вильгельм и не подозревал, что измена глубоко пустила корни в его боевом стане. Среди присутствующих на столь высокой и секретной встрече два человека являлись предателями. Первым из них был полковник имперского штаба господин Шеер, который вот уже четыре месяца исправно снабжал британскую разведку ценнейшими сведениями, что позволяло союзникам знать истинное положение дел немцев. Завербованный перед самой войной, полковник был активизирован своими хозяевами в самое критическое для Антанты время.

Если действия Шеера наносили исключительно тактический вред рейху, то деяния полковника Николаи ставили жирную точку на его существовании. Решив обеспечить себе достойное будущее, полковник с кипучей энергией взялся за сколачивание антикайзеровского блока в глубоком тылу. Проведя блестящую работу среди парламентариев, он незамедлительно перешел к переговорам с господами промышленниками, в числе которых были Густав Крупп и Альберт Тиссен. Прагматики до мозга костей, они уже не верили в скорую победу Второго рейха, и их главным желанием на текущий момент было стремление сохранить свои капиталы.

Появление Николаи со столь заманчивыми предложениями очень обрадовало финансовых тузов страны, и после недолгого колебания она дали согласие профинансировать предприятие полковника, благо просил он не бог весть какие большие деньги, около четверти миллиона марок. Единственное, что серьезно беспокоило собеседников полковника, так это вопрос безопасности заговорщиков:

– А вы не боитесь, герр оберст, что о наших разговорах может стать известно кайзеру?

Шеф военной разведки только снисходительно усмехнулся в ответ:

– С моей стороны, я могу твердо гарантировать вам, господа, полную конфиденциальность нашего разговора. Что касается возможности утечки информации от вас, то смею заметить, что большинство сведений о заговорах поступает кайзеру Вильгельму как раз из моих рук. А в случае, если наша тайна все же станет известна Вильгельму, то на этот случай я всегда смогу преподнести нашу договоренность как тайное выявление внутренних врагов рейха. Однако для большего вашего успокоения скажу, что кайзер не сможет нам помешать. В его распоряжении очень мало времени, вы уж мне поверьте. Надеюсь, господа, я дал исчерпывающую информацию, надеюсь, больше вопросов относительно этого аспекта дела у вас не возникнет.

В ответ Николаи была гробовая тишина. Господа промышленники в полной мере оценили откровенность полковника.

Первая фаза операции «Морской лев» началась точно в определенный кайзером день, 3 декабря. Казалось, что сама природа благоволит планам Вильгельма, волнение на море прекратилось, и буквально на несколько часов в разрыв между тучами выглянуло солнце. К этому моменту имперские линкоры «Рейнланд», «Ольденбург», «Тюринген», «Гельголанд» и «Остфрисланд» двигались в сторону Англии в походной кильватерной колонне вслед за флагманом «Баден», на котором развевался флаг адмирала Шмидта. Второй колонной, состоящей из линкоров «Кайзерин», «Кениг» и крейсеров «Кенигсберг», «Кельн» и «Регенсбург», командовал вице-адмирал Бенке, идущий на флагмана «Байерн». Последняя третья колонна эсминцев, в задачу которых входило прикрытие основных колонн, досталась контр-адмиралу Мауве. Оба оставшихся в строю дирижабля «Аннхен» и «Лотхен» вылетели на два часа ранее и должны были встретить эскадру уже у берегов Англии.

Выполняя приказ кайзера, гросс-адмирал Шеер сегодня вывел в море весь цвет своих морских сил, вывел днем, теперь уже нисколько не опасаясь численного превосходства своего противника в кораблях и калибрах. Но даже сегодня немецкие адмиралы не собирались играть с англичанами в открытую. Кроме выдвинутого сутки назад в район Дувра многочисленного заслона из подводных лодок, Шеер решил провести новое испытание своего нового оружия, быстроходных катеров. Прошедшие боевое крещение в предыдущую операцию, катера, вооруженные двумя торпедами, должны были стать очередным сюрпризом для противника. За кормой каждого из линкоров тянулись два стальных троса, на которых находились торпедные катера. Из-за ограниченного запаса хода катеров немцы были вынуждены большую часть пути вести их на буксире. Это снижало общую скорость эскадры, но сегодня господа тевтоны могли позволить себе дать противнику эту фору.

Британский берег показался после часа дня, это был Ярлмут, главная цель этого похода. Появление вражеского флота и в таком огромном количестве было огромной неожиданностью для англичан. Сообщение полковника Шеера о замыслах кайзерлих-марине только поступило в Лондон, и флот Его Величества не был готов для отражения набега врага. Перед тем как идти на доклад к премьер-министру, командующий Гранд-Флит адмирал Честерфилд отдал приказ о переброске к Дувру всех кораблей, стоявших в Плимуте и Портсмуте.

Это были остатки былой силы и гордости владычицы морей Британии. Из Портсмута шли под командованием адмирала Эшби линкоры «Зеландия», «Король Эдуард VII», «Адмирал Бенбоу», «Хиберн», «Доминион» и «Агамемнон», чтобы вместе со стоявшими в устье Темзы «Корнуэльс», «Роял Артур», «Тесей» и «Маджестик» дать отпор врагу.

На помощь им из Плимута, под флагом адмирала Леги, уже спешили «Формидэбл», «Рассел», «Эксмут», «Венджине», «Девоншир», «Канопус» и «Трафальгар». Все это Честерфилд успел по частям перевести с Мальты и Гибралтара для защиты страны. В самое ближайшее время должны были подойти «Принц Уэльский», «Пэдингтон» и «Крессент», оставившие Средиземное море на попечение изрядно потрепанных в недавнем столкновении с Колчаком «Дункана» и «Бэлуорка».

Первое столкновение противников произошло во время прорыва британского флота через заслон немецких подлодок на выходе из дуврского пролива. Несшие боевое дежурство вот уже вторые сутки субмарины незамедлительно атаковали головные силы Гранд-Флита, но смогли нанести лишь минимальный урон линкорам, своей главной цели. Выпущенные подлодками торпеды поразили лишь «Зеландию» и «Хиберн», нанеся ущерб британским кораблям в виде единичных пробоин. Проникшая в трюм вода несколько снизила скорость линкоров, но не повлияла на их боеспособность.

Подобные результаты атаки объяснялись тем, что британцы нашли эффективное противодействие нападению подлодок кайзера в виде боевого сопровождения своих линкоров. Теперь эсминцы и крейсера своими бортами прикрывали ударную силу Британской империи. Возможно, это был очень жестокий способ, но благодаря ему, прорыв эскадры через дуврское горлышко состоялся.

За все надо платить, а за военный успех в особенности, и англичане платили. В этом бою их флот лишился крейсеров «Графтон» и «Гастингс», а также эсминцев «Уик», «Хамдер» и «Кройден». Сами же подводные силы кайзерлих-марине в этом бою лишились четырех субмарин. Их местоположение было обнаружено британцами, и они были уничтожены огнем кораблей сопровождения.

Хорошо изучив повадки противника, адмирал Эшби ожидал новых атак противника и новых заслонов, но больше ни один бурунный след не устремился наперерез британским кораблям.

К этому времени немецкие линкоры уже более часа вели бой с батареями Ярлмута, хотя назвать его боем можно было с большой натяжкой. Оставаясь вне зоны досягаемости береговых орудий, германские комендоры медленно обстреливали позиции британцев, в ожидании подхода их главных сил.

Первыми заметили приближение эскадры противника цеппелины Берга, методично бороздившие небо вблизи Лоустофта. Заняв предписанную им диспозицию, воздушные монстры кайзера Вильгельма терпеливо ожидали появления кораблей Гранд-Флита. Однако с появлением англичан они не собирались нападать на британские корабли, удосужившись лишь скромной ролью наблюдателей и корректировщиков. Генерал Берг сознательно вычеркнул их из числа активных участников начального периода сражения, и в этом был свой резон. Одно дело – уничтожение стоявших на одном месте линкоров, и совершенно другое заключалось в атаке движущихся целей. Поэтому Берг и Шеер пришли к мнению, что на этот раз дирижабли следует использовать только на добивание поврежденных во время боя кораблей противника, когда те потеряют скорость и станут легкой добычей ястребов кайзера.

Цеппелины Цвишена и Гримма молча пропустили корабли адмирала Эшби к Ярлмуту, не произведя по противнику ни единого выстрела. Они только известили эскадру Шмидта о приближении врага и вновь стали бороздить воздушные просторы.

Не встретив сопротивления врага и приняв в свою колонну линкоры из устья Темзы, адмирал Эшби уверенно приближался Ярлмуту. Да и как тут не быть уверенным в себе, когда численная пропорция линкоров составляла десять к шести в пользу британцев.

Едва только немецкие корабли стали видны, как английские наблюдатели сразу определили в них линкоры типа «Нассау», которые по своей мощности заметно уступали линкорам эскадры. Это, видимо, тоже послужило весомым аргументом для быстрого отступления немцев от Ярлмута.

Увидев подобные действия противника, Эшби намеревался атаковать вражеские корабли, но, опасаясь ловушки, он выслал вперед на разведку отряд миноносцев. Однако те не заметили в море дымы вражеских кораблей, возможно поджидавших англичан в открытом море. Ободренный этим известием адмирал с чистой совестью начал преследование.

Развернувшись в походные колонны, германские линкоры вместе с кораблями прикрытия пытались оторваться от противника, но все же вскоре были вынуждены вступить с англичанами в огневой контакт. Совершив удачный маневр перехвата, британские линкоры вышли на параллельный курс с неприятельской эскадрой, сосредоточив весь огонь по трем концевым кораблям. Это были «Гельголанд», «Остфрисланд» и «Ольденбург».

Именно по ним ударил могучий молот британских калибров, чьи комендоры в этот день стреляли на удивление хорошо. Уже после третьего залпа запылал концевой «Гельголанд», а после четвертого на «Остфрисланде» вырос огромный черный столб дыма. Положив столь хорошее начало, англичане поймали кураж боя, и на кораблях противника попадания стали идти одно за другим.

Немцы тоже не оставались в долгу, сосредоточив весь огонь на идущих во главе колонн «Агамемноне» и «Маджестике». Со второго залпа на «Агамемноне» была сбита мачта, а на «Маджестике» было отмечено попадание в носовую часть корабля. Дуэль между противниками завязалась не на жизнь, а на смерть, и каждая из сторон стремилась ответить на яростный залп врага своим не менее яростным залпом. Однако прошло двенадцать минут боя, и преимущество британцев в калибрах и кораблях все же сказалось. От огня противника «Гельголанд» и «Остфрисланд» потеряли часть кормовых пушек и заметно сбавили скорость. Кроме этого, на обоих кораблях бушевали пожары, и уничтожение германских линкоров было лишь вопросом времени.

Стремясь нанести противнику максимальный урон и стать победителем грозного Флота Открытой воды, адмирал Эшби приказал кораблям перенести часть огня с концевых линкоров на «Тюринген» и флагманский «Баден».

Прошло еще пять минут боя, и после очередного попадания «Остфрисланд» был вынужден покинуть общий строй кораблей с сильным креном на левый борт. Нещадно избитый вражескими снарядами линкор представлял собой ужасную картину. С бортов его струились густые волны черного дыма вперемежку с рыжими языками огня. Корабль лишился обеих мачт, одной трубы, а из разбитой башни левого борта безжизненно торчали стволы пушек. Бедственное положение линкора завершал сильный крен, из-за которого «Остфрисланд» рисковал в любой момент перевернуться. Ничуть не лучше было положение и у «Гельголанда». Его корма была окутана черным облаком дыма, сквозь который упорно пробивались выстрелы из единственного уцелевшего кормового орудия. Все это, вместе с пожарами на «Ольденбурге» и «Тюрингене», вселяло в адмирала Эшби уверенность в скорой победе.

В пылу боя британцы не придавали никакого значения множеству малых катеров, идущих вместе с отрядом эсминцев Шмидта. Расценив их как корабли поддержки, английские моряки только фиксировали их присутствие, сосредоточив весь огонь на своей главной добыче, линкорах императорского флота. Поэтому, когда катера неожиданно устремились в их сторону, британцы не придали этому особого значения, усмотрев в действиях противника лишь отчаянную попытку отвлечь губительный огонь линкоров на себя.

Англичане заподозрили в десяти маленьких, но юрких катерах серьезную угрозу для своих кораблей, только когда катера пошли на резкое сближение с линкорами, но было уже поздно. Не понимая скрытого замысла врага, комендоры орудий малых калибров и пулеметчики слишком поздно открыли вялый заградительный огонь, который не смог остановить рвущихся к линкорам немцев. Выйдя на угол атаки, катера выпускали одну или две торпеды в зависимости от обстановки и, совершив резкий разворот, устремлялись прочь от атакованного противника.

Атака юрких торпедоносцев была стремительна не только для британцев, но и для самих немцев. Сказывалось отсутствие опыта атак, и потому большинство катеров выпустило по врагу только по одной торпеде. Среди них самым удачливым охотником оказался катер обер-лейтенанта Кляйна, чья торпеда угодила в бок «Короля Эдуарда» в районе носовых артиллерийских погребов. От взрыва торпеды произошла детонация боезапаса корабля, и он моментально затонул.

Однако были и такие командиры катеров, которые при атаке выпустили сразу обе торпеды, и их риск был вознагражден сторицей. Оба атакованных ими линкора получили серьезные пробоины, справиться с которыми экипажи кораблей оказались не в состоянии. Столь быстро и мощно проникала в корабли забортная вода.

Одним из этих неудачников оказался «Хиберн», уже ранее торпедированный немецкой подлодкой, для которого нападение катера лейтенанта Ольденса оказалось роковым. Прошло девять минут отчаянной борьбы экипажа за живучесть своего линкора, но совладать с напором водной стихии британские моряки не смогли, и нос корабля полностью ушел под воду. В корме «Хиберна» образовался огромный воздушный пузырь, благодаря которому судно еще некоторое время продержалось на плаву и многие члены экипажа смогли покинуть гибнущий корабль.

Положение второго неудачника, линкора «Доминион», было не менее опасным. Пробоины в правом борту серьезно угрожали остойчивости корабля, и ради его спасения капитану Коллинзу пришлось срочно затопить отсеки левого борта. В результате этих действий «Доминион» потерял ход и с низкой осадкой покинул походный строй.

Флагман «Бенбоу», а также линкоры «Зеландия» и «Агамемнон» тоже были поражены немецкими торпедоносцами, но все же остались в походной колонне, хотя заметно потеряли свою скорость. Из кораблей отряда адмирала Хаксли попадание вражеских торпед было зафиксировано только у «Артура» и «Тесея», тогда как «Корнуэльс» и «Маджестик» остались невредимыми. Хотя положение последнего линкора было и без того плачевным. Немецкие комендоры своим огнем повредили и привели к молчанию большую часть носовой артиллерии корабля. Объятый пожарами, с рухнувшей на нос мачтой, корабль представлял собой жалкое зрелище. Густой черный дым, застилавший нос корабля, лишь изредка пробивался выстрелом чудом уцелевшим правым боковым шестидюймовым орудием.

Единственной радостью для адмирала Эшби после атаки немецких катеров стала гибель «Остфрисланда». Приняв в трюм слишком большое количество воды, израненный линкор не смог удержаться на плаву и перевернулся. Радостный крик пронесся по кораблям адмирала Эшби. Англичане воспаряли духом, но их радость была скоротечна. Вскоре были замечены корабли, идущие на перехват английской эскадры, в силуэтах которых дальномерщики сразу опознали германские линкоры адмирала Бенке.

Сражение перешло в новую фазу, в которой у англичан уже не было столь ощутимого преимущества. Однако мужество и отвага не покинули адмирала Эшби в столь трудный момент боя. Зная, что у него на подходе эскадра Леги, Эшби решил расплатиться с противником той же монетой и заманить корабли Шмидта под огонь линкоров Леги. Поэтому, не теряя ни минуты, Эшби поднял сигнал: «Поворот все вдруг» и начал отход в сторону Дувра.

После этого картина боя изменилась с точностью до наоборот. Теперь англичане торопливо отступали восвояси, а германские линкоры яростно преследовали бегущего противника. Эскадры принялись обмениваться залпами из носовых и кормовых орудий, и все было ничего, но путь британцев пролегал мимо орлов генерала Берга, настроение у которых было отнюдь не мирным. Распахнув створки своих бомболюков, ястребы рейха готовились взять с британцев кровавую дань за право прохода мимо них.

Их первой жертвой стал «Доминион», на который положил взгляд командир «Аннхен» майор Гримм. Отчаянно боровшийся за жизнь тихоход не смог уклониться от встречи с могучим властелином воздуха, устремившимся на его перехват. Плавно надвигаясь на выбранную жертву, цеппелин произвел первый сброс бомб, ставших для британского линкора и последним. Тонкой линией разрывов они легли поперек курса корабля, и два мощных взрыва потрясли истерзанное тело «Доминиона». Черные грибовидные взрывы на несколько мгновений скрыли корабль от взоров наблюдателей, а когда они опали, линкор уже уходил под воду развороченным носом.

В отличие от командира «Аннхен», Герхард фон Цвишен не стал нападать на британцев. Правильно рассчитав направление движения эскадры, он расположил свой цеппелин таким образом, что вражеские корабли были вынуждены проходить под распахнутым бомболюком его «Лотхен». Штурман Венцель только успевал совмещать деления своего прицела и опустошать арсенал дирижабля.

Результаты его бомбометания можно было считать вполне приемлемыми, если принять во внимание, что подобную бомбежку он проводил впервые. «Зеландия» получила попадание в машинные отделения, на флагмане «Бенбоу» была повреждена кормовая башня, а идущий концевым «Агамемнон» получил повреждение рулей и винта. Это обрекло корабль на быструю гибель от бомб «Аннхен», которая после уничтожения «Доминиона» бросилась в погоню за уходящим противником. Три раза штурман Гензерихс атаковал с воздуха поврежденный корабль, прежде чем «Агамемнон» был уничтожен.

Пока любимцы кайзера атаковали вражеские корабли с воздуха, адмирал Шмидт приказал сосредоточить огонь своих четырех линкоров на «Зеландии» и «Бенбоу». Он спешил нанести врагу максимальный урон, прежде чем в игру вступит эскадра Леги. Об их приближении к дуврскому проливу Шмидту сообщили дозорные субмарины, не участвовавшие в боевых действиях.

Вслед за кораблями Шмидта на линкоры адмирала Хаксли обрушили всю мощь своих четырнадцатидюймовых орудий и корабли эскадры Бенке. И германские комендоры не подвели своих командиров. Спокойно и неторопливо они принялись вколачивать свои смертоносные снаряды в борта британских кораблей.

Результат этих стрельб был крайне плачевным для англичан. Спасительный Дувр был еще далеко, а из всех линкоров адмирала Эшби в строю оставался лишь флагман «Бенбоу». Получив очередное попадание в машинное отделение, «Зеландия» моментально лишилась хода и отстала от адмиральского корабля с заметным креном на правый борт. Из эскадры Хаксли строй покинул «Маджестик», имевший две подводные пробоины, что также лишило его хода и превращало в легкую добычу для германских дирижаблей.

У немцев тоже были потери, комендоры противника также имели некоторые успехи. Так боевой строй был вынужден покинуть «Гельголанд», правда, не столько от огня англичан, сколько от пожаров на его борту и от воды, упорно проникавшей в трюм линкора. Кроме этого, «Рейнланд» потерял два носовых орудия, а на «Кайзерин» прямым попаданием была уничтожена носовая рубка вместе со всем штабом адмирала Бенке. Сам адмирал чудом остался жив, но получил сильную контузию и множество малых осколочных ранений лица и головы. Отказавшись идти в госпиталь, наскоро перевязанный фельдшером, он перешел на корму, откуда продолжал руководить сражением.

Понесли свои потери и орлы генерала Берга, в частности «Аннхен». Ринувшись на добивание «Зеландии», майор Гримм допустил грубый просчет, дорого обошедшийся его дирижаблю. Посчитав линкор небоеспособным, он опустился на малую высоту, чтобы без помех добить корабль, но неожиданно встретил яростный отпор. Английские моряки не желали безропотно гибнуть от бомб небесных монстров, намереваясь как можно дороже продать свои жизни.

Главной ударной силой англичан являлись два зенитных пулемета, чудом уцелевшие от разрывов немецких снарядов, в отличие от расчетов, погибших на своем боевом посту. Едва только дирижабль приблизился к кораблю, как оба пулемета яростно застрочили по ним, безжалостно кромсая оболочку цеппелина и хлестко разбивая иллюминаторы командирской кабины.

От вражеского огня, а также от осколков стекла пострадали многие члены экипажа, находившиеся в этот момент в командирской рубке. Серьезное пулевое ранение в руку получил сам командира корабля майор Гримм, но положение спас штурман дирижабля Гензерихс. Не обращая внимания на смертельную угрозу, он принял командование кораблем и, удерживая его на боевом курсе, атаковал неприятеля. Уткнувшись в визир прицела, он упрямо бомбил британский линкор до тех пор, пока одна из бомб не угодила в кормовой артиллерийский склад и не уничтожила «Зеландию».

В отличие от Гримма, судьба продолжала хранить Цвишена от вражеских пуль и снарядов. Под руководством своего молодого командира «Лотхен» без особых усилий разделалась с «Маджестик», вновь подтвердив славу самого удачливого дирижабля рейха.

Противники были уже на широте устья Темзы, когда субмарины заслона сообщили Шмидту о приближении к проливу третьей английской эскадры в составе семи линкоров под флагом Леги. Колебания адмирала были не долгими, и он сделал мужественный выбор в пользу продолжения боя. Прочитав складывающийся рисунок боя, Шмидт отдал соответствующие приказы и изготовился к встрече с новым врагом.

Первыми встретили корабли Леги субмарины заслона, продолжавшие стеречь проход через дуврскую щель. Уже успевшие скрестить свои шпаги с эскадрой Эшби и понести потери, немецкие подводники храбро вступили в этот бой, который мог стать для многих последним. Англичане зорко стерегли свои линкоры, и все же немецкие подводники смогли нанести врагу серьезный ущерб.

Однако при всей отваге и храбрости асов кайзера, необходимо отметить, что все линкоры адмирала Леги являлись кораблями старой постройки и представляли собой дредноуты первого поколения, со слабой броней корпуса и менее крупными пушечными калибрами, чем их потомки. Именно этим фактором следует объяснить тот успех немецких подводников в этой атаке. Из семи линкоров, атакованных немцами, линкоры «Рассел» и «Эксмут», получив пробоины, были вынуждены приткнуться к берегу, столь стремительно поступала в их трюмы забортная вода. Линкор «Девоншир» также покинул походный ордер. В результате попадания торпеды в машинное отделение двигатели линкора вышли из строя, и, проклиная все на свете, капитан Буль направил свою машину в Дувр на ремонт. «Формидэбл» и «Венджине» получили по одной немецкой торпеде, но все же смогли продолжить поход, несколько потеряв в скорости. «Канопус» удачно уклонился от выпушенных в него торпед, а борт «Трафальгара» прикрыли собой два миноносца, которых торпедные взрывы разметали на мелкие кусочки.

Когда эскадра Леги встретилась с кораблями сэра Эшби, то провести коренной перелом в схватке она была не в состоянии. Адмирал сразу это понял, едва только ему доложили радиограмму Леги о положении его кораблей. Быстро пробежав глазами скупые строчки сообщения, Эшби решил изменить свой первоначальный замысел – разгром врага силами трех эскадр. Теперь он собирался продолжить свое бегство, намереваясь заманить врага под огонь дальнобойных батарей Дувра, чтобы затем, вместе с кораблями эскадры Леги, попытаться нанести врагу максимальный урон.

Радист едва успел отстучать этот приказ в эфир, а госпожа судьба легким щелчком пальцев внесла коррективу в адмиральские замыслы. От меткого огня комендоров господина Бенке эскадра адмирала Хаксли лишилась линкора «Тесей». Попадание крупнокалиберного снаряда в левый борт корабля привело к образованию пробоины, ликвидировать которую экипаж корабля не смог. Линкор стал неотвратимо погружаться в воду. Командир «Тесея» капитан Худ попытался выброситься на берег, но корабль затонул, не дотянув всего одну милю до своего спасения.

Намерение британцев подвести его потрепанные линкоры под огонь береговых батарей Дувра, не осталось незамеченным для адмирала Шмидта. Прославленный адмирал не собирался рисковать своими кораблями и потому решил отступить, приглашая противника начать новый этап догонялок. Не успели линкоры Леги вступить в бой, как корабли противника совершили поворот «все вдруг» и начали отход на норд-ост, заманивая противника в новую ловушку.

Имея приказ сэра Эшби атаковать врага, адмирал Леги бросился в погоню за врагом. Да и как не броситься, если в самом начале преследования дети Альбиона неожиданно получили фору, да еще какую! Выполняя маневр отступления, два германских линкора налетели на мины, сорванные недавним штормом со своих якорей. Флагманский «Баден» уцелел, отделавшись лишь пробоиной в правом борту и потерей хода. Хуже было с «Ольденбургом». Подводный взрыв в носовой части корабля вызвал сильнейшую детонацию боезапаса корабля и линкор взорвался. Все произошло так быстро и стремительно, что никто ничего не понял. В один момент на месте линкора вырос огромный черный столб, щедро усеявший морское пространство множеством осколков несчастного корабля.

Ободренный столь неожиданным поворотом событий, адмирал Леги с удвоенной силой бросился преследовать отступающего врага. И фортуна вновь благоволила британцам. Сосредоточив весь огонь на «Бадене», они добились нескольких попаданий по вражескому флагману, одно из которых стало роковым для немцев. Разорвавшись в непосредственной близости от боевой рубки линкора, вражеский снаряд забросил сквозь смотровую щель множество осколков, от которых не было никакого спасения. Один из них своим острым как бритва концом поразил адмирала Шмидта в голову.

Прошло десять минут беготни и неразберихи, прежде чем в воздух взвился сигнал: «Адмирал передает командование эскадрой». Бенке моментально отреагировал на столь важные изменения и приказал эскадре следовать прежним курсом. К несчастью для англичан, он был полностью в курсе плана покойного и не собирался отступать от него ни на шаг. Вся соль плана адмирала Шмидта заключалась в повторном использовании торпедных катеров, которые спешно подтягивались к месту боя с помощью эсминцев.

Леги, подобно своим предшественникам, не смог правильно оценить угрозу, что исходила для его исполинов со стороны вертких катеров, неожиданно возникших на пути эскадры. Сохранив по еще одной торпеде, катера представляли собой грозную силу, способную изменить всю картину сражения. Что и произошло.

Эсминцы Мауве умело отвлекли на себя корабли прикрытия, и шедшие за ними торпедоносцы устремились в атаку. Результат был потрясающий. От тех торпед, что попали во врага, сразу затонули «Канопус» и «Венджине». Словно огромные игрушки, плавно и неторопливо они переворачивались килем вверх, обнажая заросшие водорослями и ракушками свои днища. Флагманский «Трафальгар», благодаря особенностям своей конструкции, какое-то время держался на плаву, но затем стал проседать на корму, неторопливо погружаясь в море. Агония корабля продлилась шестнадцать минут, что позволило большинству экипажа благополучно перейти на миноносцы. Проглядев момент атаки на линкоры, они торопились рассчитаться с торпедоносцами, благо у многих из них закончилось топливо. Так было уничтожено три из шести торпедных катера, участвовавших в атаке, прежде чем эсминцы Мауве пришли на помощь своему новому чудо-оружию.

Единственный из оставшихся в строю линкоров «Формидэбл», возле борта которого впритык прошла выпущенная с катера торпеда, моментально развернулся и устремился к Дувру, так как из охотника в мгновение ока он превратился в добычу. Немцы некоторое время вели по нему огонь, но от дальнейшего преследования отказались, так как их корабли имели серьезные повреждения. Дуврское сражение серьезно обескровило обе враждующие стороны.

Несмотря на все усилия команды, «Гельголанд» кайзерлих-марине все-таки лишился своего третьего линкора. Из-за непрерывно прибывающей в трюм воды линкор был вынужден выброситься на побережье Голландии севернее Гааги. Не имея возможности самостоятельно ликвидировать повреждения и продолжить плавание, с согласия кайзера корабль был интернирован до окончания войны.

Что касается потерь англичан, то они были просто ужасными. В Портсмут из числа ушедших на помощь Ярлмуту линкоров прибыло всего три корабля: флагманский «Бенбоу» эскадры адмирала Эшби, а также «Артур» и «Корнуэльс» эскадры адмирала Хаксли. Последний линкор из флотилии адмирала Леги «Формидэбл» был торпедирован немецкой подлодкой при подходе к Портсмуту и затонул.

Известие о разгроме эскадры под Дувром потрясло всю Англию. Еще больше был потрясен премьер-министр, когда вслед за сообщением о гибели флота на его стол легло донесение полковника Шеера, раскрывающее все замыслы кайзера. Когда Ллойд-Джорджа осознал, что отныне Британия совершенно беззащитна перед морским десантом врага, его руки похолодели от страха, и, обессиленный, он рухнул в кресло.

Единственным спасением для британцев от германского вторжения могло бы только новое наступление на фронтах, и в который раз за этот год взор Альбиона был обращен к России. Лондон буквально завалил Ставку Корнилова телеграммами с просьбой о скорой помощи союзнику, но русский диктатор загадочно молчал. Сделав эффектную паузу, он только утром 5 декабря прислал ответ, от которого в груди у Ллойд-Джорджа перехватило дыхание от гнева.

Полностью проигнорировав призывы союзников об оказании помощи, коварный азиат потребовал возвращения России острова Мальты, перешедшего в русское подданство с момента принятия императором Павлом титула гроссмейстера Мальтийского ордена. Отбитый в конце восемнадцатого века у французов адмиралом Нельсоном, остров вначале оказался под временным управлением Британии, а затем стал ее колонией. Наследовавший титул мальтийского гроссмейстера император Александр решил не портить отношения с могучим соседом из-за маленького островка. Россия молча проглотила обиду, но никогда не признавала право Англии на этот клочок суши в Средиземном море. Теперь, по мнению Корнилова, пришло время восстановить историческую справедливость, и все необходимые бумаги были переданы британскому послу.

Естественно, первой реакцией англичан на послание русского правителя был мощный и единодушный протест. Члены кабинета наперебой высказывали о Корнилове и о России все, что у них наболело на сердце за последний год войны. Уж очень сильно досадил британцам человек, на которого ими было возложено столько надежд. Эмоциональный взрыв длился никак не менее получаса, после чего они вернулись к вопросу о спасении родины.

Теперь вся надежда была связана с именем Фоша. Не выходя из своей резиденции, премьер по специальной линии телеграфа связался с Черчиллем и, обрисовав ему весь трагизм нынешнего положения, отправил на переговоры с французом. Однако визит британца к генералиссимусу ничего не дал. Фош в категоричной форме заявил о невозможности проведения не только чисто позиционного наступления, но даже и простой демонстрации силы по причине полного истощения войск и усталости солдат от непрерывных военных действий.

– Наступила зима и выпал глубокий снег. Это делает невозможным применение против врага нашей главной ударной силы – танков. За три месяца непрерывных наступлений мы полностью исчерпали все свои стратегические резервы и практически уперлись носом в стену. Наступать нечем, – откровенно говорил генералиссимус своему собеседнику. – Кроме этого, боюсь, мы не сможем побудить своих солдат идти на штурм вражеских позиций в столь сложнейших погодных условиях. Возможно, через двадцать лет будут другие солдаты, которые будут безропотно выполнять любые приказы своих командиров, но сейчас наши солдаты могут попросту отказаться идти в бой. Я не пессимист, но я не исключаю возможности повторения бунтов наподобие тех, что были в прошлом году, которые вновь придется подавлять с помощью оружия. Это крайне опасно для нас, тогда как американцы стремительно сворачивают свое участие в войне.

На вопрос британца, не боится ли он лишиться союзника, Фош честно ответил, что он готов отдать приказ о немедленной переправке английских войск на остров по первому требованию Лондона. Однако в любом случае это займет много времени и помощь придет слишком поздно.

– Договоритесь с русскими, они единственные, кто смогут провести наступление зимой в силу своей национальной особенности и природной выносливости.

Холодно поблагодарив Фоша за советы, Черчилль отправился на пункт связи, дабы известить премьера об отказе союзников. Едва Ллойд-Джордж зачитал министрам сообщение с континента, как ему доставили новое сообщение от полковника Шеера. Начало германского вторжения в Англию намечено в ночь с 6 на 7 декабря. Сосредоточение войск под Бременом было завершено, идет спешная подготовка к выходу в море линкоров.

Беда не приходит одна, и не успел кабинет министров прийти в себя от одного удара судьбы, как неожиданно последовал другой. Из английского посольства в Каире поступило сообщение о выходе из Александрии русской эскадры в составе двух линкоров, двух линейных крейсеров и гидротранспорта. Вне всякого сомнения, целью этого похода являлась Мальта, которая на данный момент была совершенно беззащитна перед калибрами русской эскадры. Действуя в лучших традициях британской политики, свои дипломатические требования Корнилов подкреплял военным давлением.

Наглость и бесцеремонность русских еще больше увеличили степень эмоций и возмущений среди британских министров, но время для принятия решений подходило к концу, и, встав из-за стола, Ллойд-Джордж со скорбным видом изрек свое решение:

– Ради спасения большего следует поступиться малым.

Его слова были немедленно встречены тяжким вздохом облегчения, и министры приступили к согласованию условий, на которых они были согласны начать процесс передачи России трофея адмирала Нельсона. Телеграмма об этом в русскую Ставку ушла рано утром 6 декабря, и в полдень уже был получен ответ. Русское наступление начнется ровно через сутки.

Эти слова вновь вызвали бурю негодования в британском кабинете. Пошедшие на невиданную щедрость и сговорчивость, англичане ожидали немедленного наступления своих заклятых друзей. Ллойд-Джордж стал составлять новое послание генералу Духонину, чья зловещая фигура, несомненно, стояла за всеми этими событиями, но пришедшие из адмиралтейства вести несколько успокоили премьера. Моряки сообщали, что в Северном море начался сильный шторм, который продлится два-три дня. Это давало англичанам долгожданную отсрочку и возможность понаблюдать со стороны, как русские полки окропят своей кровью немецкие снега. Успокоившись, премьер выразил свое согласие с назначенным Корниловым сроком и подтвердил предварительное согласие Британии на передачу России острова.

Был уже вечер, когда англичане смогли оценить оперативность русских и заподозрить, что они угодили в хорошо продуманную ловушку северного медведя. Комендант Мальты сэр Хоуп сообщал о прибытии русской эскадры, командир которой контр-адмирал Беренс предложил английскому гарнизону приступить к незамедлительной эвакуации с острова, который отныне принадлежит России. В качестве первого шага Беренс требовал допустить русские корабли на рейд Ла-Валетты к девяти часам утра 7 декабря. В случае оказания сопротивления это будет расценено как недружественный шаг, со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Согласно донесению флотских наблюдателей, в состав эскадры входили два линкора, в которых они опознали «Александра III» и «Николая I», а также два новеньких линейных крейсера «Измаил» и «Кинбурн». Последний, согласно донесениям агентуры, после спуска со стапелей Николаева проходил ходовые испытания. Кроме этого, под прикрытием отряда эсминцев были замечены два гидротранспорта с морскими бомбардировщиками, сыгравшими решающую роль в бою при Абу-Кире.

К Ллойд-Джорджу были немедленно приглашены военные и морские специалисты из министерства обороны, которые произвели оценку действий русских. Самым главным вопросом к ним было: не кроется ли в действиях русских коварный обман в отношении Британии. Это было столь очевидно с позиции господина премьер-министра, однако эксперты в один голос исключили возможность обмана со стороны русских с началом наступления.

– Генералы Корнилов и Духонин не те люди, которые ради сиюминутной выгоды готовы опозорить свое имя и честь, – проговорил генерал Нокс, чем вызвал кислую гримасу на лице Ллойд-Джорджа.

Уже ночью сэру Хоупу ушла телеграмма, с приказом допустить русскую эскадру на рейд Ла-Валетты и начать эвакуацию гарнизона. Потрясенный известием комендант запросил подтверждение полученного распоряжения и получил короткий и ясный ответ: «Выполнять!»

Ровно в 9 часов утра русская эскадра торжественно вошла в извилистую бухточку и встала на внутреннем рейде, там, где раньше мог стоять только флот его величества короля Англии Эдуарда. Пушки береговых батарей покорно молчали, а гарнизон хмуро, сквозь зубы был вынужден приветствовать появление нового хозяина этих мест. Огонь негодования сжигал души гордым бриттам, но отсутствие собственного флота и грозные пушки русских кораблей не оставляли им ни единого шанса для оказания сопротивления.

Немедленно на остров был высажен десант, состоящий исключительно из подразделений генерала Свешникова, которые подобно муравьям быстро расползлись по цитадели, занимая все важные узлы сопротивления. При этом русские были спокойны и делали свое дело полностью корректно, что убийственно действовало на англичан, в душе ожидавших увидеть дикие толпы варваров севера.

Прошло еще два часа, и гордый «Юнион Джек», столько времени украшавший флагшток острова, нехотя сполз вниз, а на его место был поднят российский стяг, вместе со знаменем мальтийских рыцарей. Он как бы символизировал независимость Мальты, которая с этой минуты находилась под русским протекторатом.

По договоренности с Хоупом, русские не занимали ни британские казармы, ни другие административные здания, оставив их в руках англичан. Они ограничились лишь снятием замков с пушек и опечатыванием дверей арсенала. При этом русские взяли под свой контроль радиостанцию, ставя англичан в полную изоляцию от внешнего мира.

Тем временем в штабе генерала Маркова шли последние приготовления к броску через Одер. Ровно за сутки до начала наступления к месту предполагаемого прорыва была переброшена саперная бригада генерала Рашевского, чьи понтоны должны были помочь дивизии генерала Яковлева форсировать реку. Одновременно с этим к немецкому плацдарму на восточном берегу Одера в районе Кюстрина по железной дороге подошли специальные бронепоезда, имевшие на своем вооружении батареи десятидюймовых и двенадцатидюймовых орудий.

К большому сожалению, передний край противника был недостаточно хорошо разведан, и это вынуждало артиллеристов вести огонь лишь по площадям. Обычно после подобного обстрела у противника оставалось множество неподавленных огневых точек, но на этот раз разрушение обороны противника не имело большого значения. Начатый с рассветом 7 декабря многочасовой артобстрел служил только одной цели – отвлечение внимания немцев от участка севернее Франкфурта, где и должен был состояться прорыв обороны противника.

Удар русских по Кюстрину был вполне ожидаем немцами, поскольку полностью укладывался в их тактическую концепцию по прорыву обороны. Кюстрин был важным железнодорожным пунктом с мостами через Одер, и, по мнению кайзеровских стратегов, именно в нем находился ключ к Берлину. Тщательно анализируя успехи русского наступления летом и осенью этого года, офицеры имперского Генерального штаба пришли к выводу, что на данный момент из всех тактических новинок противника, позволявших ему прорвать немецкую оборону, в распоряжении русских остались лишь бронепоезда. Исходя из этих предпосылок, штабисты рекомендовали при обороне уделять железным дорогам максимум сил и внимания.

Когда русские орудия загрохотали под Кюстрином, туда немедленно выехал командующий Восточным фронтом кронпринц Вильгельм, дабы лично наблюдать за отражением атаки противника. Желая сделать кюстринский плацдарм непреодолимым препятствием на пути врага, немцы сосредоточили здесь массу пулеметов, минометов и полевых орудий, снятых с других участков фронта. Подступы к германским позициям прикрывали шесть рядов колючей проволоки, подходы к которой простреливались из пулеметов.

Вместе с бронепоездами, по немецким позициям ударила полевая артиллерия, внося свою огненную лепту в уничтожение вражеской обороны. Неторопливо и величаво утюжили орудия бронепоездов ближние тылы противника, в то время как полевые батареи четко и методично гвоздили по передней линии немецкой обороны.

Словно огромные снежинки, русские снаряды падали и падали на позиции врага. Чаще всего они разрушали проволочные заграждения, иногда под их накрытие попадали пулеметные гнезда, минометные расчеты или даже полевые батареи. Но большая часть взрывов приходилась на мерзлую, декабрьскую землю, основательно укрытую белым покрывалом.

Все, кто был на фронтовом командном пункте, включая самого кронпринца Вильгельма, с завистью глядели, как расточительно расходует своей боезапас их противник. В самом рейхсвере вот уже месяц как начался настоящий снарядный голод, и отныне германские орудия могли ответить только одним выстрелом на десять выстрелов русских.

Шел уже третий час, как войска генерала Маркова властно охаживали огненным веником весь периметр кюстринского плацдарма. Внимательно наблюдая в стереотрубу, кронпринц ждал дальнейших действий противника. Вся его натура подсказывала, что неприятель в самое ближайшее время должен будет предпринять наступление на германские позиции. С тревогой кронпринц наблюдал за участками обороны Кюстрина, пытаясь угадать, где ударят русские полки, но телефон молчал. Только с рансдорфского участка обороны поступило сообщение, что противник из-за реки вот уже в течение двадцати минут ведет обстрел немецких позиций. На вопрос кронпринца о силе огня противника, полковнику Кребс ответил, что это вялый обстрел площадей, сосредоточенный исключительно на береговой линии обороны. Кроме этого, в бинокль у русских замечено некоторое движение, но оно имеет исключительно сумбурный характер.

– Это явно отвлекающий удар противника, – сказал Вильгельм в трубку, – наблюдайте и докладывайте ежечасно.

Кронпринц стал подумывать о возможности переброски из Франкфурта подкрепления полковнику Кребсу, во II Бранденбургской дивизии имелось не столь много сил для отражения полномасштабной атаки, если бы она началась. Большая часть его солдат была переброшена под Бремен и в настоящий момент дожидалась окончания шторма, разыгравшегося на море. Впрочем, Вильгельм не успел додумать, что делать с Кребсом, как новый телефонный звонок с переднего края сообщил, что русские пошли на штурм плацдарма сразу в трех местах.

Столь решительные действия врага разом погасили все сомнения в душе кронпринца, начиналось большое дело. С трепетом в груди слушал кронпринц короткие сообщения, непрерывным потоком поступавшие в его ставку с передовой фронта. Как прямой результат русского артобстрела – были многочисленные обрывы телефонных линий, и зачастую вести с фронта доставлялись посыльными. Находясь на противоположном берегу Одера в районе Зелова, командующий Восточным фронтом твердой рукой держал свои пальцы на пульсе событий, время от времени отдавая те или иные распоряжения боевым соединениям. Так прошло около часа, прежде чем стала вырисовываться общая картина боя, однозначно говорившая: противника удалось остановить, фронт не прорван.

– Русские применили свою излюбленную тактику, движение вслед за огневым валом, так они называют этот прием, – резюмировал поступившие сообщения начальник полевого штаба Восточного фронта генерал-полковник Макс фон Бредов. – Под прикрытием огня они смогли занять передовые траншеи первой линии обороны. Продвинуться дальше им мешают наши неподавленные огневые точки, снег и густые проволочные заграждения, не разрушенные полевой артиллерией. Думаю, что новой атаки следует ждать в ближайшие два часа, русские подтянут резервы и начнут новую артподготовку.

– Я полностью согласен с вами, герр Бредов. Выполняя просьбы союзников, Корнилов должен будет если не прорвать этот участок фронта, то хотя бы показать видимость ожесточенных боев. Что бы вы сделали на месте генерала Маркова в нынешней обстановке?

– С целью ослабления наших позиций на главном направлении своего удара, попытался бы отвлечь часть сил имитацией ложного наступления на другом участке обороны, желательно удаленной от места наступления.

– Отлично, генерал, мы с вами мыслим совершенно одинаково. Значит, если выводы наши верны, то в скором времени должно поступить донесение об еще одном русском наступлении. Подождем и посмотрим.

Словно подтверждая эти слова, зазвонил телефон, и полковник Кребс тревожным голосом сообщил, что на противоположном берегу русские ведут себя очень подозрительно. На большом протяжении течения реки появилась большая дымовая завеса, которая медленно наползает на немецкий берег.

– Замечены ли мероприятия противника по наведению понтонов? – мягким голосом, не предвещающим ничего хорошего, спросил кронпринц. – Можете ли вы, подполковник, со всей уверенностью сказать, что русские начали наступление на вашем участке, чтобы после этого я перебросил к вам резервы из-под Кюстрина, где уже отбито полномасштабное наступление врага?

– Но, экселенц…

– Никаких «но»!!! – яростно взревел командующий. – Скажите четко и ясно, как подобает офицеру рейхсвера и германскому военному, да или нет. Да или нет. Вот все, что я хочу от вас добиться, Кребс, черт бы вас побрал. Неужели вы не понимаете, полковник, что русские просто-напросто собираются применить против вас какой-то новый газ с целью отвлечения наших сил от Кюстрина, который вот уже третий час безуспешно штурмуют! Вам это понятно?!

В этот момент начался новый русский артобстрел, который поставил на их разговоре жирную точку. Приказав вести наблюдение за врагом и приготовиться к отражению газовой атаки, кронпринц разъединился с Кребсом. Получив столь жестокий отпор у высокого командования, тот в свою очередь вылил свой гнев на подчиненных в более простых и доступных выражениях, чем это сделал кронпринц. Как общий итог всех этих телефонных переговоров, появился приказ не поддаваться на провокации врага и не сеять тревогу и панику в трудный для фронта и страны момент.

Все эти перипетии во вражеских штабах как нельзя лучше были на руку солдатам дивизии генерал-лейтенанта Яковлева, которые уже выдвинулись на исходные позиции под прикрытием дыма. Вместе с ними выдвигались саперы генерала Рашевского, несшие легкие понтонные лодки, на пятнадцать человек. Давно приготовленные для штурма больших водных преград, они наконец-то дождались своего часа на берегах Одера.

Без особых затруднений солдаты уфимского полка, первыми среди наступающих соединений, сумели преодолеть еще не схватившийся льдом водный поток и выбрались на противоположный берег. В дымовой завесе враг слишком поздно заметил приближение русских лодок и опоздал с открытием огня. Едва коснувшись земли, солдаты дружно оставляли лодки и сразу устремлялись вверх по крутому берегу реки. Во многих местах их продвижению мешали проволочные заграждения противника, не до конца разрушенные артиллерией. Натыкаясь на них в редеющих волнах дыма, солдаты останавливались и набрасывали на колючую проволоку либо связки фашин, либо тюки с тряпьем, специально приготовленные для этой цели.

Там, где это удалось сделать с ходу, потери при преодолении препятствий были минимальны. В тех же местах, где все же возникали заминки, потери среди атакующих были велики. Ослепленные дымом немцы вели огонь исключительно по звуку, и едва только обнаруживалось приближение русских солдат, как немцы моментально открывали заградительный пулеметно-минометный огонь.

Ситуация резко изменилась, когда русские штурмовые группы приблизились к первым траншеям немецкой обороны и обрушили на врага шквал автоматного огня вместе с ручными гранатами. И здесь изобретение господина Федорова в полном блеске продемонстрировало солдатам рейхсвера свои убойные качества. Непрерывные автоматные очереди заставляли немцев искать спасение на дне окопов и отвечать противнику единичными выстрелами своих маузеров. Когда же автоматные очереди загремели в их траншеях и переходах вместе с могучим криком «Ура!» – храбрость окончательно оставила господ тевтонов, и они оставили свои окопы, беспорядочной толпой устремившись в глубокий тыл.

Имевшие за своими плечами хорошую школу прежних боев, русские штурмовые отряды потратили около сорока минут на преодоление первой полосы обороны и, не дожидаясь команды, начали преследование отступающего врага, стараясь не дать ему закрепиться на второй линии обороны. Успех превзошел все ожидания. Используя фактор внезапности, а также сильную панику, возникшую в рядах обороняющихся соединений, русские за короткий срок смогли полностью прорвать оборону противника и захватить плацдарм протяженностью в три и глубиной в полтора километра.

Как только было получено сообщение об успешном прорыве обороны немцев, генерал Яковлев немедленно переправился на противоположный берег, дабы лично руководить обороной плацдарма в случае, если немцы попытаются отбить утраченные позиции. В ожидании контратаки противника русские энергично окапывались на захваченных позициях, но, к их удивлению, никаких попыток по ликвидации плацдарма немцами предпринято не было. Как выяснилось потом, организовывать контрудар по захваченному плацдарму было некем и нечем.

Среди захваченных в плен немецких офицеров оказался сам полковник Кребс. Запуганный кронпринцем, он слишком поздно поверил в широкомасштабное наступление русских, упрямо стоя на том, что все происходящее на его участке обороны лишь отвлекающий удар противника. Все эти факторы позволили русским войскам блестяще выполнить поставленную перед ними задачу.

Пока защитники плацдарма ждали контратак противника, саперы генерала Рашевского вели непрерывную работу по наведению через Одер понтонной переправы, по которой на тот берег сразу же устремились главные силы дивизии. Переправа длилась весь день и вечер, и к ночи по ту сторону реки кроме дивизии генерала Яковлева находились соединения дивизии генерала Жлобина и дивизион броневиков капитана Гусева в составе восьми машин.

Едва только сосредоточение сил было завершено, как генерал Яковлев получил приказ командующего фронтом о начале наступления на двух направлениях. Оставив минимальный заслон для защиты переправы, главные силы дивизии при поддержке четырех броневиков должны были наступать на Зелов, с целью отсечь кюстринскую группировку врага от основных сил рейхсвера. Остальным же силам бронедивизиона, вместе с соединениями генерала Жлобина, предписывалось наступать в направлении Фюрстенвальде.

О прорыве врага на западный берег Одера кронпринц Вильгельм совершенно случайно узнал из донесения, отправленного ему комендантом Франкфурта полковником фон Граве через вестового. Комендант Франкфурта сообщал кронпринцу о задержании нескольких дезертиров, говорящих о прорыве русскими немецкой обороны на участке II Бранденбургской дивизии. Это сообщение сильно удивило главнокомандующего Восточного фронта. Весь день 7 декабря Вильгельм провел в отражении русских атаках на кюстринские позиции. Несмотря на непрерывный обстрел и яростные атаки, неприятель не смог продвинуться далее первой лини траншей, о чем кронпринц с гордостью известил ставку кайзера в Шарлоттенбурге.

Поэтому сообщение франкфуртского коменданта о боях на западном берегу Одера показалось Вильгельму совершенно неправдоподобным. Однако, следуя уставу, он приказал допросить вестового, но оказалось, что доставивший пакет солдат умер от большой потери крови и уже ничего не мог добавить к тому, что было написано на бумаге.

Выразив свое неудовольствие столь нечетким докладом от подчиненных, а также продолжительным отсутствием сведений от самого Кребса, кронпринц приказал немедленно отправить во II Бранденбургскую дивизию делегатов связи, а также послать наряд связистов для восстановления пострадавших от огня врага телефонных линий.

Приказ командующего был исполнен незамедлительно, но через полчаса с момента его отдачи ситуация резко изменилась. Неожиданно со стороны тыла Зелов был атакован несколькими русскими бронемашинами. Поскольку все имеющиеся под рукой резервы были переброшены кронпринцем к Кюстрину для отражения наступления русских, то русские броневики без труда сломили сопротивление гарнизона Зелова численностью в полуроту и устремились к ставке кронпринца, чье месторасположение было им хорошо известно.

Появление врага в своем тылу было полным шоком для Вильгельма и его штаба. Тем не менее, услышав непрерывную стрельбу со стороны города, он приказал охране штаба занять оборону, одновременно передав по телефону приказ о переброске войск с восточного плацдарма для отражения атак врага. Пустись кронпринц в бега в любом направлении – и неизвестно, как бы сложилась дальнейшая судьба не только этой операции, но и всей Германии, но после столь удачного отражения вражеских атак у Кюстрина он посчитал подобное поведение для себя полностью недопустимым, за что и жестоко поплатился.

Русские броневики быстро обложили со всех сторон особняк командующего и принялись обстреливать его из пулеметов. Тугие пулеметные очереди роем врывались в окно, круша и сметая все на своем пути, при этом имея мерзкую привычку производить рикошет. Одной из жертв подобного рикошета оказался и сам кронпринц, о чью походную каску ударился свинцовый гостинец. Немецкая сталь не выдержала экзамен на прочность и треснула, к ужасу свиты кронпринца. К счастью для Вильгельма, пуля лишь по касательной задела его голову, вызвав у наследника сильную контузию мозга и обильное подкожное кровотечение.

Рухнув на пол с пробитой каской, в луже крови кронпринц представлял собой жуткое зрелище, которое полностью подорвало у немцев желание продолжать бой. Едва штабисты убедились, что командующий все еще дышит, как они немедленно поспешили сдаться врагу, под благовидным предлогом спасения жизни своему командующему.

Поэтому к моменту подхода к Зелову первых русских пехотных соединений полевая ставка Восточного фронта уже сдалась командиру бронеотряда штабс-капитану Тульеву в полном своем составе. Когда же спешащий на выручку штаба фронта снятый с восточного плацдарма батальон стал переходить мост через Одер, то попал под сильный пулеметный огонь русских броневиков, успевших занять предмостовые укрепления на западном берегу.

Немцы еще раз пытались отбросить врага с его позиций, но все было напрасно. Не успели немцы атаковать дивизию Яковлева, как генерал Марков нанес новый удар по кюстринскому плацдарму, сведя на нет всю активность генерал-полковника Клинцмана. После этого с каждым часом петля на горле кюстринской группировки затягивалась все туже и туже.

В это время лишенный командования и всех резервов Восточный фронт стремительно разваливался. Уже к концу дня восьмого декабря Фюрстенвальде сдался русским без боя, на условиях почетной капитуляции, хотя армия Маркова была представлена лишь одними броневиками, сильно оторвавшимися от своих пехотных соединений.

Известие о прорыве русскими фронта и пленении кронпринца вызвало в Берлине страшную панику. По требованию депутатов рейхстага было созвано экстренное заседание, на котором народные избранники начали лихорадочно искать пути спасения столицы. Необходимо отметить, что по приказу кайзера именно в руках депутатов рейхстага сосредоточена верховная власть в столице рейха. По мере приближения фронта к Одеру, господа депутаты неоднократно обращались к кайзеру с просьбой перевести рейхстаг подальше от линии фронта, в Веймар или Бонн. Но пожелания депутатов встретили яростное сопротивление со стороны доктора Фриче, моментально усмотревшего в этом угрозу внутреннему спокойствию рейха.

– В стране и так поползут пораженческие слухи, а переезд депутатов рейхстага из столицы только еще больше усилит их, – вещал доктор Фриче кайзеру, и тот охотно слушал его.

– Пусть эти болтуны хоть немного понюхают пороху, – смеясь, сказал Вильгельм и предписал депутатам остаться в столице и разработать предложения по ее обороне. И вот теперь, подобно стаду баранов, испуганные депутаты обсуждали текст телеграммы к кайзеру Вильгельму и кронпринцу с просьбой о спасении столицы.

Так продолжалось около получаса, когда неожиданно, по требованию депутата Эбера, слово было представлено начальнику берлинского гарнизона полковнику Шварценбергу. Поднявшись на непривычную для себя трибуну, Шварценберг коротко, по-военному изложил суть дела. Враг прорвал фронт и стоит на подступах к Берлину. Силами, которыми располагает берлинский гарнизон, разбить или уничтожить противника невозможно.

– Что намереваются делать для спасения столицы кронпринц и кайзер? – с надеждой и тоской в голосе спросил председательствующий Макс Баденский.

– Согласно последним сведениям, которыми я располагаю на нынешний момент, штаб кронпринца в Зелове сдался русским вместе с командующим, – прискорбным голосом произнес полковник, – что касается его величества кайзера Вильгельма, то ответа на наши сообщения из Шарлоттенбурга не поступало.

Слова Шварценберга породили скорбь и уныние среди господ имперских депутатов. Угроза вторжения врага в столицу оказалась как никогда реальна за все время войны. Многим стало казаться, что страшные русские казаки уже вышли к берлинским предместьям и вот-вот начнут кровавое избиение мирного столичного населения.

– Что же делать, полковник? – упавшим голосом спросил председатель рейхстага полковника. – Как нам спасти город от насилия и разграбления. Как?

– Единственный выход из сложившегося положения я вижу в начале немедленных переговоров с противником о капитуляции города на приемлемых условиях.

– Но это же измена, полковник! И это говорите вы, офицер рейха! Какой стыд и позор! – грозно рыкнул на Шварценберга Макс Баденский, но, к его изумлению, оппонент нисколько не смутился, а наоборот, вступил с ним в ожесточенную перепалку.

– Вы сами спросили о том единственном выходе, который может спасти Берлин от ужасов войны, ваше сиятельство, – смело ответил Баденскому военный. – Что же касается измены, как вы изволили выразиться, то сейчас моими устами говорит не офицер рейха, а простой немец, для которого интересы народа и родины стоят гораздо выше, чем интересы рейха, полностью себя скомпрометировавшего этой неудачной войной.

Пока председатель краснел и багровел от услышанной им крамолы, а также с трудом подбирал слова для отповеди изменнику, с места вскочил депутат Эбер и торопливо спросил Шварценберга:

– Можете ли вы ради спасения столицы от насилия вступить с русскими в предварительные переговоры?

– Да, господин депутат. Вернее сказать, эти переговоры уже идут. Сорок минут назад генерал Марков прислал мне телеграмму с предложением о почетной капитуляции Берлина, и я хотел бы услышать ваши мнения, господа депутаты.

– Измена! – громким голосом прокричал Макс Баденский, но ему не дали говорить.

Вскочивший на трибуну рядом с полковником Шварценбергом депутат Эбер звенящим от напряжения голосом прокричал, обращаясь к депутатам рейхстага:

– Предлагаю поставить на голосование предложение о предоставлении господину полковнику полномочий для ведения переговоров с русскими, ради спасения Берлина. Кто за это предложение, прошу голосовать!

– Запрещаю! – попытался вмешаться в ход истории председатель рейхстага, но Эбер уже поднял руку, и вслед за ним вверх устремились руки других депутатов.

В ужасе наблюдал граф Баденский, как быстро вырастал лес рук среди присутствующих в зале депутатов.

Не глядя на оторопевшего от увиденного зрелища графа, Эбер быстро объявил:

– Волею депутатов рейхстага, вам, господин полковник, предлагается немедленно вступить в переговоры с русскими. Да поможет вам Бог.

После этих слов Шварценберга словно ветром сдуло с трибуны. Столь резво бросился он выполнять поручение парламента. Однако на этом страсти в рейхстаге не улеглись. Вскочивший со своего места депутат от Саксонии герр Клинцман потребовал лишить Макса Баденского места председателя, поскольку вся его деятельность в столь важный и судьбоносный для страны момент была направлена только на спасение дискредитирующей себя монархии, а не для спасения Германии.

И снова лес рук как по мановению волшебной палочки вырос перед изумленным графом, который никак не мог понять, что сегодня творится с депутатами. Напрасно он что-то громко кричал из своего кресла о незаконности действий депутатов и грозил им карами со стороны кайзера и рейхсканцлера, все было напрасно. В этом он убедился, когда парламентский пристав, еще вчера рабски лебезивший перед господином председателем, сегодня громко и властно потребовал от графа освободить место председателя и пересесть в зал. Весь вид этого человека был столь важен и торжествен, что Макс не стал доставлять ему удовольствия силой выдергивать себя из кресла, встал и, понурив опавшие плечи, стал спускаться вниз. Он еще не успел сесть в кресло, как депутат от Франконии Йозеф Глобчик предложил избрать новым председателем рейхстага господина Эбера, что было немедленно утверждено депутатами. Прошедшие хорошую дрессировку полковника Николаи, они действовали как никогда дружно и слаженно.

Прошло чуть больше часа, и к депутатам явился полковник Шварценберг, сообщивший им прекрасные новости. Русские потребовали капитуляции берлинского гарнизона, обещая при этом не вводить в город большого количества войск, ограничившись присутствием в Берлине лишь двумя пехотными батальонами. Войска гарнизона разоружаются и до подписания мирного договора между воюющими сторонами должны находиться в казармах под командованием своих офицеров. Всем офицерам и генералам сохранялось их личное оружие, и все они могли быть отпущены домой под честное слово.

Так же генерал Марков твердо заверил немецкую сторону, что не допустит грабежей и насилия над мирными жителями города, для чего будет создана военная комендатура Берлина во главе с генералом Яковлевым, чьи части уже стоят на подходе к городу. Военная комендатура города будет создана только для поддержания порядка в военное время, тогда как вся гражданская власть останется в руках немцев. Кроме этого, зная большие нужды мирного населения Берлина в продовольствии, генерал Марков известил, что русская сторона готова начать немедленно поставлять продовольствие для жителей столицы, с оплатой этих поставок после окончания войны.

Столь щедрые подарки победителей вызвали бурную реакцию в стане депутатов, немедленно была создана парламентская комиссия во главе с Клинцманом для присутствия на переговорах Шварценберга с русскими.

Встреча состоялась во второй половине девятого декабря в Фюрстенвальде, где уже находился сам генерал Марков. На согласование условий капитуляции ушло около двадцати минут, после чего Шварценберг и Марков поставили свои подписи под двумя протоколами. Вслед за этим был оговорен порядок вступления в Берлин первого русского батальона и разоружения частей берлинского гарнизона. Все это должно было начаться с ноля часов 10 декабря. Сроки поставки гуманитарной помощи должны были уточнены дополнительно, но никак не позднее двух дней с момента капитуляции Берлина.

После этого господа депутаты и полковник оказали русским маленькую услугу по установлению мира в несчастной Германии. Дело касалось капитуляции кюстринской группировки рейхсвера, продолжающей оказывать упорное сопротивление русским. Даже после взятия в плен кронпринца командир группировки генерал-лейтенант Притвиц категорически отказывался складывать оружие, утверждая, что известие о пленении кронпринца это грязные происки русской пропаганды.

Только известие о капитуляции гарнизона Берлина от полковника Шварценберга, которого Притвиц хорошо знал, окончательно сломило волю кайзеровского вояки, и он отдал приказ о сдаче в плен.

В числе лиц, входивших в состав мирной делегации, был и полковник Вальтер Николаи, главный организатор всех этих действий. Уже после подписания капитуляции Берлина он попросил генерал-майора Щукина устроить ему встречу с кронпринцем, в которой ему не было отказано. О чем говорили они с глазу на глаз, так и осталось тайной, но после этой встречи кронпринц очень жалел, что в свое время не поддержал представление о присвоении Николаи генеральского звания.

Далее события развивались с феерической скоростью. Едва только русские батальоны вступили в Берлин, как депутаты рейхстага немедленно провозгласили Германию парламентской республикой и объявили о смещении кайзера Вильгельма со всех государственных и военных постов, как главного виновника бедственного положения страны. Вслед за этим было создано временное правительство во главе с канцлером Эбером, которое немедленно подписало соглашение о прекращении военных действий с Россией, а также было готово подписать аналогичные соглашения с другими представителями Антанты.

Особым пунктом было выделено заявление верховного правителя Корнилова, что Россия не претендует на территорию бывшей Германской империи и готова выстраивать с новой Германией полноправные мирные отношения. В качестве подтверждения своих намерений русские были готовы оказать продовольственную помощь не только голодающему Берлину, но и всем другим городам, чьи гарнизоны сложат оружие.

Это был тонкий расчет, который ставил немцев перед дилеммой: голодная гордость или сытая покорность. И тут выяснилось, что большинству населения страшно надоело терпеть голодную нужду, и они больше желают немедленно наесться, чем слушать хвалебные речи доктора Фриче.

Правильность хода Верховного правителя подтвердило триумфальная сдача немецких городов русской армии в ближайшие дни. Сдача городов происходила самым банальным образом, с соблюдением всех ритуалов, которые стремительным образом сформировались за считанные дни. Вначале условия сдачи города обговаривались по телеграфу представителем временного правительства Германии и бургомистром или начальником городского гарнизона, и только затем по железной дороге в город прибывали русские части. За все четыре дня не было отмечено ни одного случая оказания вооруженного сопротивления наступающим отрядам. Почти во всех городах немцы сдавались если и неохотно, но с явным облегчением.

Вместе с русскими частями в сдавшиеся города прибывали специальные комиссары временного правительства, которые принимали на себя всю гражданскую власть в занятом населенном пункте и немедленно присоединяли его к свободным городам Германской республики.

Так о своем выходе из войны в течение четырех дней объявили такие крупные города, как Бреслау, Бранденбург, Дрезден, Потсдам, Росток и Любек. За «чечевичную похлебку», как с гневом сказал кайзер, продалось большинство городов Силезии и восточной части Германии. Это были чисто тыловые города, в которых за исключением Бреслау, сдавшегося в связи с развалом Восточного фронта, находились запасные части рейхсвера, не горевшие особым желанием проливать свою кровь за империю. И поэтому они с радостью разоружались и на законных основаниях спешили домой.

В связи с окончанием боевых действий во многих замиренных городах возникла стихийная эйфория. Радостные люди толпами выходили на улицы городов и громкими криками приветствовали возвращение под их кров мира и спокойствия, что было столь важно для измученного войной населения.

Измена тыла, а именно так окрестил кайзер Вильгельм все случившееся в Берлине, застала его врасплох. Пленение наследника и предательство со стороны парламента сильно подкосили немецкого правителя. В течение всего 10 декабря он был полностью безучастен и только кивал головой, слушая доклады дежурных офицеров ставки о сдаче того или иного города на востоке империи. Однако под воздействием Людендорфа и Гинденбурга на следующий день он воспрял духом. Специально для этого фельдмаршалы устроили маленький парад гарнизона Шарлоттенбурга и личной охраны императора. Шедшие мимо Вильгельма солдаты громко и радостно приветствовали своего боевого вождя, и звук боевого барабана, вместе с видом четко чеканивших шаг солдатских шеренг, вернули кайзера к жизни.

Уже с 12 декабря под страхом смерти было запрещено сдавать города русским войскам. Берлинское правительство вместе с депутатами рейхстага было объявлено изменниками и заочно приговорено к смертной казни, согласно законам военного времени. Видя, что русские не спешат развивать свое «чечевичное» наступление, фельдмаршал Людендорф, ставший новым командующим Восточного фронта, намеревался остановить врага на Эльбе, которая стала своеобразной чертой, разделившей германские земли на сторонников республики и приверженцев монархии.

Но если в Европе война двигалась к концу, то в Америке запущенный немцами маховик войны только набирал свои обороты. Внимание всей страны было приковано к Техасу, на небосклоне которого зажглась новая звезда в лице подполковника фон Шрека, командира германского дирижабля «Вильгельм».

Расставшись с «Карлом», согласно приказу кайзера, переданному по радио сразу после бомбежки Вашингтона, фон Шрек незамедлительно взял курс на Эль-Пасо, где его должен был ждать Панчо Вилья. Желая как можно больше разворошить осиный улей Америки, Вильгельм был согласен временно лишиться одного из своих сверхмощных кораблей воздушного флота.

Второй дирижабль, «Карл», отправился к одному из малых необитаемых островов Багамского архипелага, где его уже ждала причальная мачта, сооруженная высадившимся с подлодки немецким десантом. Встреча состоялась 27 ноября, все это время дирижабль, экономя остатки топлива, медленно дрейфовал по небу, гонимый силой ветра.

Причаливание цеппелина и перегрузка на него топлива заняли гораздо больше времени, чем планировал генерал Берг. Кроме этого, на борт дирижабля был доставлен весь боекомплект подводной лодки, в который входили пулеметные ленты и снаряды для малокалиберной пушки. Устав от войны, Кранц не особо спешил покинуть эти тихие райские места и в меру своих сил оттягивал время отлета, прикрываясь различными причинами, возникшими на борту дирижабля. «Карл» покинул остров 5 декабря, после получения личной радиограммы от кайзера, требовавшего немедленного прибытия дирижабля для завершения разгрома англичан.

Путешествие фон Шрека на запад американского континента было сопряжено с большими трудностями, в отличие от своего боевого товарища. Экономя буквально каждый килограмм горючего, имея скупые географические карты, немцы все же смогли долететь до Миссисипи, а затем, следуя железнодорожным веткам, взяли курс на Эль-Пасо.

Цеппелин прибыл к цели только 30 ноября и здесь команду «Вильгельма» ждало жестокое разочарование. Вместо четкой и педантичной работы немецкого десанта на Багамах фон Шрек столкнулся с мексиканским разгильдяйством. Причальная мачта еще не была построена, как и не были готовы запасы топлива. Известие о прибытии дирижабля было получено Вильей через немецких агентов еще три дня назад, но мексиканский герой попросту позабыл об этом, будучи занят другими проблемами.

К огромной радости фон Шрека, в этот день в Эль-Пасо прибыл Камо, который сразу занялся нуждами немцев, моментально оценив все огромные возможности летающего монстра. Цеппелин еще сутки был вынужден дрейфовать возле Эль-Пасо, сжигая остатки драгоценного топлива, прежде чем причальная мачта была готова. 2 декабря воздушная эпопея немецкой команды закончилась, и они с радостью вступили на твердую землю.

Прибытие к Вилье столь необычного подкрепления сыграло важную роль в его тайных трениях с Эмилио Сапатой, чьи отряды сумели перебраться в Эль-Пасо с юга Мексики. Появление второго революционного лидера на освобожденных территориях вызвало глухое недовольство Вильи. Вначале он попытался направить революционную армию Сапаты в Нью-Мексико, но ее пустынные земли не привлекали крестьянского вожака. Ему, как и самому Вилье, были больше по душе зеленые земли Техаса. С большим трудом Панчо согласился с присутствием революционного собрата, всю кипучую энергию которого он направил на юг штата, против армии губернатора Старка.

Появление в стане Вильи столь могучего союзника, как фон Шрек, ставило его на более высокую ступень в негласном соперничестве с Эмилио. Вождь северян торжественно принял немцев в своей резиденции, дав в честь дорогих гостей большой банкет сроком в два дня.

Пока гости веселились, Камо успел заправить баки дирижабля и пополнить его арсенал патронами и крупнокалиберными снарядами, которые он смог отыскать на захваченных складах американской армии. Прилет фон Шрека был как нельзя кстати для мексиканцев, чей боевой запал начинал иссякать. Прибывшие в Техас две американские дивизии уже начали теснить революционные отряды Вильи, то там, то тут нанося мексиканцам поражения. Командующий американскими соединениями генерал-майор Тейлор, используя численное превосходство над противником, собирался медленно выдавить мексиканцев к Эль-Пасо, где по его плану должен быть дан последний бой для революционеров.

Камо прекрасно понимал всю опасность ситуации. По большому счету он уже выполнил основную часть своего задания, оттянув из Европы значительную часть американских войск. Можно было с чистой совестью покинуть повстанческие ряды генерала Вильи, но мятущаяся душа кавказца требовала продолжения борьбы, и Камо решил остаться с теми, кого он вывел на большую тропу войны.

Его быстрокрылые тачанки сильно тревожили американцев своими стремительными налетами на их части. Напуганные многочисленными диверсиями на железной дороге, войска генерала Тейлора вступили на землю Техаса в пешем строю, что значительно замедляло скорость их продвижения. Узнав об этом, Камо немедленно ухватился за возможность бить врага по частям, используя быстроту своих отрядов. Совершив стремительный наскок и обрушив на врага град пуль, отряд тачанок быстро отходил с места боя, нанеся американцам определенный ущерб.

Когда разъяренные американцы бросались в погоню за отступающим противником, они каждый раз натыкались на сильный пулеметный заслон, который только увеличивал число погибших. Подобно своим коллегам из рейхсвера, американские генералы ничего не могли противопоставить русскому военному изобретению. Единственная рекомендация для американских войск была направлена на усиление караульной службы, а также усиление разведки с привлечением для этого местного населения. Рекомендации не были лишены здравого смысла, но пока американские части продолжали нести ощутимые потери.

С большим трудом дождавшись окончания торжеств, Камо подхватил под руку командира дирижабля и, уединившись в своем кабинете, предложил фон Шреку дерзкую, но вполне выполнимую для немцев операцию. В случае успеха она должна будет заставить генерала Тейлора сдвинуть большую часть своих сил на юг, и тем самым предоставить Вилье еще некоторое время перед встречей с американскими дивизиями. Кроме этого, наносился весьма ощутимый ущерб американской экономии, что было главным приоритетом в задаче фон Шрека, наряду с уничтожением боевых соединений противника.

Весь смысл предложенного Камо плана заключался в воздушной атаке нефтяных промыслов в районе Далласа.

– Мы бы сами пощипали это мягкое место янки, но все подступы к нефтехранилищам и промыслам надежно прикрываются солдатами Старка, которые берегут техасскую нефть как зеницу ока. Отряды Сапаты уже пытались прорваться к устью Рио-Гранде, но были остановлены силами самообороны вот здесь и здесь, – показывал Камо своему собеседнику на развернутой по столу карте. – Посылать бронепоезд также нет смысла. Сбив первые заслоны, он будет обязательно остановлен или баррикадами, или разбором пути. Так что ваш великий дирижабль самое реальное оружие для нанесения удара по врагу. По данным наших разведчиков, сейчас в районе Хьюстона сосредоточены огромные запасы сырой техасской нефти, приготовленные для переработки и отправки на восток морем либо по железной дороге. Охрана складов только наземная, с воздуха никто атаки не ожидает. У вас все шансы наказать врага и нанести янки огромный урон.

– Да, вы правы, герр Камо. Грех было бы не воспользоваться таким случаем, но меня несколько смущает плохое знание местности нашими пилотами. Те карты, что имеются в нашем распоряжении, совершенно не охватывают территорию Техаса.

– Не беспокойтесь, герр Шрек. У меня есть прекрасные трофейные американские карты Техаса. Кроме этого, вашим пилотам будет достаточно двигаться вдоль железной дороги, они здесь все ведут в Хьюстон.

– Боюсь, что, двигаясь вдоль дороги, мы обязательно выдадим свое присутствие противнику раньше времени. К тому же на каждой из станций есть телеграф, по которому известия о нас дойдут еще быстрее. Мой штурман, конечно, может нарушить телеграфную связь, сбросив на столбы парочку бомб, но это, на мой взгляд, не дает полной гарантии на успех.

– Я уже все продумал, господин подполковник. Если мы вылетим ночью, то даже в самом неблагоприятном исходе полета вы выйдем к Санта-Анне с началом светового дня. От нее до Хьюстона для вашего цеппелина всего час лёта. С учетом возможности плохой погоды я добавляю еще полчаса, за это время американцы не успеют предпринять ничего существенного, что могло бы помешать вам выполнить боевую задачу.

– С вами приятно работать, герр Камо. Сразу чувствуется, что вы работаете здесь с полной отдачей сил. Скажите, как долго вы еще собираетесь пробыть здесь? Только не говорите, что до полной победы, это нереально, при всей красоте лозунга, и возвращении мексиканцам их земель.

– Успех нашей операции даст армии Вильи еще месяц спокойной жизни. После этого она будет обязательно вытеснена с территории штата. Наша с вами задача состоит в том, чтобы как можно дальше отодвинуть этот срок. Если применять дирижабль вместе с кавалерией повстанцев при атаке на американцев, то я думаю, мы сможем продержаться здесь до марта-апреля следующего года.

– Да, именно на этот срок и ориентирована длительность моей командировки, – сухо усмехнулся фон Шрек, – потом бросок на Багамы, и если все будет нормально, то в мае мои товарищи увидят фатерлянд. Не хотите ли присоединиться к нам, герр Камо, ваши незаурядные таланты очень пригодятся рейху.

Ни один мускул не дрогнул на лице собеседника, которому поездка в Германию была полностью противопоказана.

– С удовольствием, герр Шрек, ну а пока давайте займемся нашими янки. Они еще не переправили из Европы нужное нам количество войск.

– Да, вы правы дорогой Сеньор Колонел. Их еще слишком мало против вас.

Операция по налету на Хьюстон прошла довольно удачно. Единственным препятствием для дирижабля в его полете был сильный боковой ветер, который постоянно хотел столкнуть воздушный аппарат с его маршрута. Поэтому расход топлива был гораздо больше, чем предполагал фон Шрек, но это не помешало ему с блеском выполнить задачу.

Покинув Эль-Пасо с наступлением темноты, цеппелин быстро двигался на восток, четко ориентируясь по железной дороге. Пилоты отмечали прохождение тех или иных станций и городов по количеству световых огней, выраставших у них на пути. Гусман, Чероки, Санта-Фе – пышной гирляндой пролетели под бронированным брюхом дирижабля, который продолжал оставаться невидимым для беспечных южан.

Как и планировал Камо, немцы достигли Санта-Анны перед самым рассветом. По приказу командира, желавшего как можно дольше оставаться не обнаруженным противником, пилоты сделали большой круг вблизи этого места, что, впрочем, сохранило инкогнито всего на двадцать минут. «Вильгельм» был замечен служащими станции Пескодера, которые незамедлительно оповестили о своем открытии по телеграфу власти Хьюстона и Далласа.

Когда дирижабль приближался к цели своего полета, весь Хьюстон уже знал о появлении врага, но отчаянно надеялся, что немецкий цеппелин пролетит их стороной. В отличие от налетов на Вашингтон и прочие города Америки, в этот раз немцы не имели карты Хьюстона и были вынужден бомбить на глаз, ориентируясь на разведданные, полученные от Камо. Поэтому первые снаряды, сброшенные с борта дирижабля, упали на группу пустых нефтяных баков, расположенных на подступе к Хьюстону. Раздосадованный неудачей фон Шрек приказал двигаться к порту и не тронул следующую группу баков, доверху наполненных готовым бензином и керосином.

В порту удача сразу улыбнулась немецким аэронавтам. После первого же сброса бомб внизу произошел мощный взрыв, и огненная лента, отпрянув в сторону от эпицентра взрыва, стала стремительно поджигать все новые и новые цистерны и баки. Взбодренный успехом фон Шрек стал бомбить нефтеналивные сооружения, которые четко просматривались в бинокль с борта дирижабля.

Новые очаги пожаров в порту быстро росли пропорционально каждому сбросу штурманом дирижабля. Трофейные американские снаряды хорошо входили в гнезда держалок и послушно выскакивали из зажимов по сигналу с пульта.

К удивлению немцев, техасцы, в отличие от жителей Нью-Йорк и Вашингтона, не выказывали панического страха перед воздушным монстром, прилетевшим к ним. Едва только дирижабль завис над портом, как с земли по нему дружно загрохотали залпы из винтовок и пистолетов, и противопулевая броня корпуса цеппелина отозвалась гулким звоном от попадавших в нее пуль.

В ответ заговорили огневые гнезда дирижабля. Для немецких пулеметчиков в этот день было много работы. Кроме ведения ответного огня, они с чисто немецкой педантичностью обстреливали все наливные цистерны или нефтяные баки, которые оказывались в перекрестье их прицелов. Многие из них были полными, и их содержимое густыми струями вырывалось наружу сквозь пулевые пробоины, чтобы затем вспыхнуть ярким факелом, от случайной искры или от пламени горящего вблизи пожара.

Когда дирижабль ложился на обратный курс, почти весь порт Хьюстона был объят пламенем и окутан клубами дыма. За один день было уничтожено то, что копилось в городе месяцами. Большой ущерб был нанесен не только порту, но железнодорожной станции, на чьих путях стояло несколько составов с нефтью и керосином, ожидая отправки на восток. Стоявшие друг за другом железнодорожные цистерны взрывались одна от другой, едва только в них попадали бомба или пулеметная очередь. Фон Шрек очень сожалел, что у него нет бомб с напалмом. Это позволило бы ему разбомбить техасские нефтяные скважины и с помощью огня надолго вывести их из строя.

Этот день был днем большого триумфа немецкого оружия и гения доктора Тотенкопфа, создавшего гелиевые исполины. В довершение к удачной бомбежке фон Шреку удалось немного пощипать и американскую армию. Пролетая над Гусманом, дирижабль повстречал большое конное соединение из частей генерала Тейлора. Никогда не видя дирижабля, кавалеристы с удивлением и восхищением рассматривали это чудо человеческой мысли, которое обрушило на их головы снаряды и пули, едва только конники оказались под брюхом цеппелина. Двадцать один человек были убито и пятьдесят семь ранены в результате скромного привета с борта «Вильгельма». Так техасцы познакомились с немецким чудо-оружием, которому предстояло пролить еще много американской крови.

Оперативные документы

Секретная телеграмма от командующего Балтийским флотом адмирала Щастного в Ставку Верховного Командования генералу Корнилову от 10 декабря 1918 года

Имею честь доложить вашему высокопревосходительству, что операция по высадке морского десанта в районе города Ростока прошла успешно. Под прикрытием отряда миноносцев и двух линейных крейсеров «Бородино» и «Наварин» с транспортных судов была совершена выгрузка Симбирского пехотного полка. За все время операций противодействия со стороны судов кригсмарине не отмечалось, равно как и сопротивления противника на суше.

Город Росток был полностью занят нашими войсками к 16 часам 9 декабря. Гарнизон города сложил оружие и был распущен по домам согласно вашему приказу. В настоящий момент в Либаве идет приготовление к высадке нового десанта в Киле. Зная, что на рейде порта находятся два германских линкора, броневой отряд крейсеров будет усилен линкором «Петропавловск» и отрядом гидроавиаторов под командованием адмирала Беренса.

Адмирал Щастный

Из секретной телеграммы генерала от инфантерии Маркова военному коменданту Берлина генерал-лейтенанту Яковлеву от 11 декабря 1918 года

На Ваш запрос от вчерашнего дня, относительно продовольствия населению Берлина, сообщаю, что обещанное продовольствие будет через три дня. До момента его поступления на склады вверенной вам дивизии приказываю производить кормежку немцев на полевых кухнях Вашего соединения, из расчета обычного суточного солдатского пайка.

Об этом необходимо сегодня же известить город, и отказов для обратившихся за пищей немецких граждан не должно быть.

Генерал от инфантерии Марков

Из приказа кайзера Вильгельма к матросам, унтер-офицерам, обер-офицерам и адмиралам кригсмарине от 14 декабря 1918 года

…Благодаря умелым действиям фельдмаршала Людендорфа Восточный фронт восстановлен на берегах Эльбы, и орды русских захватчиков, поддержанные берлинскими изменниками, полностью остановлены. В этот смертельно опасный для страны момент вся тяжесть и ответственность за судьбу германского народа полностью ложится на ваши плечи, друзья мои. От того, как вы выполните возложенное на вас задание, полностью зависит исход всей этой войны. За годы войны вы свершили много подвигов и одержали блестящие победы, которые золотом будут вписаны в анналы нашей истории. Теперь вам нужно одержать всего еще одну победу над врагом, которая позволит нам потребовать от стран Антанты достойный для себя мир.

Я полностью убежден, что герои Германии не только не посрамят честь и славу империи, но и смогут спасти ее в столь трудный момент нашей истории…

Кайзер Вильгельм

Глава XI

Главные действия сложного уравнения

(Продолжение)

И вновь декабрьским днем полковник Покровский стоял в холодном тамбуре литерного поезда Верховного правителя России, неторопливо пуская в приоткрытое окно струйку табачного дыма. Прошел целый год с того момента, как он стал адъютантом Корнилова, а как много произошло за это время. Военная карьера Алексея Михайловича складывалась блестяще. За участие в боях за Восточную Пруссию в качестве представителя Ставки он был удостоен ордена Анны I степени и теперь был полным кавалером этого орденского знака. Его жена, служившая секретарем литерного поезда Верховного, была награждена Георгиевской медалью по личному распоряжению Корнилова.

Но теперь перед ним расстилались не заснеженные просторы русской стороны, а аккуратные немецкие домики берлинского пригорода Карова, где вот уже целые сутки находился литерный поезд Корнилова, тайно покинувший ставший родным Могилев. Внезапное прибытие Верховного правителя в Берлин было обусловлено рядом политических и военных факторов. Предполагалось, что одним из них будет скорая капитуляция Германии, но война хоть и вступила в свою завершающую стадию, но отнюдь не собиралась затихать сама собой.

Вопреки всем прогнозам и ожиданиям Ставки, германский император Вильгельм не собирался складывать оружие и смиренно отдавать себя на милость победителям. Загнанный в угол правитель Второго рейха совершил поступок, которого от него уже никто не ожидал. Быстро оправившись от коварного удара со стороны парламентариев и потери часть территории империи, Вильгельм все же нанес врагам столь долго вынашиваемый им удар. Пользуясь своим полным превосходством на море, немцы совершили высадку морского десанта на побережье Англии ранним утром 13 декабря.

Воспользовавшись стабилизацией Восточного фронта на Эльбе, рейхсвер смог сформировать из своих разрозненных частей одну полноценную дивизию, которую по решению кайзера возглавил генерал-лейтенант Август фон Хорн. Благодаря появлению окна в период зимних штормов, под прикрытием линкоров и отряда эсминцев контр-адмирала Мауве десантные корабли покинули Бремен и благополучно совершили бросок к британскому побережью в районе Кентербери.

Незадолго до появления германской эскадры к месту предполагаемой высадки десанта прилетел дирижабль фон Цвишена, единственный оставшийся в строю цеппелин. Совершив несколько кругов над побережьем и убедившись в отсутствии там английских войск, «Лотхен» передала на эскадру успокоительную радиограмму и принялась патрулировать прибрежные районы. На этот раз воздушный монстр не бомбил дома мирных британцев, а ограничился лишь пулеметной стрельбой по одиночным фермерам, изредка выбегавшим на дорогу.

Появление вражеского десанта под Кентербери было полной неожиданностью для англичан. Убаюканное сладкой мыслью о скором падении кайзера Вильгельма под натиском русских штыков, а также уверением адмиралтейства о невозможности выхода вражеских кораблей в море, британское командование не предприняло никаких защитных мер от вторжения немцев на остров, за что и жестоко поплатилось. Германский десант высадился на британское побережье при полном непротивлении англичан. Да и как могли малочисленные посты наблюдения за побережьем противостоять немецким солдатам, непрерывным потоком исторгаемым из чрева десантных кораблей на землю Альбиона.

Ничуть не лучше обстояло дело с тактической защитой английской столицы. На момент высадки дивизии фон Хорна в распоряжении британских военных имелся лишь один Йоркширский полк вкупе с полком королевских гвардейцев.

Сказать, что от известия о высадке немцев Лондон охватило волнение, значит ничего не сказать. Огромная волна слухов и вымыслов моментально захлестнула английскую столицу, и одно известие было ужаснее другого. Несмотря на то что немцы высадили лишь одну дивизию, занявшую только Кентербери и Фаверсхем, людская молва говорила о целой армии противника, которая неудержимо двигалась на Лондон, успев обойти Грейвсенд. Конечно, слухи были один бредовее другого, но что самое ужасное, люди не хотели задумываться об их правдивости и охотно им верили, чем лишь усиливали распространение ауры страха и отчаяния вокруг себя.

Напрасно Ллойд-Джордж пытался успокоить лондонцев, говоря, что у Англии есть силы для отпора врага, и надо только немного подождать, пока все они не будут стянуты на защиту столицы. Случись высадка немецкого десанта в самом начале войны или хотя бы два года назад, то подобная паника в рядах англичан была бы просто невозможна. Все знали, что войска на острове есть, и твердо верили в то, что рано или поздно они сбросят в море вражеский десант. Но непрерывные налеты германских дирижаблей на мирные города и постоянные военные неудачи на море и на суше сделали свое черное дело. В самую трудную минуту войны народ отказал в доверии своему правительству.

В страхе и напряжении погрузилась английская столица в ночь, а когда настал день, то новый тяжкий удар обрушился на души лондонцев. Стало известно, что поздно ночью скоропостижно скончался молодой король Эдуард и верховную власть в королевстве наследовал его младший брат Георг.

Стоит ли говорить, что известие о смерти монарха в столь напряженный и трагический для страны момент было воспринято многими англичанами как крайне дурное предзнаменование для судьбы империи.

– Бог отворачивается от Британии. Она обречена, – с трагическим торжеством вещали столичные обыватели, совершенно не желая вспомнить всем известный факт, что Эдуард был серьезно болен в результате ранения, полученного им при бомбежке Лондона этим летом. Однако над берегами Альбиона в этот момент, видимо, действительно витал какой-то черный рок проклятья, ибо вслед за этим известием в Лондоне произошел стихийный взрыв народного негодования.

Причиной к нему послужил тот факт, что известие о смерти монарха перед народом было зачитано не самим премьер-министром, а главой его канцелярии сэром Томасом Эндрю. Сам Ллойд-Джордж на этот момент проводил экстренное заседание кабинета и собирался выступить с траурной речью пополудни. Такое вполне логичное и вполне оправданное решение премьер-министра, в условиях приближения врага к Лондону, вышло ему боком.

Едва только глава премьерской канцелярии стал зачитывать траурное известие, как в собравшейся толпе мгновенно разнеслись слухи о том, что Ллойд-Джордж уже покинул страну. Не прошло и получаса, как уже нашлись свидетели, видевшие собственными глазами, как прошлой ночью с Чарлз-Кросс-роуд на север уходил железнодорожный экспресс с потушенными огнями. Поезд отправлялся со специальной платформы и был оцеплен полицией, но то ли кондуктор, то ли машинист экспресса успел передать родным, что они направляются в Эдинбург, где таинственных пассажиров уже ждет пароход, отплывающий в Канаду.

Все эти слова так хорошо ложились на измученные души и сознание столичных обывателей, что не прошло и четверти часа, как взбудораженная толпа устремилась к резиденции премьер-министра, с явными намерениями погромить резиденцию мнимого беглеца.

Увидев огромную, плохо управляемую толпу, помощники премьера посоветовали ему не выходить наружу, но Ллойд-Джордж не внял их предостережениям.

– В конце концов, это мой долг перед империей, – сухо молвил премьер и смело шагнул вперед, на встречу со своим народом.

Появление перед лондонцами живого премьер-министра несколько сбавило накал их страстей, но не смогло повлиять на их негативный настрой. Что бы он ни говорил, чем бы ни увещевал своих буйных соотечественников британский премьер, все было напрасно. Люди не желали слушать слова Ллойд-Джорджа, и после безрадостной попытки достучаться до сердец своих сограждан он вернулся в дом.

Уход главы кабинета, так и не сумевшего сказать народу нужные слова, его понурая голова и сгорбленные плечи стали той незримой лакмусовой бумажкой, которая окончательно убедила жителей Лондона во мнении, что столица обречена. Не прошло и часа с момента неудачного выступления Ллойд-Джорджа, как толпы беженцев стали покидать город.

Таково было положение дел к вечеру 14 декабря, когда британский кабинет министров обратился к Корнилову с просьбой об оказании им помощи, в виде незамедлительного наступления за Эльбу. По этой причине в походной ставке Верховного правителя было собрано совещание, на которое были приглашены генералы Духонин, Щукин, а также командующий Западным фронтом генерал Марков. Сам Покровский засел у связистов в ожидании поступления сообщения от дипломатов. Шел уже второй час ожиданий, однако Москва упорно молчала, и измученный бесплодными ожиданиями полковник отправился покурить. Впрочем, не успел он насладиться недавно полученными американскими сигаретами, как дверь тамбура распахнулась, и коренастый связист подпоручик Бондаренко громогласно произнес:

– Господин полковник, Москва на проводе. Генерал Алексеев.

Тем временем в салоне Верховного правителя над расстеленными на столах картами Европы шел неторопливый и обстоятельный разговор.

– Англичане слезно молят нас о незамедлительном начале наступления против Людендорфа. Господа союзники очень надеются, что мы сможем выйти к Рейну и тем самым сорвем дальнейшую переброску немецких частей на остров. Возможно, что наше наступление к Рейну поддержат и союзники, – произнес Корнилов, окинув взглядом приглашенных генералов.

– Поддержат. После нашей переправы через Рейн, – подал язвительную реплику Марков, но Верховный пропустил ее мимо ушей.

– Скажите, Николай Николаевич, как вы оцениваете состояние немцев в свете их недавней высадки десанта в Англии? Достаточно ли силен и опасен наш враг, не пожелавший сложить оружие вопреки нашим расчетам? – обратился Корнилов к Духонину, главному организатору всех прежних наступлений русских войск.

– Я не разделяю подобных взглядов, Лавр Георгиевич. Никогда не стоит недооценивать противника, но также опасна его переоценка. Западная часть Германии отказалась капитулировать только потому, что там находятся наиболее боеспособные части рейхсвера. Несмотря на все трудности, они остаются преданными императору Вильгельму и готовы сражаться за него до конца, что, собственно говоря, они и доказали высадкой в Англии. Однако зона контроля этими соединениями распространяется лишь от линии фронта и до берегов Рейна. Все остальные территории, находящиеся в промежутке между Рейном и Эльбой, не горят особым желанием продолжать воевать. Лишь энергичное вмешательство Людендорфа удержало города центральной Германии от подписания акта о капитуляции. Здесь перед ним можно снять шляпу и выразить восхищение, но не более того.

Могу с полной уверенностью сказать, что те соединения, что выставил фельдмаршал перед нами по Эльбе, представляют собой добротный заслон, но никак не полноценную линию фронта. Достаточно будет одного хорошего удара, и он будет прорван. В этом меня поддерживает начальник оперативного отдела Ставки подполковник Шапошников.

– Да, я прекрасно помню его оперативные прогнозы на действия немцев при проведении Восточно-Прусской и Лодзинской операций, – произнес Корнилов.

– Согласно нашему мнению, все действия противника не лишены смысла при всех их авантюрных чертах. Вильгельм добивается капитуляции британцев, только ради получения возможности заключения мира на выгодных для себя условиях, позволяющих сохранение монархии в Германии. Кроме того, падение Лондона и подписание англичанами сепаратного мира может привести к довольно чреватым для нас последствиям. Несмотря на сдачу Берлина, положение наших войск в Германии довольно сложное.

– Да, – согласился с ним Корнилов, – достаточно одного хорошего удара со стороны Силезии, и наш вытянутый к Эльбе палец будет отрублен. А учитывая тот факт, что после всех наступлений на сегодня численность наших дивизий равна численности полка, а численность полка равна батальону, то у противника есть неплохие шансы отбросить нас за Одер.

– Совершенно верно, ваше превосходительство. Поэтому целесообразнее всего силами Западного фронта нанести мощный удар по заслону Людендорфа на Эльбе и, не давая противнику опомниться, стремительно продвигаться к Рейну. Учитывая нынешнее состояние немцев, можно предположить, что сильного сопротивления войска генерала Маркова на своем пути не встретят. В случае успешного завершения этой операции в руках кайзера останется только зарейнская область и захваченные немцами бельгийские и французские земли.

– Как я понимаю, вы предлагаете нанести удар на узком участке фронта и тем самым расколоть Германию на две части, север и юг. Не боитесь получить фланговый удар, который является излюбленным приемом немцев. Не слишком ли мы быстро хороним своего противника?

– Нет, Лавр Георгиевич, – вступил в разговор генерал Марков. – Я допрашивал многих пленных офицеров, и почти у всех них в ответах сквозит откровенная усталость от вой ны. Они уже не верят ни в чудо-оружие, ни во внезапную победу, которую пытается добыть на острове кайзер. Все они в один голос утверждают, что никак не ожидали столь успешного нашего наступления этим летом. По словам генерал-майора Витенхофа, наши непрерывные победы полностью разрушили уверенность офицеров кайзера в победе над нами. Сейчас их удерживает в строю только верность присяге.

– Совершенно верно, – поддержал своего боевого товарища Духонин. – Не думаю, что высадка дивизии фон Хорна в Англии смогла сильно изменить общее настроение господ офицеров. А что говорить о простых солдатах. Наши продовольственные посылки оказались очень эффективным оружием для разложения рядов рейхсвера. Согласно донесению генерала Яковлева, берлинский гарнизон был потрясен, когда им было выдано мясо, масло и крупы из первой партии продуктов, доставленных нами в столицу. Бургомистр, господин Штраух, громогласно заявил, что война с Россией была большой глупостью, и сам бог велел нашим странам жить в мире и сотрудничестве.

– Интересно, что пел господин бургомистр в августе четырнадцатого года, когда по берлинской мостовой маршировали дивизии кайзера, уходя в поход до осеннего листопада.

– Пел славу Вильгельму, ничуть не сомневаюсь. Уж такая это нация.

Корнилов закрыл глаза, что-то вспоминая, а затем спросил:

– Итак, где вы предполагаете нанести удар по Людендорфу?

– В районе Магдебурга, это самый удобный участок из всего нашего фронта от Гамбурга до Дрездена. Создав двукратное превосходство сил над немецкими заслонами, мы легко сможем выйти на оперативный простор и, придерживаясь железнодорожных путей, будем двигаться в направлении Франкфурт-на-Майне и Дармштадта. Чем быстрее мы будем продвигаться к Рейну, тем меньше возможностей будет у Людендорфа эффектно противостоять нашему наступлению.

– А почему все-таки Магдебург? – уточнил Верховный.

– До того, как Людендорф развернул перед нами свой заслон, наши солдаты успели занять Магдебург и, форсировав Эльбу, создали на противоположном берегу прочный плацдарм. В этом месте через Эльбу проходит железнодорожный мост, способный пропускать как пехоту, так и бронепоезда любых типов. Людендорф дважды пытался выбить нас с этого плацдарма, но орудия наших бронепоездов всякий раз отражали немецкие атаки. Едва только Сверчков доложил мне о действиях противника, я немедленно перебросил под Магдебург бронепоезд с тяжелыми морскими орудиями, благодаря которым и удалось отразить последующую контратаку противника. Тогда Людендорф бросил в наступление никак не меньше двух полков.

– Не боитесь, что под Магдебургом Людендорф окажет нам яростное сопротивление? Ведь он отлично понимает значение этого железнодорожного моста.

– Нет, ваше превосходительство. Не думаю, что собранные под Магдебургом войска смогут противостоять силе ударного кулака генерала Сверчкова. Кроме того, предлагается нанести вспомогательный удар под Виттенбергом. Здесь у нас также имеется неплохой плацдарм за Эльбой, и по данным разведки, там нашим солдатам противостоят части неполного состава. Будь у генерала Зимина больше сил, удар бы получился отменным, но увы. За столь короткий срок создать второй ударный кулак нереально. Хотя, по нашему мнению, Людендорф не сможет устоять и против такого удара.

– Завидую я вашей легкости, Николай Николаевич, так просто расправляетесь с самим грозным Людендорфом. Вот бы так в начале войны.

– Зря иронизируете, ваше превосходительство. Тогда у господ Людендорфа и Гинденбурга были союзники, а самое главное, не были разбиты их лучшие части, да и наша армия была другой. Без тачанок и автоматов, без запаса снарядов и патронов, без нужного количества пулеметов и пушек. А то, что мы не ожидаем серьезного сопротивления немецких войск, так в том вина самих фельдмаршалов и кайзера Вильгельма. Уж извините.

– Хорошо сказано, Николай Николаевич. Когда планируете начать наступление? Господин Ллойд-Джордж уж больно торопит.

– Не позднее 17 декабря, Лавр Георгиевич. Так можете и передать господину премьер-министру. Думаю, к этому времени англичане еще не успеют сдать Лондон.

– Будем надеяться. Ну, а что будем просить у британского льва взамен на этот раз? Ваше слово, Николай Григорьевич, – обратился Корнилов к Щукину, скромно молчавшему все это время.

– По моему твердому убеждению, следует требовать от англичан возвращения Гибралтара Испании. Наши дипломаты уже провели предварительные консультации с королевским двором Мадрида и, естественно, получили самое горячее одобрение наших действий. Сегодня в Москве должно было состояться подписание соглашений с испанским послом относительно дальнейшего статуса этой крепости. Возвращая Гибралтар Испании, мы надеемся получить право стоянки наших кораблей в этой крепости, – произнес генерал.

– Не слишком ли вы сильно задираете англичан, Николай Георгиевич. Ведь они могут и взбрыкнуть, мало не покажется, – осторожно спросил Корнилов.

– Никак нет, в самый раз, Лавр Георгиевич, – твердо парировал слова Верховного Щукин. – Другая такая возможность провести полную санацию Средиземного моря от британского присутствия у нас в обозримом будущем вряд ли предвидится. А вот в то, что Британия сможет нам жестоко отплатить, я не верю. Воевать с нами они однозначно не будут. Ведь мы же не беззащитные буры, встретим господ бриттов по всем правилам военного искусства. Что же касается различных пакостей в виде всевозможных провокаций и натравливания на нас соседей, то подобным они занимаются испокон веков, нам к этому не привыкать.

– И все же мне кажется, что просто так англичане Гибралтар не отдадут. Уж очень много он для них значит, – высказал сомнение Марков.

– Ну и что? Мальта для них тоже очень много значила, а ведь отдали. И без единого выстрела, прошу заметить. Отдадут и Гибралтар, куда им деваться в нынешних условиях. Ведь это у них, а не у нас под Москвой немецкая дивизия стоит, – вместо Щукина ответил Духонин и, заметив сомнение в глазах Корнилова, добавил: – Ставкой уже отдан приказ адмиралу Колчаку об отправке к Гибралтару кораблей его эскадры. Официальный приказ – оказание помощи испанской стороне в решении территориального вопроса в ответ на ее обращение. Ну, а в случае чего, адмиралу Беренсу разрешено применить силу, как и в александрийском инциденте.

– Ох, и не любите вы англичан, Николай Николаевич. Ведь отплатят они вам за все ваши добрые дела, – пожурил Верховный правитель Духонина, главного инициатора изгнания британцев из Средиземного моря.

– Волков бояться, в лес не ходить, ваше превосходительство, – с достоинством молвил генерал. – К тому же у меня слишком хорошая память на деяния господ союзников в этой войне. Я им никогда не прощу планов отторжения от России нашего севера.

– Мы несколько отвлеклись от основной темы нашего разговора, – хмуро произнес Корнилов. – Итак, мы наносим удар под Магдебургом, и далее следует продвижение наших войск исключительно по железнодорожным путям. Невообразимо. Если бы кто мне год назад сказал, что вот таким образом мы будем заканчивать войну, не поверил, господа.

Верховный хотел еще что-то добавить, но в это время дверь салона открылась, и в ней возник Покровский с телеграммой от Алексеева, извещавшей о подписании в Москве между двумя странами соглашения о Гибралтаре. Быстро прочитав строки сообщения, Корнилов кивнул головой адъютанту и обратился к генералам:

– Что же, испанцы дали свое согласие. Теперь дело за нами.

Примерно в это же время, пока в вагоне Верховного правителя шло обсуждение планов наступления за Эльбу, адмирал Михаил Беренс приводил к замирению город Киль и находившиеся в нем корабли балтийской эскадры имперского флота. Конечно, обозначение трех старых линкоров балтийской эскадрой могло показаться очень громким, но факт оставался фактом. Линкоры «Шлезен», «Ганновер» и «Шлезвиг-Гольштейн» не собирались спускать свой флаг без боя.

По каналам разведки адмирал Беренс был информирован о намерениях противника драться до конца и потому не был настроен на легкую победу. Ему совершенно не импонировало вести бой против единого немецкого кулака, состоявшего из нескольких береговых батарей и трех линкоров врага, пусть старых, но имевших на своем вооружении двенадцатидюймовые пушки. Поэтому он решил обмануть противника и перед подходом к Килю разделил свой отряд на две части. Линейный крейсер «Наварин» вместе с несколькими миноносцами должны были прикрывать высадку десанта на морском побережье вблизи Киля, а линейному крейсеру «Бородино», вместе с отрядом эсминцев, предстояло выманить врага из его укрытия.

Вначале командующий балтийской эскадрой контр-адмирал Фридрих Шлефер не собирался атаковать русские корабли, намереваясь действовать исключительно от обороны. Из трех кораблей, находившихся на рейде, только два, «Ганновер» и «Шлезвиг-Гольштейн», могли оказать русским достойное сопротивление. Машины третьего германского линкора «Шлезен» так и не были приведены в полную готовность, и поэтому старый корабль мог поддержать своих товарищей только огнем своих калибров.

Когда Шлеферу доложили о приближении к Килю отряда русских кораблей во главе с линейным крейсером, то адмирал обрадовался. При таком соотношении сил он не только мог отбить нападение неприятеля, но и нанести ему существенный урон. Выйдя на капитанский мостик флагмана «Ганновер», Шлефер стал неторопливо ожидать дальнейших действий противника, но известие о появлении под Килем русского десанта сильно встревожило его. Отлично защищенные со стороны моря, береговые батареи Киля были совершенно беззащитны от ударов с тыла. К тому же адмирал знал, сколь ненадежны сухопутные части, расположенные в Киле. Только одно присутствие линкоров и твердая позиция командующего, пообещавшего открыть огонь по берегу, удержали город от капитуляции русским за «чечевичную похлебку».

Оказавшись перед угрозой нападения на Киль с суши, Шлефер был вынужден перейти к активным действиям и вывести свои линкоры в море для уничтожения вражеского десанта, который по сообщению постов наблюдения прикрывали только миноносцы. Адмирал сильно рисковал, намереваясь вступить в бой с новеньким «Бородино», но он очень надеялся, что калибры противника несколько уступают калибрам его линкоров.

Первыми порт покинули эсминцы капитана Крафта, вступившие в бой с кораблями крейсерского прикрытия, и только затем из Киля вышли линкоры, держа курс на юг. Однако не успели германские линкоры пройти и полкабельтова, как угодили под огонь русского крейсера, орудия которого били гораздо дальше, чем на то рассчитывал адмирал Шлефер. В результате этого его линкоры находились под огнем врага, тогда как их орудия не могли отвечать ответным огнем. Пристрелка русских комендоров продолжалась около пяти минут и принесла результаты. После третьего залпа один из снарядов «Бородино» угодил в нос флагманскому «Ганноверу», а после пятого на линкоре возник пожар. Обозленный безнаказанным обстрелом, Шлефер решил атаковать врага и отдал приказ идти на сближение, однако русский крейсер уклонился от огневого контакта, быстро отступив на юго-восток.

Подобная тактика противника насторожила немецкого адмирала. Своими действиями русские как бы заманивали его подальше от Киля. Он с удовольствием вернулся бы под прикрытие береговых батарей, но было необходимо уничтожать русский десант, и потому, дав в сторону врага несколько залпов, линкоры продолжили свое плавание.

«Бородино» неторопливо следовал параллельным курсом, но не проявлял излишней активности, и в душе у контр-адмирала забрезжила надежда на благоприятный исход своего рейда, как вдруг дозорные донесли о приближении к кораблям русских торпедоносцев. Они только недавно покинули свой гидротранспорт и, точно наведенные на цель Беренсом, вышли на перехват вражеских кораблей.

Едва Шлефер услышал о приближении самолетов, как он сразу понял, что настал его последний час. Об этом страшном оружии русских было известно всему кайзерлих-марине. Ведь именно благодаря этим ужасным самолетам германский флот потерпел поражение при Борнхольме и Свеаборге этим летом.

Единственным спасением против этих летающих хищников, грозно приближавшихся к немецким линкорам, по мнению адмирала, было проведение немедленного разворота на 180 градусов и отступление в Киль. Приказ Шлефера был мастерски выполнен экипажами кораблей, но, к сожалению, он пропал втуне. Маневр затруднил русским торпедоносцам прицеливание, но ничто не помешало пилотам выполнить свое задание.

Благодаря отсутствию пулеметов на палубе линкоров, торпедоносцы без всякого опасения приближались к своим целям и буквально в упор сбрасывали свой смертоносный груз. Напрасно капитаны кораблей пытались провести маневр уклонения от вражеских торпед. С шумом падали они в воду и сразу устремлялись к своим неповоротливым целям, азартно буравя воду. Ни один из германских линкоров не смог уклониться от длинного «пенного копья», брошенного в него противником, и каждый из них получил смертельное ранение.

Две торпеды с интервалом в полторы минуты разворотили правый борт «Ганновера». Детонации боезапаса корабля не произошло, но сквозь огромные пробоины внутрь линкора одномоментно поступило большое количество воды, отчего у него появился сильный крен. Все орудия «Ганновера» беспомощно задрали свои стволы вверх, и корабль стал полностью беззащитен перед врагом. Стремясь спасти положение, командир линкора капитан Вансовский отдал приказ затопить противоположные отсеки корабля и выровнять крен. Благодаря быстрым действиям экипажа «Ганновер» смог выровняться, но было уже поздно. Все то время, пока линкор находился в беспомощном состоянии, «Бородино» обрушивал на него шквал стали и огня. Сначала снаряды с русского крейсера ложились с большим недолетом, но после третьего залпа один из них упал рядом с бортом линкора, а затем угодил в многострадальный правый борт.

«Ганновер» пробовал отвечать противнику, но смог продержаться в этом бою только восемь минут. После попадания вражеского снаряда, получив пробоину в районе первого машинного отделения, линкор вновь стал заваливаться на правый бок. Теперь уже ничто не могло спасти его. Крен с каждой секундой становился все сильнее и сильнее, и вскоре флагман перевернулся и затонул.

Другой линкор эскадры «Шлезвиг-Гольштейн» получил все свои попадания торпед исключительно в кормовую часть. Одна из торпед образовала пробоину в районе кормовой башни, другая взорвалась в самой корме. Кроме пробоины, она еще основательно повредила рули линкора, чем лишила его маневренности. Линкор был старой постройки и не имел водонепроницаемых переборок, отчего вода быстро проникала внутрь линкора, и не было сил, способных ее остановить. Корабль был обречен.

Как раз в этот момент к месту сражения приблизился линкор «Петропавловск», извещенный Беренсом по радио о начале сражения. Пока «Бородино» боролся с «Ганновером», русский линкор сосредоточил свой огонь на «Шлезвиге».

Командир линкора Вальтер Штюбе, несмотря на бедственное положение своего корабля, смело принял вызов противника, намереваясь биться до конца. Комендоры корабля добились нескольких попаданий по «Петропавловску» и даже вызвали на линкоре пожар, но сильное проседание кормы не позволило «Шлезвигу» сражаться на равных.

Линкор неотвратимо тонул, а каждый русский снаряд, попадавший в него, только приближал трагическую минуту. Вздрагивая всем корпусом, словно живое существо, «Шлезвиг» медленно погружался под воду, отдавая морской стихии свои отсеки один за другим.

Когда его нос стал приподниматься над водой, весь экипаж обреченного корабля стал торопливо прыгать за борт, стремясь как можно дальше отплыть от гибнущего судна. Штюбе успел спустить только две шлюпки, прежде чем линкор начал стремительно уходить вниз вместе с так и не спущенным с мачты трехцветным флагом, украшенным черным тевтонским крестом.

Воздушная подушка в носовой части судна позволила ему короткое время удержаться на плаву, но затем скопившийся воздух со страшным ревом нашел себе выход, и корабль стоймя погрузился в море.

Приказав «Петропавловску» подобрать плавающих в воде людей, выставив вперед тральщики, Беренс осторожно двинул свой отряд к Килю. Остановившись вне зоны огня береговых батарей, адмирал выслал на разведку гидроплан. Облетев акваторию порта, разведчик доложил о наличии в нем еще одного линкора, на флагштоке которого упрямо развевался флаг империи. Даже оставшийся один «Шлезен» остался верен присяге и не желал капитулировать.

Получив это донесение, Беренс не стал торопить события и идти на штурм Киля. Умело проявляя храбрость и осмотрительность, адмирал стал ждать, пока к городу не подойдут войска. Через час его тактика принесла свои плоды. Едва только русские солдаты приблизились к Килю, как начались немедленные переговоры о капитуляции.

Беренс с радостью наблюдал в бинокль, как на береговых батареях одно за другим появлялись белые знамена капитуляции. Везде, только не на «Шлезене». Старый линкор остался непреклонен. На предложение о сдаче, которое поднял на своей мачте высланный на переговоры миноносец «Гневный», линкор ответил залпом из носовых орудий, который чуть не потопил корабль. Тогда адмирал решил снять бархатные перчатки и ударить железным кулаком по строптивцу.

Находясь вне зоны поражения орудий линкора, «Бородино» и «Петропавловск» вместе с подошедшим «Наварином» начали обстрел упрямого строптивца. В качестве трофея Беренсу он был абсолютно не нужен, все дело было в принципе. Адмирал хотел принудить врага сдаться и был неумолим в своем желании. Снаряды один за другим ложились вокруг корабля, вздымая вверх белые столбы взрывов, среди которых все чаще и чаще появлялись клубы черного дыма.

Избиение старого линкора продолжалось одиннадцать минут, пока сильный взрыв не потряс обреченный корабль. Один из русских снарядов пробил бронированную крышку кормовой башни и взорвался внутри нее. Одновременно с этим сдетонировал снаряд, находившийся в этот момент в башне, и от такого двойного удара ее сорвало с креплений и отбросило в сторону.

Вместе с этим взрывом был ранен командир корабля капитан Тальберг и, воспользовавшись возникшей неразберихой, сигнальщик корабля Лютер самовольно спустил флаг с гафеля линкора. Старший помощник капитана пытался протестовать, но, увидев злые глаза бросившихся на защиту Лютера матросов, только обреченно махнул рукой. Так закончилась последняя морская битва между германским и русским флотом в этой войне.

Обычно после каждой успешной баталии русского флота англичане незамедлительно откликались поздравлениями и даже, в зависимости от важности момента, проводили награждения союзников, но только не в этот раз. Захват Киля и разгром балтийской эскадры кайзера Лондон обошел холодным молчанием. Да и как можно было радоваться, когда действия Москвы переходили все рамки дипломатического приличия. Воспользовавшись безвыходным положением союзника, русские выдвигали неприемлемые для Британии условия.

– Русский медведь выдергивает у нас одно перо за другим!!! – гневно возмущался министр по делам колоний лорд Чемберлен.

– Никогда, никогда, никогда британцы не будут рабами!!! – яростно вторил ему лорд Галифакс, воинственно поблескивая моноклем в глазу, и их голосам слаженно вторили остальные члены кабинета министров.

Даже находясь перед лицом смертельной опасности, Британская империя не желала расставаться со своими владениями.

Высокую степень накала бурного негодования англичан несколько сбило известие о приближение немецких соединений к Грейвсенду. Оно несколько охладило разгоряченные головы королевских министров, но не породило в их рядах ни одного человека, готового вернуть Гибралтар испанцам.

– Есть ли сообщения с континента?! Что намерен сделать Фош для нашего спасения?! – забросали вопросами военного министра, едва тот переступил порог кабинета заседаний. По поручению премьера он целый час сидел на проводе, ведя переговоры с континентом.

– Генералиссимус уже отдал приказ о снятии части английских соединений с фронта и переброске их в Булонь. Если немцы не начнут свое наступление и наши транспорты смогут удачно пересечь канал, наши солдаты будут в Дувре 19 декабря, – прискорбно известил министр.

– И это все? – с каменным лицом спросил Ллойд-Джордж.

– Это будет чудом, сэр, если к указанному сроку наши корабли смогут без потерь миновать заслоны германских субмарин, – честно признался военный министр.

Глухое негодование широкой рекой разлилось среди министров, но премьер только холодно повел бровью. На данный момент эмоции были ему абсолютно чужды.

– Как оценивает наш генеральный штаб шансы на успех нового наступления генерала Корнилова? Смогут ли русские быстро выйти к Рейну или завязнут в позиционных боях? – поинтересовался премьер.

– По мнению наших офицеров, все будет зависеть от того, как быстро смогут русские разбить Людендорфа. Если им будет сопутствовать успех, то центральная Германия развалится как карточный домик. Если же Людендорф устоит, то выход русских к Рейну будет отложен в долгий ящик. По оценке генерала Нокса, численность солдат в русских дивизиях заметно снижена и на длительное противостояние с немцами нет достаточно сил. Теперь, когда у них нет возможности использовать свой конный таран, шансы на успех расцениваются как пятьдесят на пятьдесят.

После этих слов в помещении воцарилось напряженное молчание. Каждый из присутствующих отчетливо осознал весь трагизм положения. Премьер вопросительно посмотрел на Чемберлена, и тот ответил бесцветным голосом приказчика, отпускающего товар кредитору:

– Я думаю, сэр, нет никакого смысла отдавать русским Гибралтар до начала их наступления. Следует только пообещать генералу Корнилову уступить скалу, а дальше будет видно. Ведь обещания тем и хороши, что от них всегда можно отказаться в любой удобный для тебя момент.

Семнадцатое декабря стало знаменательной датой в истории этой войны. В этот день сразу в двух местах истерзанной кровопролитными сражениями Европы начались наступления. Первыми загрохотали пушки под Магдебургом. Два часа тяжелые орудия двух специальных бронепоездов методично разрушали оборонительные укрепления немцев, спешно возведенные за эти дни.

Собственно говоря, сплошной линии как таковой не было. Немцы успели отрыть только передовые траншеи и укрепить их рядами колючей проволоки. Все остальные укрепления были лишь домами и строениями, превращенными по приказу Людендорфа в опорные пункты сопротивления. Но вот только сидели в них не резервисты и тыловики, а элитные части рейхсвера. Прибывшие на Эльбу вместе с Людендорфом, они были готовы биться с врагом до последней капли крови во имя спасения рейха.

Так же как и Людендорф, стремясь прорвать вражескую оборону, командующий Западным фронтом Марков бросил под Магдебург все самые лучшие соединения, находившиеся в его подчинении. И поэтому битва обещала быть нешуточной.

Весь свой огонь русская артиллерия сосредоточила на передней линии немецкой обороны, неторопливо расчищая путь наступающей пехоте. Тяжелая кувалда бронепоездов крушила проволочные заграждения, уничтожала блиндажи и укрытия, наскоро отрытые немцами в промерзлой земле. Казалось, этот губительный огонь уничтожал все живое на свете, но едва пушки замолчали и русские устремились вперед, основательно перепаханные немецкие траншеи моментально ожили. Дружно затрещали винтовочные выстрелы «маузеров», застучали неподавленные пулеметы, готовясь дать русским цепям достойный отпор.

Правда, первыми на штурм вражеских позиций устремился отряд броневиков численностью в сорок шесть машин. Это был ударный отряд, спешно собранный генералом Марковым по всему фронту, включая тыловые резервы. Многие броневики были вооружены пулеметами, но были и такие, вооружение которых состояло из пушки или они представляли собой смешанный вариант. Именно этот броневой кулак смел сопротивление передовых траншей врага, которые были полностью добиты штурмовыми отрядами автоматчиков, следовавших вслед за ними, согласно плану генерала Духонина.

Однако захват передней линии обороны был только началом сражения. Плотно расположенные друг к другу опорные пункты немцев представляли собой серьезное препятствие, овладеть которым с ходу было сложной задачей. Грамотно расположенные, они могли поддерживать своих соседей огнем и не позволяли противнику обойти их с флангов. Взять подобную позицию можно было только лобовым ударом, что русские и сделали.

Перегруппировав свои силы, бронеотряд капитана Маслаченко устремился в атаку. Яростно грохотали пушки, строчили пулеметы, пронзительно выли минометы и от их огня горели и взрывались русские броневики, падали на землю сраженные пулями или осколками русские солдаты. Много, до обидного много пало их в этом последнем бою, в шаге от столь долгожданной победы, но от их огня замолкали и вражеские батареи, гибли расчеты пулеметов и минометов, так же безвольно роняли руки убитые солдаты рейхсвера.

Возможно, потери со стороны русских батальонов были бы еще большими и, возможно, в этот день наступления они бы вообще не смогли прорвать вражескую оборону, не имей на своем вооружении автоматы. Гениальное изобретение господина Федорова вновь перевесило чашу весов в их пользу.

Засыпая неприятеля непрерывным градом пуль, русские автоматчики быстро, один за другим подавляли очаги сопротивления врага. Основным центром борьбы была старая, массивная мельница, своими многочисленными постройками выходившая к железной дороге, главной цели противоборствующих сторон.

В яростной схватке штурмовые отряды подполковника Федулова смогли не только полностью очистить мельницу от врага, но и успешно отражать контратаки резервов противника под командованием майора Клейста. Ожесточенный бой длился около полутора часов. Ровно столько понадобилось саперам генерала Рашевского, чтобы восстановить разрушенный немцами путь и дать зеленый свет наступления нашим бронепоездам.

Мощной, неудержимой рекой двинулись они вперед, везя на своих броневых платформах штурмовые отряды, громя из своих орудий и пулеметов противника. Появление у защитников мельницы столь могучей огневой поддержки сразу заставило майора Клейста отвести своих солдат от железнодорожного полотна, чего, собственно говоря, и добивался генерал Сверчков.

Еще подошедшие резервы сражались с разрозненными соединениями противника, еще пытался контратаковать отброшенный от железной дороги майор Клейст, а на запад, прорвав вражеский заслон, скорым ходом двинулись русские бронепоезда.

Самого Людендорфа на этот момент под Магдебургом не было. Получив сообщение о восстании в Бремене матросов миноносной флотилии, он немедленно бросился на север, стремясь подавить опасный бунт в самом его зародыше. Фельдмаршал очень опасался возможности нанесения русскими удара по Бремену со стороны Гамбурга. Случись это, и дорога на Вильгельмсхафен, где в это время шла погрузка новых частей для отправки в Англию, была бы открыта.

Узнав о прорыве русскими Восточного фронта под Магдебургом и о том, что противник движется исключительно по железной дороге, Людендорф незамедлительно приостановил погрузку на корабли войск, предназначенных для отправки в Англию фон Хорну, и двинул их к Ганноверу. Возле этого крупного железнодорожного узла, по распоряжению фельдмаршала, началось лихорадочное возведение полевых укреплений и разбор железнодорожных путей, для затруднения продвижения русских бронепоездов.

Правильно расценив наступление генерала Зимина под Виттенбергом как второстепенное, стягивая войска к Ганноверу, Людендорф был уверен, что главное направление русского наступления Бремен. Там только к вечеру 18 декабря удалось подавить выступление мятежных матросов. Ощетинившись свежевырытыми окопами и развернутыми батареями, наспех установленными рядами колючей проволоки и перевернутыми вагонами на путях, весь день и всю ночь 19 декабря Ганновер ждал врага, чтобы дать ему бой. Но все ожидания Людендорфа оказались напрасными.

Поздно ночью стало известно, что русские обхитрили фельдмаршала, совершив стремительный бросок по обходным путям на Геттинген. Но вместо ожесточенного сопротивления гарнизон города встретил русских торжественным оркестром, предварительно договорившись с ними по телеграфу. Это сообщение потрясло сознание Людендорфа и надломило его железную душу. Измена невидимой змей переползла из восточной части империи на запад, где начала творить свое черное дело.

Растерянный и сокрушенный, Людендорф упрямо держался за северное направление наступления противника. Видя в занятии Геттингена хитрый обходной маневр русских, направленный на прорыв к Вильгельмсхафену, фельдмаршал перебросил часть войск под Билефельд, стремясь прикрыть свой фланг, и вновь ошибся.

Бездушные строчки телеграфа сообщили ему об очередных действиях противника. К вечеру 20 декабря они были в Марбурге, а на следующий день группа генерала Сверчкова заняла Франкфурт и Дармштадт. И снова измена открывала врагу зеленую дорогу в тылу империи. И всюду русские бронепоезда встречали измученные войной толпы немцев, для которых появление врага означало переход к мирной жизни.

Сдачи немецких городов происходили по одному сценарию. Предварительно договорившись о сдаче по телеграфу, на городской вокзал прибывал русский бронепоезд, который в зависимости от численности населения города, выставлял роту или батальон своих солдат. Как правило, их встречали комендант гарнизона и бургомистр, которые тут же в вокзальном буфете подписывали акт о капитуляции и признании над собой власти временного германского правительства. После чего война для этого города благополучно заканчивалась.

Не менее стремительно развивались в эти дни события и на Туманном Альбионе. Получив лишь частичное подкрепление в виде полевой артиллерии и шести батальонов пехоты, утром 17 декабря генерал фон Хорн продолжил свое наступление на английскую столицу. Хотя наступлением это можно было назвать с большой натяжкой. За весь день произошло несколько скоротечных стычек между немецкими соединениями авангарда и британским арьергардом, пытавшимся своими наскоками сдержать приближение врага к Лондону. Все остальное время сидевшие на скудном армейском пайке солдаты энергично реквизировали хозяйские запасы и истребляли всю живность на пустых английских фермах, брошенных хозяевами в страхе перед пришельцами.

Первый серьезный бой произошел на следующий день под Грейвсендом. Там дорогу неприятелю преградили соединения Кентского полка, прибывшие из Эшфорда. Имея под своим началом неполные два батальона, майор Гордон храбро вступил в бой с немцами и оказал им яростное сопротивление. Заняв прилегающие к дороге строения, кентские стрелки на два часа остановили продвижение авангарда противника, отбив две атаки врага с большими для него потерями.

Однако отчаянная смелость британцев не смогла противостоять огню полевой артиллерии, подтянутой к переднему краю по приказу генерала фон Хорна. Прицельный огонь разрушил кирпичные укрытия англичан, чьи пылающие руины затем атаковали превосходящие силы врага.

Уничтожив противника, Хорн, однако, не стал ввязываться в затяжные бои за Грейвсенд, на что очень рассчитывали англичане. Обойдя город с его крепкими фортами на Темзе стороной, немецкий генерал устремился к Бромли, южному пригороду английской столицы. Здесь находились защитники Лондона, йоркширцы и королевские гвардейцы, и сюда же прибывали разрозненные воинские соединения из Шотландии, Уэльса и Корнуолла.

Рано утром 19 декабря, после интенсивного получасового артобстрела позиций англичан, расположенных на возвышенности перед Бромли, немецкая пехота устремилась в атаку и после ожесточенной рукопашной схватки овладела ими. В течение всего дня войска фон Хорна отразили четыре контратаки противника, стремившегося во что бы ни стало вернуть под свой контроль эту стратегически важную позицию.

Заняв прочную оборону, немцы методично перемалывали все, что бросал в атаку командир англичан генерал-майор Леггорн. Упрямо веря, что новая атака станет той соломинкой, которой суждено переломить хребет верблюду, он бросал на штурм все соединения, которые успевали подойти к нему со стороны Лондона. Одна за другой накатывались волны английской пехоты на немецкие порядки, и каждый раз плотный огонь пушек, минометов и пулеметов отбрасывал их назад.

Развязка в противостоянии двух генералов наступила утром следующего дня. Основательно истощив силы неприятеля в обороне, фон Хорн неожиданно сам перешел в атаку и после скоротечного боя занял Ричмонд. Все произошло так быстро и стремительно, что англичане покинули город без затяжных уличных боев. Будь в распоряжении немецкого генерала вторая полнокровная дивизии, судьба столицы Англии была бы решена в этот же день, но ее у Хорна не было. Генерал остановился в шаге от победы, довольствуясь наблюдением вражеской столицы в бинокль.

Узнав о поражении войск Леггорна, премьер-министр объявил об эвакуации столицы и вечером 19 декабря покинул город специальным поездом, идущим на Рединг. Оборона столицы была возложена Ллойд-Джорджем на генерала Фрома, прибывшего с подкреплением из Кардифа. Фром сразу объявил газетчикам, что намерен защищать Лондон до конца, и в том, что это не пустые слова, все быстро убедились. На улицах города спешно возводили баррикады, создавали пулеметные гнезда. Ставшие ненужными пушки противовоздушной обороны снимали с позиций и направляли в южную часть Лондона, где выкатывались на прямую наводку. Паники и растерянности не было среди защитников английской столицы, занимавшие улицы и площади города войска готовились драться за каждый дом, за каждый метр.

Напрасно прождав весь день прибытия свежих частей, вечером 21 декабря фон Хорн запросил Гинденбурга о своих дальнейших действиях и получил лаконичный приказ: «Наступать». Эта директива Вильгельма не сильно взбодрила старого вояку. Потери войск его группировки от прежних боев были довольно ощутимыми, боезапасов хватало на один хороший бой, при полном отсутствии поддержки как с моря, так и с воздуха. Корабли кайзерлих-марине не могли оказать помощь фон Хорну из-за прибрежного мелководья, а орлы генерала Берга были полностью выключены из игры. Дирижабль «Аннхен» еще не был отремонтирован от недавно полученных повреждений при последнем налете, а «Лотхен» по личному распоряжению кайзера готовился к секретной миссии. Причины же, породившие эту миссию, находились далеко на юге от сражающейся Европы и носили громкое имя Гибралтар.

Получив согласие британцев о передаче этого порта Испании в обмен на наступление против Людендорфа, под давлением Духонина Корнилов согласился отправить к Гибралтару несколько кораблей, для ускорения этого процесса.

Колчак незамедлительно выполнил приказ Ставки и отправил стоящий на Мальте отряд вице-адмирала Евгения Беренса, состоявшего из двух линейных крейсеров «Измаил» и «Кинбурн», линкора «Александр III», а также отряда гидропланов и эсминцев прикрытия.

На траверс Гибралтара отряд Беренса вышел утром 18 декабря, выслав вперед гидроплан разведчик. Вскоре пилот сообщил адмиралу, что в порту Гибралтара находятся два больших корабля, в которых моряк-наблюдатель, специально отправленный вместе с пилотом, опознал два британских линкора «Бэлуорк» и «Дункан». Оставшись одни после ухода главных сил флота в Англию, они уже не были той грозной силой, способной привести врагов в трепет, но полностью списывать англичан со счетов адмирал Беренс не собирался.

Едва только были получены данные воздушной разведки, как Беренс немедленно по радио направил в Гибралтар ультиматум с требованием спустить британский флаг и позволить войти в город испанским войскам генерала де Мола. К этому времени они уже должны были подойти к Гибралтару с суши. На принятие решения адмирал дал англичанам три часа, после чего расценивал все их действия как недружественные, со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Сразу после получения ультиматума Беренса в эфире начался интенсивный обмен посланиями между Лондоном, Мадридом и Берлином, где в этот момент находился Корнилов. Напрасно британцы пытались убедить Корнилова проявить терпение в решении вопроса об испанской скале. «Мы оставим ее, но не сейчас. Потерпите немного, войдите в наше положение. Это не простой вопрос, есть свои сложности и особенности» – так можно было трактовать послания британцев, непрерывным потоком поступавшие Корнилову. Однако Верховный правитель был непоколебим: он твердо обещал продолжить наступление за Эльбу в самое ближайшее время и теперь намеревался получить Гибралтар, вернее исполнить дружескую просьбу испанского монарха.

Мадрид был так же тверд и непоколебим ко всем призывам британцев решить вопрос о Гибралтаре мирным путем, в самое ближайшее время. Лишившись статуса великой державы, испанский король двумя руками и ногами ухватился за предложение России вернуть Бурбонам давно утраченную территорию. При этом русские были готовы сделать за испанцев всю грязную работу, а взамен просили лишь разрешение на стоянку в порту, полностью признавая испанский суверенитет над Гибралтаром.

Так прошло время, отведенное русским адмиралом для приятия решения, а Туманный Альбион так и не давал внятного ответа. Напрасно капитаны британских линкоров ждали четкого и ясного ответа из адмиралтейства. Вместо этого им было предписано действовать по обстоятельствам и при этом не опозорить честь британского флага.

Что означали эти слова, наверно, до конца не знали сами составители этого послания. Скорее всего, Форин-офис посчитал, что русские не посмеют применить оружие против своего союзника, пока тот не назвал окончательную дату оставления им Гибралтара. Так это или нет, неизвестно, но другого послания в Гибралтар отправлено не было, и командиры британских линкоров с трепетом в душе наблюдали за маневрами русских кораблей. Возможно, они бы рискнули противостоять отряду Беренса в открытом бою, но в распоряжении русского адмирала имелись торпедоносцы, которых уже успели окрестить «убийцами линкоров».

Склянки, пробившие на флагманском корабле «Александр III», известили адмирала Беренса об истечении отпущенного им британцами времени, однако адмирал не спешил предпринимать активные действия. Еще целый час русские корабли мирно курсировали вблизи Гибралтара в надежде, что британцы спустят флаг и сдадутся испанцам, но все ожидания Евгения Беренса оказались тщетными. Гибралтар молчал, ощетинившись дулами пушек линкоров.

Возможно, прояви Беренс выдержку, как сделал это его брат при захвате Киля, и Гибралтар так же сдался без боя, как до этого сдалась ему Мальта. Однако Евгений, в отличие от брата, был более экспрессивный человек, предпочитая больше действовать, чем выжидать. К тому же свою роль сыграл и генерал Мола, отправивший Беренсу запрос, как долго его войскам стоять в ожидании капитуляции крепости. Эта телеграмма была расценена Беренсом как укор его флотоводческим способностям, и он решил действовать.

Корабли пришли в движение, но русский адмирал не торопился обнажать свой огненный меч. Зная боязнь британцев перед торпедоносцами, он отправил к линкорам два самолета, чьей вид должен был подтолкнуть к действию несговорчивого партнера.

Медленно и величаво приближались русские самолеты к британским линкорам, застывшим в бухте Гибралтара. Строго следуя приказу Беренса, они не ложились на боевой курс, дабы не провоцировать британцев к открытию огня, а неторопливо выписывали повороты, при этом ненавязчиво демонстрируя наблюдателям свое вооружение. Желая устрашить англичан, адмирал приказал вооружить бипланы мощной кумулятивной торпедой.

Так прошло десять, пятнадцать минут, и пилоты уже собирались отводить свои грозные машины от линкоров, когда с палубы «Бэлуорка» раздалась пулеметная очередь. Что послужило причиной к открытию огня, так и осталось тайной, возможно, у британского стрелка сдали нервы или он случайно нажал на гашетку пулемета. Так это или нет, но очередь из кормового пулемета била точно по пилоту биплана, только собиравшегося пролететь вдоль борта линкора.

За штурвалом торпедоносца находился молодой подпоручик Гришковец, еще не успевший принять участия в боевых действиях, и этот вылет был его боевым крещением. Трудно представить, что творилось в его молодой душе, когда из пробитой пулеметной очередью груди хлынула кровь. Трудно, да и нет в этом необходимости, ибо в оставшиеся мгновения его жизни молодой пилот совершил подвиг. Получив смертельное ранение, он нашел в себе силы развернуть свой самолет и направить его на британский линкор.

Сделано это было неуклюже и коряво, как будто самолетом управлял зеленый новичок, но все же торпедоносец начал сближение со своим обидчиком. Как только стало ясно, что самолет Гришковца собрался атаковать «Бэлуорк», на его борту моментально ожили все четыре корабельных пулемета. Огненный град обрушили британцы на биплан, косо идущий на корабль, отчаянно пытаясь спасти свои жизни.

Пулеметные очереди нещадно хлестали по крыльям и обшивке самолета, перебивали маслопроводы, крушили растяжки и стойки. В мгновение ока гидроплан приобрел жалкий вид, но это не сбило его с пути и не позволило врагу уйти от заслуженного возмездия.

Огромный столб дыма и пламени взметнулся на «Бэлуорке» в районе носовой башни, куда врезался подбитый торпедоносец. Взорвался сам самолет, а также детонировала торпеда, так и не сброшенная летчиком. По счастливому стечению обстоятельств не детонировал носовой артиллерийский погреб линкора, но полученные им повреждения были ужасными.

От взрыва носовая башня сильно накренилась вперед, чуть было не уперевшись своими мощными стволами в палубу. В правом борту линкора образовалась огромная дыра, через которую из безжалостно искореженных взрывом внутренностей корабля вырывались языки пожара. Стоны раненых, их крики о спасении и окровавленные тела погибших матросов дополняли эту ужасную картину.

Трудно было сказать, насколько опасным являлся для линкора этот таран. Возможно, корабль можно было бы спасти, но в атаку на него устремился второй русский торпедоносец, поставивший окончательную точку в истории «Бэлуорка». Потрясенный гибелью товарища, поручик Бондаренко без колебаний направил свою машину на линкор, горя желанием поквитаться с коварными альбионцами.

Из всех корабельных пулеметов после взрыва уцелел только один, и его жалкий стрекот никак не мог отвести от «Бэлуорка» надвигающуюся беду. Как ни старался пулеметчик сбить русский торпедоносец, но все было напрасно.

Охваченный праведным гневом Бондаренко прорвался сквозь пулеметный заслон противника и сбросил торпеду.

Длинный белый след приближающейся к кораблю торпеды был отчетливо виден с борта линкора, и чем ближе становился он к «Бэлуорку», тем громче звучали крики горести и отчаяния его команды.

Вновь мощный взрыв сотряс истерзанный корпус корабля, высоко взметнув столб белой пены вперемешку с пороховым дымом, и «Бэлуорк» стал тонуть. Он оседал медленно, неохотно, подобно бойцу, который в славной схватке вдруг получил коварный удар в живот, и еще не до конца осознав свое поражение, он начинает бессильно падать на землю.

Медленно, словно в замедленном кино, корабль начал свое роковое движение, чтобы затем стремительно уйти под воду вместе со всем экипажем. Мало кому из команды линкора удалось избежать смерти в этой ужасной могиле.

Второй линкор гибралтарского отряда «Дункан» был явным баловнем судьбы. Счастливо избежав гибели в сражении при Абу-Кире, он и в этот раз ускользнул от русских бомб и снарядов. Едва только русские самолеты появились перед Гибралтаром, как командир линкора капитан Паттерсон приказал разводить пары и быть готовыми идти на прорыв. У него были свои понятия о чести британского флага.

Весь скоротечный конфликт русских торпедоносцев с линкором капитана Гастингса Паттерсон хладнокровно наблюдал в бинокль, не торопясь поддерживать его огнем. После падения русского самолета на «Бэлуорк» холодный бухгалтерский разум Паттерсона немедленно вычеркнул линкор из числа живых и занялся калькуляцией своей судьбы. Весь процесс раздумий и метаний занял у командира «Дункана» меньше полминуты, и едва только корабль Гастингса начал тонуть, как последовал приказ идти на прорыв.

Не задерживаясь ни на минуты, чтобы попытаться спасти выживших моряков с «Бэлуорка», Паттерсон устремился вперед, пытаясь проскочить мимо русских кораблей, чьи орудийные калибры могли в два счета уничтожить «Дункан».

Механики и кочегары линкора выжимали из корабельных котлов все возможное и даже чуточку больше, однако как ни проворен был их корабль, уйти от столкновения с отрядом Беренса он не мог. Повинуясь приказу адмирала, комендоры крейсеров и линкоров уже начали вести пристрелку по «Дункану». И их снаряды все ближе и ближе стали ложиться к бортам линкора, и не было никакого сомнения, что с минуты на минуту первый крупнокалиберный гостинец испробует прочность корабельной брони британца.

О том, что будет потом, Паттерсон предпочел не думать и, не теряя ни секунды, приказал поднять на мачте сигнал: «Покидаю порт». Опасаясь, что в пылу боя русские могут его не заметить, британец продублировал его семафором.

Ох, как томительно тянулись последующие минуты. С замиранием сердца смотрел командир «Дункана», как вздымаются рядом с его кораблем огромные столбы водяной пены, поднятые взрывом русского снаряда. Как затрепетало оно, когда один из снарядов все же врезался в левый борт бегущего корабля, но не причинил линкору серьезных разрушений.

Ох, как чесались руки у адмирала Беренса поквитаться с бегущим линкором за гибель своего пилота и закрыть глаза на его сигналы, устроить британцу новый Трафальгар. За это, конечно, орденов он не получит, но будет легче и чище на душе. Так думал Евгений Беренс в первые минуты бегства «Дункана», но затем что-то щелкнуло в его голове, и он стал думать, как адмирал, а не как простой капитан второго ранга.

– Черт с ними, пусть уматывают. Для нас главное Гибралтар, – произнес адмирал, и сейчас же его слова трансформировались в сигнал: «Прекратить огонь».

Командиры «Измаила» и «Кинбурга» нехотя подчинились приказу командующего и в качестве мелкой гадости пожелали «Дункану» счастливого плавания.

Видя, что русские корабли пропустили Паттерсона, его примеру немедленно последовали три миноносца, печально ютившиеся в бухте Гибралтара. Подняв сигнал об уходе, они с чистой душой оставили скалу, предоставив коменданту Гибралтара самому решать проблему чести британского флага.

Как ни странно, но британское адмиралтейство признало действия капитана Паттерсона и примкнувших к нему миноносцев правильными и единственно верными в сложившихся условиях. Орден капитан «Дункана», конечно, не получил, но вот благодарность за спасение последнего корабля средиземноморской эскадры была занесена в его личное дело.

В отличие от моряков, полковник Фортескью имел несколько иные понятия о чести и долге перед империей. Поэтому он категорически отклонил повторное предложение Беренса о сдаче.

Горя гневом от негодования, адмирал дал коменданту час для консультации с Лондоном и принятия окончательного решения, однако и после этого британский флаг гордо реял над Гибралтаром. И тогда, стремясь не уронить лицо перед испанцами, адмирал приказал открыть огонь.

Ровно три часа продолжилась бомбардировка неуступчивой скалы. Находясь вне зоны поражения британских батарей, вооруженных шести– и восьмидюймовыми орудиями, русские корабли методично опустошали свои артиллерийские погреба, со всего маха вколачивая правду-матку несговорчивым британцам.

Основная цель этого обстрела заключалась не столько в том, чтобы стереть с лица земли укрепления Гибралтара и уменьшить число его защитников, сколько разрушить питьевые цистерны, в которых заключался весь запас пресной воды крепости. Вырубленные в скальной породе, они были прекрасно защищены от ветра и штормов, но не смогли противостоять русскому динамиту, который безжалостно разворотил их. О месте расположения цистерн русские моряки узнали от испанцев, любезно предоставивших своим нежданным союзникам эти секретные сведения.

Во время обстрела Гибралтара осколком снаряда был ранен его несговорчивый комендант, что самым кардинальным образом сказалось на судьбе крепости. Едва только стало известно, что Гибралтар лишился своих запасов воды, как заместитель коменданта Гибралтара майор Дэвис приказал поднять белый флаг. Как только на крепостном флагштоке взвилось белое полотнище, генерал де Мола сразу повел свои войска к неприступной скале и принял капитуляцию крепостного гарнизона, выстроившегося на пристани.

Весть о столь беспардонном очищении Гибралтара русскими моряками вызвала бурю недовольства и негодования в британском обществе, даже несмотря на катастрофическое положение дел в самой стране. Не в особом восторге от проведенной операции был и сам Корнилов, надеявшийся, что занятие Гибралтара пройдет так же гладко, как это было в деле с Мальтой. Обе стороны стремились минимизировать обнаружившиеся разногласия в стане союзников, и следствием этого стал специальный меморандум, спешно подписанный Лондоном и Москвой. Согласно этому дипломатическому творению, гибель линкора «Бэлуорк» объяснялась не боевыми действиями между кораблями союзников, а трагической случайностью. На русском гидроплане, проводившем плановый полет, произошла поломка двигателя, в результате чего не справившийся с управлением пилот врезался в покидавший Гибралтар линкор. От сильного взрыва произошла детонация погребов корабля, приведшая к его гибели. Больше ничего не было. Крепость была передана испанцам по взаимной договоренности.

Такая трактовка событий помогла сгладить возникшую напряженность между странами, но одновременно с этим генерал Корнилов был негласно объявлен самым опасным и вредоносным государственным деятелем для интересов Британской империи.

Еще не успели высохнуть чернила на листах меморандума, еще с ним не была ознакомлена британская нация, а Ллойд-Джордж уже вызвал к себе начальника особого отдела МИ-6 майора Скотта.

– Эти проклятые русские варвары вновь обошли нас, – гневно обратился он к майору, едва тот переступил порог тайной резиденции премьера, находившейся в одном из железнодорожных пакгаузов. Правительство готовилось к эвакуации, и специальный экспресс был готов вывезти премьер-министра на север в любую минуту. – Вслед за Каиром и Мальтой они полностью вышвырнули нас из Средиземноморья, нашего исконного стратегического района. Год назад такой исход событий было трудно предугадать. Никто не мог предположить, что этот халиф на час, это творение наших рук так быстро оперится и начнет играть собственную партию. Да еще как играть. Если он сейчас цепко держит нас своими немытыми пальцами за горло, то я боюсь подумать, что будет с нами после войны. Ничуть не удивлюсь, что, получив выход в Атлантику, господин Корнилов замахнется на наши колонии, святая святых нашей империи. Демарш русских с экспедицией Рериха в Тибет наглядно показывает, что главная цель этих действий – Индия. Поэтому, Уильям, я хочу, чтобы ваша контора предприняла самые решительные действия против генерала Корнилова.

– Простите, сэр, я хотел бы знать, насколько решительными они должны быть? – спросил премьера многоопытный Скотт. Все время, пока Ллойд-Джордж давал волю своему гневу, он безмолвно сидел на стуле и очнулся, лишь только настала пора говорить о деле.

– Разве я не ясно выразился? Самые решительные меры! – метнув яростный взгляд в службиста, произнес премьер.

– Позвольте уточнить, сэр, – нейтральным голосом произнес майор, – в эти решительные меры входит насильственное устранение генерала Корнилова или нет?

Ллойд-Джордж энергично подался вперед всем корпусом и, вперив гневный взгляд в своего собеседника, спросил сварливым голосом:

– А что, подобная возможность у вас имеется?!

Лицо майора не отразило никаких эмоций. Он что-то стал быстро просчитывать в уме, а затем с беспристрастностью арифмометра сообщил изумленном премьеру:

– Да, сэр. И это можно сделать в самое ближайшее время и чужими руками.

От этих слов премьера охватило двойственное чувство. С одной стороны, он был безмерно рад расквитаться с человеком, причинившим столь много вреда его родине. И одновременно его охватило смешанное чувство страха и неуютности от того, с каким видом Скотт предлагал устранить Корнилова, словно собирался смахнуть с обеденного стола крошки. Это давало пищу к глубоким размышлениям.

Видимо, майор увидел ту гамму чувств, что промелькнули на лице премьера, и впервые за все время своего пребывания в кабинете Ллойд-Джорджа он позволил себе улыбнуться.

– Сейчас идет война, сэр. И это нам несколько развязывает руки в нашем служении империи, – тихо пояснил службист. – Что касается генерала Корнилова, то мы можем устранить его руками немцев, которые даже не будут подозревать об этом. Поэтому мне нужно от вас твердое да или твердое нет.

В последних словах майора Ллойд-Джордж уловил скрытый упрек в нерешительности, а потому, откинувшись на спинку кресла, он зло произнес, будто вколачивая гвозди в крышку письменного стола:

– Да, черт возьми! Пусть русские платят за всю разбитую посуду.

Скотту было неизвестно, о какой посуде говорит господин премьер, да, собственно говоря, его это мало интересовало. Приказ был получен, и его следовало исполнять, пока к этому располагали события, а они развивались своим чередом.

– Одновременно с прорывом бронепоездов к Рейну русские сумели сильно потеснить наши войска и в центральной части Германии. Прорвав оборонительные заслоны под Виттенбергом, к вечеру 18 декабря они взяли Лейпциг и продолжают наступление на Галле и Эрфурт, – рука в кожаной перчатке быстро коснулась указкой нарисованных на карте синих стрел, чьи острия хищно нацелились вглубь Германии.

В ставке германского кайзера в Шарлоттенбурге проходило одно из последних совещаний имперского командования. Вместо застрявшего на севере страны фельдмаршала Людендорфа доклад производил его заместитель генерал Штауфенбах. Грузный Гинденбург понуро сидел в массивном кресле и без всякого интереса слушал доклад генерала. Ему уже все было ясно, и только прусская дисциплина и впитанное с молоком матери понятие чести и долга офицера не позволяли старому фельдмаршалу заговорить с кайзером о капитуляции.

Сам Вильгельм сильно осунулся за последние дни русского наступления. Его знаменитые усы уже не стояли по стойке смирно, подобно прусским штыкам, а безвольно обвисли, чего нельзя было сказать о глазах кайзера. Они по-прежнему пылали жаждой действий, несмотря на плачевное положение на фронтах. Войска генерала Сверчкова вышли к Рейну, а фон Хорн не мог сделать последнего шага в покорении английской столицы.

Штауфенбах тем временем стал докладывать кайзеру о том хаосе и неразберихе, возникшей в немецких частях в результате русского наступления, рука об руку с которыми шла черная измена гражданских властей центральных земель Германии. В связи с тем что фельдмаршал Людендорф временно утратил связь со своей ставкой, будучи изолирован русским наступлением на севере страны, лишенные общего командования командиры немецких соединений были вынуждены принимать самостоятельные решения по борьбе с врагом. И тут выяснилось, что многие командиры посчитали, что их служение империи окончилось, и без всякого угрызения совести принялись сдаваться в плен. Те же, кто остался верен кайзеру и рейху, столкнулись с небывалым для себя явлением, как неподчинение гражданской администрации.

Словно по мановению волшебной палочки в городах империи возникли массовые выступления населения, требовавшего немедленно прекратить войну и заключить мир. Эти требования немедленно подхватывали бургомистры, объявлявшие города свободными от войны, и призывали городские гарнизоны либо сложить оружие, либо покинуть город. Будь это только требование властей, немецкие военные без всякого разговора арестовали бы бунтарей и судили их по законам военного времени. Но позади них стояли толпы мирного населения, и генералы не были уверены, будут ли стрелять солдаты по своим отцам, матерям, сестрам и женам. Оказавшись в столь непростой ситуации, они предпочли отступить на запад.

Волна капитуляций, словно прожорливая ржа, стремительно разъедала былое единство императора и народа. Если восемнадцатого декабря свободные города можно было пересчитать по пальцам, то к двадцатому счет их пошел уже на десятки. К моменту проведения совещания свободными от войны городами стали такие важные центры Германии, как Кассель, Вюрцбург, Нюрнберг и Регенсбург.

– Измена! Какое черное предательство, когда мы находимся в шаге от победы! – гневно бросал короткие реплики Вильгельм, слушая доклад Штауфенбаха стоя, опершись о край стола. – Но ничего, предатели еще горько пожалеют о своей измене. В нашем подчинении еще север с Бременом и Вильгельмсхафеном, Бавария на юге и Вестфалия, Саар, Гессен и Вюртемберг в центре, и то, что русские вышли к Рейну, ничего не значит! Их ручеек слишком тонок, и наш совместный удар с севера и юга легко перережет его, и мы восстановим Восточный фронт по Эльбе. Мы еще покажем крепость прусского духа, Гинденбург, и заставим наших врагов трепетать перед мощью германской армии.

Говоря эти слова, Вильгельм разительно менялся. Его ранее сгорбленная фигура распрямилась, и, развернув плечи, он увлеченно показывал здоровой рукой, куда следует нанести разящие врага удары.

– Запишите мой приказ, Штауфенбах, и передайте в Бремен фельдмаршалу Людендорфу и в Мюнхен фельдмаршалу принцу Рупрехту о нанесении совместных ударов по противнику не позднее 22 декабря. Наша же с вами задача, Гинденбург, удерживать центр, а также весь Западный фронт.

Старый фельдмаршал хотел несколько охладить разгоряченного своими фантазиями кайзера и вернуть его на грешную землю, но неожиданно в разговор вмешался полковник Шеер, после измены Николаи курировавший разведку.

– Мой кайзер, само провидение благоволит вашим планам! Только что перед заседанием я получил донесение из Берлина, где у нас остались надежные люди. Они сообщают, что русский правитель Корнилов оставил свою ставку в Могилеве и на данный момент вместе со своим штабом находится в Берлине. Сейчас у нас есть уникальный шанс при помощи дирижаблей обезглавить русскую армию, – торжественно изрек полковник, преданными глазами поедая Вильгельма. Взгляд его был столь искренним и верноподданным, что трудно было бы заподозрить полковника в предательстве. Он действительно получил сведения о Корнилове, но только не из Берлина, а из Лондона, с подробнейшей инструкцией к действию.

– Однако из всех аппаратов сейчас у нас в строю только «Лотхен». «Аннхен» проходит ускоренный ремонт, а «Карл» все еще не прибыл из-за океана, хотя все установленные сроки для перелета уже прошли, – вступил в разговор командир особого отряда.

– Ерунда! – энергично отрезал кайзер. – Я полностью верю в силу мастерства экипажа Цвишена и его способность выполнить любое задание ради торжества рейха.

– Может, стоит подождать известий от нашего мадридского агента. Может, «Карл» уже прибыл, и тогда вместе с «Лотхен» они смогут разнести половину Берлина, – предложил генерал, но кайзер был глух к его словам. Желание разом уничтожить литерный поезд Корнилова настолько поглотило его, что он просто сгорал от нетерпения свершить это.

– Шеер, где находится поезд Корнилова?! На Лертском вокзале или на вокзале Александер-платц? Как наши пилоты смогут распознать его в ночных условиях? И где будет находиться сам Корнилов? – забросал вопросами полковника Вильгельм.

– Поезд Корнилова находится в Карове, в стороне от посторонних глаз. Русский правитель не покидает свою ставку, принимая всех визитеров в своем вагоне. В момент налета наши люди подадут особый сигнал, который укажет местонахождение Корнилова.

– Вот видите, Берг, как все просто! А вы проявляете излишнюю осторожность, которая совершенно неуместна в этом деле. Один удар, и все переменится. Лишенные руководства ставки русские армии не смогут достойно противостоять нашему удару и будут отброшены сначала к Эльбе, затем к Одеру и нашим границам. Смерть Корнилова породит в России хаос. Русские генералы, признающие его власть над собой, обязательно передерутся между собой, и страна погрузится в пучины гражданской войны, – подобно пифии азартно вещал Вильгельм. Откинув в упоении голову, он буквально наяву видел скорое будущее своей страны.

– Нет, решено, – властно изрек кайзер. – Эта миссия вполне под силу одному дирижаблю. Не будем ждать «Карла». Немедленно пришлите ко мне Цвишена, Берг. Я хочу дать ему личную инструкцию. Операцию назначаю на 22 декабря. Передайте Людендорфу и Рупрехту, чтобы смелее наступали на русских. В этот день им будет нанесен жестокий удар!

– А что передать фон Хорну? Он просит подкрепления для штурма Лондона и очень настаивает на прилете дирижаблей. Они будут там очень кстати, – вернул кайзера Штауфенбах на грешную землю.

– Передайте, чтобы наступал немедленно. Подкрепление будет позднее. Что же касается дирижаблей, то к нему будет направлен «Карл» сразу, как только вернется из своего полета. На «Лотхен» в ближайшие дни ему рассчитывать не придется. У этого дирижабля будет особое задание. Срочно разыщите доктора Фриче, и пусть он объявит по радио, что наши дирижабли начинают охоту за кораблем, который должен на своем борту перевезти в Канаду королевскую семью и членов правительства. Это должно здорово сбить с толку наших врагов.

Так на мажорной ноте закончилось это совещание в Шарлоттенбурге, но жизнь упрямо не хотела двигаться по тому руслу, что определил ей кайзер Вильгельм.

Двадцать первого декабря измена нанесла новый удар. Вступив в тайные переговоры с новоиспеченным генерал-майором Николаи, коменданты Майнца и Людвигсхафена сдали свои города передовым частям генерала Сверчкова. Предписанные к немедленному уничтожению при приближении противника рейнские мосты достались русским в целости и сохранности.

Со стремительным форсированием Рейна и захватом на его западных берегах плацдармов, русский боевой клин окончательно расколол Германию на две части, что делало дальнейшее сопротивление полностью бессмысленным. В этот день власть переходного правительства над собой признали Штутгарт, Карлсруэ, Кобленц и Дортмунд. До конца войны оставались считанные дни. Этого, однако, никак не хотел понять германский император, с головой ушедший в подготовку налета на походную ставку русского правителя. Уединившись в своем кабинете со своим любимцем полковником фон Цвишеном, он долго и обстоятельно наставлял нового спасителя рейха.

Об этом в Лондон, а вернее в Бирмингем, доложил полковник Шеер, чем вызвал бурю восторга со стороны британского премьера. Покончив с угрызениями совести, он ничуть не менее азартно ждал результатов налета дирижабля на Берлин.

– Русские сумели нанести нам несколько чувствительных ударов и лишили нас некоторого преимущества в южных морях. Ничего страшного. Нам надо поскорее закончить эту войну и начать новую большую игру. Нам надо сесть за стол переговоров и отнять у русских многое из того, что они смогли получить на данный момент. Очень надеюсь, что к этому моменту кресло России на переговорах будет пустовать, – говорил британский премьер в доверительной беседе за чаем лорду Чемберлену, видя в своих пророческих грезах боевого союзника, объятого гражданской войной. При этом судьба собственной страны Ллойд-Джорджа мало тревожила. Успев вывезти из Лондона золото британского банка вместе с королевской семьей, премьер был настроен оптимистически. Пусть падет Лондон и немцы продвинутся на север. Пусть падет Бирмингем и ему придется бежать в Канаду. Благодаря русскому наступлению Германия разваливается, как карточный домик, и конец войне уже близок.

Таковы были планы этих неожиданных союзников, чье внимание было полностью приковано к берлинскому пригороду, где находился литерный поезд генерала Корнилова.

Туда для проведения большого совещания были приглашены командиры и начальники штабов всех русских армий, которые растянулись на огромном протяжении от Белграда, Вены и до Берлина. Корнилов и Духонин разъясняли и уточняли задачи прибывшим военачальникам в свете последних событий.

Сегодня были радостные события. Появление в Праге чехословацкого корпуса генерала Гайды серьезно повлияло на расстановку сил в этом регионе. Столь долго колебавшаяся в вопросе мира силезская группировка войск рейхсвера поспешила сдаться и вместе с городами признать власть временного правительства, чем избавила русские войска от постоянной угрозы флангового удара слева. Кроме этого, корпус мог серьезно связать активность командующего югом Германии фельдмаршала принца Рупрехта. Одновременно с этим власть переходного правительства признал над собой Дюссельдорф, чем еще больше усугубил положение войск Людендорфа.

Видя столь разительные успехи мирного наступления, Корнилов приказывал не предпринимать активных действий против частей рейхсвера, не вступать с ними в бой без особой надобности и стремиться склонить противника к капитуляции путем переговоров. Запрет не распространялся лишь на части генерала Сверчкова, занявшие рейнские переправы, которые противник попытается непременно отбить в самое ближайшее время.

Было уже далеко за полночь, когда совещание закончилось, но кабинет главковерха не опустел. Корнилов задержал у себя несколько человек, желая уточнить с ними некоторые вопросы. Воспользовавшись этим обстоятельством, полковник Покровский решил выйти на свежий воздух и прогуляться перед сном, после многочасового сидения за бумагами. Стояла морозная декабрьская ночь, совершенно непохожая на русскую стужу. Литерный поезд командующего находился на запасных путях Карова и был оцеплен караулом из конвоя Верховного правителя. Караульные были расставлены таким образом, что отсекали всех посторонних еще на дальних подступах, и приблизиться к поезду могли лишь имеющие пропуска люди.

Медленно и неторопливо шел полковник Покровский от вагона к вагону, разминая изрядно затекшие за день ноги. Дойдя до паровоза, он повернул обратно и сразу заметил, как из вагона союзников выскользнула высокая фигура человека в шинели. Наметанный глаз полковника сразу узнал в нем помощника британского представителя при Ставке подполковника Фельтона. Он прибыл в Могилев в конце ноября.

«И чего человеку не спится?» – подумал Покровский. Сам бы он с удовольствием поспал бы часов восемь, но такое счастье в ближайшее время не предвиделось.

Светомаскировка на литерном соблюдалась по всей строгости военного времени, и поэтому путь полковнику в основном освещал серп нарастающего месяца. Подойдя к вагону-ресторану, желая перед долгой ночью подкрепиться, Покровский случайно поднял голову и оцепенел от ужаса. С темного неба, поблескивая лунным светом на своих боках, спускался немецкий дирижабль. Подобно хищной птице, он уверенно приближался именно к литерному поезду, словно притягиваемый невидимым магнитом.

– Тревога! Воздух! Немцы! – громко прокричал Покровский и стремительно бросился к платформе артиллеристов, находившихся рядом с вагоном союзников. Полковник хорошо знал расчет платформы и надеялся, что к его появлению зенитчики уже развернут орудие для отпора врага, но к его удивлению, пост молчал.

На одном дыхании Покровский взлетел по узкой лестнице наверх и, к своему ужасу, увидел недвижимые тела артиллеристов. Все они были убиты, и сделал это хитрый и коварный враг, сумевший проникнуть в тщательно охраняемую зону. Как бы в подтверждение этому с высоты платформы полковник заметил красный фонарь, укрепленный на краю крыши вагона союзников.

С замиранием сердца Покровский увидел, как мощный луч прожектора с борта дирижабля, прорезав темноту, уперся в фонарь и двинулся от него, отсчитывая вагоны.

– Нет! – во весь голос взвыл Покровский, увидев, как мертвецки-бледный свет уверенно скользил к крыше вагона Корнилова. Бросившись к поворотным рычагам, он стал в одиночку разворачивать орудийную платформу.

– Что случилось, вашбродь! – послышался испуганный голос человека, поднимавшегося по вертикальной лестнице, и в нем, к огромной радости, полковник узнал своего ординарца Сафронова.

– Немцы! Дирижабль. Давай, Капитоныч! – прорычал Покровский, и расторопный ординарец вместе с ним навалился на рычаги.

Створки бомболюка цеппелина уже были раскрыты, когда пушка была установлена в нужное положение.

– Снаряд! – крикнул Покровский, лихорадочно наводя орудие на цель, холодеющим сердцем чувствуя, что не успевает.

Он действительно не успел выстрелить, когда из чрева цеппелина на вагон Корнилова обрушились бомбы. Как зачарованный смотрел полковник, как они падают вниз, отчаянно надеясь, что какое-то чудо спасет Корнилова. Чуда, однако, не произошло. Бомбы плотно накрыли вагон командующего. Он дернулся, словно дикая лошадь, и вспышки разрывов ослепили Покровского. Огромная сила вырвала вагон командующего из общей сцепки, швырнула на бок, но он не перевернулся, а только криво накренился и беспомощно застыл, ожидая своей дальнейшей участи. Вся земля вокруг него была густо усеяна битым стеклом и множеством листов белой бумаги.

Все это произошло за какие-то мгновения до того, как рявкнула зенитная пушка, посылая в небо ответный гостинец. По цеппелину уже давно строчили пулеметчики из защиты поезда, обнаружившие врага благодаря крикам полковника. Оболочка дирижабля, который ради нанесения точного удара спустился на низкую высоту, содрогалась от града пуль защитников поезда, но корабль не обращал на них никакого внимания. Сбросив первую партию бомб, цеппелин проводил только пристрелку и теперь собирался обрушить на поезд Корнилова всю мощь своего арсенала, но планы немцев полностью перечеркнул снаряд, выпущенный Покровским.

Ярко полыхнула корма, где были установлены моторы дирижабля. Его тело грузно качнулось, получив сильный удар, а потом стало разворачиваться вокруг своей оси, русский снаряд повредил рули высоты и уничтожил один из моторов. Со звериным остервенением всаживал Покровский один снаряд за другим в беспомощное тело дирижабля, пока внутри него не прогрохотал мощный взрыв, и его останки не рухнули на землю.

Только тогда полковник оставил свой пост и бросился к поверженному вагону Корнилова. Продолжая угрожающе накреняться, он, к счастью для спасателей, устремившихся к нему, не горел. Презрев опасность быть похороненным под обломками вагона, полковник смело бросился к настежь распахнутому дверному проему, и перед его глазами предстала ужасная картина.

Первым, кого он увидел, был генерал Духонин. Его тело висело над полом, насаженное на два корявых штыря, чьи острия выходили из его груди. Пенсне чудом уцелело на лице генерала, от чего его глаза причудливо переливались в свете фонарей.

Рядом лежал генерал Марков, из его разбитого затылка сочилась кровь вперемешку с мозгом. На теле прибывшего с Эльбы генерала Рашевского не было ни царапинки, но остекленевший взгляд отважного сапера говорил о его кончине. Зато лицо военного коменданта Берлина генерала Яковлева было так обожжено от взрыва, что опознать его смогли только по мундиру. Погибли так же начальник штаба Западного фронта генерал Наумов и несколько офицеров, которым Корнилов перед этим лично вручил боевые награды. Среди них был генерал Каледин.

Тело самого Верховного правителя было обнаружено в тамбурном переходе. Как выяснилось потом, командующего попросил к аппарату генерал Деникин, и тот в самый последний момент направился к телеграфистам. Когда Покровский добрался до него, Корнилов лежал, скорчившись, лицом вниз, придавленный тяжелым железным листом. С трудом отбросив в сторону эту тяжесть, полковник освободил тело главнокомандующего и склонился над ним. Широкая рваная рана от затылка тянулась к правому виску, от чего все лицо генерала было обильно залито кровью. Дрожащими руками Покровский перевернул тяжелое тело на спину и склонился над ним. Глаза правителя были закрыты, и он не дышал. Полковник схватил безвольную руку Корнилова, но никак не мог прощупать пульс.

Горечь потери сдавила грудь офицера, и тут он неожиданно вспомнил, что говорила ему жена, прошедшая курсы медсестер, о возможности прощупать пульс на сонной артерии. Словно в тумане он наложил пальцы руки на шею Корнилова и тут же радостно вскрикнул. Под его пальцами отчетливо, слабо и неровно бился пульс.

– Врача!!! Врача сюда!!! Командующий жив!!!

Протиснувшийся через разрушенные конструкции вагона врач подтвердил наличие пульса, и, подхватив маленькое тело, офицеры на руках осторожно вынесли Корнилова наружу.

– В лазарет, в лазарет! – командовал врач, взяв в свои руки инициативу по спасению жизни Верховного правителя.

Радостная весть, что командующий оказался жив, моментально разнеслась среди высыпавших из поезда людей. Среди них был полковник Фельтон, с интересом рассматривавший трупы людей, извлекаемые из вагона командующего и укладываемые на расстеленный на земле брезент. Свет из его фонарика неторопливо пробегал по телам погибших, позволяя британцу убедиться в смерти того или иного боевого генерала.

Покровский моментально вспомнил о фонаре, укрепленном на краю крыши вагона союзников, и то, как торопливо покидал поезд Фельтон перед самым налетом. И сразу же полковник вспомнил, как две недели месяца назад британец на пари демонстрировал русским офицерам свое умение стрельбы с обеих рук.

Все это слилось в страшную догадку, и рука полковника сама скользнула к клапану кобуры и выхватила револьвер. Фельтон, видимо, что-то почувствовал в последний момент и повернул голову в сторону Покровского. Их глаза встретились, но это не помешало адъютанту Верховного всадить пулю точно между глаз британца.

Звук выстрела был заглушен взрывом, произошедшим внутри останков германского дирижабля, лежавшего неподалеку. Покровский благоразумно спрятал револьвер и подошел к распростертому на земле телу британца. Подполковник Фельтон был мертв. Об этом говорили его широко раскрытые глаза и пулевое отверстие во лбу.

– Сафронов! – крикнул Покровский своему ординарцу, который помогал укладывать трупы погибших на брезент. – Положи этого отдельно от наших. Нехристь он.

Оперативные документы

Из секретной телеграммы русского военного атташе в Испании полковника Зубова в Ставку Верховного правителя Корнилова от 16 декабря 1918 года

Согласно сведениям, полученным от нашего агента из города Виго, вблизи него, на побережье совершил аварийную посадку германский военный дирижабль, командиром которого является майор Кранц. Это один из цеппелинов, участвовавших в налете на американские города в ноябре и возвращающихся из трансатлантического перелета. Согласно показаниям членов команды дирижабля, на обратном пути он попал в штормовой фронт, и после попадания молнии в моторный отсек потерял управление. После многодневного дрейфа летательный аппарат оказался над Испанией, и его командир принял решение о вынужденной посадке.

При посадке цеппелин неожиданно потерял управление, в результате чего последовало его столкновение с землей, приведшее к гибели нескольких человек экипажа, включая командира, а также к сильному разрушению корпуса аппарата.

Спасшиеся члены экипажа были интернированы испанскими властями, вместе с остатками цеппелина. Место падения тщательно охраняется воинскими караулами, однако агент смог наладить контакт с охранниками и произвел ревизию документов, находившихся внутри аппарата. О чем будет сообщено дополнительно.

Полковник Зубов

Из телеграммы генералиссимусу Фошу от французского морского Генерального штаба от 14 декабря 1918 года

Проведя согласно вашему распоряжению экстренное рассмотрение запроса британского адмиралтейства о возможности посылки французских линкоров в район Ла-Манша для противодействия немецкому десанту на Британские острова, мы вынуждены дать отрицательный ответ. На данный момент в строю находятся только пять линкоров из семи имеющихся в наличии.

Два линкора «Франс» и «Пари» проходят ремонт машин в Марселе и не смогут выйти в море раньше января будущего года. Линкоры «Прованс», «Бретань» и «Лоррен» вместе с отрядом крейсеров и эсминцев под командованием адмирала Лапейрера, несмотря на завершение боевых действий, продолжают осуществлять блокаду главной базы австрийцев – Полы.

Согласно данным разведки, захватившие Полу хорватские части самопровозглашенного королевства Югославии обратились к генералу Корнилову с просьбой об оказании им немедленной помощи от итальянских войск, начавших наступление с целью захватить Полу. По мнению морского Генерального штаба, только присутствие возле Полы нашего мощного кулака сможет удержать адмирала Колчака от решения направить свои корабли на помощь повстанцам и одностороннего захвата Полы с находящимися в ней кораблями австрийского флота.

Уход с боевого дежурства даже только одного из наших линкоров может самым негативным образом сказаться в разрешении столь важного для нас вопроса.

Что касается возможности посылки союзникам двух других линкоров, то этот вариант также признан нежелательным, поскольку серьезно ослабляет наши позиции в районе восточного Средиземноморья. Так «Жан Бар» с отрядом миноносцев поддерживает присутствие нашего ограниченного воинского контингента в Латакии, а линкор «Курбе» находится на пути в Пирей для проведения срочного ремонта. Проводя патрулирование в районе Смирны, он получил серьезное повреждение в результате подрыва на вражеской мине.

Адмирал де Лувуа

Из секретного доклада президенту Вильсону от командующего специального американского корпуса генерала Тейлора от 14 декабря 1918 года

Уважаемый мистер президент! Действиям наших войск по наведению порядка в Техасе сильно мешает появление у мексиканских повстанцев немецкого дирижабля. Его прибытие в Эль-Пасо серьезно осложняет наше положение. Так 6 декабря этого года место стоянки бригады полковника Карстена было подвергнуто бомбардировке в ночное время. Наведенный конной разведкой мексиканцев дирижабль произвел сброс в расположение нашей части осколочных бомб, что привело к гибели 56 человек. Кроме этого, во время налета с воздуха велась интенсивная стрельба из пулеметов, унесшая жизнь еще 17 человек. Общее количество раненых составило 62 человека.

Используя подобную тактику, враг совершил в ночное время на места скопления наших войск еще два воздушных налета, 9 и 11 декабря соответственно. В результате этих действий потери наших войск от огня противника составляют 211 убитых и 289 раненых.

Вместе с применением дирижабля Вилья активно применяет тактику малых сражений, где весь упор делается на применение конных пулеметных соединений, наносящих большой урон нашей кавалерии. Произведя внезапную атаку на наши части, мексиканцы обращаются в бегство, умело прикрываясь пулеметами, установленными на повозки. Одновременно на территории штата из Мексики в большом количестве прибыли разрозненные вооруженные отряды Франциска Сапаты, представляющие в большинстве своем обыкновенные банды мародеров. В основном они действуют на юге штата, и с ними ведет борьбу армия самообороны Техаса под руководством бригадного генерала Ван дер Бильта.

Общие потери моего корпуса убитыми, ранеными и больными, с момента прибытия в Техас, составляют 1752 человека. В связи с этим мы не можем начать наступление на Эль-Пасо, как это и планировалось ранее. Для выполнения приказа нам необходимо скорейшее подкрепление вместе с артиллерийской поддержкой для борьбы с дирижаблем.

Генерал-майор Джон Тейлор

Из секретной телеграммы вице-королю Индии лорду Челмсфорду от британского представителя на Тибете майора Мэтлока от 13 декабря 1918 года

Дорогой сэр! После прибытия в Лхасу русского путешественника Юрия Рериха внутреннее положение в Тибете критическое. Двусмысленная позиция Далай-ламы, не рискнувшего сразу по прибытию русского объявить его шпионом и врагом Тибета и Англии, дает ядовитые плоды. Каждый час пребывания Рериха в Лхасе дает ему сотни, если не тысячи новых сторонников, увидевших в нем легендарного освободителя, чье прибытие предсказано тибетскими легендами.

Упустив момент подавить в зародыше опасную для всех сторон ситуацию, Далай-лама уже не может свернуть деятельность Рериха, не пролив крови своих единоверцев. Самый правильный шаг, который может предпринять Далай-лама в нынешней обстановке, скорее всего, будет попытка вместе Рерихом возглавить возникшее движение, тайной целью которого является выведение Тибета из сферы влияния нашей страны и обретение полной независимости. Единственно верным решением возникшей проблемы, на мой взгляд, является физическое устранение русского шпиона, благо для этого есть хорошие предпосылки.

С уважением майор Мэтлок

Секретная телеграмма генерала Слащева Я. А. в Ставку Верховного Командования от 21 декабря 1918 года

Рейд отряда подполковника Вержбицкого на помощь хорватским повстанцам в Поле благополучно завершен. Город занят нашими войсками и в посылке в Полу кораблей адмирала Колчака нет необходимости. Итальянские передовые части остановлены в пятнадцати километрах от города. В знак признательности за оказанную помощь представители королевства Югославии передали в собственность правительству России линкор «Принц Ойген», подняв на нем русский флаг. Прошу срочно прислать специалистов для оценки состояния корабля.

Генерал от инфантерии Слащев

Секретная телеграмма генерал-лейтенанта Берга оберст-лейтенанту Шернеру, главе приемной комиссии центра производства цеппелинов в Рюбецале от 22 декабря 1918 года

Срочно сообщите о готовности дирижабля «Бисмарк» подняться в воздух без вооружения, с максимальным запасом топлива на борту. Состав экипажа – команда капитана Штрауха плюс два пассажира. Предполетное задание – совершение демонстрационного полета, перед выполнением задания государственной важности.

Генерал-лейтенант Берг

Секретная телеграмма от оберст-лейтенанта Шернера, главы приемной комиссии Рюбецаля, генерал-лейтенанту Бергу от 22 декабря 1918 года

Экселенц! Дирижабль «Бисмарк» под командованием капитана Штрауха с 00 часов 23 декабря полностью готов для проведения демонстративного полета согласно вашим указаниям.

Оберст-лейтенант Шернер

Секретная телеграмма генерал-лейтенанта Берга оберст-лейтенанту Шернеру от 22 декабря 1918 года

Ждать прибытия пассажиров в готовности номер один.

Генерал-лейтенант Берг

Глава XII

Завершение действий

Весь остаток той ужасной ночи полковник Покровский провел на ногах. Убедившись, что жизнь Корнилова находится вне опасности, он оказал самую действенную помощь полковнику Шапошникову по восстановлению нормальной работы Ставки Верховного Главнокомандующего. Именно благодаря самоотверженным действиям этих двух людей удалось свести к минимуму последствия коварного нападения врага. Того, на что так надеялся кайзер Вильгельм, не произошло. Действие Ставки не было парализованным, а управление событиями на фронтах продолжалось твердо и уверенно.

Большим открытием для многих офицеров Ставки стал тот факт, что у суховатого и несколько застенчивого интеллигента Шапошникова вдруг обнаружился жесткий командирский голос и твердая воля, заставлявшая их безоговорочно выполнять его приказы. Начальник оперативного отдела Ставки был единственным офицером из всего руководящего состава Ставки, кто не был убит или ранен в результате налета врага. Быстро придя в себя от потрясения, он как никто другой понял весь ужас случившегося и, оперевшись на плечо Покровского, стал действовать.

Благодаря их усилиям, уже к шести часам утра в войска было направлено срочное обращение от имени генерала Корнилова. В нем сообщалось о налете германского дирижабля на литерный поезд командующего, об уничтожении врага и благополучном спасении Верховного правителя. При этом вскользь упоминалось о легком ранении, которое не может помешать Корнилову довести войну до победного конца. Войскам предписывалось не поддаваться панике и неуклонно выполнять все ранее поставленные перед ними боевые задачи.

Отдельным циркуляром сообщалось, что в связи со смертью генерала Духонина и ранениями офицеров Ставки временно исполняющим обязанности начальника штаба Ставки назначался полковник Шапошников. Одновременно с этим секретной телеграммой Шапошников вызывал в Берлин московского генерал-губернатора Алексеева.

Все это Покровский с Шапошниковым успели рассказать ненадолго пришедшему в себя Корнилову. С большим трудом дослушав офицеров, склонившихся над ним, Корнилов только кивнул головой и, устало закрыв глаза, уснул. К счастью, рана на затылке была скользящей, но в результате контузии у правителя были сильные головные боли, из-за чего врач сделал обезболивающий укол, погрузивший больного в сон. Кроме этого, в результате травмы спины изо рта Корнилова временами отходили густые сгустки крови, что очень не нравилось врачу. Спешно были вызваны лучшие специалисты из близлежащих фронтовых госпиталей, а также была послана телеграмма генералу Бехтереву, с приказом немедленно прибыть в Ставку. К услугам немецких докторов, в целях соблюдения тайны, по настоянию генерал-майора Щукина решено было не прибегать.

В результате налета германского дирижабля на литерный поезд погибло девятнадцать человек, в числе которых находилась русская военная элита, чьими усилиями были недавно одержаны блистательные победы над врагом. Двадцать один человек получили ранения различной степени тяжести, в основном это были казаки конвоя Верховного правителя и пулеметчики, вступившие в перестрелку с пулеметчиками дирижабля.

В число лиц, погибших при бомбежке, не попал член британской военной миссии подполковник Фельтон. Как показало следствие, возглавляемое генерал-майором Щукиным, он погиб в результате нападения на него бандитов с целью грабежа. Тело британца было найдено в кустах недалеко от станции. Видимо, Фельтон попытался оказать сопротивление нападавшим и был убит ими выстрелом из револьвера системы Нагана.

Все члены команды немецкого цеппелина, совершившего этот дерзкий налет, были мертвы. Часть экипажа погибла от взрыва и последующего падения аппарата на землю, а те, кто все же спасся, были безжалостно изрублены саблями и заколоты штыками набросившихся на них казаков конвоя. Видя, что из всего состава пострадал исключительно вагон Корнилова, разъяренная охрана уничтожила всех аэронавтов противника, включая раненых, не желая брать в плен врагов. Более того, узнав о ранении главковерха и гибели генералов, пылавшие праведной местью казаки в мгновения ока развели из оказавшихся под рукой шпал огромный костер и пошвыряли в него тела немцев. Конечно, их поступок был очень необычен и суров по своей форме, но никто из офицеров не посмел остановить охваченных горем людей.

Тела всех погибших генералов впоследствии были отправлены в Петроград. Там они были с воинскими почестями похоронены в Александро-Невской лавре, за исключением генерала Каледина. Его останки были отправлены в Новочеркасск, где их похоронили. Все остальные погибшие чины были преданы земле в Москве на территории Донского монастыря.

Благодаря стараниям медиков состояние здоровье Корнилова стабилизировалось к 25 декабря. К этому времени в Берлин уже прибыл генерал Алексеев, который незамедлительно взял в свои руки командование Ставкой. Но это было после, а утром 22 декабря пережившие ужасный налет люди только начинали свою борьбу за окончательную победу.

Весь день связисты Ставки в своем обычном режиме передавали приказы в войска, принимали послания и давали ответы за подписью Корнилова. Все они были либо отданы им самим перед налетом, либо при их составлении использовались ранее сделанные им распоряжения. Все это должно было показать друзьям и врагам России, что Корнилов жив и твердо держит руку на пульсе событий.

Все попытки представителей союзников, а также немецкой администрации увидеть Корнилова были ловко дезавуированы действиями генерала Щукина, который ссылался на запрет врачей, требующих полного покоя правителя. Главной причиной этого называлась контузия головы, полученная Корниловым во время налета немецкого дирижабля.

Но это были лишь тыловые игры. Все внимание походной ставки было приковано к войскам, ушедшим за Эльбу. Там, вдалеке от своих основных тылов, держали они последний экзамен этой войны.

Первым, выполняя приказ кайзера, на русских обрушил свой удар Людендорф. Собрав все имеющиеся в его распоряжении силы, фельдмаршал ударил по Геттингену, через который шло непрерывное снабжение прорвавшихся к Рейну войск генерала Сверчкова. С его падением ударный кулак русских оказывался полностью отрезанным от своих тылов и становился не опасен для тылов Западного фронта немцев.

Расчет лучшего тевтонского ума был верным, но не только Людендорф мог стратегически мыслить. Покойный генерал Духонин также прекрасно осознавал важность этого города и, не поддавшись желанию продвинуться как можно дальше в тыл врага, он настоял на подготовке Геттингена к обороне. По его приказу часть подкреплений, направляемых Сверчкову, были оставлены в Геттингене. Так что, когда немецкий авангард устремился на штурм города, он встретил хорошо организованную оборону. Начались ожесточенные бои.

Когда взволнованный Покровский принес телеграмму от коменданта Геттингена полковника Третьякова о начале наступления Людендорфа на Геттинген, Борис Шапошников встретил это известие спокойно.

– Вполне предсказуемый ход со стороны господина Людендорфа. Мы с Николаем Николаевичем спорили, решится он на это или нет. Теперь видно, что решился. Что же, значит, англичанам будет легче защищать Лондон. Передайте полковнику, чтобы держался до подхода подкреплений, и отправьте приказ подполковнику Колычеву о переброске его бронепоезда в Геттинген. Пусть полностью снимает свое прикрытие Эльбы и идет на помощь Третьякову. Там его пушки важнее, – полковник бросил цепкий взгляд на карту. – И вот еще что. Запросите, пожалуйста, голубчик, Нюрнберг. Все ли там у Самойлова в порядке. Чует мое сердце, и оттуда будет пакость.

Покровский в точности исполнил приказ нового начштаба, но в Нюрнберге все было тихо. Причины подобной тишины стали известны только во второй половине дня. Принц Рупрехт также намеревался исполнить приказ кайзера и нанести удар с юга. Шапошников правильно определил направление предполагаемого удара врага, но его не последовало. Вернее, он был. Войскам был зачитан приказ, и машина наступления завертелась, но была остановлена на самом взлете посредством саботажа. Маленькие невзрачные железнодорожники оказались теми песчинками, которые вывели из строя буксы могучего экспресса под названием рейхсвер.

На всем протяжении пути до Нюрнберга военным эшелонам принца Рупрехта оказывалось неожиданное сопротивление. Железнодорожники переводили составы на запасные пути, угоняли сменные паровозы, разбирали железнодорожные пути под видом ремонта, мешали воинским частям связаться со ставкой фельдмаршала. От этих действий вся железная система, ранее работавшая как швейцарские часы, начала давать сбои, а затем и вовсе встала. Командующий юга гневался, приказывал применить оружие против саботажников, но десятки агитаторов, словно мухи облеплявшие каждый блокированный эшелон, свели к нулю силу командирского приказа. В итоге к Нюрнбергу смогли пробиться только два с половиной батальона, которые простояли весь день в ожидании приказа, но так и не получили его. В итоге они подверглись атаке агитаторов и поздно ночью сдались подполковнику Самойлову.

В отличие от юга, под Геттингеном боевая канонада громыхала весь день. Немцы трижды бросались на штурм русских позиций, но каждый раз терпели неудачу. Основные бои разгорелись после полудня, когда немцы во время второго штурма были близки к успеху, но появление подкрепления под командованием подполковника Колычева полностью изменило картину боя. Попав под пушечный огонь бронепоезда, немецкие пехотинцы разом залегли и больше уже не поднимались. Третья атака была откровенно вялой и мало напоминала штурм.

– Борис Михайлович, Геттинген в наших руках! – с радостной вестью ворвался в кабинет Шапошникова Покровский. – Защитники города прислали телеграмму главковерху Корнилову. «Дорогой Лавр Георгиевич! Надеемся, что отражение немецкого штурма будет для вас самым лучшим лекарством. Геттинген наш».

– Действительно, это будет самым лучшим лекарством для него. Я лично передам это сообщение командующему, – произнес Шапошников и осторожно положил бланк телеграммы на стол. – Что-нибудь еще, Алексей Михайлович?

– Да, сообщение из Лондона. Фон Хорн начал штурм города. Идут ожесточенные бои с применением артиллерии. Согласно последним сообщениям, англичане упорно сражаются за каждый дом, но отступают под ударами врага, – доложил полковник.

– Не думаю, что фон Хорн сможет захватить английскую столицу, уж слишком мало у него для этого сил. Да и наступление Людендорфа с Рупрехтом это последние удары рейхсвера. – Шапошников неторопливо склонился над картой Германии, а затем сдержанно произнес: – Что же, теперь пришел наш черед наносить ответные удары. Я думаю, самый уязвимый из наших противников принц Рупрехт. Пошлите телеграмму Николаи, пусть начинает.

И тот начал. Железнодорожники обеспечили «зеленый свет» экспрессу, доставившему в столицу Баварии утром следующего дня высокопоставленного переговорщика. На переговорах с баварским принцем Николаи держался уверенно, но неизменно выказывал свое уважение к собеседнику.

Итогом двухчасовой беседы за закрытыми дверями стало подписание соглашения, по которому Рупрехт признавал власть переходного правительства Германии над Баварией, а также отдавал приказ о капитуляции всех подчиненных ему войск.

Склонить к подобному шагу человека, не сумевшего выполнить боевой приказ из-за активного противодействия мирного населения, для такого мастера, как Николаи, было не очень трудным делом. Тем более когда в обмен за подпись под актом капитуляции фельдмаршалу была гарантирована личная неприкосновенность с сохранением всех его наследных владений.

Едва только юг Германии капитулировал, и весть об этом стала лихорадочно разноситься по проводам телеграфа и волнам радио, Николаи покинул Мюнхен и на своем экспрессе уехал в противоположную часть страны. Теперь ему предстояло уговорить сложить оружие Людендорфа, а это было весьма сложной задачей.

У фельдмаршала не было огромных родовых поместий или больших банковских счетов, конфискацией которых можно было бы принудить Людендорфа подписать акт о капитуляции войск севера. Но не зря Николаи столько лет ел свой хлеб в разведке. От сердца грозного фельдмаршала, героя Германии, у него был свой ключик.

Прибыв в Бремен и добившись аудиенции у фельдмаршала, он не стал угрожать Людендорфу силой или взывать к его разуму во имя сохранения людских жизней. Фельдмаршал был абсолютно глух к подобным аргументам. Николаи зашел с другого конца.

– У меня для вас не совсем приятные известия, господин фельдмаршал. Из-за своих действий на фронтах вы стали знаковой фигурой, как для русских, так и для французов и англичан. Согласно моим источникам, в штабе западных союзников зреет намерение по созданию суда над военачальниками рейха, после окончания войны, – доверительным тоном сообщил фельдмаршалу Николаи.

– Суд над военными? Я впервые слышу о подобной глупости. Такого в истории войн никогда не было. Военных можно судить только за измену и ни за что более! – гордо вскинув свою голову и метнув на Николаи гневный взгляд, рыкнул Людендорф.

– Вы меня недослушали, господин фельдмаршал, – невозмутимо произнес собеседник, – судить вас будут не победители, хотя им этого очень хочется. Это неблагодарное дело они намерены переложить на плечи временного правительства, которое не посмеет отказаться, смею вас уверить.

– И каковы пункты обвинения?! – спросил Людендорф с гораздо меньшим напором в голове.

– Разве это так важно? Вспомните историю Франции, в которой республиканцы отправляли на эшафот королевских, а затем имперских генералов без всяких пунктов обвинения. Просто так, по определению. Хотя согласно моим сведениям, процесс все же будет. Мы, слава богу, не Франция и на дворе двадцатый век, и мне известен один из главных пунктов обвинения. Это преступление против собственного народа, – сказал Николаи, пристально рассматривая ордена Людендорфа, которые подобно броне покрывали его грудь.

– Преступление против собственного народа? Что за глупость, – вновь гневно рыкнул лучший тевтонский ум.

– Увы, это не глупость, – горько молвил иезуит и, помолчав, добавил: – Это совсем не глупость, а тонкая юридическая уловка, под которую подпадают ваши деяния, господин фельдмаршал.

– Это какие еще мои деяния?! Я полностью чист перед германским народом! Слышите, вы! – негодующе выкрикнул Людендорф, и ордена громко звякнули ему в тон.

– Не надо кричать, господин фельдмаршал, я прекрасно вас слышу. Свое несогласие вы сможете высказать господам из народного трибунала, когда вас будут спрашивать о подавлении недавнего восстания матросов в Бремене. Сколько при этом погибло людей? Тысяча, полторы, две?

– То были изменники и бунтовщики! – с убежденностью в голосе произнес Людендорф.

– Это с вашей точки зрения они бунтовщики, а с точки зрения временного правительства – народные герои.

– Вы тоже изменник, Николаи! – выкрикнул собеседник.

– Вместо того чтобы обвинять меня, вы бы лучше позаботились о своей судьбе, господин фельдмаршал. Принц Рупрехт уже принял правильное решение и, согласившись на капитуляцию, получил свою индульгенцию от временного правительства. Если же вам так хочется оказаться на скамье подсудимых, что же, не смею вам мешать.

– Я выполнял приказ кайзера Вильгельма и фельдмаршала Гинденбурга! – обиженно произнес Людендорф. – Это их подпись стоит под приказом о подавлении восстания.

– Кайзера Вильгельма, насколько я знаю, просто собираются выслать в нейтральную страну, как выслали русского царя Николая. Против его предания суду резко выступают его британские родственники. Родная кровь все-таки. А что касается Гинденбурга, то, согласитесь, два немецких фельдмаршала на скамье подсудимых это перебор. У Германии обязательно должен остаться один фельдмаршал, национальный герой этой войны. Так всегда было, один генерал хороший, а другой плохой. Кем хотите быть вы?

В кабинете воцарилось напряженное молчание, после которого фельдмаршал спросил Николаи:

– Значит, если я соглашусь подписать капитуляцию, все мои действия будут правомерны?

– Совершенно верно. Выступив против кайзера и прекратив бессмысленную войну, вы сохраните тысячи людских жизней, чем заслужите благодарность временного правительства и уважение немецкого народа.

– А что будет, если я откажусь? – холодно уточнил фельдмаршал.

– Ровным счетом ничего. Война проиграна, и вы как военный отлично это понимаете. Не подпишете капитуляцию вы, через день-другой ее обязательно подпишет Гинденбург, и вам, согласно положению, придется подчиниться, но будет уже поздно. Ведь кто не успел, тот опоздал.

– Вы так уверены, что Гинденбург подпишет капитуляцию. А вдруг нет?

– Не надо обманывать себя, господин фельдмаршал. Ведь всем известно, что главный двигателем вашего тандема являетесь вы. Гинденбург лишь только красочная вывеска для добропорядочных обывателей. Это знаете вы, и это знают французы, которые и заварили всю эту кашу с трибуналом.

Долго, невыносимо долго, около трех минут боролись в груди генерала чувство долга и желание сохранить свой мундир незапятнанным перед судом истории. Искус и сомнения терзали Людендорфа, но и, в конце концов, своя рубашка оказалась ближе к телу, и он потребовал бумаги.

Внимательно изучив текст капитуляции и выторговав у собеседника твердые гарантии личной безопасности, Людендорф поставил свою подпись под актом.

Сломив командующего севера, Николаи ожидал яростного сопротивления со стороны адмиралов, но, к его удивлению, этого не произошло. Оказалось, достаточно было позвонить в Вильгельмсхафен из ставки командующего и известить о его капитуляции, и грозная кайзерлих-марине легко согласилась спустить флаг второй империи. Чудны дела Твои, Господи.

Рождество 25 декабря стало самым черным днем в жизни германского императора Вильгельма II. Не успел он вой ти в свой кабинет, как дежурный адъютант доложил ему траурное известие о капитуляции севера. Это известие подкосило кайзера. Он был полностью уверен, что его любимый Людендорф будет драться с ним до конца, а в случае его пленения или смерти продолжит дело Второго рейха.

В аханьях и оханьях, чередуемых с проклятиями и угрозами в адрес Людендорфа, прошло около часа, когда в дверях кабинета показался Гинденбург, и по его хмурому виду Вильгельм понял, что фельдмаршал принес ему новую беду.

– Ваше величество, у меня для вас скверное известие, – начал фельдмаршал, но Вильгельм перебил его:

– Если вы имеете в виду измену Людендорфа, то я уже в курсе его черных деяний, – торопливо произнес кайзер, пытаясь с детской наивностью отгородиться от одной беды с помощью другой, но это ему не помогло. Сегодня был не его день.

– Да, я хочу сказать об измене, но не только о предательстве Людендорфа. Черное предательство перешагнуло через воды Рейна и угнездилось на его западном берегу. Час назад свободным от войны городом объявил себя Кельн, – мрачно изрек Гинденбург, и от его слов Вильгельм рухнул на жесткий походный диван. Падение Кельна разрушало его очередной план по созданию временного Восточного фронта по Рейну. Еще вчера он говорил об этом с Гинденбургом, и вдруг такое.

– Кельн?! – с горечью вскричал кайзер, осознавая полное крушение всех его планов и надежд. – Как Кельн, ведь его комендантом является генерал Фалькенгайн?

Горестная гримаса на лице старого фельдмаршала подтвердила ужасное предположение Вильгельма. Генерал пехоты фон Фалькенгайн сдал врагу самый главный рейнский город.

– Измена, кругом одна измена. Как воевать дальше?! – вырвалось из груди императора восклицание, которое было как нельзя кстати для Гинденбурга. Ухватившись за эти слова как за спасительную нить, фельдмаршал торопливо приступил к главному разговору, к которому он готовился вот уже месяц.

– Вы совершенно правы, ваше величество, дальше воевать мы не можем. Настала пора договариваться с противником о мире, – торжественно изрек Гинденбург.

– О чем ты говоришь? Какой мир? Фон Хорн со дня на день возьмет Лондон, и Англия будет слезно просить нас о мире! Америка благодаря нашим усилиям надолго выключена из игры, а, оставшись одни, французы не рискнут начать в следующем году новое наступление! Если за зиму мы справимся с изменой в тылу, то весной мы сможем ударить по русским всей своей силой! Опомнись, ведь ты это все сам мне говорил, Гинденбург! – гневно вещал сухопарый кайзер грузному фельдмаршалу, но его слова словно горох отскакивали от головы собеседника. Старый вояка принял решение и не хотел от него отступать.

– Мне горестно говорить вам об этом, но вы напрасно ждете победных реляций из Англии. Их не будет. Войска фон Хорна прочно увязли в уличных боях и о скорой победе речь уже не идет, – известил кайзера собеседник.

– Как увяз?! Ведь совсем недавно мы отправили ему два полка пехоты, забрав их у Людендорфа, и они благополучно пересекли пролив! Где они?! – яростно наседал на Гинденбурга Вильгельм.

– Увы, ваше величество, но эти полки были вынуждены занять жесткую оборону на подступах к городу. Несмотря на все наши усилия, англичане сумели перебросить с континента часть сил. Вместо Дувра, где их ждали наши корабли, они высадились в Гастингсе и ударили в тыл фон Хорна.

Теперь он сам между двух огней и срочно требует нового подкрепления.

– И только поэтому ты требуешь начала мирных переговоров?! Но ведь ты прекрасно знаешь, что главным условием противника будет устранение империи. Устранение моей власти, благодаря которой ты так высоко взлетел, будучи безвестным генералом! Скольких почестей и наград я удостоил тебя, сравняв по их значимости с самим великим Блюхером, победителем Наполеона! И чем ты мне платишь в ответ?! Черной неблагодарностью, настаивая на капитуляции! Где же твоя солдатская честь и офицерский долг, Гинденбург?! – обрушил град упреков кайзер.

– Моя честь при мне, ваше величество! Что же касается долга, то мой главный долг – это служение немецкому народу, – с достоинством молвил ему в ответ полководец. – Как вы не поймете, что народ Германии уже устал от войны, и он хочет мира и спокойствия!

– Предатели, предатели, меня окружают предатели! – голосом, полным отчаяния, простонал кайзер, но его собеседник был стоек и твердо гнул свою линию.

– Ваше величество, если вы не согласны с моими словами, то тогда я буду вынужден просить вас об отставке, – изрек Гинденбург и застыл в ожидании ответа, но кайзер его им не удостоил.

– Оставьте меня, – зло бросил он военному, и тот поспешил ретироваться.

– Как вам будет угодно, – проскрипел фельдмаршал, и дверь кабинета императора закрылась за его объемистой фигурой.

Вильгельм долгое время пробыл в одиночестве, пытаясь найти выход из создавшегося положения, но ничего стоящего ему в голову не приходило. Время от времени он требовал себе в кабинет грога, но это не привело к всплеску его мыслительных способностей, и тогда он вызвал к себе Берга.

– Мои генералы меня предали, Берг. Гинденбург за моей спиной собирается начать мирные переговоры с противником, и я не в силах этому помешать. У меня только одна надежда на ваш «Бисмарк». Скажите, сможет ли он взлететь и доделать то, что не смог исполнить Цвишен, уничтожить Корнилова? – спросил Вильгельм генерала.

– Увы, нет, ваше величество. Дирижабль уже готов подняться в воздух, но он не способен лететь с полной боевой нагрузкой, – с лицом, полным скорби, ответил ему Берг.

– Ну, а с минимальной нагрузкой он сможет долететь до Берлина и уничтожить русскую полевую ставку? Ведь для этого не обязательно брать бомбы. На мой взгляд, будет вполне достаточно химических зарядов, – не унимался кайзер.

Берг на мгновение изобразил на своем лице маску сомнения, а затем отчеканил:

– Это невозможно, ваше величество. Дирижабль еще не прошел апробацию рулей горизонтали и высоты. Без этого испытания посылать экипаж на задание, значит, толкать людей на верную гибель.

– Жаль, очень жаль, – молвил Вильгельм, с горечью расставаясь с мыслью громко хлопнуть дверь перед уходом.

– Но без боевой нагрузки дирижабль вполне способен перевезти вас, ваше величество, в Швейцарию, а оттуда в Испанию или любой другой уголок мира, – искренне воскликнул Берг, очень надеясь, что Вильгельм согласится. Генерал узнал, что его имя внесено союзниками в список людей, подлежащих немедленному аресту и преданию особому трибуналу. Именно на спасение своей жизни и были направлены все его действия. «Бисмарк» был полностью готов, и Берг просто-напросто саботировал приказы императора.

Вильгельм с сожалением посмотрел на собеседника, а затем молвил:

– Спасибо за заботу, Берг, но я вынужден отказаться. И дело тут не в моем недоверии вам, вы мой самый преданный генерал. Просто вы не были рождены монархом и потому не знаете, что жить в безвестности и вдалеке от родины для меня самая худшая кара из всех возможных. Я уже нашел для себя укрытие в Голландии и вскоре отправлюсь к границе для ее перехода. На прощание благодарю вас за все, что вы сделали для рейха, а значит, и для меня лично. Надеюсь, что вы с честью выполните мой последний приказ. Уничтожьте наши два последних дирижабля. Я не хочу, чтобы они попали в руки врагов и потом служили им. Сейчас я прикажу написать приказ, и вы сразу отправитесь в Рюбецаль.

Подобные намерения кайзера совершенно не устраивали Берга, и он решил схитрить.

– Ваше величество, вы только что говорили об измене, и я не удивлюсь, если она уже стоит за этими дверями. Для полного сохранения тайны и избежания возможного саботажа со стороны предателей я бы не рискнул доверить это дело бумаге. Думаю, вам просто следует отправить сообщение в Рюбецаль о моем приезде со специальной миссией. Ее тайну будем знать только мы с вами, и тогда уже точно никто не сможет помешать мне выполнить ваш приказ.

Слезы благодарности навернулись на глаза Вильгельма от этих слов, и он сделал все, как того хотел Берг.

За окном императорского кабинета в Шарлоттенбурге был уже вечер, когда кайзер решил покинуть ставку. Император никого не известил о своих намерениях, сохраняя их в полной тайне. Через адъютанта он известил Гинденбурга, что отправляется в войска, и, сев в автомобиль, отправился в путь.

Рано утром 26 декабря Вильгельм прибыл на германо-голландскую границу в сопровождении личной охраны. Здесь его уже ждали. Заранее извещенные о приезде высокой персоны голландские пограничники услужливо распахнули проход в проволочных заграждениях, разделяющих два государства, и взяли на караул.

Столь радушное отношение голландцев к германскому монарху объяснялась теми большими суммами денег, которые Вильгельм регулярно переводил в Амстердам на свои личные счета с самого начала войны. Последний перевод был осуществлен три недели назад, приблизив сумму денежных активов императора к миллиону долларов. Вместе с ними в Голландию была отправлена личная коллекция картин императора, вкупе с богатейшим собранием почтовых марок.

Холодно козырнув на прощание офицерам личной свиты, Вильгельм вступил на землю Голландии вместе с любимой собачкой и саквояжем, в котором кроме личных вещей находился походный сервиз, заботливо упакованный императором.

Едва весть о бегстве императора достигла Шарлоттенбурга, Гинденбург получил полную свободу рук, и старый фельдмаршал стал действовать. Первым делом он сел за написание письма, в котором от имени верховного командования предлагал союзникам вступить в незамедлительные переговоры по заключению перемирия. Своим посланцем Гинденбург к генералиссимусу Фошу избрал полковника Шеера, приказав ему встретиться с французским военачальником лично и вручить письмо не позднее завтрашнего утра.

Отправляя своего посланца с предложением о перемирии к Фошу, Гинденбург мелко мстил русским, отдавая пальму первенства по заключению перемирия не им, чьими героическими усилиями была одержана эта победа, а их союзниками.

Затем фельдмаршал отправил открытые депеши командующему Западным фронтом кронпринцу Вильгельму и командиру экспедиционного корпуса в Англии фон Хорну. В ней он сообщал о бегстве кайзера из армии. Как старший по должности приказывал им немедленно прекратить военные действия и ждать дальнейших распоряжений ставки.

И только после этого Гинденбург обратился с прощальной речью к войскам уже не существующей империи.

– Солдаты, наш кайзер Вильгельм тайно бежал в Голландию, позорно бросив всех нас на произвол судьбы. Взяв согласно воинскому артикулу верховную воинскую власть над рейхсвером, я объявляю о начале мирных переговоров со странами Антанты и с тяжелым сердцем приказываю вас сложить оружие. Вы славно сражались все эти годы, и никто из людей не может обвинить вас трусости и плохом выполнении своего воинского долга. Сегодня мы вынуждены сложить свое овеянное славой оружие, склонить свои знамена к ногам противника из-за черной измены в тылу, нанесшей нам коварный удар в спину. Сдаваясь противнику на пороге победы, вы остаетесь непобежденными в честном бою воинами, которых к этому нелегкому выбору подвели роковые обстоятельствами. Помните об этом всегда, и не смейте никогда забывать об этом.

Вечером 26 декабря в походном вагоне командующего союзников были подписаны протоколы о прекращении огня по всей линии фронта с ноля часов 27 декабря. Со стороны России протоколы подписал представитель Корнилова генерал-майор Игнатьев, сделав заявление, что данное соглашение носит лишь предварительный характер. Согласно ранее объявленному требованию генерала Корнилова, акт о полной капитуляции германских войск должен быть подписан в Берлине 29 декабря этого года.

Узнав о требовании русского правителя, генералиссимус Фош категорически отказался проводить окончательное подписание в Берлине, посчитав это явным принижением чести союзников. Он долго упирался и сломался лишь под нажимом премьер-министров Клемансо и Ллойд-Джорджа, для которых скорейшее и полное замирение Европы было крайне важно. Особенно для последнего, в южной части столицы которого все еще находились войска фон Хорна.

Согласившись на церемонию в Берлине, Фош отказался ехать туда сам, отправив на подписание генерала Петена. Аналогично с действием французов поступили англичане, американцы и бельгийцы, решив отправить в Берлин своих второстепенных представителей вооруженных сил.

Из-за проволочек союзников прибытие их делегаций в Берлин состоялось 31 декабря. Вместе с ними прибыл фельдмаршал Гинденбург, с желаниями которого союзники отказались считаться.

Напрасно он пучил глаза и топорщил свои пышные усы, союзники милостиво предложили ему самоубийство, единственное, что сможет избавить национального героя Германии от позора перед русскими.

Пока шла подготовка к капитуляции, некоторые из офицеров рейхсвера, которые не могли перенести позора поражения, благородно стрелялись, оставляя близким короткие предсмертные записки. Другие, которым не было смысла ждать милости от победителей, сбрасывали мундиры и пытались раствориться в Германии, прикрывшись чужими документами.

В числе этих военных оказался генерал Берг. Прибыв в Рюбецаль со специальным посланием кайзера, он приказал уничтожить стоявший в ангаре дирижабль «Аннхен», заводские мастерские и всю секретную документацию по созданию цеппелинов. Убедившись, что все приказы выполнены, генерал Берг поднялся на борт «Бисмарка» и отбыл в неизвестном направлении.

Второе пассажирское место на спешно улетающем дирижабле было занято его творцом, доктором Тотенкопфом. Отправляясь в бегство, Берг мудро рассудил, что разнообразные таланты ученого гения ему могут пригодиться в дальнейшем.

Сам доктор Тотенкопф также заметал следы своей деятельности. По его приказу были уничтожены все секретные лаборатории, находившиеся под его руководством, за исключением особо важных бумаг, взятых доктором с собой.

Последней была уничтожена биологическая лаборатория доктора Хасса, расположенная в баварских Альпах. В результате спешки произошло непроизвольное заражение вирусом гриппа близлежащего городка Мюнстрен. Из него смертоносная зараза распространилась по всей Германии, перебравшись в Австрию, Венгрию, Чехию, Францию. Не прошло и месяца, как эпидемия «испанки», так прозвали эту болезнь люди, охватила всю Европу. Зараза, созданная стараниями Тотенкопфа, косила как мирное население, так и солдат обеих противоборствующих сторон. Среди русского воинства от инфекции скоропостижно скончался генерал Дроздовский, победитель австрийцев и покоритель Вены.

Это было потом, а пока, в последний день уходящего года в берлинском дворце Сан-Суси был подписан акт о безоговорочной капитуляции последнего и самого главного члена союза Центральных держав кайзеровской Германии. Ровно в 14 часов, по приказу генерала Алексеева, представлявшего Россию, в зал был приглашен фельдмаршал Гинденбург, главный представитель разбитого рейхсвера.

Холодно глядя на своего недавнего противника, русский генерал спросил, готов ли тот подписать акт о безоговорочной капитуляции Германии, и получил глухое подтверждение. Герой рейха, не поднимая на врага полные ненависти глаза, стоял сгорбленным от огромного позора, свалившегося на его плечи, яростно сжимая фельдмаршальский жезл.

– Представитель Германии может подойти к столу для подписания документов, – громко объявил Алексеев, и Гинденбург, твердо чеканя шаг, приблизился к огромному столу, на котором были разложены листы бумаги.

Положив свой жезл на стол, фельдмаршал быстро подписал все четыре экземпляра, после чего гордо покинул зал. Все происходящее снималось несколькими кинокамерами, спешившими запечатлеть исторический момент. Вслед за Гинденбургом подписи поставили представители союзников, и самым последним аккуратно вывел подпись генерал Алексеев.

– С этого момента в Европе наступил долгожданный мир, господа, – торжественно провозгласил Алексеев, и его слова моментально потонули в мощных овациях присутствующих гостей.

В ознаменование победы во дворце германских императоров был дан праздничный банкет, на который по решению генерала Алексеева не был приглашен фельдмаршал Гинденбург.

Отсутствие на столь важной церемонии Верховного правителя немедленно вызвало множество слухов и толкований о здоровье Корнилова, но все как один, в кулуарных разговорах, союзники сразу признали право генерала Алексеева на принятие акта капитуляции.

Двумя часами позже в берлинской ратуше было торжественно провозглашено о прекращении существования Второго рейха на территории Германии. Отныне она становилась парламентской республикой, всеобщие выборы в который должны произойти через три месяца.

Если Европа наконец-то обрела долгожданный мир, то в далекой Америке разожженный кайзером огонь войны не собирался гаснуть. Ободренный прибытием немецкого дирижабля и по достоинству оценив его боевые качества, генерал Вилья намеревался предпринять ряд активных действий против генерала Тейлора, руководившего войсками, находясь в Форт-Уэрте.

Пылкий мексиканский революционер собирался совершить дерзкий налет на штаб американского генерала и, не считаясь с потерями, обезглавить армию противника. Однако Камо, знавший, что Тейлор всегда выезжает на инспекцию частей, подвергшихся бомбежке, предложил свой план, полностью поддержанный фон Шреком.

Утром 20 декабря бомбардировке с воздуха подверглось соединение майора Трумэна, расположенное на железной дороге, идущей из Форт-Уэрта в Эль-Пасо. Американцы занимали маленькую станцию Санта-Эсперансе, в результате налета потеряли двенадцать человек убитыми и ранеными.

Узнав о налете вражеского дирижабля на солдат его дивизии, верный своему правилу генерал Тейлор сразу отправился в Санта-Эсперансу. Малые потери от коварного врага были хорошей новостью для командующего.

О выходе генеральского поезда Камо стало известно спустя пятнадцать минут с момента его отправления. Тайный агент Сеньора Колонела, сидя на телеграфе, честно отрабатывал свои сто долларов, исправно ему поступающие за каждое сообщение о движении воинских эшелонов.

Навстречу поезду генерала Тейлора устремился отряд Камо, переодетый в форму армии Техаса. Вместе с Сеньором Колонелем скакала его боевая подруга Фрэнки Майена, примкнувшая к мексиканским повстанцам два месяца назад. Имея в своей родословной гремучую смесь немецкой, испанской и ирландской кровей, поддавшись чувству революционной романтики, молодая девушка не смогла усидеть дома и отправилась в Техас, сражаться за правое дело.

Прибыв в Эль-Пасо, уроженка Квебека быстро доказала мексиканцам свое умение отлично стрелять из винтовки и пистолета. Затем она добилась разрешения Камо пересесть на тачанку, стала одной из лучших пулеметчиц армии Вильи, на счету которой был не один десяток убитых солдат неприятеля. Одновременно с этим между Камо и Фрэнки возникла симпатия, и мексиканцы стали почтительно называть черноволосую девушку «сеньора колонел».

Благодаря данным разведки, цеппелин фон Шрека вышел на поезд американского командующего точно в рассчитанном месте. Двигаясь наперерез поезду подобно коршуну, атакующему цыплят, дирижабль сначала ударил по американцам из пулеметов, а затем сбросил из бомболюка снаряды, оставшиеся после налета на станцию. Нападение на Санта-Эсперансу было лишь ловким ходом, предназначавшимся для обмана генерала Тейлора.

Штурман дирижабля накрыл паровоз с первого захода на цель, в очередной раз подтвердив высокий класс питомцев генерала Берга. Белое облако пара вперемешку с черным дымом взметнулось вверх над поврежденным локомотивом.

Поезд резко дернулся, и первые два вагона сошли с рельс. Воздушный корабль дважды прошел над своей добычей из конца в конец, неторопливо поливая американцев из бортовых пулеметов и очищая огромное чрево своего арсенала. От попадания снарядов несколько вагонов загорелись, и рыжее пламя, охватившее их, стало неторопливо выкуривать находящихся внутри американцев под дула германских пулеметов.

Попавшим под обстрел янки казалось, что этому не будет конца, но все же настал тот благословенный момент, когда гул моторов дирижаблей стал затихать, и обрадованные солдаты стали осторожно выползать из своих щелей. Однако они еще не полностью испили свою чашу горести и печали.

Едва только дирижабль скрылся за горизонтом, как в направлении разбомбленного состава уже скакал отряд всадников под знаменем штата Техаса, общей численностью около сорока человек. Начальник генеральской охраны капитан Морган не заподозрил ничего странного, глядя на всадников армии губернатора Старка, быстро приближающихся к ним. Пережив сильное потрясение от бомбежки, он не обратил никакого внимания, что за спинами у многих всадников торчат автоматические винтовки Мондрагона вместо привычных армейских «спрингфилдов». Его только удивил тот факт, что среди передних наездников была женщина.

– Скорее, скорее! Надо как можно быстрее увезти генерала Тейлора, он ранен! – прокричал Морган приблизившимся пятерым всадникам, одним из которых действительно была женщина, зрение не обмануло капитана.

– Санитары, приведите командующего, – приказал он, ожидая, что один из всадников уступит Тейлору свою лошадь.

Американский командующий был не столько ранен, сколько контужен взрывной волной, основательно повредившей его штабной вагон. Лицо и голова генерала были сильно посечены мелкими осколками стекла из вагонного окна, но других увечий, за исключением контузии, не было. Поддерживаемый санитарами, он плохо стоял на ногах, и все вокруг плыло перед его глазами.

Едва только генерала вывели из вагона, как чернобородый всадник в форме майора армии самообороны Техаса с эмблемой желтой розы на шляпе подъехал к нему.

– Генерал Тейлор? – с заметным иностранным акцентом спросил майор, нагнувшись вперед, и американец послушно кивнул забинтованной головой. В следующее мгновение всадник стремительно выпрямился и выстрелил прямо в лицо Тейлору.

Рука Моргана судорожно рванулась к распахнутой кобуре, куда минуту назад он опустил свой кольт, но стоявшая рядом с чернобородым всадником женщина молниеносно срезала капитана выстрелом из винтовки, которую она проворно выхватила из чехла на седле. С широко раскрытыми глазами Морган стал стремительно оседать вниз, успев заметить, как вместе с ним падали сраженные выстрелами из револьвера чернобородого санитары, поддерживающие генерала Тейлора.

Едва только Камо и его подручная расправились с генералом, остальные всадники фальшивого отряда открыли огонь по оторопевшим от ужаса янки. Внезапно вспыхнувший бой моментально развалился на множество мелких очагов сражения.

Фрэнки Майена приняла самое активное участие в этом столкновении. Сидя верхом на своем верном Боливаре, она вела непрерывный огонь, только и успевая на ходу менять обоймы своей автоматической винтовки. Моментально выискивая для себя все новые и новые цели, она быстро передвигалась на лошади вдоль поезда, умело управляя животным с помощью крепких коленей.

– Этот, этот, – азартно шептала она сама себе, наводя ствол винтовки на очередную цель, проворно нажимая на спусковой крючок. При этом она никогда не прицеливалась. Твердо веря, что стреляет не глазом, а сердцем, она никогда не давала промаха.

Бой продолжался около восьми минут, после чего отряд стал стремительно уходить на запад, где на просторах прерий его уже ждало пулеметное прикрытие на тачанках. Дважды, под Веракрусом и Маренго, их атаковали американские кавалеристы, брошенные в погоню за убийцами генерала Тейлора, и каждый раз отряд успешно отбивался от врага. За все время операции Камо потерял девятерых, что было хорошим результатом для столь опасного рейда.

На станцию Одесса, занятую отрядом Вильи, Камо прибыл вечером 21 декабря, на целые сутки отстав от перелетевшего по воздуху дирижабля фон Шрека. Вилья пышно отпраздновал очередную победу своего боевого товарища. Он прилюдно произвел его в бригадные генералы революционных войск свободного Техаса и подарил Камо золотую саблю.

Обрадованный столь громким успехом, Вилья стал строить планы похода на Форт-Уэрт, совершенно не предполагая, что это его последняя победа. Все дело заключалось в том, что второй революционный лидер мексиканцев Эмилио Сапата никак не мог похвастаться громкими победами над американцами, как Вилья. Его солдаты, в отличие от солдат Вильи, не имели автоматических винтовок Мондрагона, как не имели пулеметных тачанок и прекрасного советника типа Камо. Поэтому результаты борьбы Сапаты с войсками губернатора Старка были куда скромнее, чем у Вильи, громившего одного американского генерала за другим. За каждую свою победу над войском техасского губернатора ему приходилось платить слишком высокую цену, отчего численность армии Сапаты быстро сокращалась. Страшно завидуя в душе своему более удачливому сопернику, крестьянский вождь, не мудрствуя лукаво, решил просто устранить Вилью, пригласив его к себе в гости в Сьерра-Бланку на Рождество.

Ничего не подозревавший Вилья отправился в гости к своему революционному соратнику с небольшой охраной в тридцать человек, полностью уверенный в своей безопасности. Камо не поехал с Вильей и тем самым спас свою жизнь. Он остался в Эль-Пасо, предпочтя революционному гулянию, замаскированному под совместное совещание двух армий, обсуждение вместе с фон Шреком плана дальнейших совместных действий.

Поздно вечером стало известно, что Вилья был предательски убит в Сьерра-Бланке, попав под огонь пулеметной засады, устроенной двумя неизвестными возле самой резиденции Сапаты. Ехавший впереди своего отряда, он получил восемь пулевых ранений в грудь и живот, от которых вскоре скончался, не приходя в сознание. Оба нападавших были убиты подоспевшими охранниками революционного вождя юга, который немедленно объявил нападавших агентами губернатора Старка, прельстившихся наградой в 25 тысяч долларов золотом.

Смерть Вильи моментально расколола ряды его победоносного войска, ставя огромный жирный крест на борьбе за Техас. Признавая авторитет Вильи, теперь каждый из командиров отрядов не без основания претендовал на освободившееся место командующего. На похоронах Вильи командиры признавали главенство Сапаты, но было отлично видно, что вскоре каждый из них будет тянуть одеяло на себя, и вооруженные стычки между ними не за горами.

Вслед за гибелью Вильи радио принесло сообщение о капитуляции Германии, что моментально лишало повстанцев их могучего союзника в этой войне, дирижабля фон Шрека. После короткого совещания с офицерами корабля командир принял решение лететь на юг, в Никарагуа, где находилась тайная база, созданная местными плантаторами немецкого происхождения. С их же помощью фон Шрек собирался затеряться среди местного населения, прекрасно понимая, что американцы никогда не простят ему бомбежек своих городов.

Вместе с собой немец предложил лететь и Камо, на что тот согласился с легким сердцем. Свою главную миссию в Мексике он уже с лихвой выполнил, а быть советником у Сапаты ему совершенно не хотелось, как и не прельщала возможность стать командиром одной из шаек на территории Техаса. Вместе с собой в полет он взял свою молодую подругу, оставлять которую в Эль-Пасо сеньор генерал решительно не желал.

Техас Камо покидал вполне состоятельным человеком, поскольку именно ему покойный Вильи доверил свою тайную революционную кассу. Кроме того, к его услугам было несколько счетов в некоторых банках Южной Америки, оставшихся у кавказца от господина Парвуса.

Прощание с Техасом состоялось в ночь на 30 декабря, когда все население Эль-Пасо спало, справив поминки по революционному герою, погребенному на мексиканском берегу Рио-Гранде. Держа свои действия в глубокой тайне, справедливо опасаясь противодействия мексиканцев их отлету, фон Шрек стартовал в час ночи, лично перерубив причальные канаты. Мало кто из мексиканцев видел, как огромное тело цеппелина поднялось в воздух и устремилось на юг. У каждого из пассажиров дирижабля начиналась новая жизнь.

Оперативные документы

Из секретной телеграммы русского военного атташе в Испании полковника Зубова в Ставку Верховного правителя России полковнику Шапошникову от 28 декабря 1918 года

Спешу сообщить, что вечером 27 декабря вблизи городка Ла-Корунья на территории частного поместья совершил посадку немецкий цеппелин аналогичной конструкции с тем летательным аппаратом, что потерпел катастрофу возле города Виго. В этот раз посадка дирижабля прошла успешно, благодаря причальной мачте, ранее сооруженной в частном поместье по приказу его владельца, немца, принявшего испанское подданство два года назад.

Проведя заправку топливом, которое владелец поместья Фриц Рашке приготовил заранее, дирижабль покинул пределы Испании вместе с владельцем поместья. Предположительный курс движения юго-запад.

Полковник Зубов

Из специального объявления по розыску ФБР, направленного в страны Европы, Африки и Латинской Америки 12 января 1919 года

Разыскиваются за преступления, совершенные против американского народа:

…3. Командующий специальным отрядом дирижаблей генерал-лейтенант Вальтер фон Берг. За доставку его представителям американского командования или государственного департамента живым или мертвым назначена награда в пятьдесят тысяч долларов.

…12. Глава специальной имперской лаборатории в Рюбецале профессор Карл Тотенкомпф. За доставку его представителям американского командования или государственного департамента живым или мертвым назначена награда в пятьдесят тысяч долларов.

…16. Командир дирижабля из специального отряда генерала фон Берга подполковник Фридрих фон Шрек. За доставку его представителям американского командования или государственного департамента живым или мертвым назначена награда в двадцать пять тысяч долларов.

Глава XIII

Все еще только начинается

День 2 марта 1919 года, как и предсказывали синоптики, был пасмурным, но зато температура держалась на отметке −2÷4 градуса по Цельсию. Древняя столица России готовилась принять парад победы по случаю завершения войны. Месяц назад уже прошли парады победителей в Вене и Берлине, а также в тех германских и австрийских городах, которые были заняты союзниками на момент подписания акта капитуляции.

Потребность проведения парада победы в Москве возникла в связи с необходимостью продемонстрировать всему миру силу и мощь русского оружия, а также по желанию Верховного правителя России завершить окончание войны триумфальным шествием победителей, согласно военным обычаям своей страны.

На Красной площади спешно возводили трибуны для Корнилова и гостей парада, отобранных генералом Щукиным самым тщательным образом.

Среди приглашенных на парад лиц был личный адъютант командующего полковник Покровский с супругой. Парадный мундир полковника украшал крест Владимира II степени, присвоенный ему Корниловым за мужество при обороне его литерного поезда.

Сам правитель несколько окреп, мог самостоятельно двигаться, но его беспокоили сильные головные боли, для снятия которых он был вынужден постоянно принимать лекарства. Все это, конечно, сказывалось на работоспособности Корнилова, которую генерал-лейтенант медицины Бехтерев, наблюдавший своего высокопоставленного пациента, ограничил тремя-четырьмя часами в день. Академик замечал некоторые положительные моменты в состоянии здоровья Корнилова, но в приватной беседе с генералами Алексеевым и Щукиным он высказал мнение, что состояние здоровья его пациента вызывает у него большие опасения. Корнилову достаточно было пережить одно сильное потрясение, которое могло свести его счеты с жизнью.

Парад начался ровно в 11 часов, вся Красная площадь была заполнена коробками парадных батальонов, в каждый из которых входили лучшие представители армии, которую они представляли. Командовал парадом генерал Брусилов, специально приглашенный Корниловым. Несмотря на былые разногласия, Верховный правитель полностью воздал своему боевому товарищу по его заслугам. Принимал же парад генерал Алексеев, чей вклад в победу был огромен, как на военном, так и на гражданском поприще.

Сам Верховный правитель отказался участвовать в параде, ссылаясь на настоятельные рекомендации врачей. Одетый в парадный мундир, он стоял на трибуне вместе с командным составом Ставки, членами своего правительства, представителями духовенства. С радостными и восторженными глазами все они наблюдали за торжеством своего многострадального государства и народа.

Первыми открыли прохождение мимо трибуны, под музыку парадного оркестра, три роты Северного фронта, возглавляемые генералом Кутеповым. Четким строевым шагом прошли победители твердыни Восточной Пруссии мимо стоявшего на трибуне Корнилова и приветствовали его громким победным криком.

Затем мимо главковерха прошли подразделения Западного фронта под командованием генерала Клембовского. Им выпала честь по взятию Варшавы, Берлина, Кельна, форсировать Вислу, Одер, Эльбу и Рейн. Они также приветствовали Корнилова громкими криками, и растроганный Лавр Георгиевич помахал им рукой и отдал честь.

Третьими мимо трибун пронесли свои победные знамена представители Юго-Западного фронта, ведомые генералом Деникиным. Старый боевой товарищ Корнилова разбил главного союзника Вильгельма по коалиции австрийского монарха, покорив две вражеские столицы Будапешт и Вену.

Стоя на трибуне вместе с другими представителями Ставки, Покровский с огромной гордостью смотрел, как мимо него проплывают ряды героев войны, на груди каждого виднелось сразу несколько боевых наград. Отбор парадной комиссией был очень тщательным, подбирались не только герои, но и те, чей рост был никак не ниже 170 сантиметров.

Вслед за победителями австрийцев мимо трибуны прошли сводные соединения русских экспедиционных частей, Балканского корпуса и Русского легиона, воевавших во Франции и Сербии. Впереди них шел генерал Слащев, освободитель Белграда и покоритель Софии, назначенный командиром этой колонны по личному приказу Корнилова. Каждое экспедиционное соединение несло свои боевые знамена, под которыми они воевали на чужих полях за общую победу, и имевшие особые отличительные награды согласно именным приказам президента Франции и сербского короля Александра.

Частями Румынского фронта командовал генерал Щербачев. На его боевом счету было не так много громких побед, как у других командующих, но от этого его вклад в общую победу был ничуть не меньшим, чем у других. Освободители Бухареста и покорители части Венгрии и Болгарии, они также имели именные награды от румынского короля, хотя Корнилов специально не пригласил румынских представителей для участия в параде победы, помня их сепаратное перемирие с кайзером Вильгельмом.

Завершали шествие фронтовых подразделений части Кавказского фронта во главе с генералом Юденичем. Войска этого прославленного полководца не только взяли легендарный Царьград, но полностью разгромили войска Турции и Персии, заняли всю Армению, Курдистан, северную Месопотамию и вышли к водам древнего Средиземного моря.

Накануне праздника правитель произвел победное награждение командного состава фронтов. Четверым командующим фронтов, Клембовскому, Деникину, Слащеву и Юденичу, а также московскому генерал-губернатору Алексееву было присвоено звание генерал-фельдмаршал, а Кутепову и Щербачеву звание генералов от инфантерии.

Самого Корнилова командующие фронтами уговорили принять звание генералиссимуса, которое специальным указом было введено в Табель о званиях русской армии. Сделано это было, дабы уравнять в званиях Верховного главнокомандующего России с командующим союзными силами во Франции генералиссимусом Фошем. Корнилов сопротивлялся, но вездесущий Щукин моментально доказал, что он вполне достоин этого звания, так как, управляя Балканским фронтом, Корнилов одновременно командовал армиями своих союзников.

Последними по Красной площади прошли сводные роты моряков Балтийского и Черноморского флотов, возглавляемые адмиралом Беренсом, Балтийским, как в шутку назвал его Корнилов. Кроме этого, торжественным маршем прошло сводное соединение летчиков и бронепоездов, под общим командованием генерала Фролова.

Вслед за пешими соединениями по Красной площади красиво прогарцевали соединения конных армий всех фронтов, принимавших участие в боевых прорывах, прогрохотали украшенные пулеметами тачанки. Конные упряжки провезли по булыжникам площади полевые и дивизионные пушки, оглушительно грохоча двигателями, проползло мимо трибуны соединение броневиков.

Закрывали парад казаки конвойных соединений, верой и правдой служившие сначала императору Николаю, а затем правителю Корнилову. Пролет над Красной площадью эскадрильи бомбардировщиков «Илья Муромец» отменили в самый последний момент, из-за плохих погодных условий и опасения отказа моторов при пролете над городом.

Сам правитель, несмотря на тупую ноющую головную боль, мужественно выстоял все полтора часа, радостно приветствуя каждое из проходивших мимо соединений поднятием правой руки и отдачей чести. Все это прекрасно запечатлели несколько кинокамер и множество фотографов, специально приглашенных на площадь. Корнилов придавал большое значение кинематографу и распорядился отпечатать несколько десятков копий киноленты, которую следовало распространить по всей стране через кинотеатры или передвижные киноустановки.

Это был последний публичный выход Верховного правителя на официальные мероприятия, запечатленные на пленку. Германская бомба, сброшенная с борта вражеского дирижабля в декабре прошлого года и ранившая главковерха, все же догнала его спустя несколько месяцев. Корнилов скоропостижно скончался во сне 10 марта 1919 года от обширного кровоизлияния в мозг, полностью подтвердив опасения академика Бехтерева. По всей стране был объявлен трехдневный траур. За это время для прощания с телом героя прибыли многотысячные делегации со всех сторон. 14 марта тело Корнилова с воинскими почестями было похоронено на Новодевичьем кладбище.

Стоя в почетном карауле у гроба правителя, открытого для последнего прощания, полковник Покровский с трудом сдерживал слезы. В стылую мартовскую землю уходил не просто боевой товарищ и командир, сумевший удержать страну от революционного развала и одержать победу в самой тяжелой и ужасной за всю историю человечества войны. Уходил кумир и вождь, которому столь много было еще нужно сделать, уход которого разом осиротил многие миллионы людей.

Пост правителя и вместе с ним всю власть над огромной страной унаследовал московский генерал-губернатор Алексеев, успевший за эти месяцы полностью освоиться в роли наследника Корнилова.

Под хмурым небом прощалась Россия со своим Верховным правителем, и не менее хмурая погода стояла над побережьем Британии. Горьким похмельем обернулось для коварного Альбиона заваренная им же эта ужасная война. Слишком большими были людские потери среди британцев и их союзников, слишком огромными были разрушения в городах метрополии. Стремясь одержать победу, впервые за всю свою историю Британская империя очень близко подошла к опасной черте, за которой начиналось саморазрушение государства. Многие влиятельные члены английского общества считали эту победу пирровой, но правящий кабинет не был согласен с подобной оценкой и готовился дать бой своим оппонентам.

Сэр Уинстон Черчилль, находясь в своем фамильном поместье Родни-стоун, вместе со своим бессменным секретарем Бригсом, сидел перед ярко горящим камином и покуривал свою неизменную сигару. Устроившийся рядом с патроном на стуле неизменный секретарь Черчилля Бригс внимательно слушал его рассуждения после запоздалого завтрака.

– Поймите, Бригс, я ничуть не стыжусь своего поступка на Рейне. Я считаю его патриотичным, поскольку мы победили и, как это было испокон веков, можем позволить себе любую вольность над побежденным врагом. Да-да, любую, пусть даже и не вполне пристойную в мирное время, но вполне приглядную на войне, – уверенно вещал Черчилль, комментируя статью во вчерашней «Таймс», которая описывала, как он публично мочился в воды Рейна с моста кайзера Вильгельма под Кельном.

– Побежденная нация все стерпит и покорно промолчит, подобно молоденькой проститутке, с которой переспали, не заплатив при этом ни пенни. Мы победили кайзера, и теперь в нашем распоряжении его колонии, его флот и его народ, который будет платить нам ту сумму контрибуции, которую мы им укажем при подписании мирного договора. А уж мы посчитаемся с ними за каждую трубу наших разрушенных домов.

– Да, наши потери в этой войне очень большие, – осторожно промолвил Бригс, – мало кто предполагал, что немцы будут драться так яростно и упорно.

– Да, они велики. Возможно, мы чего-то не учли, в чем-то ошиблись, но зато мы устранили нашего главного торгового конкурента, Германию, и теперь большая часть мирового рынка будет принадлежать нам. Нам и никому другому. Вот главный приз этой войны.

– Боюсь, что самая главная наша ошибка была в оказании поддержки Корнилову в его мятеже против Керенского. Под его руководством русские отломили гораздо больший кусок пирога, чем мы того хотели.

– Не говорите так печально, Бригс. Русский мавр сделал свое дело, теперь он должен удалиться. Война закончилась, необходимость в их солдатах полностью отпала, и теперь господин Корнилов уже не будет иметь того преимущества, которым он обладал, умело играя на наших военных нуждах и трудностях. Теперь главная задача нашей дипломатии состоит в том, чтобы, сидя за столом переговоров, отыграть назад как можно больше из того, что оказалось в руках русских. Так было всегда, так будет сегодня, так будет завтра.

– Вы будете участвовать в мирных переговорах, сэр Уинстон?

Черчилль хитро усмехнулся, глядя на секретаря.

– Отдаю должное вашей проницательности, Бригс. Вчера я получил письмо от Ллойд-Джорджа. Вчера было подписано соглашение о проведении мирной конференции в Париже. Господин премьер намерен видеть меня на этих переговорах, и потому мое имя включено в состав британской делегации. Так что готовьтесь к поездке, Бригс. Битва за Европу только начинается, и нам предстоит многое сделать, чтобы укротить русского медведя.

Конец третьей части

Content

Евгений Белогорский
Во славу Отечества! – 3
В годину славы и печали
Роман

Глава I Размышление о будущем

Глава II Осенний листопад

Глава III Осенний листопад (Продолжение)

Глава IV Некоторые неизвестные сложного уравнения

Глава V Работа над ошибками

Глава VI На западном фронте перемены

Глава VII Иксы и игреки теневой стороны

Глава VIII Еще немного, еще чуть-чуть

Глава IX Война до победного конца

Глав X Главные действия сложного уравнения

Глава XI Главные действия сложного уравнения (Продолжение)

Глава XII Завершение действий

Глава XIII Все еще только начинается