Жан-Рох Куанье

Воспоминания старого капитана Императорской гвардии

1776–1850

Перевод с английского В. Пахомова

Иллюстрации Ж. Ле-Бланта

ПРЕДИСЛОВИЕ ПЕРЕВОДЧИКА

Жан-Рох Куанье — пожалуй, самый прославленный из участников Наполеоновских войн, ветеран Старой Гвардии, который не только участвовал во всех кампаниях Первой Империи, но и ни разу не был ранен.

Он не получил в детстве образования и научился писать и читать в уже достаточно зрелом возрасте. И уже много лет спустя после окончания службы, сел за свои воспоминания.

Этот фактор повлиял и на его книгу, и на работу по ее переводу.

Сам перевод выполнен с английского по изданию 1890 года Марты Кэри и изданию 1929 года Джона Фортескью. Перевод Кэри отличается полнотой, а перевод Фортескью — большей точностью. Кроме того, привлекалось и издание на французском — 1909 года.

В процессе работы выяснилось, что единого полного текста даже на французском издано не было. Поправки вносили и автор, и издатели. Английские тексты тоже отличаются. Таким образом, переводчик принял решение включить в свой перевод все, что возможно — из всех изданий, и, хотя он не владеет французским, все же он приложил усилия, чтобы перевести и вставить в текст все, с чем он мог справиться.

Купюры можно подразделить на три категории. Марта Кэри убрала из своего текста все, что ей показалось «неприличным», очевидно, руководствуясь, принятыми в ее время в США нормами морали. Фортескью убрал в основном фрагменты связанные с политикой — в которых упомянуты политики того времени, их слова и действия, а также многие действительно, как пишет главный инициатор издания записок Куанье, Ларше, незначащие и мелкие бытовые подробности.

Во французском же тексте, отсутствуют пикантные подробности и неполиткорректные высказывания автора по тем или иным эпизодам его жизни.

Но дело в том, что для полного понимания, каким был этот человек и его эпоха, именно эти подробности столь интересны нам, ныне живущим, да и тем, кто далее будет жить. Поэтому переводчик и постарался все их собрать и включить в текст.

В силу своего «невежества», как пишет сам автор, его речь груба и непричесана. Английские переводчики прекрасно справились с этим и просто переводили как есть. Переводчик на русский последовал их примеру. Однако, описывая хорошо известные ему предметы, автор ярок и эмоционален — он понятен и читатель почувствует с ним связь.

Но как бы то ни было, на русский язык в таком — пусть даже неполном — объеме «Тетради Куанье» не переводились, и переводчик очень надеется, что его труд не пропал даром.

В. Пахомов

2017 г.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Жан-Рох Куанье был одним из тех, кого называют решительными людьми. Кем бы он ни был — пастухом или возчиком, конюхом или фермером, солдатом или капитаном, мы видим, что он всегда готов к действию. Независимо от того, метла у него в руке или сабля, он действует энергично и целеустремленно. И поэтому чтение описания его жизни создает у вас ощущение присутствия в обществе хороших и надежных людей, на которых всегда можно положиться.

В дальнейшем мы увидим, что в его жизни было множество приключений, и что он умеет относиться к ним необычайно хорошо. Быть хорошим рассказчиком может не всякий. Это природный дар, подобный чувству цвета, свойственному великим мастерам, и, не имея его, даже хорошо образованный человек, часто не может связать двух слов, чтобы рассказать о своем путешествии, в то время как малограмотный человек, но обладающий таким талантом, опишет его ярко и красочно. Наш старый капитан был одним из тех, кто обладал этим даром. Он был слабо образован, и он без колебаний признает этот факт. Он не умел читать и писать до тридцати пяти лет. С большим трудом он уже в возрасте семидесяти двух лет исписал девять пустых тетрадей огромными, как пишет ученик начальной школы, буквами.

Как он смог вспомнить столько мелких деталей в семьдесят два? Этот факт менее удивителен, чем кажется: во-первых, память о ранних годах становится более яркой по мере возрастания возраста, а во-вторых, Куанье делился своими воспоминаниями задолго до их изложения на бумаге. Таким вот образом певцы Гомера читали его «Илиаду».

Ценны ли записки Куанье как исторический источник? Я не обращаюсь к ним чаще, чем к «Илиаде», чтобы «проверить факты», как мы говорим. Я даже не прекращаю обсуждать или исправлять некоторые их утверждения. Эти записки интересны совсем по другой причине. Как и все те, кто сражался с оружием в руках, наш солдат не знал, как дать подробный отчет о действиях армии, но он рассказывает о том, о чем мы никогда не узнаем из точного рапорта начальника штаба. Благодаря Куанье вы увидите лицо солдата, узнаете о разных случаях, происходивших во время марша, само поле битвы, непредвиденные действия, жар атаки — все самое интересное, яркое и особенно захватывающее.

В целом мы, несомненно, знаем историю, но насколько лучше мы ее понимаем здесь, где мы видим ее участников и места действия! Мы видим их у Монтебелло, когда, впервые находясь под огнем, наш герой склоняется перед залпом картечи и тотчас осуждает себя за слабость, отвечая: «Да, я не буду», сержанту-майору, который кричит ему: «Не опускайте голову!» Мы видим его у Маренго, когда опрокинутый и изрубленный, не имеющий никаких шансов сохранить свою жизнь, он, весь в крови, цепляется за хвост лошади драгуна до тех пор, пока не возвращается в свою полубригаду, чтобы взять ружье и стрелять еще лучше, чем раньше, в обледенелых болотах Польши, где он был вынужден обеими руками взяться за свои ноги и вытащить их из топи, чтобы идти вперед, в Эсслинге, когда австрийские пушки били с такой силой, что медвежьи шапки и куски человеческих тел разлетались во все стороны и даже многих сбивали с ног, по дороге в Витебск, где мы видим семьдесят мародеров, расстрелянных во имя развалившейся дисциплины Великой армии, в Майнце, во время ужасной тифозной эпидемии — последним бедствием отступления, когда было необходимо вытащить пушку, чтобы заставить каторжников погрузить на фуражные фуры груды трупов, а затем свалить весь этот ужасный груз в одну большую яму. На фоне этих мрачных сцен мы находим и светлые — очаровательные картины сельской жизни, смешные случаи, произошедшие на бивуаках, не менее забавные размышления о пройденных странах и бесконечно ценные и подробные описания отношения командиров к своим солдатам. В частности, он показывает, что командир может покинуть ряды своих войск, если он знает, как завоевать их уважение. Ценность должности зависит от человека, который ее занимает, и если этот человек ничего не стоит, французская недисциплинированность просто взлетает до небес.

По этой причине офицеры рискуют своими жизнями, постоянно находятся среди своих солдат и свободно общаются с ними, не опасаясь потерять их уважение. На горе Сен-Бернар они разрывают свою одежду, помогая перетащить пушки через трудные места. Если солдат совершает отважный поступок, они крепко обнимают его и заставляют выпить из своих чашек. Мужество не зависит от звания. Мы видим, как в критические моменты генералы становятся стрелками и собирают бегущих под непрерывным обстрелом противника. Дорсенн, сбитый с ног взрывом снаряда посреди своих гренадеров, сразу же встает и кричит: «Ваш генерал не пострадал, и если будет нужно, он отдаст жизнь на своем посту!» Хотя, как Дорсенн, он и не мог стоять на ногах, полковник, командовавший знаменитой батареей у Ваграма, был не менее великолепен, хотя и ранен тем ранним утром, получил помощь ближе к вечеру, и остался во главе своих солдат, хотя и не мог сидеть. «И он продолжал командовать сидя», — говорит Куанье, используя лишь шесть слов, благодаря которым мы можем увидеть эту картину.

В Ковно Куанье видит, как Ней хватает ружье и вступает в бой с пятью вражескими солдатами. В Бриенне князь Бертье атакует четырех казаков и берет у них пушку. В Монтро маршал Лефевр галопом проезжает через сломанный мост и саблей рубит арьергард один, только с группой своих штабных офицеров. Нетрудно поверить, что видя такой пример, солдаты не остались позади. Таким образом, во время битвы у Минчо, одного единственного всадника, оставшегося на своем посту в качестве стрелка, было достаточно, чтобы поднялась вся его дивизия. Гренадеры у Эсслинге и Ваграма борются за честь умереть, как добровольные канониры. Оказавшись в безнадежном положении. У Аустерлица[1] мамелюк, который уже захватил два флага в кавалерийском бою, отправился в бой в третий раз и больше его не видели. Мы также не должны забыть о квартирмейстере, который, сломав ногу на поле боя у Эйлау, и опираясь на два ружья вместо костылей, самостоятельно добрался до медицинской палатки со словами, что теперь трех пар сапог ему хватит надолго. Мы понимаем, что это просто шутка, но в такой момент, когда самые жизнерадостные не могут более улыбаться, такая несерьезность есть проявление истинного героизма.

«А правда ли все это?» — спрашивают те, кто не чувствует в себе ни желания, ни силы сделать так много. Я тоже не видел больше, чем они, но я прекрасно знаю, что Куанье — рассказчик высшего класса, и что у него есть дар рассказчика, о котором он даже не подозревал. Я всегда замечал, что любой, кто обладает этим талантом, обязательно обладает двумя другими: высокой эмоциональностью и способностью выражать свои чувства с абсолютной искренностью. Я уже неоднократно говорил, что абсолютная честность увенчивает званием писателя многих пишущих, кто не поднялся бы выше посредственности, если бы ему предложили солгать, то есть написать художественное произведение.

Я думаю, что Куанье ничего не выдумал. Он просто не был способен на это. Но действительно ли этот Куанье действительно существовал? Я знаю, что этот вопрос также задавался. Конечно, можно сомневаться во всем и полагать, что я потрудился изготовить оригинальную рукопись. Мне об этом тоже говорили. Те, кто считает вымысел сильнее истины, не понимая, что самое богатое воображение никогда не будет соответствовать непредвиденной реальности, будут и впредь пытаться увидеть то, чего нет.

Пусть эти скептики отправятся в Осер. Позвольте им пойти в муниципальную библиотеку и расспросить моего любезного коллегу Молара, благодаря которому мне удалось получить оригинал рукописи. Пусть они встретятся с ее последним владельцем мсье Лореном, позвольте им потребовать объяснений у мсье Анри Монсо, который предоставил мне два портрета капитана Куанье, а также прислал мне выписку из его завещания, датированного 2-м ноября 1858 года и составленным в офисе мэтра Лимозэна. В Париже я отсылаю их в офисы Военного Министра и канцлера Ордена Почетного легиона, откуда я получил копии послужного списка Куанье и его назначений. В мае прошлого года я снова увидел кафе «Милон» и ту бакалейную лавку на углу Рю-де-Бель-Фи, куда капитан, ушедший на половинную пенсию, пришел, чтобы размолоть свой фунт кофе, чтобы сделать свое предложение с максимальной деликатностью. Моим гидом был мсье Монсо, который лично знал Куанье, поскольку он действительно знает всех и все в старом Осере. Он мог бы многое рассказать о нем тем, кто сомневается в его существовании.

Поэтому доказательств много. Но им здесь нет места, поскольку иллюстрированная книга не допускает увеличения объема или добавления того материала, который обычно используется при публикации исторического документа. Текст нашего первого издания не был изменен, но он был незначительно сокращен, чтобы сделать издание пригодным для широкого круга читателей. В качестве компенсации за это, иллюстрации, выполненные известным художником, очень украсили новую книгу. Так же, как и мы, очарованные приключениями храброго Жана-Роха Куанье, мсье Ле Блант отождествлял себя со своим героем. У его картин есть очарование правдивости, и я горячо благодарю его за них от имени всех читателей.

Лоредан Ларше.

Париж, 30-е августа 1887 г.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

МОЕ ДЕТСТВО. — Я РАБОТАЮ ПАСТУХОМ, ВОЗЧИКОМ И КОНЮХОМ. — Я СНОВА ПОКИДАЮ РОДНУЮ ДЕРЕВНЮ. — Я ПОСТУПАЮ НА СЛУЖБУ К МСЬЕ ПОТЬЕ.

Я родился в Дрюйе-ле-Белл-Фонтэн, что в департаменте Йонна, 16-го августа 1776 года. У моего отца было три жены. Первая оставила ему двух дочерей, вторая — четырех детей — девочку и трех мальчиков. Самому младшему было шесть лет, моей сестре семь, мне — восемь, а моему старшему брату девять, когда мы имели несчастье потерять нашу милую мать. Мой отец женился в третий раз — на своей служанке, которая родила ему семерых детей. Ей было восемнадцать лет, и все называли ее красавицей. Мачеха полностью управляла всем. Нас — бедных маленьких сирот, постоянно били. Она била нас, чтобы придать румянца нашим лицам. И каждый день, когда мой отец, приходя с охоты, спрашивал: «Дорогая, а где дети?», моя мачеха отвечала: «Они спят».

Так было каждый день. Мы никогда не видели нашего отца. Она использовала все средства, чтобы не дать нам возможности пожаловаться. Однако однажды утром ее бдительность ослабла, и мой отец увидел слезы на моих щеках и щеках моего брата. «Что случилось?» — спросил он. «Мы умираем от голода. Она бьет нас каждый день». — «Пойдемте со мной. Я разберусь».

Результат этой жалобы был ужасен. Гонения на нас не прекратились, и хлеба стало еще меньше. Наконец, не выдержав, старший брат взял меня за руку и сказал: «Если ты хочешь, мы уйдем. Возьмем с собой по рубашке и никому ничего не скажем».

Ранним утром мы отправились в путь и отправились в Эте, примерно в часе ходьбы от нашего дома. Это был ярмарочный день. Мой брат прикрепил к моей шапке пучок дубовых листьев и сдал меня внаем в качестве пастуха. За год я заработал двадцать четыре франка и пару деревянных башмаков.

Я пришел в деревню под названием Шамуа. Она располагалась в лесу. Я был чем-то вроде сторожевой собаки при пастушке. «Идите вон туда», — сказала она мне. Когда я шел вдоль кромки леса, чтобы удержать овец от желания войти в него, вдруг появился большой волк, сильно напугал и разогнал овец, а затем схватил одну их самых лучших в этом стаде. Я никогда прежде не встречался с волком. Пастушка крикнула мне, чтобы я бежал. Я сразу же кинулся туда. Волку не удалось забросить овцу за спину, и поэтому я успел схватить ее за задние ноги — волк тянул овцу в одну сторону, а я в другую.

В этот момент само Провидение пришло мне на помощь. Появились две огромные собаки в железных ошейниках, и через секунду волк был убит. Представьте себе, как я обрадовался, увидев, что овцы спасены, а волк мертв.

Я служил помощником у пастушки около года. Затем я отправился на ярмарку в д’Энтранс. За 30 франков, рубашку и пару деревянных башмаков я нанялся работать у двоих пожилых фермеров из Ле Бардэна, что недалеко от Мену, которые на причале продавали древесину и благодаря моему труду зарабатывали от двенадцати до пятнадцати сотен франков.

Они владели 12-ю головами крупного рогатого скота, в том числе, шестью быками. Зимой я молотил зерно в амбаре и спал на соломе. Я был весь покрыт паразитами и совершенно несчастен.

С 1-го мая я начал в трех повозках возить древесину на причалы, оттуда возвращался на пастбище. Каждый вечер ко мне приходил мой хозяин, он приносил мне кусок хлеба и омлет из двух яиц, приготовленных с луком-пореем и конопляным маслом. Только на день святого Мартина я появился в усадьбе, где мне оказали большую честь, угостив соленой свининой.

В хорошую погоду я спал в красивой роще, принадлежавшей мадам де Дама. У меня был один самый любимый и самый пушистый из всех моих шести быков. Укладываясь на ночь, я всегда устраивался возле него.

Сначала я снимал свои башмаки, а затем подсовывал свои ноги под его задние, а голову клал на его шею.

Но около двух часов утра мои шесть быков бесшумно встали, и мой товарищ тоже, так что я ничего не знал. А потом бедного пастуха покинули. Не зная, как найти быков в такой тьме, я надел свои деревянные башмаки и прислушался. Я бродил по краю молодого леса, ранился шипами дикого шиповника, и моя кровь стекала в мои башмаки. Я плакал, потому что мои лодыжки были изрезаны до кости. Часто на своем пути, я встречал волков, с их мерцающими как искры глазами, но мое мужество ни разу не покинуло меня.

В конце концов, я нашел своих быков и перекрестился. Как же я тогда обрадовался! Я впряг своих беглецов в три груженые дровами повозки, а затем подождал своего хозяина, чтобы вместе двигаться к пристани. Потом я вернулся на пастбище, а хозяин вечером ушел домой. Я получил свой кусок хлеба и традиционные два яйца, приготовленные с луком пореем и конопляным маслом. И так это происходило каждый день в течение трех лет. Горшок освободили, чтобы замешивать тесто.[2] Но самое страшное — это паразиты, которые постоянно терзали меня.

Не выдержав таких условий жизни, я, несмотря на многочисленные уговоры, покинул деревню. Я вернулся в свой родной город, чтобы узнать, вспомнят ли, но никто уже не помнил потерянного ребенка. Четыре года отсутствия сильно изменили меня, и никто меня больше не узнавал.

В Дрюйе я пришел в воскресенье, и затем пошел полюбоваться его красивыми фонтанами, которые находились недалеко от сада моего отца. Я заплакал, но после минутной борьбы со своим горем я решил, что нужно делать. Я вымыл лицо в чистой воде, в которой прежде плескался вместе со своими братьями и сестрами.

Наконец часы сообщили о мессе. Я пошел в церковь, держа в руке свой платок, поскольку сердце мое разрывалось. Но я все-же вошел в храм и стал на колени. Опустив глаза, я молился. Никто не обращал на меня внимания. Однако я слышал, как одна женщина сказала: «А вот маленький морванец, который искренне молится доброму Богу». Я так изменился, что никто не узнавал меня, но я знал всех их. Я ни с кем не разговаривал. Когда кончилась масса, я вышел из церкви. Я видел своего отца, который пел в хоре, но вряд ли он знал, что один из его сыновей, «которого он бросил, находился так близко к нему».

После окончания мессы я прошел три лье[3] и очень проголодался. Я пошел в дом моей сводной сестры, дочери моего отца от первого брака, которая держала гостиницу. Я попросил у нее чего-нибудь поесть. «А что бы ты хотел на обед, дитя мое?» — «Полбутылки вина и немного мяса и хлеба, сударыня».

Мне подали немного тушеного мяса, я ел жадно, и, укрывшись в углу, наблюдал за местными жителями, которые поступали так же. Подкрепившись, я спросил: «Сколько я вам должен, мадам?» — «Пятнадцать су,[4] мой мальчик». — «Вот они, мадам». — «Ты из Морвана, не так ли, дитя мое?» — «Да, мадам, я пришел, чтобы попытаться найти здесь работу».

Она позвала своего мужа. «Гранже, — сказала она, — вот парень, которому нужна работа». — «Сколько тебе лет?» — «Двенадцать, мсье». — «Откуда ты?» — «Из Мену.» — «Ах, ты из Морвана?» — «Да, мсье»— «Ты умеешь молотить зерно?» — «Да, мсье». — «Ты уже когда-то делал такую работу?» — «Четыре года, мсье». — «Сколько ты хочешь получать в год?» — «В наших местах, мсье, нам платят хлебом и деньгами». — «Хорошо, если хочешь, оставайся здесь, будешь работать на конюшне, все, что заработаешь, останется у тебя. Ты привык спать на соломе?» — «Да, мсье». — «Если меня будет устраивать твоя работа, я буду тебе платить луи в год». — «Этого будет достаточно, я остаюсь, я должен заплатить за мой обед?» — «Нет, — ответил он, — я хочу, чтобы ты хорошо работал».

Он отвел меня в сад, который я знал задолго до его появления, и в котором я наслаждался всеми своими ребяческими забавами. Я был самым шумным в округе, мои товарищи швыряли в меня камешками и дразнили меня «рыжим». Я всегда был самым сильным и не боялся ударов, наша мачеха приучила нас к ним. Помню, однажды я выпачкал нос, она схватила его щипцами, чтобы вытереть его, и была так зла, что причинила мне боль. «Я сниму это», — сказала она. В результате щипцы были утоплены в колодце.

Потом мой зять отвел меня в свой сад и дал мне лопату. Я проработал четверть часа, а затем он сказал: «Молодец, но этого достаточно, мы не работаем по воскресеньям». «Ну, — спросила сестра, — что он теперь будет делать?» — «Он будет прислуживать нам за столом. Иди и принеси вина из погреба». Я принес целую корзину с бутылками и подал каждому по бутылке. Я бегал, словно молодая куропатка.

Вечером мне дали хлеба и сыра. В десять часов мой зять отвел меня в сарай, где я должен был спать и сказал: «Ты должен встать пораньше, чтобы смолотить зерно, затем поставить хлеб в печь и после того хорошо вычистить конюшню». — «Хорошо, все будет сделано».

Я пожелал своему хозяину спокойной ночи и завалился на солому. Представляете, как я плакал! Если бы кто-нибудь увидеть меня, он бы обнаружил, что мои глаза столь же красные, как у кролика, так мне было унизительно от мысли, что я слуга в доме своей сестры, в доме своего отца.

Я проснулся легко, и мне ничего не оставалось, как вылезти из своей норы и хорошенько размяться. Сначала я смолотил зерно, чтобы хлеб был к восьми часам, затем я привел в порядок конюшню, а в девять часов появился мой хозяин. «Ну, что, Жан, как продвигается работа?» — «Неплохо, мсье». — «Давай посмотрим сарай. Да, ты хорошо поработал, — сказал он, — Эти пучки соломы прекрасно выглядят». — «Ах, мсье, в Мену я молотил всю зиму». — «Ладно, пойдем, мой мальчик, пойдем завтракать».

Наконец, с тяжелым сердцем, я вошел в дом моей сестры, мать которой воспитывала меня как своего собственного ребенка. Я снял шляпу. «Жена, — сказал он, — вот маленький мальчик, который хорошо работает, мы должны угостить его завтраком». Они дали мне хлеба, сыра и стакан вина. Мой зять сказал: «Приготовь ему какой-нибудь суп». — «Хорошо, завтра, сегодня я встала слишком поздно».

На следующий день я снова работал, и в обычный час пошел завтракать. Ах! какой сюрприз, я нашел на столе луковый суп, кусок сыра и бутылку вина. «Не стесняйся, мой мальчик, — сказал мой хозяин. — Ты должен поработать лопатой на огороде». — «Да, мсье».

В девять часов с лопатой на плече я отправился работать. Каково же было мое удивление, когда я там увидел моего отца поливающего свою капусту! Он посмотрел на меня; Я снял шляпу, сердце мое разрывалось, но я старался держаться. Он заговорил со мной и спросил: «Ты живешь у моего зятя?» — «Да, мсье, так он ваш зять?» — «Да, мой мальчик. Откуда ты?» — «Из Морвана». — «Из какого города?» — «Из Мену, я работал в деревне Ле Бардэн». — «Ах! Я хорошо знаком с этими местами. Ты знаешь деревню Куанье?» — «Да мсье, о! Да». — «Ну, так она построена моими предками». — «В самом деле, мсье!» — «Ты видел великолепные леса, принадлежащие мадам де Дама?» — «Я их хорошо знаю. Я три года пас там быков моего хозяина, и летом каждую ночь спал под прекрасными старыми дубами». — «Но мне кажется, мой мальчик, ты будешь счастливее у моей дочери». — «Надеюсь». — «Как тебя зовут?» — «Жан». — «А твоего отца?» — «Соседи называют его „Любовник“, я не знаю его настоящего имени». — «Есть ли у него дети?» — «Четверо». — «А чем занимается твой отец?» — «Он охотник, в лесу много дичи, множество оленей и ланей, а волков просто не сосчитать, иногда я очень их боялся. О! Я слишком много страдал, и поэтому я ушел». — «Ты поступил правильно, мой мальчик, работай, и ты будешь счастлив с моим зятем».

Однажды у нас остановились проезжающие на двух повозках. Я поставил их лошадей в конюшню, а на следующий день я получил франк чаевых. Как я был доволен! Меня отправили в погреб за несколькими бутылками, и я сделал это хорошо. После этого, маленького конюха поставили на самые разные работы, я летал как птица. Только и было слышно: «Жан, иди сюда», или «Жан, иди туда». Я прислуживал за столом, работал в погребе, в конюшне, в амбаре и в огороде. Я часто виделся с отцом и говорил ему: «Доброе утро, мсье Куанье». (я не мог забыть это имя, оно накрепко запечатлелось в моем сердце.). «Доброе утро, Жан, ты устал, мой мальчик?» — «Нет, мсье, нисколько».

Лучший из всех, я зарабатывал деньги каждый день. Спустя два месяца я полностью избавился от паразитов и был совершенно чист. Мои воскресные чаевые и обычная плата вместе составляли шесть франков в неделю. Так я жил три месяца, в течение которых, к моему великому сожалению, я ничего не слышал о своих младших братьях и сестре.

Каждый день я видел двух товарищей моего детства, которые жили по соседству. Я поздоровался с ними, и младший из них подошел ко мне. Я работал лопатой, и мой отец тоже там был. «Доброе утро, мсье Куанье», — сказал ему младший Аллард. «А, это ты, Филяйн?» — так звали моего товарища. А потом мой отец ушел.

Затем мы вступили в разговор. «Ты приехал издалека, не так ли?» — спросил он меня. «Я пришел из Морвана». — «Морван очень далеко?» — «О нет, всего пять лье. Мсье Куанье знает те места. Рядом с нами есть деревня, которую называют деревней Куанье». — Ах, этот злой человек потерял четырех своих детей. Нам с братом было грустно, они были такими веселыми товарищами.[5] Мы всегда были вместе. Они потеряли свою мать, когда они были очень маленькими, и им так не повезло, что у них была мачеха, которая избивала их каждый день. Они приходили к нам домой, и мы давали им хлеба, потому что им было нечего есть, и они плакали. Это очень нас огорчало. Мы прятали хлеб в карманах и выносили из дома, чтобы накормить их. Было больно видеть, как жадно они поедали его. Однажды мой брат сказал мне: «Пойдем к маленьким Куанье и отнесем им хлеба». К своему удивлению, мы увидели, что двое старших братьев ушли, и никто не мог их найти. На следующий день о них тоже не было никаких известий. Мы сообщили об этом отцу, и он сказал: «Бедные дети, они были так несчастны, их постоянно били!» Я спросил самого младшего и его сестру, где их братья. Они ответили, что они ушли. «Но куда?» — «Ах, я не знаю». Мой отец тоже спросил о них Куанье: «Я слышал, что ваши мальчики ушли?» Тот ответил: «Я думаю, что они отправились навестить родственников в Монтань де Алуатт. Маленькие бродяги. Я высеку их, когда они вернутся».

Но это еще не все. Вот что я узнал впоследствии. Оставались еще маленькие Александр и Марианна, от которых жаждала избавиться эта жестокая женщина. Ей очень хотелось сделать это как можно скорей, и в один прекрасный день, когда мой отец был в деревне, она взяла эти двух бедных малышей и поздним вечером отвела в самую глубину леса возле Дрюйе, где оставила их, сказав, что вернется. Но она не вернулась, она оставила их на милость Господню. Представьте себе этих несчастных маленьких детей в самой чаще леса, в темноте, без еды и не знающих, как найти выход! Они жили так три дня, питаясь лесными ягодами, плача и зовя на помощь. Наконец, Бог послал им освободителя. Он был известен как Папаша Тибо, мельник из Бовуара. Я познакомился с ним позже, в 1804 году.

Мои друзья рассказали мне, что двух младших больше нет дома. «Бедняжки! — говорили они, — никто не знает, что с ними стало. Все только и говорят об отце Куанье и его жене». Эта история заставила меня прослезиться. «Вы плачете? — сказали они. — Да, очень больно слышать подобное». — «Бог ты мой! Их били каждый день, а их отец никогда не пытался найти их».

Однако пришло время прекратить разговоры, потому что я услышал все, что мог вынести. Я вернулся в амбар, не зная, что мне делать, но так или иначе, я хотел ворваться в дом и убить отца, а потом и эту злобную мачеху, которая явилась причиной всех наших бед. Однако я все хорошо обдумал и решил не создавать скандал. Я взял свою лопату и пошел работать в сад. Я был очень удивлен, увидев, что идет моя мачеха, держа за руку маленького мальчика. Я не мог сдерживаться при виде этой ужасной женщины. Я чуть не сорвался. Как только она приблизилась ко мне, я сразу же ушел из сада и спрятался за конюшней, чтобы хорошо выплакаться. Теперь при каждом посещении сада меня охватывал ужас. Каждый раз, когда я приходил туда, я обнаруживал там либо отца, либо мать, которых я меньше всего хотел видеть. Много раз у меня возникало искушение перелезть через разделявшую оба сада ограду и ударить мать и ее ребенка лопатой по голове. Но Бог сдержал меня, и я не стал этого делать.

Но теперь о другом. Провидение пришло мне на помощь. Две торговца лошадьми приехали, желая переночевать у мсье Бомэна (он держал большой отель), но хозяин и хозяйка дрались вилами, так что эти люди пришли к моей сестре. Как я обрадовался, что два таких прекрасных господина пришли в этот дом и с такими прекрасными лошадями! Это же просто мечта! «Малыш, — сказали они, — поставь наших лошадей в конюшню и дай им немного отрубей». — «Хорошо, мсье, о позабочусь о них». Потом они вошли в дом и заказали хороший ужин, после чего они пришли в конюшню, чтобы посмотреть на своих лошадок, хорошо вычищенных и по самое брюхо стоявших в соломе. «Хорошо, мой мальчик, мы полностью удовлетворены».

Тот, что ниже ростом, сказал мне: «Мой юный друг, вы не могли бы завтра проводить нас, чтобы показать нам дорогу в д’Энтранс? Мы едем на ярмарку и наши лошади должны быть готовы к трем часам утра». — «Очень хорошо, господа, я обещаю вам, что они будут готовы». — «Это в трех лье отсюда, не так ли?» — «Да, господа, но вы должны попросить разрешения у мадам, чтобы я пошел с вами». — «Конечно. Мы поговорим с ней».

Во время нашего разговора я кормил лошадей овсом и сеном, а затем они легли спать, чтобы встать в три часа ночи и отправиться на ярмарку в д’Энтрансе, которая называется Ле Брендон. В два часа лошади были оседланы. Я пошел будить господ и сказать им, что их лошади готовы.

Я увидел на столе два пистолета и часы. «Половина третьего! Очень хорошо, малыш, дай им немного овса, и мы отправимся. Скажи мадам, что мы хотели бы на завтрак несколько вареных яиц. Я пошел разбудить свою сестру, и та очень заторопилась. Затем я вернулся в конюшню, чтобы приготовить лошадей. Потом появились эти господа и сели на своих лошадей. „Мадам, вы разрешите нам взять вашего слугу, чтобы он провел нас?“ — „Конечно, иди с этими господами“, — ответила она.

Итак, я отправился в путь. Как только мой дом пропал из виду, господа спешились, и стоя по обе стороны от меня, поинтересовались, сколько я заработал за год. „Охотно отвечу вам — немного денег, несколько рубашек, куртку и пару башмаков. Кроме того, у меня есть некоторые сбережения, но сколько точно, я не знаю“. — „Очень хорошо, а стоит ли это все ста франков для тебя?“ — „О, да, господа“. — „Поскольку ты, похоже, весьма умный парень, если ты согласен пойти с нами, мы возьмем тебя с собой, будем платить тебе тридцать су в день и купим тебе лошадь и седло. Мы хотим, чтобы ты остался с нами до нашего возвращения. А если тебе не понравится, мы оплатим тебе обратный путь“. — „Господа, я бы очень этого хотел, но вы ничего не знаете обо мне, и никто в отеле не знает. Поэтому я расскажу вам свою историю. Я брат высокой женщины, у которой вы ночевали.“ — „Это невозможно!“ — „Клянусь вам, это правда!“

„Как же так случилось?“ — „С вашего позволения, я объясню вам“.

Затем они подошли ближе ко мне, они взяли меня под руку, уверяю вас, они были само внимание. „Четыре года назад я ушел из дома. Нас, детей, было четверо. Плохое обращение с нами со стороны нашей мачехи заставило нас покинуть отцовский дом отца, и теперь никто не узнает меня. Сейчас я слуга в доме своей сводной сестры от прежнего брака, вы сами сможете убедиться в этом, когда будете у нас в следующий раз“. И тут я заплакал.

„Ну, полно, не плачь. Мы напишем письмо, которое ты должен будешь доставить мадам — она пошлет тебя в Осер за одной из наших лошадей, которая заболела в отеле мсье Паке, что возле Замковых ворот. Вот деньги, чтобы заплатить ветеринару и трактирщику — это тридцать франков. Веди ее неторопливо, в Курсоне дай ей отрубей и не садись на нее“. — „Хорошо, господа. Но вы не должны ничего говорить обо мне моей сестре“. — „Не переживай, малыш. Отнеси ей записку, и завтра ты отправишься в Осер. Позаботься о нашей лошади. Мы будем в д’Энтрансе три дня. Когда ты увидишь наших лошадей, будь наготове. Только рубашку с собой возьми“. — „Хорошо“.

Я расстался с этими господами в большом волнении. Когда я пришел домой, мне сказали: „Тебя долго не было“. — „Да, правда, я много проехал с этими господами. Вот письмо, которое они написали вам, а также деньги для поездки в Осер за больной лошадью“. — „Ну, пожалуй, это уже лишнее“. — „Но оно есть, а читать или нет, это ваше дело“. Он прочитал письмо. „Хорошо, ты должен выехать в три часа ночи, тебе придется проехать четырнадцать лье“.

В эту ночь я не мог заснуть, в моей маленькой голове все еще крутились картины прошедших событий. За пять часов я преодолел семь лье, и в восемь утра я добрался до дома мсье Паке. Лошадь моя была в полном порядке, я предъявил свое письмо и был направлен в дом ветеринара, который дал мне расписку и получил деньги. Затем я вернулся в отель мсье Паке и потом отправился в Дрюйе, а в семь часов вечера был дома. Четырнадцать лье за один день для ребенка моего возраста было слишком много. Однако я поухаживал за своей лошадью, сделал для нее свежую подстилку и затем поужинал. Я спрятал расписки и три франка, оставшиеся от денег путешественников и улегся на своей соломе. О, как я спал! Я ни разу за ночь не проснулся.

Утром я снова со всем тщанием поухаживал за своей лошадью, а затем пошел на завтрак. „Тебе нужно намолотить зерна в сарае“, — сказал мой зять. „Хорошо“. Я занимался этим до обеда, а потом он сказал: А теперь поработай лопатой на огороде».

Я отправился туда и встретил там своего отца и мачеху. «А, это ты, Жан». — «Да, месье Куанье». — «Ты был в Осере?» — «Да, мсье». — «Ты быстро обернулся. Был в городе?» — «Нет, мсье, у меня было мало времени». — «А, понятно». Уже перед уходом я услышал, как моя мачеха сказала моему отцу: «Гранже очень доволен, что у него работает такой смышленый парень». — «Он и в самом деле таков», — ответил мой отец. «Сколько тебе лет?» — «Двенадцать, мсье». — «О, я думаю, ты станешь хорошим человеком». — «Надеюсь». — «Продолжай в том же духе, все довольны тобой». — «Спасибо, мсье».

Засим, с сильно бьющимся сердцем я удалился.

Каждый день я выходил в сад, чтобы узнать, не появились ли лошади торговцев — их можно было заметить за полулье. Наконец, на восьмой день, я увидел на большой дороге множество направляющихся к городу лошадей. Каждый человек вел только одну лошадь, они еще не были связаны попарно. Их было сорок пять, а может, и больше. Я сразу же пошел в дом, чтобы взять свой лучший жилет, надеть одну рубашку, а другую спрятать в карман, а затем я быстро направился в конюшню, чтобы оседлать лошадь этих господ.

Я едва успел закончить с этим делом, когда увидел, как проходят мимо эти прекрасные лошади, серые с темными пятнами. Я не мог даже слова сказать этим морванцам, такая меня переполняла радость. Последняя лошадь еще прошла, когда эти господа въехали во двор. «Ну, мой мальчик, как наша лошадь?» — «Она в прекрасном состоянии». — «Пойдем и посмотрим на нее. Ах, она здорова. Отдай ее нашему человеку, пока он еще не прошел». Лошади продолжали идти. Подошедшему к нам конюху они сказали: «Франсуа, возьмите эту лошадь и следуйте дальше».

Появилась моя сестра, и господа поклонились ей. «Мадам, сколько мы вам должны за кормление нашей лошади?» — «Двенадцать франков, господа». — «Вот они, сударыня». — «Не забудьте о мальчике». — «Мы позаботимся об этом».

Когда я вышел с лошадью, моя сестра посмотрела на меня. «Надо же, — сказала она, — ты в своем воскресном платье». — «Да, это так». — «Постой, ты кому это говоришь?» — «Тебе». — «Ну и что ты хочешь сказать?» — «Да, я говорю с тобой. Ты, что, не понимаешь, что твой слуга — твой брат?» — «Что?» — «Так оно и есть. Ты плохая сестра. Ты позволила мне и моим маленьким братьям и сестре уйти из дома. Разве ты не помнишь, что моя мать заплатила триста франков за то, чтобы ты обучилась торговле льняной тканью у мадам Морин? У тебя нет сердца. Моя мать любила тебя так же, как и нас, а ты позволила нам уйти».

Выслушав все это, моя сестра зарыдала. «Ну, мадам, верно ли то, что говорит этот маленький мальчик? Если это так, это очень жестоко». — «Господа, это не я позволила им уйти и заблудиться, это был мой отец. Ах, он несчастный человек, он потерял четырех своих детей».

На плач и причитания моей сестры, прибежали соседи. «Это один из детей Куанье! Он нашелся!» Я и моя сестра плакали. Один из господ, который держал меня за руку, сказал: «Не плачь, малыш, мы никогда тебя не бросим».

Друзья моего детства обняли меня. На шум пришел и мой отец. Все закричали: «Вот он, этот месье Куанье, который потерял четырех своих детей». И я сказал господам: «Это мой отец, господа». — «Это один из ваших детей, мсье, и мы собираемся забрать его с собой». Потом я сказал: «О, бессердечный отец, что вы сделали с моими двумя братьями и моей сестрой? Идите и приведите эту злобную мачеху, которая била нас». — «Это чистая правда! — кричали все, — Он плохой отец, а их мачеха еще хуже!».

Все продолжали толпиться вокруг меня, а эти господа держали меня за руку. «Пойдем, пойдем, — сказал мсье Потье (тот, который был ниже ростом), — с нас достаточно. Поехали, садись на свою лошадь». Затем все вышли за мной, крича: «Прощай, малыш, счастливого тебе пути!» Мои друзья обняли меня, и слезы текли по моим щекам, когда я сказал: «До свидания, мои добрые друзья.

Господа поставили меня между собой, и мы проехали по коридору, образовавшемуся отошедшими в стороны людьми. Мужчины сняли шляпы, а женщины кланялись. Что же касается меня, я плакал, держа в руке свою маленькую шляпу.

„Мы едем в горы, — сказали мои господа. — Давай догоним наших лошадей. Вперед, малыш, будь молодцом!“ На выезде из леса мы догнали лошадей, приехали в Курсон и отправились в большой отель мсье Равено, где я посетил конюшни и приготовил все необходимое для сорока девяти лошадей. Господа заказали ужин для сорока пяти человек, и себе тоже.

По прибытии лошадей разделили на группы по четыре, чтобы на следующий день их разбить на пары, и все они были привязаны к двум коновязям. Это был первый раз за все время, когда все эти лошади стояли рядом. Надо было накормить этих игривых животных сеном и овсом, но я боялся, что не справлюсь с ними, поскольку они были совершенно дикими. Я начал бить их, и не оставлял их ни на минутку, а погонщики смеялись, наблюдая, как я ударяю сначала одну лошадь, а потом другую. В семь часов вечера господа пришли посмотреть, как дела и отправить на ужин своих людей, коих насчитывалось сорок пять. Они выплатили им дневную зарплату, назначили сторожа конюшни на ночь и увели меня с собой. „Пойдем ужинать, — сказали они, — Пойдем с нами, парень, потом мы еще вернемся, чтобы посмотреть на них“.

К своему удивлению, я увидел, что стол был достоин короля: суп, вареная говядина, утка с репой, курица, салат, десерт и вино. „Садись с нами и ешь, храбрый мальчик!“ Даже король не был бы счастливее меня. „Видишь ли, — сказал мсье Потье, — ты должен положить кусок курицы и хлеб на кусочек бумаги и есть на ходу, поскольку мы ночевать здесь не будем. На постоялых дворах ты часто можешь увидеть парней, которые вручают каждому проходящему посетителю большой стакан вина, даже не останавливая его, после чего за все, безусловно, будет заплачено. Держись от них как можно дальше“.

На следующее утро мы разделили лошадей на группы по четыре и связали их с помощью обвернутых соломой жердей (это заняло много времени), а затем отправились в путь. Каждый день ко мне относились так же, как и в первый. Как изменилась моя жизнь! Как я был рад спать в хорошей постели! Бедный маленький сирота больше не спал на соломе. И каждый день я хорошо ужинал. Я видел в этих господах ангелов, посланных Богом, чтобы помочь мне.

За неделю до ярмарки мы достигли Нанжи-ан-Бри, и у меня было время получше узнать своих хозяев. Одного из них звали мсье Потье и другого мсье Узе. Последний был добродушным, остроумным и вежливым, мсье Потье был маленьким и некрасивым. „Если бы я мог жить только с мсье Узе“, — подумал я. Но я ошибся — именно в доме мсье Потье меня ожидала счастливая судьба.

В пятницу я уехал из Нанжи и отправился в Куломье. В три часа дня я въехал на большой двор, восседая на своей прелестной лошадке словно турецкий паша. Вышла мадам и сказала: „Прекрасно, мой мальчик, но разве твой хозяин не приедет сегодня вечером?“ — „Нет, мадам, его не будет здесь до завтра“. — „Поставь свою лошадь в конюшню, и пойдем со мной“. Когда я шел рядом с мадам, четверо горничных воскликнули: „Ах! Так это и есть маленький морванец!“ Это несколько расстроило меня, но со своей маленькой шляпой в руке я следовал за мадам. „Уходите, — сказала она, — оставьте его в покое. Возвращайтесь к своей работе. Пойдем, малыш“.

Какая красивая была мадам Потье! Ибо это была и в самом деле жена маленького человека, которого я несколько побаивался. Я узнал об этом только на следующий день. Я был так удивлен, что у такого некрасивого мужа такая прекрасная жена.

— Идем, — повторила она, — ты должен съесть что-нибудь и выпить бокал вина, потому что мы ужинаем только в семь часов.

Затем мадам заставила меня рассказать ей все о нашей поездке, и я также сказал ей, что все лошади были проданы. „Доволен ли ты своим хозяином?“ — „О, мадам, я в восторге“. — „Что ж, я очень рада это слышать“. — „Мой муж написал мне, что ты очень многообещающий мальчик“. — „Благодарю вас, мадам“.

В семь вечера был подан ужин. Это была пятница. Меня позвали и пригласили за стол. Я заметил, что стол был накрыт словно для большого праздника — серебряные блюда, серебряные бокалы и две корзины с вином. Я был также удивлен, обнаружив, что в доме работают двенадцать человек прислуги: мельник, возчики, полевой работник, доярка, горничная, пекарь и служанка. Шесть других отправились на повозках в Париж за мукой для пекарни, такие поездки они делали еженедельно. Куломье находится в пятнадцати лье от Парижа. На столе стояло две тарелки мателоте.[6] Казалось, что основной целью пира было удовлетворить мой особенный вкус.

Мне дали место рядом с большим, добродушным парнем, и мадам попросила его помочь мне. Он подал мне кусок карпа, я чувствовал себя очень неловко, глядя на свою переполненную рыбой тарелку. Я мог бы дважды пообедать, судя по количеству еды, которое у меня было. Но заметив, что я съел очень мало, он положил в свой карман кусок хлеба и отдал его мне в конюшне со словами: „Ты ничего не ел, ты был слишком застенчив“. Ах, как я съел его тогда, на досуге, этот милый кусок белого хлеба! В девять часов пришла очень полная служанка, чтобы постелить мне постель. Я был роскошно устроен: пуховая перина и прекрасные белые простыни. Я был очень счастлив.

Утром мой большой товарищ отвел меня в столовую, где я позавтракал половиной бутылки вина и сыром. Mon Dieu, какой это был сыр! Это было больше похоже на сливки. И хлеб из Гонесса, и местное вино. Я спросил его, что я должен делать. „Подожди, пока мадам встанет, тогда она тебе все скажет“. — „Хорошо, тогда я вычищу свою лошадь и уберу в конюшне“. Я жутко хотел работать. Местный конюх уехал в город, поэтому я воспользовался этой возможностью и вычистил все конюшни.

Мадам вышла и нашла меня без куртки и с метлой в руках. „Кто тебе сказал это делать?“ — „Никто, мадам“. — „Хорошо, но это не твоя работа, пойдем со мной. В этом доме у каждого своя работа. Но ты хорошо потрудился. Когда придет мой муж, он скажет тебе, что ты должен делать. Пойдем на огород, возьми эту корзину, мы соберем немного овощей. Ты умеешь пользоваться лопатой?“ — „Да, мадам“. — „Прекрасно. Иногда я буду отправлять тебя на огород, потому что в нашем доме у каждого есть своя работа, и никто не мешает другому“.

Я вернулся домой и потом посетил мельницы Шамуа. На обратном пути я с удивлением обнаружил двух моих хозяев, которые искали мадам. „А, вот ты где, мой дорогой“, — сказала мадам Потье своему безобразному мужу, поскольку он был именно тем, кому я менее всего хотел бы принадлежать. Он был, однако, очень неординарным человеком, как в бизнесе, так и своими личными качествами. Мсье Узе пожелал мне доброго утра и ушел. Потом позвали меня. „Дорогая, — сказал мой хозяин, — вот мальчик, которого я привез вам из Бургундии: он очень перспективен, и я рекомендую его вам. Я расскажу вам его историю, но немного позже“. Я стоял, слушал, и мне было очень неловко.

„Ну, — сказал он, — ты, кажется, загрустил, мой мальчик? Пойдем, посмотрим на лошадей“. Затем он показал мне все конюшни и мельницы. Все его слуги приветствовали своего хозяина. Казалось, он был не хозяином, а их отцом, ни одно грубое слово не слетело с его уст.

„Завтра, — сказал он мне, — мы сядем на лошадей и я покажу тебе мои фермы и работников. Ты должен познакомиться со всем, что мне принадлежит“. Я сказал себе: „Что он собирается делать со мной?“ Со своими работниками он разговаривал очень любезно. Потом он сказал мне: „Пойдем, посмотрим на мои луга“. И все это время он разговаривал со мной очень ласково. „Примечай все, что я тебе показываю, потому что иногда я буду посылать тебя с обходом моих работников, чтобы сообщить мне о том, что происходит“. — „Будьте уверены, я подробно доложу вам обо всем“. — „Мне надо показать тебе все. Тебе придется пользоваться лошадью, потому что расстояния велики“. Мы проездили более трех часов, когда он сказал: „Поедем домой, завтра мы отправимся в другое место“.

Таким вот образом он познакомил меня со всеми подробностями своего дела. В течение восьми дней мы постоянно переезжали из одного места в другое. На девятый день разразилась буря. Вода подступила к дому со всех сторон, и никто не мог выйти. Все лошади находились в конюшнях. Ни хозяин, ни мельник выйти не могли. Я был вынужден бегать от одной конюшни к другой, потому что вода быстро прибывала. В конце концов, мне пришлось плыть. Лошади стояли по брюхо в воде, но она еще не проникла в дом.

Имелось еще три свинарника, и они подвергались большому риску быть затопленными, поскольку размещались в погребе. Мсье Потье позвал меня и сказал: „Постарайся спасти свиней“. „Хорошо, я сейчас же иду“, — ответил я. Затем я вошел в воду. Сначала я подумал, что эту задачу невозможно решить, но, добравшись до первой двери, я пробил отверстие, и вода помогла мне открыть ее. Через минуту мои шесть больших свиней вышли оттуда и поплыли как утки. Я сделал то же самое с остальными двумя свинарниками, и таким образом спас их всех — восемнадцать свиней. Все, кто был в доме, смотрели на меня из окон. Мсье Потье, который ни на минуту не упускал меня из виду, постоянно направлял меня. „Закрыты ли небольшие дворовые ворота?“ — „Нет, мсье“. — „Тогда свиней может вынести за ворота“.

Я направился через двор, но напор воды был слишком сильным: я опоздал. Одна из свиней, подгоняемая течением, как раз прошла через ворота. Заметив это, мсье Потье выскочил из дома и закричал: „Возьми лошадь и попытайся перехватить ее“.

Я ринулся в конюшню, схватил за уздечку свою лошадь и бросился в воду, чтобы поймать беглянку. Мсье Потье крикнул мне: „Осторожно, держись правее“. Но его слова пришли ко мне слишком поздно, я уже далеко взял влево. Я провалился в яму для гашения извести. Моя лошадь одной ногой вступила в нее, а потом, сделав рывок, выскочила. Я совершенно ничего не видел. Крепко удерживая свою лошадь правой рукой, я обтер левой свое лицо и последовал за свиньей, которая стремительно неслась к лугу. Наконец, хотя и с большим трудом, я преодолел течение и догнал свинью. Ухватив ее за голову, я отправился назад. Добравшись до дома, я, совершенно окоченевший, сполз с лошади. Мои хозяева ждали меня на крыльце, а горничные стояли и пялились на бедного и бледного как смерть маленького сироту, с которого ручьем текла вода. Но свинью хозяина я все-таки спас.

„Пойдем, дружок, — сказали хозяин и хозяйка, — переоденешься“. Они отвели меня в красивую комнату, где горел яркий огонь, и раздели меня так, что я выглядел как только что пришедший в этот мир. „Выпей, — сказали они, — немного теплого вина“. Затем они вытерли меня насухо так заботливо, как если бы я был их собственным ребенком, и укутали меня в одеяло. Мсье Потье сказал своей жене: „Дорогая, если бы вы принесли ему одну из моих новых рубашек, он мог бы примерить ее“. — „Конечно же, ведь у бедного мальчика своих только две“. — „Прекрасно, мы должны дать ему полдюжины. Видите ли, он же должен быть вознагражден за свое прекрасное поведение. Я сделаю ему подарок в виде этой пары брюк и жилета, которые вы подарили мне. Он должен быть полностью одет во все новое“. — „Вы правы, дорогой, я очень рада“. Мсье Потье добавил: Тебе будут платить восемнадцать франков в месяц и дополнительно — три франка за лошадь». — «Мсье, мадам, я очень вам благодарен». — «Ты заслужил это. Подумать только, что ты мог утонуть, пытаясь спасти свинью!»

Я представил себя одетым как мой хозяин. Господи, какая честь! Я больше не был маленьким морванцем. Но когда они уже были готовы одеть меня, я сказал: «Мсье, я не должен надевать эту одежду. Я должен вернуться к своей работе. Я должен позаботиться о лошадях и свиньях, и я могу испачкать ее». — «Ты прав, дитя мое». Тогда они пошли за одеждой, принадлежащей их племяннику, и вскоре я был одет для работы. В конюшне никого не было. Мальчик-конюх уехал в город, а мельники не стали вступать в воду. Хозяева дали мне большой бокал бургундского с сахаром, и я снова пошел по воде. Я дал лошадям сена, а свиней расположил в пустом стойле. Для этого я взял длинную хворостину и вскоре полностью взял под контроль всех своих толстых друзей. Я уверен, что в тот день я провел в воде около двух часов. Вечером вода ушла, и на ферму со всех сторон потянулись возчики. Я вернулся в дом, переоделся и сразу же отправился спать. Сладкое вино усыпило меня, и на следующий день я уже не вспоминал о произошедшем.

Хозяин и хозяйка пригласили меня в свою комнату и одели в совершенно новый костюм. После завтрака мсье Потье сказал конюху: «Оседлай наших лошадей».

Затем мы отправились к владельцам крупных ферм и купили зерно. Мой хозяин купил зерна на 10 000 франков, и они относились к нам как к своим друзьям. Несомненно, мсье Потье уже поговорил с этими фермерами, потому что они уделили мне много внимания, и я сидел за столом рядом со своим хозяином. Должен сказать, что я чувствовал себя очень хорошо. Я был похож на секретаря. Если бы они только знали, что я неграмотен! Однако костюм мсье Потье стал моим пропуском в общество этих господ. Все прошло хорошо, и после обеда мы отправились галопом и прибыли домой в семь часов. Я обнаружил, что мое место за столом изменилось — теперь моя тарелка стояла слева от тарелки мсье Потье, а тарелка мадам справа. Теперь главный мельник должен был сидеть рядом с мадам, а раньше он только прислуживал им. Я должен заметить, что мой хозяин и хозяйка всегда сидели во главе стола. Это было похоже на семейный стол. Мы никогда не обращались друг другу на «вы», всегда только на «ты». В воскресенье хозяин спросил: «Кто хочет увеличения его заработной платы?»

Когда собрались все слуги, мсье Потье сказал им: «Я назначил этого молодого человека передавать вам мои приказы, я дам ему ключи от хранилищ сена и овса, и он будет должен сам распределять их». Все смотрели на меня, а я, ничего не зная об этом его решении, был в замешательстве и не мог подняться. Наконец мой хозяин сказал мне: «Подготовься к поездке со мной в город» — и я был рад поскорее уйти из-за стола.

Мсье Потье дал мне ключи, сказав: «Мы должны отлучиться, чтобы посетить большие зернохранилища. Скажи, ты доволен тем, что я для тебя сделал? Моя жена позаботится о тебе». — «Я сделаю все возможное, чтобы вы были довольны». На следующий день колокольчик сообщил мне, что я должен отдать распоряжения слугам. Старший из них сказал мне: «Какие будут приказания, мсье?» — «Я не „мсье“, я твой хороший товарищ, и скажи всем так: я нанят, так же, как ты, и я делаю свою работу. Я никогда не буду злоупотреблять доверием моего хозяина и хозяйки, и я нуждаюсь в твоих советах». «Поскольку я самый старший в доме, ты можешь положиться на меня», — ответил он.

Я действительно могу сказать, что все хорошо ко мне относились. Поскольку я отвечал за распределение отрубей, овса и сена, каждый из них был любезен со мной так, чтобы быть уверенным, что я дам ему справедливую меру. Обнаружив отруби в яслях, мсье Потье отругал меня. «Мои лошади слишком растолстели, я должен позаботиться о том, чтобы это больше не повторилось. Они не должны получать так много корма». — «Скажите мне, сколько надо отрубей и овса, и я сам отмерю их. Они возьмут свои корзины и пойдут на мельницу, чтобы наполнить их. После этого никого из них туда не пустят, корм каждого конюха должен быть в его стойле». «Это хорошая идея», — сказал мой хозяин. Когда возчики и полевые работники вернулись и обнаружили, что каждому определена его мера, они спросили: «Кто отмерял наш фураж?» — «Я из-за вас получил нагоняй, хозяин сам отмерил отруби и овес, и сказал, чтобы я не позволял это делать другим, и я позабочусь об этом, можете быть в этом уверены».

На следующий день к завтраку приехали двое крупных фермеров. Мсье Потье вызвал меня и сказал: «Пойди в мой кабинет и принеси мне десять мешочков с деньгами». Я принёс их. Боже мой, сколько там было денег! Я стоял со шляпой в руках. «Жан, — сказал он, — оседлай лошадей, и мы уйдем с этими господами». И мадам сказала: «Оденься аккуратно. Вот платок и галстук». Она была так добра, что сама помогла мне одеться и сказала: «А теперь иди, мой малыш, у тебя все в порядке».

Я был очень горд собой! Я вывел лошадь своего хозяина и держал ее уздечку. Это льстило ему в присутствии тех господ: так он мне потом сказал. Все сели на лошадей и отправились в путь. Я ехал позади, погрузившись в свои собственные маленькие размышления. Мы приехали на прекрасную ферму, где наши лошади были помещены в конюшню, и я остался во дворе, глядя на прекрасные хранилища зерна и сена. Пришел слуга, чтобы позвать меня к обеду. Я вежливо отказался и поблагодарил его. Но потом пришел хозяин дома — он взял меня за руку и сказал моему хозяину: «Пусть он сидит за столом рядом с вами». Я очень смутился. После первого блюда я встал из-за стола. «Куда ты?» — спросил хозяин. «Мсье Потье разрешил мне уйти на отдых». — «Что ж, тогда, пожалуйста».

Я был польщен тем, что присутствовал на таком солидном обеде. Я всегда буду помнить о нем. После обеда жена фермера пригласила меня посмотреть на их молочную ферму. Я никогда не видел ничего более замечательного. Повсюду вокруг себя я видел трубы и краны. «Каждые две недели, — сказала она, — я продаю повозку сыра. У меня восемьдесят коров». Она отвела меня на кухню, чтобы показать как готовится пища. Тут было светло и чисто. Стол и скамейки сияли. Не зная, что сказать этой доброй женщине, я ответил: «Я расскажу мадам Потье обо всем, что я видел». — «Зимой мы трижды приезжали к ней, чтобы пообедать и провести вечер. Как приятен дом мсье и мадам Потье!»

Когда вернулись господа, я удалился. Мсье Потье подозвал меня и вложил в мою руку двадцать четыре су. «Отдай это конюху, пусть седлает наших лошадей, мы должны ехать». Вскоре наши лошади были готовы. Красавица-жена фермера сказала мсье Потье: «У вашего слуги прекрасная лошадь, как раз для меня. Если бы мой муж был таким галантным, каким он должен был быть, он купил бы ее для меня, потому что моя уже слишком стара». «Прекрасно, — сказал последний, — давайте посмотрим на нее, вы хотите попробовать? Садитесь в седло и прокатитесь, вы увидите, как она ступает».

Принесли дамское седло, и я сказал: «Мадам, она очень ласковая, вы можете без опаски сесть на нее».

Итак, мадам села в седло и пошла шагом, ведя лошадь сначала правой ногой, а затем левой, говоря: «У нее легкая поступь. Муж мой, сделайте мне подарок в виде этой лошади». «Ну что ж, мсье Потье, она должна ее иметь, — сказал ее муж. — Мы это устроим, сколько вы за нее хотите?» — «Триста франков». — «Это справедливо, дорогая, и если вы удовлетворены, теперь вы должны отдать мальчику его чаевые». — «Я сделаю это прямо сейчас. Подойди ко мне», — сказала она мне. Она вложила в мою руку шесть франков и заставила меня положить седло на ее прежнюю лошадь. Затем мы тронули хорошей рысью. Какой счастливый был день для меня! Мсье Потье сказал мне: «Я очень доволен тобой». — «Спасибо, мсье, мадам показала мне свою молочную ферму и кухню. Как все было хорошо, они настоящие друзья, и эта дама совсем не спесива».

На следующий день старая лошадь была отправлена в конюшню, и мсье Потье сказал мне: «Возьми ту, что мы привели из ваших мест. Завтра мы должны уехать, муку надо уложить в мешки. Мы должны взять в Париж сто мешков. В каждом мешке должен быть бушель, я покажу, как развесить. Завтра ты должен выпить свое вино без добавления воды, ты должен уметь делать все. Здесь ты никогда не будешь выполнять работу слуги, поскольку я хочу научить тебя разным вещам, чтобы ты умел делать все».

Следующим утром он познакомил меня с мельником и сказал ему: «Батист, это Жан, я хочу, чтобы ты показал ему, как обращаться с мерой бушеля. Он будет в твоем распоряжении всякий раз, когда он тебе понадобится, а ты увидишь, что он всегда готов работать». — «Но, мсье, он достаточно силен, чтобы справиться с мерой бушеля?» — «Не волнуйся, я буду рядом и наблюдать за этим».

Затем мсье Потье показал мне, как отмерять бушель. «Вот так», — сказал он. Но когда я захотел сам попробовать, он ответил: «Нет, позволь мне закончить этот мешок». Затем я взял меру и справился с ней так, словно это было перо. После того, как я заполнил свой первый мешок, Батист сказал мсье Потье: «Мы сделаем из него человека». «Я помогу тебе», — сказал мой хозяин. «Нет нужды, — отвечал Батист, — мы сами справимся».

Я приложил все свои силы, работая под руководством этого довольно сурового человека. Мы работали весь день. Как болели мои бока! Мы сделали только пятьдесят развесов, и вынуждены были на следующий день продолжить работу. Но, в конце концов, мы ее закончили, и я мог гордиться собой.

Мои хозяин и хозяйка, уловив некоторую ревность ко мне со стороны других слуг, воспользовались моим отсутствием, чтобы рассказать им о моих несчастьях. Они рассказали им, что я не был рожден, чтобы быть слугой, что мой отец был богат, и потерял четырех своих детей. «Я, — сказал мсье Потье, — видел только его, других не было. Я хочу, чтобы он научился делать все». — «Я покажу ему, как обращаться с плугом», — сказал старший по полевым работам. «Прекрасно, я буду в долгу перед вами». — «Я могу помогать ему всякий раз, если вы пожелаете». — «Возьми его под свою опеку, я доверяю его тебе, но не давай ему утомляться: он очень энергичен». — «Не беспокойтесь, я покажу ему, как сеять зерно, и я дам ему трех моих лошадей».

В тот вечер я вернулся после того, как получил приглашения в три разных места, и ответил на них. Когда я подошел к столу, мой хозяин и хозяйка задали мне много вопросов о людях, от которых я принял приглашения. Я сказал им, что везде мне предлагали освежиться и закусить, но я от всего отказался. Я видел, какими глазами все слуги смотрели на меня.

За столом главный полевой работник сказал мне: «Жан, если хочешь, я завтра возьму тебя с собой, и я покажу тебе, как проложить борозду моим плугом». — «Ах, вы очень любезны, Папаша Прон (так звали этого доброго человека), если хозяин позволит, я пойду с вами». — «Нет, — сказал мсье Потье, — мы пойдем вместе».

После того, как мы вышли, мой хозяин сообщил мне, что этот хороший человек сам предложил научить меня пахать, и добавил: «Ты должен воспользоваться его предложением, потому что он лучший пахарь в округе». Когда мы пришли на место, мой хозяин сказал ему: «Вот твой ученик: постарайся сделать из него хорошего фермера». — «Я возьму на себя такую ответственность, мсье». — «Пойдем, покажешь ему, как сделать первую борозду». Затем Папаша Прон подготовил свой плуг, выстроил своих трех лошадей в ряд, и обратил мое внимание на самые дальние точки, и на другие — промежуточные. Затем он сказал мне: «Смотри между ушей коренника на эти точки, которые я тебе показал: не смотри на свой плуг, крепко держи вожжи и следи за своими тремя точками. Минуя одну из них, сразу же смотри на следующую».

Дойдя до края поля, я посмотрел на свою первую борозду. Она была прямая. «Очень хорошо, — сказал мсье Потье, — она совершенно прямая, я доволен, это была хорошая работа, продолжайте». Он был так добр, что остался со мной на два часа, а затем отвез меня обратно в дом, где его ждала мадам. «Ну, — спросила она, — как насчет плуга, как он справился с этим?» — «Очень хорошо. Могу вас уверить, Прон в восторге от него, он сможет сделать из него хорошего фермера». — «Превосходно. Так приятно за это бедное дитя». — «Хорошо, что Прон показал ему, как обращаться с плугом, теперь я научу его сеять зерно. Он начнет с вики, а потом он сможет сеять и пшеницу».

На следующий день я обнаружил, что все слуги особо добры со мной. Сначала я не понял, почему, но это произошло по той причине, что они услышали мою историю от моего хозяина и хозяйки, в результате каждый из них стал моим другом. У мсье Потье было семеро детей. Я ходил за ними в школу и забирал их домой. Эти дни были праздниками и для меня, и для них. Я был с ними, куда бы они ни отправились — пешком или в карете. Я улаживал все маленькие ссоры между девочками и их братьями.

Однажды мсье Потье сказал мне: «Завтра мы отправимся на ярмарку в Реймс, а часть лошадей я хочу продать в Париже. Это должны быть тщательно подобранные лошади, как для пэров Франции.[7] Желательно, чтобы они были хорошо обучены, и им было четыре или пять лет. У тебя будет шанс попробовать свои силы». Он позвал своего торговца лошадьми и сказал ему: «Я хочу, чтобы ты поехал со мной завтра утром на ярмарку в Реймс. Мне нужно пятьдесят лошадей. Вот список их ростов и мастей. Не думаю, что нужны дополнительные указания, ты знаешь свое дело».

О том, что он тоже должен поехать с нами был оповещен мсье Узе, ему было поручено взять слугу, который бы вел лошадь, нагруженную нашим багажом. Мы вышли в полдень и прибыли в Реймс за три дня до ярмарки. Старый конюх мсье Потье взялся за поиски торговцев лошадьми — наиболее подходящими для наших целей, и вернулся со сведениями о тридцати, которым он уже дал аванс. Старик сказал: «Я думаю, что поступил правильно. У меня есть список ста лошадей, о которых я говорил, и имена их владельцев».

Ярмарка продолжалась три дня. Всего было закуплено пятьдесят восемь лошадей. У нас была возможность выбирать. Хозяева были очень довольны этой поездкой, за два дня мы решили все вопросы, и мы отправились в Куломье, куда прибыли без всяких инцидентов.

Теперь передо мной встала трудная задача обучить всех этих лошадей. Спустя пару дней после возвращения домой, началась подготовка. Двадцать лошадей в уздечках каждый день выводились на манеж. Как они брыкались! Но, в конце концов, они были покорены. В течение всего месяца тренировки не было ни одного дня отдыха. Мы приучали их к прогулочным коляскам, каретам и седлу. Как они радовались вернуться снова к своей соломе! Они спали, как нищие, карманы которых были полны хлеба. Мы отводили их на поле, где поначалу им было очень неуютно с плугом. Я сначала ехал на одной из них, а потом на другой, и был очень строг со всеми этими веселыми созданиями. Я наказывал непослушных и гладил более ласковых. Это обучение длилось два месяца без перерыва. И к концу всего времени этих тренировок я был совершенно измучен, пострадали мои легкие, я плевал кровью, но я с честью выдержал это испытание.

Мсье Потье написал всем этим выдающимся людям в Париже, что их лошади готовы. Вместо того чтобы отвечать письмом, они приехали сами, в красивых открытых экипажах, с одетыми в ливреи слугами. Их лошадей поместили в конюшни, а мсье Потье, со шляпой в руке, отвел их в гостиную, а затем появилась мадам. Как он была величественна! Все важные господа встали и поклонились ей. Она приказала подавать угощение. Она поинтересовалась, не окажут ли ей господа честь поужинать с ней, и они ответили, что сделают это с удовольствием. Обед был великолепен. Мсье Потье подозвал меня к себе и сказал: «Скажи всем конюхам, чтобы они приготовили лошадей, я приведу этих господ, чтобы они на них посмотрели». Я отдал приказ, и все было готово. Господа осмотрели дом, который совершенно очаровал их, а затем отправились на конюшню. «Вот они, — сказал мсье Потье, — абсолютно все. Выводите их».

Господа вызвали первой ту, что была с уздечкой и чепраком. Лошадь передали мне, и я прошелся с ней. «А теперь верхом», — сказали господа. Я заставил ее пройти еще несколько шагов, держась за ее уздечку, а затем, крепко ухватившись, вскочил на нее так быстро, что они едва успели заметить это движение. Я пустил лошадь рысью, а затем представил ее перед господами, которые похвалили ее, сказав: «Очень хорошо». «Номер два», — объявил мой хозяин. Коня подвели ко мне. «Сядьте на него, — сказали господа, — и пройдитесь рысью. Хорошо, давайте следующую».

Таким образом, они осмотрели двенадцать лошадей. Они спросили меня: «Все ли они так хорошо обучены, как эти двенадцать?» — «Я уверяю вас, что так». — «Что ж, значит, вопросов нет. Этот молодой человек очень хорошо ездит верхом». «Он очень мужественный», — сказал мой хозяин. «Завтра мы хотим запрячь их в прогулочную коляску. У вас есть подходящая упряжь?» — «Все под рукой». — «Ну, на сегодня достаточно, мы бы хотели посмотреть город». — «Вы желаете запрячь лошадей в ваш экипаж?» — «Да, это было очень хорошо. Мы просим вашего разрешения, привести с собой к вам еще двоих наших». — «Все, что вам угодно, Жан, запряги лошадей в открытый экипаж».

Затем они отбыли. Мой хозяин был доволен. «Жан, — сказал он, — сегодня мы хорошо потрудились, все прошло хорошо. Ты с честью справился с этой работой. Я хочу, чтобы ты прислуживал за столом, так что хорошо оденься. Иди, посоветуйся с моей женой. Сходи в город за вещами, которые я заказал, причешись и надень свою воскресную одежду». Я вернулся прекрасно причесанный и ухоженный. Мадам объяснила мне мои обязанности за накрытым столом, а затем она ушла и надела свое лучшее платье. Как она была прекрасна!

Господа вернулись в шесть часов. Их было шестеро. Мой хозяин принял их шляпы. «Ну, мсье, как мы и обещали, у вас еще двое гостей». — «Добро пожаловать, господа». Мой хозяин узнал в них супрефекта и прокурора Республики. Они сели за стол. Мадам ухаживала за ними. Никого больше не было кроме меня, с салфеткой на моей руке и лакеев этих господ, которые стояли за своими хозяевами. Во время первого блюда никто не разговаривал. Один из лакеев разрезал мясо, и подавал нам его разрезанным на кусочки, которое мы далее подавали господам, и от которого они частенько отказывались. Вторым блюдом была огромная щука и вкусные крабы. «Ах, мадам, — сказал один из гостей, — это большая редкость». «Это действительно так», — подтвердили присутствующие. Но префект добавил: «У мсье Потье есть великолепный пруд, и он разводит в нем великолепных угрей». В общем, конца похвалам не было. Принесли шампанское, и все сразу оживились. Мой хозяин сказал: «Когда я проезжал Эперне, я сделал небольшой его запас». «Оно превосходно», — сказал супрефект.

После того, как принесли десерт, слуг выпроводили из комнаты, а мадам попросила разрешения на минутку отлучиться. «Конечно, мадам», — ответили гости. Мадам отдала распоряжения, а потом спросила мужа: «А не предложить ли господам немного пунша, чтобы закончить вечер?» — «Это было бы очень хорошо». Супрефект сказал: «Я прошу вас всегда останавливаться в моем доме, если вы куда-нибудь будете ехать, и я приглашаю вас и вашего мужа, сударыня, оказать мне любезность и пообедать со мной. Завтра мы вернемся, чтобы посмотреть на ваших прекрасных лошадей».

Господа появились около полудня, чтобы увидеть их уже запряженными. Все было готово. Они осмотрели их, сверяясь со списком. «Возьмите с собой и прогулочную коляску, и открытый экипаж, это сбережет время. Запрягите в каждую по четыре лошади». Очень быстро мы справились с этим. Я управлял прогулочной коляской, а старший конюх — открытым экипажем. «Проедь перед домом, чтобы мы могли посмотреть на тебя». «Они очень красивы, — сказали джентльмены, — Все ли они так же воспитаны, как эти четыре?» «Да, господа», — ответил мсье Потье, — «А не желаете ли увидеть очень красивого коня? Если да, я покажу вам того, что я привел совсем диким из Реймса». — «Да, покажите нам его». — «Жан, сходи за ним». Он был совершенно готов. Я вывел его к господам. «Ах! — воскликнули они, — какой красавец, пусть он проедется на нем».

Я сказал лакею: «Поддержи мою ногу, чтобы я мог подняться, он слишком высок». Когда я воссел на спине этого гордого существа, я заставил его и пройти шагом, и рысью, а затем подвел его к господам. «Хорошо, — сказал хозяин своему лакею, — прокатись на нем, чтобы я мог лучше его рассмотреть».

Этот юноша был более искусным наездником, чем я. Как прекрасно он управлял этим конем! «Приведите его сюда». Лакей подвел его к своему хозяину, держа свою шляпу в руке. «Сударь, — сказал он, — у него очень легкая поступь». «Я нашел для него хозяина, — сказал один из господ, — Он как раз для председателя Ассамблеи, поставьте его первым в вашем списке. Мы принимаем всех ваших лошадей. Я сообщу вам, когда вы должны выехать в Париж. Вы лично будете сопровождать их, а этот молодой человек будет вашим помощником. Если он захочет поступить ко мне на службу, я не против». — «Благодарю вас, мсье, но я не оставлю своего хозяина». — «Хорошо, тогда ты получишь свои чаевые». Они сели в экипаж и, поклонившись моему хозяину и хозяйке, уехали. «В шесть часов, непременно!», — крикнул супрефект. Мой хозяин отдал приказ, чтобы карета была готова в пять часов. «Жан, — сказал он, — одевайся, ты должен ехать».

Мои хозяева были встречены очень радушно. В тот день с ними обедали все городские чиновники, а место моей хозяйки было рядом с хозяином. Вечеринка продолжалась до полуночи, а на следующий день они отправлялись в Париж. Мсье Потье получил приказ выехать в пятницу, чтобы в воскресенье попасть в Военное училище, где они встретились бы с ним ровно в полдень и получили бы лошадей. Мой господин сообщил мсье Узе, что все лошади были проданы. «Неужели это возможно?» — воскликнул тот.

На следующий день в шесть часов мы отправились в путь — с девяносто тремя лошадьми и фургоном отрубей для них. Красавца-коня я вел отдельно. В десять часов мы добрались до Военного училища, где нас встретил адъютант, и были конюшни. Мы занялись кормлением и чисткой лошадей, и к полудню все они были готовы.

Адъютант заранее имел продукты для нашего завтрака и выставил охрану. Мсье Узе позавтракал с адъютантом, а мой хозяин отправился сообщить благородным господам, что их лошади готовы. В два часа ровно все эти достойные люди вышли из своих экипажей и отправились посмотреть на лошадей, выставленных четверками. «Очень красивые лошади, — сказал председатель, — теперь вы можете обновить свои кареты. Где тот конь, о котором вы говорили мне, выведите его».

Я подвел его к адъютанту, который, оседлав гордое животное, заставил его пройтись разными аллюрами, а потом подъехал к председателю. «Хороший конь, — сказал он, — верните его на место». Затем адъютант удалился вместе с мсье Потье и мсье Узе, чтобы обеспечить наш обед, и в то же время пришли конюхи — один человек на каждые четыре лошади.

Господа продали двадцать своих лошадей моему хозяину по цене, установленной торговцами лошадьми. После того, как эта великолепная сделка была завершена, он отправил меня назад с прекрасными лошадьми для карет этих господ. Мсье Потье и мсье Узе провели неделю в Париже, улаживая свои дела. Их пригласили в дом великого пэра Франции, которого они развлекали в Куломье. Чтобы помочь господам подобрать упряжки из числа новых лошадей, было решено, что каждый выберет себе четверку с помощью жеребьевки, и каждый из них должен будет вознаградить слуг.

Эти господа были настолько довольны справедливостью моего хозяина, что председатель говорил о нем с Военным Министром. Последний предложил мсье Потье заказ на двести лошадей для артиллерии. «Вот цена и их рост, и как скоро вы сможете их доставить?» — «Я могу доставить их через два месяца, мсье». — «Я могу заверить вас, что у них очень высокие требования. Те лошади, которых они отвергнут, останутся у вас». — «Все в порядке, вы меня предупредили». — «Их надо доставить в Военное училище, вы знаете возраст: от четырех до пяти лет, и не жеребцы». — «Вы можете заранее оплатить покупку?» — «Да мсье». — «Где вы их возьмете?» — «Из Нормандии и Нижнего Рейна». — «А, это очень хорошо, это хорошие места».

Мсье Потье прибыл в Куломье в отличном расположении духа и нашел своих двадцать лошадей в наилучшем состоянии. «Их просто не узнать, — сказал он. — Мы должны отвезти их на ярмарку в Нанжи, где мы сможем их продать, мы их купили за одну цену, а заработаем вполовину больше. Приготовь их к завтрашнему дню, к шести часам. Времени терять нельзя. Мы должны будем отправиться в Нормандию, я принял заказ Военного Министра».

Ярмарка в Нанжи прошла успешно, лошади были проданы. Мсье Потье сказал: «Я удвоил свои доходы». Через четыре дня он отправился в Кан в Нормандии, где совершил некоторые покупки. Он отправил их домой, и мы отправились в Кольмар, где он совершил несколько еще более выгодных сделок, а в Страсбурге он купил все, что ему нужно. Мсье Узе было поручено доставить всех лошадей домой. Мой хозяин отправился в Париж и сообщил министру, что через две недели заказанные лошади прибудут. «Хорошо, — ответил министр, — доставьте их прямо в Париж, так вы сэкономите немало денег. Прикажите отправлять их немедленно, вы были очень оперативны. Держите меня в курсе и не теряйте времени».

Мсье Потье, приложив все свое усердие, привел триста лошадей в Париж и написал своей жене, чтобы она отправила меня в Сен-Дени с грузом отрубей, поскольку лошади остановятся там на четыре дня, чтобы отдохнуть. Мне посчастливилось приехать Сен-Дени заранее и успеть все для них приготовить. У нас было время, чтобы перековать всех лошадей, и когда мы прибыли в Военное училище, они выглядели такими свежими, словно они только что вышли из конюшни.

Груз отрубей был хорошо оплачен. Все лошади были приняты. Я четыре часа гонял их рысью перед артиллерийскими офицерами, инспекторами и генералом, но никаких чаевых не получил. Я был очень расстроен. Мой хозяин сказал мне: «Ты ничего не потерял, я подарю тебе часы». Так он и сделал — часы были очень красивые. Кроме того, он дал мне двести франков за презентацию обычных лошадей и два луи за самого красивого коня. Как же мне посчастливилось! Дома я отдал все свои деньги моей хозяйке, а в следующее воскресенье она подарила мне шесть галстуков. Мой хозяин сказал: «Эти две поездки принесли мне тридцать тысяч франков». Также он продал пятьсот мешков муки.

Жизнь снова потекла своим чередом. Я стал сильнее и умнее. Я садился на самых буйных лошадей и укрощал их. Кроме того, я много пахал, и сделал моему учителю-пахарю подарок в виде блузы с красиво вышитым воротником, которая ему очень понравилась. В шестнадцать я мог поднять мешок, как взрослый мужчина. В восемнадцать я мог поднять мешок весом в триста двадцать пять ливров.[8] Мне жилось очень хорошо, но статус слуги стал невероятно тяготить меня. Я стал думать о том, чтобы стать солдатом. Я часто видел красивых солдат с длинными саблями и красивыми перьями, и их вид их заставлял мою маленькую голову работать всю ночь. Впоследствии я упрекал себя, ведь я и так был счастлив. Эти солдаты вскружили мне голову. Я проклинал их. И затем любовь к труду снова овладевала мной, и я больше не думал о них.

Со всех сторон приходили фермеры, чтобы доставить мсье Потье купленное им зерно. В доме было зерно от каждого фермера. «Жан, — сказал мой хозяин, — иди и принеси мне десять мешочков с деньгами». Сколько же таких мешочков на тысячу франков вышло из его кабинета! Так продолжалось до Рождества.

Через два месяца была израсходована большая часть из ста мешков. Тогда мой хозяин сказал своей жене: «Напиши свои приглашения на назначенный день. Я еду в Париж. Я воспользуюсь открытым экипажем. Мы навестим наших детей, а Жан возьмет с собой пустые мешки, потому что мне надо заключить много выгодных сделок. Мы вернемся в субботу, а в воскресенье вы можете устроить свой торжественный ужин». «Привезите мне морской рыбы, — сказала хозяйка, — и всего того, что вы пожелаете для двух блюд из мяса и устриц». — «Хорошо, мадам».

Деньги были получены и хорошо вложены в четверг. «Посмотри, какую удачу ты принес мне, — сказал мой хозяин. — Все наши дела успешно завершены, мы сделаем покупки, и завтра отправимся домой».

Мы приехали в пять часов. Моя хозяйка была в восторге от того, что мы прибыли так рано. На следующий день в пять часов со всех сторон к нам потянулись открытые экипажи и кареты. Я не знал, какую я должен обслужить первой. «Жан, поезжай в город и привези месье и мадам Бродар и их дочь». — «Жан, немедленно возвращайся за моим зятем и дочерью». И моя коляска так и летала по дороге, а лошади скакали только галопом. «Жан, ты будешь прислуживать за столом». И бедный Жан был везде.

Вечеринка была великолепна, а моя хозяйка сохранила для меня порцию разных вкусных вещей. В одиннадцать часов мне сказали, чтобы я развез всех по домам. Я начал в полночь и совершил три поездки, которые принесли мне восемнадцать франков. Хозяин и хозяйка позвали меня, чтобы дать мне что-нибудь выпить. «Возьми хорошую рюмку нашего вина и немного пирога, мы очень тебе рады». «Ах, я отложила его долю», — сказала мадам. На следующий день я получил все свои лакомства, которые я разделил с моими друзьями. Затем я взял меру бушеля и отправился с мельником в Париж, чтобы в течение восьми дней отмерять муку. В общем, я научился делать всевозможные вещи.

Моя хозяйка попросила меня обратить особое внимание на ее сад. Сначала я построил в его дальней части, перед воротами, красивую беседку и разбил две прекрасные клумбы. Потом я сделал прогулочную дорожку — прокопал канавку на четыре пуса[9] вглубь, чтобы заменить вынутую землю песком.

Хозяин с хозяйкой пришли посмотреть на меня. «Ну, Жан, — сказал мой хозяин, — ты собираешься сделать большую дорогу в нашем саду?» — «Нет, мсье, просто красивую аллею». — «Ты не справишься один, я позову садовника». — «Но, мсье, самое трудное уже сделано». — «Что ты имеешь в виду?» — «Видите эти три линии, которые я наметил, и палки — это, это середина моей дорожки». — «Ты взял веревки всех возчиков?». — «Да, без них я не смог бы сделать прямую линию». — «Это точно». — «У последнего колышка возле беседки я сделаю клумбу для мадам». — «Ах, какая хорошая мысль, Жан. Отличная идея сделать для меня прелестную клумбу». — «Мне нужно буксовых планок для дорожки, и много песка, и несколько досок, чтобы сделать скамейки в беседке мадам». — «А что ты придумал для своего хозяина?» — «Мсье будет сидеть рядом с мадам». — «Ну, что ж, работай, Жан, но где ты возьмешь песок?» — «Я нашел его, мсье». — «Где?» — «Под мостиком, возле того места, где лошади пьют воду. Я только что был там, он в трех пье[10] от поверхности». — «Но его ведь нельзя извлечь оттуда». — «Нет, мсье, мы можем загрузиться под мостом. Вы же знаете, что этим летом излучина высохла, и мы можем выехать возле водопоя». — «Да, это так». — «Нам понадобится около двадцати повозок. Вы видите, ширина дорожки около восьми пье». — «Дорогая, — сказал мой хозяин, — позови своего садовника, раз уж Жан собрался сделать дорожку в твоем саду». — «Пожалуйста, сударыня, вы пришлете мне буксы и розовых кустов, чтобы я их посадил вдоль дорожки?»

Вечером пришел садовник. Мадам привела его в сад и сказала: «Жан, подойди и покажи свою работу». Садовник был удивлен. «Хорошо, — сказала она, — что вы думаете о задумке Жана?» — «Да, сударыня, красиво сделано. Вы можете гулять вчетвером в ряд, и дети не смогут сойти с нее и повредить сад». — «Верно», — ответила она. «Но вы завтра приходите, потому что он убьет себя. Он взял всю эту работу на себя, чтобы доставить мне удовольствие». — «Мадам, у него хороший вкус, он очень хорошо все продумал. Мы сделаем для вас красивый сад. Нам нужно сорок больших розовых кустов и букс для дорожки и клумбы. Ваш сад будет готов через две недели. Песок очень подходящий материал». — «Но не оставляй Жана работать одного. Он будет торопиться и заболеет». — «Я понимаю, я позабочусь о нем». — «Я уверена в этом, поскольку я нашла его в совершенно мокрой от пота рубашке».

Потом мадам ушла, а садовник сказал мне: «Мне нравится, как ты начал свою работу. Перед беседкой мы устроим для мадам небольшой сюрприз. Поставим четыре скамейки, посадим четыре персидские сирени, а вокруг жимолость, а сами скамейки покрасим в зеленый цвет. Это будет прекрасно. Мы должны попросить мадам не выходить на сад в течение восьми дней». В общем, в тот вечер я сказал ей, что садовник просил ее не выходить на сад в течение восьми дней. «Хорошо, — сказал мсье Потье, — я еду в Париж, чтобы отвезти муку и увидеть наших детей». — «О, это очень мило с твоей стороны». — «Я вернусь в субботу, и полюбуюсь на это баловство Жана и садовника после того, как узнаю, доволен ли мой большой покупатель лошадьми или нет».

Он вернулся весьма удовлетворенный встречей со своим клиентом, который сказал ему: «Я хотел бы навестить вас и вашу супругу весной. Я рассказал о ней своей жене, и она хочет познакомиться с ней». — «Надеюсь, вы дадите нам знать заранее?» — «Конечно, мы не должны так удивлять мадам, которая так хорошо принимала нас».

Мой хозяин и хозяйка вернулись, и были удивлены, увидев прекрасную прогулочную дорожку. «О, как красиво, я в восторге, прекрасная работа, можно гулять и сидеть. Какие красивые скамейки! Жан просто поразил нас своей фантазией». — «Не говорите ему ни слова до конца недели, пока он не закончит мой сад. Я прошу вас, я хочу, чтобы он был идеален». — «Хорошо, тогда сделаем Жану сюрприз, мы отведем воду из-под мостика, и он сможет взять сколько угодно песка. Не только у него бывают хорошие идеи» — «Он будет счастлив», — сказала мадам.

В конце недели сад был закончен, и я вошел, чтобы сообщить: «Месье, мадам, ваш сад закончен, вы можете выйти и посмотреть на него. Ах, если бы у меня был песок, он был бы просто идеален». — «Ну, Жан, у тебя еще завтрашний день, мой муж отвел воду к другому концу моста, и теперь песок сухой. Завтра в твоем распоряжении будут две телеги и несколько грузчиков, тебе останется только потрудиться пройтись туда и обратно». — «Ах, мадам, это последнее, что осталось. Через четыре дня все работы будут завершены».

Хозяин и хозяйка наблюдали за нами из окна. Садовник пошел сообщить им, что все готово. «Пойдемте, дорогая посмотрим». Я стоял около ворот, шляпа в руке, грабли на плече. Мсье Потье пожал мне руку и похлопал меня по плечу. «Жан, — сказал он, — ты сделал свою хозяйку счастливой, и я очень рад, — это намного лучше, чем трава, которая росла здесь раньше». «Прекрасно, — сказала мадам. — Когда приедут ваши важные парижане, вы сможете прогуляться с ними». — «В любом случае, травы на своих прогулках вы не увидите».

Я продолжал работать на мельнице, пахал, делал все, но больше всего занимался тренировкой лошадей. Мой господин получил письмо из Парижа, в котором ему предписывалось немедленно прибыть по делам в Люксембург. «Жан, мой мальчик, мы должны отправиться завтра утром в Париж. Думаю, им нужны лошади». — «Если это так, это погасит наши расходы по обустройству сада». Мы выехали в пять, а в одиннадцать приехали в Париже. Мой хозяин отправился по указанному адресу. Глава Директории[11] сказал ему: «Нам нужны двадцать наилучших лошадей, все должны быть абсолютно черные, без пятен. Цена — 45 луи. Где вы можете найти таких?» — «В Пэй-де-Ко и на ярмарке в Бокере. Я всегда езжу туда за лошадьми такого роста». — «Хорошо, отправляйтесь сразу же. Когда вы приведете их?» — «Мне нужно три месяца, и я даже в таком случае я не могу обещать, что буду готов — лошадей такого роста трудно найти».

Мы вскоре вернулись в Куломье, и мой хозяин сказал: «Мы должны отправиться в Нормандию, а возвращаться будем через Бокер, чтобы посетить тамошнюю ярмарку. Я пошлю Франсуа к моей жене, чтобы он выполнил несколько приказов и сообщил ей о нашем маршруте». Мы отправились сначала в Кан, где нам показали несколько лошадей. Всего здесь было лишь четыре подходящих лошади, и за них у нас попросили пятьдесят луидоров. «Очень хорошо, — сказал мой хозяин, — отведите их на ярмарку, посмотрим на них». Мы объехали весь Пэй-де-Ко, видели великолепные фермы и прекрасных лошадей, и выбрали четырех самых красивых. Ярмарка в Кане прошла хорошо. Мой хозяин купил шесть превосходных лошадей, но нам нужно было еще десять. Люди в Пэй-де-Ко очень красивы, особенно женщины, с их великолепными прическами. Маленькие женщины даже выглядят высокими, потому что их шляпки почти в пье высотой, и потому их лица кажутся маленькими. И люди, и животные — все великолепны.

Затем мы отправились в Бокер, где купили десять лошадей. Я никогда не видел таких великолепных ярмарок — там были люди со всего мира. Город построен на равнине, в нем много кафе и трактиров, и все очень красиво. Там трудятся миллионы людей, и ярмарка длится шесть недель. Завершив наши покупки, мы приступили к возвращению, но прежде собрали всех лошадей и отправили их в Куломье. Это была долгая поездка, мы два месяца не были дома. Как же будет рада мадам снова увидеть нас!

Мой хозяин сказал мне: «Я должен приобрести кое-что для лошадей — чепраки и наушники, а затем отправим их. Мы сделаем все это из полосатой ткани. Немедленно отправляйся к мсье Бродару. Ради правильной презентации эти расходы необходимы». Через неделю все было сделано. Я был горд, видя своих прекрасных лошадей украшенных такими красивыми чепраками. Затем мсье Потье немедленно отправился в Париж, предоставил уполномоченному[12] отчет о его покупке и сообщил ему, что двадцать лошадей стоят снаружи, и если он господин захочет их увидеть, он сможет это сделать. «Красивы ли они? — спросил он. — Мы приедем к вам к двум часам в воскресенье. Нас будет четверо — один из моих друзей со своей женой и моя жена. Скажите мадам Потье, что со мной приедут две дамы».

В два часа дня у нашего крыльца уже стояла его красивая карета. Хозяин и хозяйка тотчас их встретили и сразу же отвели в гостиную, где был подан превосходный обед. Дамы были в восторге от их гостеприимства. Мсье Потье пригласил еще нескольких друзей уполномоченного. Обед был очень хорош. Мадам очень понравилась дамам, попросив их прогуляться в ее саду, а мужчины пошли полюбоваться на прекрасных лошадей. Чепраки произвели должное впечатление. «Ваши лошади чрезвычайно красивы, нужного роста, наши гвардейцы будут прекрасно смотреться на них. Я чрезвычайно благодарен вам, и я немедленно сообщу главе Директории, что их можно будет получить в Люксембурге, куда вам надо отправить их в течение двадцати четырех часов. Двух дней отдыха будет достаточно, чтобы привести их в состояние, необходимое для аттестации, и наши господа будут довольны, когда они увидят их. Оставьте чепраки — они хорошо смотрятся на них, и вам за них заплатят дополнительно. Во сколько они вам обошлись?» — «Четыреста франков». — «Хорошо, вам за все заплатят, выведите их, чтобы мы могли хорошо рассмотреть их: они меньше, чем лошади наших гренадеров, они как раз для унтер-офицеров — они великолепны. Отправляйте их завтра — на поездку нужно три дня и два для отдыха. Я скоро буду в Париже, чтобы представить их офицерам».

Мы прибыли в Люксембург на четвертый день и обнаружили, что все готовы встретить нас. Красивые унтер-офицеры и гренадеры окружили нас, взяли наших лошадей и поместили их в то, что показалось мне дворцом. Я никогда не видел таких больших конюшен. Мсье Потье заставил нас снять чепраки, чтобы вычистить лошадей, и гренадеры взяли их на себя. «Вы можете оставить их на наше попечение, — сказал офицер, — мы позаботимся о них, после чего вы можете вернуть чепраки на место».

На следующий день мсье Потье получил приказ в час дня представить своих лошадей на прекрасной каштановой аллее в парке. В два часа дня прибыло около двадцати человек, которые восхищались нашими лошадьми и заставляли их показывать свои умения. Подошел офицер и сказал: «Молодой человек, я слышал, что вы умеете ездить верхом». — «Немного, мсье». — «Ну, что ж, давайте посмотрим». Затем он отвел меня к одному из интендантов и сказал ему: «Отдай свою лошадь этому парню, пусть он прокатится на ней». «Спасибо», — ответил я. Я был восхищен. Сначала я пошел шагом. Затем мой хозяин сказал — «Рысью» — и я перешел на рысь. «А теперь галопом» — и я понесся как ветер.

Я подвел свою лошадь к господам. «Как хороша эта лошадь!» — сказали они. «Все они совершенно одинаковы, — заметил мсье Потье. — Если желаете, мой мальчик покажет всех их». Те минутку посовещались, а затем, указывая на несколько испуганную лошадь, позвали меня. «Молодой человек, — сказал уполномоченный, который видел меня в Куломье, — покажите эту лошадь этим господам, прокатитесь!»

Я начал с рыси, управляя ногами поочередно, а потом поскакал галопом. Когда я вернулся, они сказали: «Он хорошо ездит, он смелый, ваш юноша». Мсье Потье ответил: «Именно он тренировал прекрасного коня для председателя, никто не мог на нем ездить, раньше его нужно было вести под уздцы даже по ровной дороге, а теперь он ласков как ягненок». Председатель обратился к одному из офицеров: «Дайте этому молодому человеку луи за лошадь, которую он тренировал для меня, и сто франков за всех остальных: его следует поощрить». Офицер сказал гвардейцам: «Посмотрите, как этот парень управляет лошадью». Каждый наговорил мне кучу комплиментов, и солдаты пожимали мне руки со словами: «Приятно видеть вас на коне». «О, — отвечал я, — я стараюсь, чтобы они понимали меня. Я наказываю непослушных и ласкаю нежных, они обязаны слушаться меня».

Наконец, мсье Потье закончил показ всех своих двадцати лошадей, которые все были приняты вместе с чепраками в качестве добавления, и все расходы этой поездки также были оплачены. «Без этого, — сказал им мсье Потье, — я потерпел бы большие убытки». Они ответили ему: «Мы полностью доверяем вам, ваши лошади не оставляют желать лучшего». «Благодарю вас, господа», — сказал мсье Потье. «Составьте три счета. На их основе будут выписаны три чека, которые вы предъявите правительственному казначею и после его подписания их вы получите свои деньги. Между тем, я поручаю вам получить из Германии шестьсот лошадей для егерей и гусаров, вы возьметесь за это? Вы приведете их в течение восьми или десяти дней. Плата будет составлять три франка за лошадь, и в нее входят услуги вашего мальчика, который будет объезжать их и быть особенно строгим при обучении этих германских лошадей. Дальнейшие указания вы получите по прибытии». — «Вы можете на меня положиться». — «Наши офицеры встретят вас, чтобы принять своих лошадей».

Мсье Потье закончил все свои дела, и мы отправились в Куломье, где его сердечно приветствовали после столь длительного трехмесячного отсутствия. Все домашние дела шли так, как и хотел мой хозяин. «Что ж, мой дорогой, — сказала мадам Потье мужу, — вам понравилось путешествие?» — «Я был в восторге от этих господ. Все получилось как нельзя лучше, Жан превзошел самого себя, все его заметили. Он был приглашен поехать со мной, чтобы получить шестьсот лошадей для кавалерии и был назначен их тренером. Эти господа включили его в назначенную ими оплату. Вы можете вручить ему свой подарок, он заслужил это. Он просто поразил гренадеров Директории своим умением управлять лошадью».

В воскресенье моя хозяйка повела меня в город и подарила мне набор одежды. «Отправьте это моему мужу вместе с чеком». Я был очень польщен этим. Мсье Потье вручил мне пакет: «Вот подарок, который ты заслужил. Надевайте это платье немедленно. А завтра мы продолжим работу на мельнице и отправим в Париж сто мешков муки». Целую неделю мы работали на мельнице. В воскресенье мы осмотрели наших лошадей. Хозяин и хозяйка отправились обедать в город, а я развлек всех слуг рассказом о наших путешествиях, рассказывая им обо всем, что я видел в Париже. В тот вечер я пошел за своим хозяином и хозяйкой без их приказа. Они были очень довольны таким вниманием, и около полуночи я привез их домой.

На следующий день прибыла моя одежда — все в полном порядке. «Давай Жан, мы должны посмотреть, хорошо ли она сидит».

Они отвели меня в свою комнату и, увидев меня в новом костюме, восклицали: «Да тебя просто не узнать!» «Посмотри, — сказала мадам, — вот галстуки и карманные носовые платки. Я купила тебе сундук, чтобы ты мог хранить в нем все свои вещи». — «Мсье, мадам, я ошеломлен вашей добротой!» В воскресенье я оделся во все новое и предстал перед домашними. Все мои друзья осмотрели меня с головы до ног, и все говорили мне комплименты. Я благодарил их, пожимая им руки, и был в центре всеобщего внимания.

Так проходили годы в приятном, но кропотливом служении, потому что я принимал участие во всем и следил за интересами дома. Я постоянно думал о своих братьях и сестре, и особенно о тех двух, которые в столь нежном возрасте исчезли из дома. Я не мог не плакать, думая о судьбе этих двух бедных маленьких невинных существах и часто задавался вопросом, что же произошло с ними. «Неужели эта злая женщина убила их?» Эта мысль постоянно преследовала меня, и я жаждал пойти и удовлетворить свое желание, но не осмеливался спрашивать разрешения, опасаясь потерять свое место. Мое присутствие было необходимо в доме. Я был вынужден терпеливо сносить судьбу. Прошли годы, а известий о них не было. Я очень страдал от неведения, и у меня не было никого, кому бы я мог рассказать о своих бедах.

Я много занимался сельским хозяйством, достиг больших успехов и все это признавали. В двадцать один я мог обучать работе с плугом и управлению упряжкой из восьми лошадей.

Из Парижа прибыли бумаги, и нам надлежало немедленно отправиться в Военное училище, где нас встречали генерала и офицеры — гусары и егеря. Мой хозяин был назначен генералом старшим по осмотру лошадей. На следующий день на Марсово поле было доставлено пятьдесят лошадей. Я купил пару кюлотов из оленьей кожи и широкий ремень, чтобы укрепить поясницу. Я заплатил за них.

Мой хозяин находился рядом с генералом, и тот позвал меня: «Вы — тот юноша, которого назначили показывать лошадей, так ведь? Посмотрим, мне трудно угодить». — «Не беспокойтесь, генерал, — сказал мсье Потье, — он знает свое дело». — «Хорошо, тогда посмотрим лошадей для кавалерии». — «Оставьте его, вы будете им довольны, он только очень застенчив». — «Прекрасно, тогда начнем с той, что справа, и так далее».

Я вскочил на первую лошадь так быстро, что никто не успел рассмотреть, как я это сделал. Лошадь несколько раз испуганно дернулась. Я дважды стегнул ее под его грудью, заставил его немного проскакать и вскоре взял ее под контроль. Я повел ее рысью, а потом галопом. Затем я снова перешел на шаг, поскольку этот аллюр наиболее необходим для кавалерии. Закончив, я спешился и сказал офицеру: «Отметьте эту лошадь — номер один — это хорошая лошадь». Ветеринару я сказал: «Осмотрите рты всех лошадей, и особенно их зубы. Я вернусь к ним позже».

И я продолжал. Я разделил всех лошадей на три группы, их отмечал капитан егерей. Когда мы подошли к тридцатой, я попросил стакан вина. Генерал поднес мне бокал и сказал: «Что ж, я не мешал вам, юноша. Скажите мне, для чего эти разные группы?» — «В первой — лошади для ваших офицеров, во второй — для егерей, а в третьей — отставленные лошади». — «Как, отставленные?» — «Хорошо, генерал, я объясню. Четыре лошади третьей группы проверены и не должны быть приняты без специальной комиссии. Видите, как я строгий. Так же как и вы. И что вы скажете по поводу моего экзамена?» — «Да, мне нравится ваш метод — суровый и справедливый».

Таким образом, я занимался этим делом весь день. Я обкатал пятьдесят лошадей: шесть из первой партии и четыре из второй не прошли проверки. Егерям досталось сорок лошадей. Когда офицеры увидели, как я работаю, они пожали мне руку и сказали: «Вы знаете свое дело, мы уверены, что нас не обманут». — «Есть, — ответил я, — шесть прекрасных лошадей, будут отданы офицерам». Генерал, стоявший возле адъютанта и мсье Потье, послал за мной и сказал: «Вы хорошо потрудились. Я наблюдал за вами, и я доволен. Продолжайте в том же духе. Вы, должно быть, устали, мы завтра отберем лошадей для гусар, и вы будете работать так же, как и начали. В одиннадцать часов, запомните». — «Хорошо, генерал». — «Вы умеете писать?» — «Нет, генерал». — «Жаль. Я взял бы вас на службу». — «Благодарю вас, мсье, но я не оставлю своего хозяина. Он меня вырастил». — «Вы преданный юноша». Потом он подозвал офицеров и сказал им: «Возьмите с собой этого молодого человека. Пусть он пообедает с вами, ведь он работает ради ваших интересов. Не позволяйте другим подрядчикам разговаривать с ним и приведите его к моему дому в девять часов. Со мной будет обедать инспектор».

Офицеры были очень любезны со мной. Обед прошел весьма оживленно. В девять часов мы пошли в дом генерала, там был подан кофе. Генерал очень радушно принимал меня. «Завтра, — сказал он, — мы посмотрим лошадей, на которых вы проедетесь, и я пришлю вам в качестве помощника одного из интендантов — он хороший наездник. Так вы быстрее справитесь». — «Хорошо, я дам ему кобыл». — «Почему кобыл?» — «Генерал, кобылы лучше, чем жеребцы, они не так легко утомляются. Я посмотрю их еще до того, как он сядет на них». — «Я доволен вашим осмотром, и позвольте мне сказать вам, я сердечно его одобряю». — «Если ваш солдат будет доволен своей кобылой, он должен определить ее в первую группу и т. д. Я поступлю так же». — «Ну, господа, что вы думаете об этом?» — «Мы попали в хорошие руки, и у нас больше не будет этих никчемных лошадей, которые не выдерживают и шести месяцев». — «Меня можно обмануть, но я сделаю все, что будет в моих силах». — «Приходите завтра, господа, в одиннадцать часов».

Мы простились с генералом, и мой хозяин посадил меня в карету, чтобы вернуться в наш отель. «Жан, — сказал он, — генерал доволен тобой, он действительно рад. Постарайся завтра хорошо поработать. Если вас будет двое, он, без сомнения, сможет получить сто лошадей. Это очень поспособствует нашей сделке». — «Я сделаю все, что могу, мсье». На следующий день в шесть часов к нам пришел капитан гусар, и мой хозяин: «Будьте любезны, угоститесь отбивной и выпейте кофе. Мы выходим, карета уже готова». — «Поторопитесь, генерал строг». В половине десятого мы были на Марсовом поле, готовые к осмотру лошадей. Мой хозяин сказал: «Выведите пятьдесят лошадей». В одиннадцать прибыл генерал. В этот раз мы вдвоем осмотрели всех лошадей.

Все эти лошади оказались хороши: я был в восторге от них, и сообщил об этом генералу, который тоже был доволен. Только две из ста были отклонены. Бедные торговцы лошадьми были не так огорчены, как накануне. Таким образом, мы получили сто лошадей в этот день, и через девять дней сделка завершилась. Меня высоко оценили все офицеры и генерал, который приказал мне заплатить тридцать франков за десять отвергнутых лошадей. Со своим хозяином я пошел поблагодарить генерала, который сказал нам: «Я доложил о том, как вы позаботились о выборе лошадей для офицеров и о том улучшенном методе, который вы применили. Именно по этой причине я дал тридцать франков награды вашему молодому человеку». Я поблагодарил его, и мы пошли подводить итоги. Мой хозяин подсчитал, что в этой поездке он заработал тысячу восемьсот франков, и на следующий день мы отправились в Куломье. Мой хозяин сказал мне: «Мы сделали отличное дело, и все остались довольны».

Я же ответил ему: «Если я когда-нибудь стану солдатом, я сделаю все возможное, чтобы попасть в гусары, они такие красивые». — «Не думай об этом, посмотрим, это мое дело, но я предупреждаю тебя, что жизнь солдата не сахар». — «Я в этом уверен, и, конечно, я особо к этому не стремлюсь, и если я когда-нибудь покину вас, то только потому, что буду обязан так поступить». — «Очень хорошо, я рад знать, что ты думаешь именно так».

Мы вернулись домой в субботу, и в воскресенье у всех был праздник. Мой хозяин совершенно не беспокоился обо мне. Я вернулся к своим обычным обязанностям, но в один прекрасный день меня вызвали в мэрию.

Там меня спросили, каково мое имя и имя при крещении, кто я по профессии и сколько мне лет. Я ответил, что меня зовут Жан-Рох Куанье, и родился я в Дрюйе-ле-Белл-Фонтэн в департаменте Йонна. «Сколько вам лет?» — «Я родился 16-го августа 1776 года». — «Вы можете идти».

Этот вызов взволновал меня. «Чего, черт возьми, они хотели от меня? Я ничего такого не сделал» — так я сказал моему хозяину и хозяйке. А они ответили: «Они хотят зачислить тебя на воинскую службу». — «Я буду солдатом?» — «Пока нет, но это один из предварительных шагов. Если хочешь, мы подыщем тебе замену». — «Спасибо, я подумаю об этом». Эта новость поразила меня. Я должен был бы пойти сразу, но до августа у меня было все время подумать. Голова моя работала день и ночь. Я понимал, что мне предстоит покинуть дом, где я провел столько счастливых дней, с таким хорошим хозяином и хозяйкой такими добрыми товарищами.

Здесь я завершаю первую часть своей книги, чтобы не утомлять вас мелочами. Теперь начинается рассказ о моей военной карьере. По сравнению с ней, мое печальное детство было просто розовым раем.

ГЛАВА ВТОРАЯ

ОТБЫТИЕ В АРМИЮ. — МОЯ АРМЕЙСКАЯ ЖИЗНЬ ДО БИТВЫ ПРИ МОНТЕБЕЛЛО.

6-го фруктидора VII-го года[13] пришли два жандарма и вручили мне предписание 10-го числа прибыть в Фонтенбло. Я немедленно подготовился к отъезду. Хозяин и хозяйка хотели найти мне замену. Я поблагодарил их со слезами на глазах. «Я обещаю вам, что вернусь с серебряным ружьем, никак по-другому». Это было грустное расставание. Все домашние собрались, чтобы тепло попрощаться со мной. Они долго провожали меня, обнимали и желали счастливого пути. Со своим маленьким узелком я добрался до Розоя, первого пункта моей военной службы, где я должен был переночевать. Я показал свой документ хозяину, но он не обратил на меня никакого внимания. Затем я отправился купить что-нибудь, чтобы приготовить тушеное мясо, и побывал у местного мясника. Я почувствовал себя совершенно несчастным, увидев этот кусочек мяса размером с мою ладонь. Я отдал его хозяйке и очень вежливо попросил приготовить ее для меня, а сам пошел за овощами. Наконец я получил свою маленькую порцию тушеного мяса, поскольку к тому моменту мне удалось завоевать симпатию своих хозяев. Они пытались поговорить со мной, но я был равнодушен к их словам.

На следующий день я добрался до Фонтенбло, где нас встретили несколько весьма апатичных офицеры, которые поместили нас в отвратительные по своему состоянию казармы. Наш прекрасный батальон был сформирован в течение двух недель, он насчитывал 1800 человек. Поскольку никакого порядка и дисциплины не было, сразу же вспыхнула революция, и половина его людей ушла домой. Командир батальона сообщил об этом в Париж и каждому из призывников разрешили в течение пятнадцати дней вернуться в свой батальон, в противном случае он будет считаться дезертиром и соответственно наказан. К нам немедленно отправили генерала Лефевра. Было сформировано несколько армейских рот и одна гренадерская. Я был зачислен в последнюю, она насчитывала сто двадцать пять человек, и мы сразу же получили форму. Также мы были полностью экипированы и немедленно начались учения — два раза в день. Жандармы вернули сбежавших и порядок восстановился.

Воскресеньем для всего батальона был декади.[14] Мы должны были петь «Победа ликует» («Chanter la victoire»), а офицеры размахивали своими саблями. В храмах пели то же самое. Мы кричали: «Да здравствует Республика!» Каждый вечер, вокруг Дерева Свободы на главной улице мы должны были петь: «Аристократов на фонари». Было очень здорово.

Так мы жили почти два месяца, до тех пор, когда газеты распространили сообщение о прибытии генерала Бонапарта, о том, что направляется в Париж, и что он выдающийся генералом. Наши офицеры сходили с ума по этому поводу, потому что командир нашего батальона был знаком с ним, и весь батальон был рад услышать эту новость. Нам устроили смотр и проверили наше обмундирование. Мы были созданы для того, чтобы стрелять из ружей и колоть штыками. Офицеры взялись за два месяца сделать из нас солдат. От трения о ружейные приклады руки наши покрылись мозолями. Мы носили оружие постоянно. Офицеры оттягивали наши воротники и осматривали нашу одежду, они предпринимали все, чтобы мы ни в чем не нуждались.

Наконец, курьер сообщил о том, что Бонапарт пройдет мимо Фонтенбло и проведет там ночь. В течение всего дня нас держали при оружии, а его все не было. Нам едва удавалось перекусить. Пекари и трактирщики главной улицы очень неплохо заработали. В лесу поставили конных часовых, и как только раздавался крик «К оружию!», все выбегали на балконы, но напрасно, потому что Бонапарт до полуночи не появился.

На главной улице Фонтенбло, где он спешился, он был рад увидеть такой прекрасный батальон. Он собрал вокруг себя офицеров и дал им приказ отправиться в Курбевуа. Он снова сел в экипаж, и мы, с криками «Vive Bonaparte!», вернулись в казармы, чтобы надеть свои ранцы, разбудить наших прачек и оплатить их услуги.

Мы ночевали в Корбейле. Жители приняли нас так, как если бы мы были их земляками, а на следующий день мы отправились в Курбевуа, где обнаружили, что казармы наши в самом плачевном состоянии, даже соломы для постели не было. Нам пришлось собирать в виноградниках подпорки для лоз, чтобы согреться и вскипятить воду в наших горшках.

Мы пробыли там всего три дня, так как нам было приказано идти в Военное училище, где нас поселили в комнаты, в которых не было ничего, кроме соломенных матрасов и, по меньшей мере, по сто человек в каждую комнату. Затем было произведено распределение патронов: по три пакета по 15 патронов на каждого человека, и спустя три дня нас отправили в Сен-Клу, где повсюду были пушки и закутанные в плащи всадники. Нам сказали, что это «gros talons»,[15] что они словно молния поражают врага, и что они закованы в железо. Но это было не совсем так. На них были лишь безобразные трехгранные шапки с двумя прикрепленными спереди в виде креста железными пластинами. Эти люди выглядели как здоровенные крестьяне на своих огромных, сотрясающих землю конях, и вооруженные длинными саблями — каждая длиной около четырех пье. Это была наши тяжеловооруженные кавалеристы, которые впоследствии стали кирасирами и были прозваны «gilets de fer». Наконец наш полк достиг Сен-Клу. Гренадеры Директории и «Пятисот» выстроились впереди всех, пехотная полубригада была поставлена около больших ворот, а четыре гренадерские роты позади гвардейцев Директории.

Крики «Vive Bonaparte!» неслись со всех сторон, и он появился. Приветственно били барабаны, он прошел перед прекрасным гренадерским корпусом, отдал честь каждому, приказал нам храбро сражаться, а затем поговорил с офицерами. Он шел пешком, на нем была небольшая шляпа, у пояса короткая сабля. Он совершенно один поднялся по ступеням. Вдруг мы услышали крики — Бонапарт вышел, обнажил саблю и снова поднялся по лестнице уже в сопровождении взвода гренадеров-гвардейцев. Затем шум усилился. Гренадеры стояли на ступенях и у дверей. Мы увидели солидных господ, выпрыгивающих из окон,[16] плащи, красивые шляпы и перья валялись на земле, а гренадеры ободрали все кружева с этих элегантных плащей.[17]

В три часа нам приказали отправляться в Париж, но гренадеры с нами не пошли с нами. Мы голодали. По прибытии нам выдали коньяк. Парижане толпами сбегались к нам, чтобы узнать новости из Сен-Клу. Мы едва смогли пробраться по улицам в Люксембург, где нас разместили в часовне у входа в сад (нам пришлось подниматься по ступеням). Слева, после того, как мы поднялись по лестнице, находилась большая комната со сводчатым потолком, как нам сказали, ризница. Здесь нам приказали поставить несколько больших котлов для четырехсот солдат. Перед главным зданием росли красивые липы, но вся прекрасная площадь перед дворцом была покрыта обломками домов. В этом прекрасном саду не осталось ничего, кроме старых каштанов, которые все еще там, и небольшие ворота за нашей часовней. Было очень жаль, что этот прекрасный сад полностью разрушен.

Затем вместе с командиром батальона подскакал красивый гренадер с начальником батальона, который приказал нам при полном параде принять мсье Томаса (или Томе) в качестве лейтенанта 96-й полубригады, и добавил: «Мы с товарищем спасли жизнь генерала Бонапарта. Когда он в первый раз вошел в здание, на него с кинжалами напали двое мужчин, и я со своим другом парировал их удары. Затем генерал вышел на улицу, а они кричали: „Вне закона!“ Тогда он вытащил саблю, приказал нам примкнуть штыки и крикнул: „Очистить зал!“ — и позвал своего брата. Затем все эти птиценогие[18] повыскакивали из окон, и мы овладели помещением». Он также сообщил нам, что Жозефина подарила ему кольцо, стоившее целых пятнадцать тысяч франков, и запретила ему продавать его, сказав, что теперь она будет следить за всеми его потребностями.

Весь наш прекрасный батальон был в конечном итоге включен в состав 96-й полубригады, состоящей из старых, опытных и очень строгих солдат и офицеров. Нашего полковника звали мсье Лепре. Он был парижанином, хорошим солдатом и любезным со своими офицерами. Нашего капитана звали Мерле, и он обладал всеми необходимыми солдату качествами. Строгий, справедливый, всегда присутствующий при распределении пайков и на ежедневных учениях. Очень требователен к дисциплине. Он присутствовал во время приемов пищи, он учил нас стрелять. Мы были заняты постоянно. Через три месяца наши роты могли провести показательные учения в присутствии Первого Консула.

Я достиг больших успехов в обращении с оружием. Я был очень подвижен, и обучали меня два очень опытных солдата. Осматривая меня, они прощупали и мои ременные сумки, поэтому они и занимались со мной. Я платил за их выпивку. С этими пьяницами можно было обращаться только таким образом. Однако у меня не было причин для недовольства, так как по истечении двух месяцев они подвергли меня суровому экзамену — они спровоцировали меня на конфликт, и надо сказать, без всякого повода. «Давай, — сказал мне этот храбрец, — возьми свою саблю, и я пролью немного твоей крови». — «Хорошо, посмотрим, мсье грубиян». — «Возьми секунданта». — «Но у меня его нет». Тогда мой наставник, который состоял в заговоре, сказал мне: «Хочешь, я буду твоим секундантом?» — «Конечно, Папаша Палбруа». — «Тогда отойдем, — сказал он, — шутки закончились!» Все вчетвером мы пошли. По тропинке мы прошли вглубь Люксембурга, где было два старых разрушенных здания, и они поставили меня между ними. Я сбросил плащ на землю и был совершенно готов. «Атакуй первым», — сказал я ему. «Не хочу», — ответил он. «Ладно, тогда берегитесь». И я так бросился на него, что он был совершенно ошеломлен. Мой учитель с саблей в руке бросился между нами. Я оттолкнул его. «Прочь с дороги, я убью его!» — «Ладно, ладно, полно тебе, пожмите друг другу руки и пойдем, выпьем бутылочку вина». — «А капля моей крови, разве он ее уже не хочет?» — «Это шутка была», — ответил мой наставник.

Теперь я был признан хорошим гренадером. Я понял, чего они хотели — это был трюк, чтобы заставить меня заплатить за все потраченные на меня усилия, что я и блистательно сделал, и это заставило их уважать меня еще больше. Гренадер, хотевший убить меня тем утром, был моим лучшим другом. Он уделял мне много внимания и оказал мне множество мелких услуг. Оба мои наставника продолжали со мной заниматься — четыре часа строевой подготовки и два часа фехтования — всего шесть часов в день. Такая жизнь длилась три месяца, и я оплатил много рюмочек для этих пьяниц. К счастью для меня, мсье и мадам Потье хорошо наполнили мой поясной ремень, я очень долго пожинал плоды их доброты.

Мы провели зиму в Париже. В феврале в Тюильри Первый Консул устроил нам смотр. Три полубригады — 24-я легкой пехоты и 43-я и 96-я линейной, сформировали дивизию из 15 000 человек, командование которой было передано генералу Шамбарлаку. Первый Консул посмотрел как мы маршируем, проехался вдоль рядов и, похоже, остался доволен. Он вызвал полковников и пожелал посмотреть новобранцев отдельно. Была выведена рота гренадеров батальона Сены-и-Марны. Он сказал нашему капитану, Мерле, чтобы мы промаршировали перед ним. Он был очень удивлен. «Но это, должно быть, уже послужившие солдаты, с которыми вы занимаетесь?» «Нет, — ответил капитан, — это рота вспомогательного батальона, который был сформирован в Фонтенбло». — «Я очень доволен этой ротой, отправьте ее обратно в батальон. Будьте готовы к действию».

Мы получили приказ отправиться в лагерь у Дижона, которого на самом деле не было, во всяком случае, мы его никогда не видели. Вся дивизия отправилась в Корбейл, где Шамбарлак расположил нас среди виноградников прекрасного департамента Сена-и-Марна, который столь многим пожертвовал ради нашего батальона. В общем, мы расположились вдоль дороги. Из Осера он привел нас в Сен-Нитасс. Местные жители были готовы поселить нас, они привели нам груженые деревом и сеном повозки, но, увы, мы были вынуждены сжечь их подпорки для винограда и вырубить тополя. Они назвали нас «разбойниками Шамбарлака». Он, однако, никогда не ночевал на бивуаке со своими солдатами. Так мы жили до тех пор, пока мы не достигли Дижона, где нас расселили среди местных жителей, и где мы оставались в течение шести недель.

Генерал Ланн сформировал свой авангард и отправился в Швейцарию. Мы последними покинули Дижон и отправились в Осон, где и остановились. На следующий день мы отправились в Доль, где только переночевали, а потом пошли в Полиньи. Оттуда мы пошли в Морес. На следующий день мы спали в Руссе, а потом в Ньоне, где весь наш маленький отряд расположился на красивой равнине. Нам устроил смотр Первый Консул, которому помогали его генералы, среди которых был Ланн. Мы маршировали, а потом построились в каре. Консул занимался с нами целый день, а на следующее утро отправил нас в Лозанну, очень красивый город. Консул остановился в нем на ночь, и нас там тоже очень доброжелательно принимали.

Мы вышли на высокий покрытый лесом холм, с которого хорошо видны просторы этой страны — с Женевой, справа от нас и на противоположном берегу, и берегом озера — по левую руку. Повсюду, сколько мог видеть глаз, — лес и скалистые берега величественного озера, вода которого всегда темно-синего цвета. Слева, вдоль от этого прекрасного берега пролегает дорога, имеющая форму полумесяца. Она состоит из цепочки вырубленных в скалах выемок с укрепленной подпорной стенкой. Этот берег является национальным сокровищем всей этой страны — это шедевр природы. Чтобы идти по Швейцарии, нужны проводники, потому что страна очень лесистая и гористая. Местные жители хорошо относились к солдатам — мы никогда не уходили без завернутого в бумагу хорошего куска ветчины. Сколько мы шли, у нас всегда был проводник, поскольку мы всегда рисковали заблудиться.

Покинув Лозанну, мы обошли вокруг Женевского озера, а затем спустились в долину Роны и прибыли в Сен-Морис. Оттуда мы отправились в Мартиньи. Эти деревни настолько убоги, насколько это можно себе представить. Затем мы прошли долину, которую вполне можно было назвать Адовой долиной. Далее мы покинули Ронскую низменность и, двинулись в сторону Сен-Бернара, пришли в деревню Сен-Пьер, расположенную у самого входа в ущелье Сен-Бернар. Вся эта деревня состоит из покрытых досками хижин и огромных амбаров, в которых мы с трудом переночевали. Здесь в присутствии Консула мы разобрали весь наш артиллерийский парк. Каждая пушка была уложена в деревянный лоток. На конце лотка надо было сделать большой паз, с помощью которого сильный и умный артиллерист мог управлять пушкой и тянущими ее сорока гренадерами. Мы должны были беспрекословно выполнять все его указания. Если он приказал «Стоп!», мы должны были застыть на месте, а если — «Вперед!», мы должны были двигаться дальше. Мы были полностью в его власти.

На следующее утро, на рассвете, все было готово, и нам выдали сухари. Я нанизал их на шнурок и повесил на шею (очень неудобное ожерелье), и кроме того, нам выдали по две пары обуви. Вечером наши артиллеристы собрали свои команды, в каждую из которых входило по сорок гренадеров — двадцати чтобы тянуть пушку (по десять с каждой стороны, держась за палки, пропущенные через петли веревок, к которым была привязан лоток), и двадцати других, которым следовало заботиться о ружьях своих товарищей, зарядных ящиках и колесах пушки. Консул предусмотрительно пригласил местных жителей, чтобы они собрали все вещи, которые пришлось бы оставить, пообещав им за это по шесть франков и два пайка в день за этот переход. Таким образом, все вещи дошли до назначенного места, и ничего не было потеряно.

На следующее утро с рассветом наш командир разместил нас возле пушек, по десять человек с каждой стороны. Меня поставили впереди справа, и это было самое опасное место, потому что я шел по краю обрыва. Потом мы начали. Два человека несли оси, два — колеса, четыре — верхнюю часть лафета, восемь — зарядный ящик, и еще восемь других — ружья. У каждого была своя задача. Этот марш был ужасным. Время от времени звучали команды «Стоп!» или «Вперед!», и все молчали. Однако все это были только цветочки, поскольку, когда мы добрались до заснеженной земли, стало намного тяжелее. Дорога обледенела, лед резал нашу обувь, и наш канонир был не в состоянии управлять своей пушкой — он постоянно поскальзывался. Ему пришлось снова проверить все крепления. Этому человеку требовалось немало мужества, чтобы продолжать дело, «Стоп!», «Вперед!» — постоянно кричал он, и мы молча шли.

Мы прошли более лье по этой ужасной дороге, и нам нужно было немного отдохнуть и переобуться, поскольку та обувь, что была на нас, совсем изорвалась, а также, чтобы поесть сухарей. Когда я снимал свое «ожерелье» с шеи, веревка порвалась, и все мои сухари улетели в пропасть. Как печально, что я оказался без хлеба и что мои сорок товарищей посмеялись над моим несчастьем! «Идите сюда, — сказал наш канонир, — мы должны накормить нашего коренника, потому что он всегда беспрекословно выполняет команды». Его слова вызвали новый взрыв смеха моих товарищей. «Хорошо, — ответили они, — пусть каждый из нас даст по сухарю нашему кореннику!» Я снова приободрился. Я поблагодарил их всем сердцем и чувствовал себя богаче, чем они. Затем, переобувшись, мы продолжили путь. «Давайте, мои лошадки, — сказал наш канонир, — налегайте на пушку, вперед! Когда мы выйдем в долину, идти будет легче».

Когда мы добрались до ужасных, покрытых вечным снегом полей, идти нам стало легче, пушечные «сани» быстрее заскользили по снегу. Появился генерал Шамбарлак — он хотел ускорить наш ход. Он направился к артиллеристу и начал командовать, но его никто не слушал. «Это не ваша пушка, — сказал канонир. — Только я отвечаю за нее, а вы идите себе! Эти гренадеры в данный момент только в моем распоряжении, и только я приказываю им». Тот пытался помешать ему, но канонир приказал ему остановиться. «Если вы не уйдете с моего пути, я ударю вас своим рычагом. Уйдите, или я сброшу вас в пропасть!»

Генерал был вынужден уйти, и после величайших трудов мы подошли к подножию холма, над которым возвышался монастырь. На протяжении четырехсот шагов подъём к нему очень крут, и мы заметили, что некоторые группы обогнали нас. Дорога была открыта, и ничто не мешало нам дойти до монастыря. Мы дотянули до него три наши пушки, и четыреста наших гренадеров со своими офицерами вошли в дом Божий, где люди, исполненные любви к человечеству, жили, чтобы оказывать помощь и утешать путешественников. Их собаки всегда под рукой, чтобы разыскивать в случае необходимости заваленных под снегом несчастных и отводить их в этот дом, где так тепло и уютно.

Пока наш полковник и другие офицеры грелись у каминов, мы получили от этих почтенных монахов ведро вина для каждых двенадцати человек и по четверти фунта грюйерского сыра и буханке хлеба на солдата. Нас поселили в больших коридорах. Эти добрые люди делали все, что могли, и я считаю, что они к нам очень хорошо относились.

Мы же, в свою очередь, пожимали руки добрых отцов при расставании, и обнимали их собак, которые ласкались к нам так, словно они давно знали нас. Я не могу найти слов, чтобы выразить то почтение, которое я испытываю к этим людям.

Наши офицеры решили спустить наши пушки по крутому склону и таким образом завершить нашу трудную работу. Нашего храброго капитана Мерле назначили руководить тремя ротами. Когда мы пересекли озеро, находившееся у стен монастыря, мы увидели, что в одном месте лед проломлен. Показывавший нам дорогу добрый монах сказал нам, что впервые за сорок лет он увидел воду. Он пожал руку нашему капитану и попрощался с нами.

Мы преодолели почти отвесный обрыв, и пришли в Сен-Реми. Эта деревня находится поистине на дне снежного ада, дома в ней невысокие и покрыты крупной черепицей. Здесь мы переночевали. Я улегся на полу конюшни, в которой нашел немного соломы, и провел весьма приятную ночь в обществе двадцати моих товарищей, холодно нам не было. На следующее утро после переклички мы пошли в следующую деревню, тремя лье дальше. Наконец-то мы выйдем из ада и спустимся в рай. «Берегите сухари, — сказал наш капитан, — мы еще не в Пьемонте. Нам нужно пройти через тяжелый перевал, прежде чем мы достигнем Италии». Мы пришли на место общего сбора всех полков — это было длинное ущелье со стоявшей напротив горы деревней. Справа находилась высокая скала. Через два дня на равнине собрались все наши войска. Наши храбрые офицеры пришли без сапог и без рукавов на пальто, на них было жалко смотреть.

Это rendezvous,[19] казалось, состоялось на краю света, отсюда не было никакого выхода. Прибывший Первый Консул немедленно приказал доставить несколько тяжелых бревен. Он лично за всем присматривал, вместе со всеми инженерами, и они сделали отверстие в скале на краю обрыва. Эта скала была настолько крутой, что казалось, будто ее срезали. Одно бревно поместили в отверстие; затем он приказал поставить следующее бревно поперек первого (это было сложнее), и у его конца поместил человека. Когда второе бревно заняло свое место, уже было несложно закончить наш мост, уложив на эти балки настил. Со стороны обрыва были сооружены поручни, и эта замечательная работа была завершена за два дня. Тем временем все наши пушки были снова собраны, и ни одна из них не пропала.

Затем последовал легкий спуск в долину, который привел нас к окруженной скалами крепости Бард. Этот форт неприступен, его невозможно было взять штурмом — это одна большая скала, окруженная возвышающимися над ней скалами, которые нельзя пройти. Здесь Консул принял много щепоток табака, и их оказалось вполне достаточно для его гения. Инженеры взялись за поиск пути, чтобы избежать огня крепостных пушек. Среди скал они обнаружили тропинку длиной более четырехсот туазов, расчистили ее и выровняли. Эта тропа привела к подножию горы — здесь часть скал была снесена железными кувалдами, и она была достаточно широка, чтобы по ней мог проехать всадник. Но это было не самой сложной из имевшихся задач. Пушки были под рукой, спрятанные в пещере, но они не могли пройти по тропинке, а только рядом с крепостью.

Вот как он поступил — сначала он поставил две пушки на дорогу перед крепостью и дал залп. Тем не менее, ему пришлось немедленно отступить, так как одно из пушечных ядер повредило одну из наших пушек. Он послал парламентера и предложил коменданту сдаться, но тот отказался. И тогда он пошел на хитрость. Он выбрал самых лучших стрелков, снабдил их провизией и патронами и поместил их в расщелинах скалы скал или в особых сделанных в них пещерках, направленных в сторону крепости. Они могли обстреливать солдат гарнизона издали и те не имели возможности передвигаться по территории крепости. В тот же день слева от крепости он обнаружил широкую скалу с плоской вершиной. После осмотра он решил поставить на нее две пушки. Немедленно были задействованы солдаты и веревки, и на этой возвышающейся над крепостью как минимум на сто пье плоской скале, были установлены две пушки. Град картечи обрушился на крепость, и солдаты не могли выйти из своих казематов в течение всего дня, но наши пушки и зарядные ящики все еще оставались на месте.

Как только Бонапарт узнал, что лошади артиллеристов, прошли мимо, он начал подготовку к переброске пушек к стенам крепости, все, что могло издавать шум — колеса, другие части пушек, и даже сапоги солдат, было обвязано соломой, чтобы не привлечь внимания врага. К полуночи все было готово. Артиллеристы нашей полубригады обратились к гренадерам, чтобы те тащили пушки, и им были предоставлены двадцать человек, которые преодолели Сен-Бернар. Я тоже был среди них, и даже под началом того же артиллериста. Он поставил меня к первой пушке, и все остальные тоже заняли свои прежние места. Был дан приказ выступать — царила полная тишина, мы прошли мимо крепости совершенно незаметно.

Подойдя к противоположной стене крепости, мы сразу же повернули налево, на протяжении сорока шагов нас защищала скала, которая нависала над дорогой и скрывала нас от тех, кто был в крепости. Лошади были готовы, мы сразу же отправились в путь. Мы возвращались по той же дороге на цыпочках, идя гуськом друг за другом, но нас услышали, и несколько гранат вылетело в нашу сторону из крепости. Они ударили в противоположную сторону дороги, никто не пострадал, мы только слегка испугались и вернулись, чтобы забрать наши ружья. Это была ошибка, нам следовало бы положить их на лафеты и продолжать путь. Как бы то ни было, мы открыли себя, но ведь всего не предусмотришь.

По возвращении из этого рискованного предприятия, полковник поздравил нас с нашим успехом: «Я думал, вы заблудились, храбрецы». Наш капитан выстроил нас полукругом вокруг него и ответил: «Мои гренадеры, вы только что проделали большую работу. Это большой успех нашей роты». Он пожал всем нам руку и сказал: «Я очень доволен вашими первыми достижениями, и я запомню вас». Затем он снова сжал мою ладонь со словами: «Я очень доволен». А мы все ответили: «Капитан, мы все любим вас». — «Ах, вы очень любезны, я не забуду этого, и я благодарю вас».

Мы поднялись вверх по крутой тропинке, дойдя до вершины горы, мы увидели прекрасные равнины Пьемонта. Спуск был несложным, и вскоре мы оказались в раю — мы продолжили марш до Турина, жители которого были очень удивлены, увидев, что прибывшая армия ведет с собой пушки.

Это самый красивый город Европы. Все дома одинаковые, все построены по одному образцу, с потоками чистой воды в их водосточных желобах. Все улицы прямые и очень красивые. На следующий день мы отправились в Милан. Мы не останавливались. Это был ускоренный марш. Мы вошли в прекрасный город Милан, а его жители выбежали на улицу, чтобы посмотреть на нас. Они очень красивы. Ведущая к римским воротам улица потрясающе прекрасна. Пройдя через эти ворота и повернув налево, мы обнаружили уже подготовленный лагерь с полностью достроенными казармами. Мы видели, что в лагере нас ждет армия. Нам было приказано сложить в пирамиды оружие, а затем солдатам выдали пайки, и я был в их числе. В город выходить никому не разрешалось. Пока шла раздача пайков, я сбежал, чтобы посмотреть на собор. Я никогда не видел ничего подобного — все эти его беломраморные колонны. Затем я вернулся, чтобы забрать свой хлеб — мы получили полные пайки.

Мы покинули лагерь следующим утром, и пошли направо прямо к реке По, очень глубокой реке. Здесь был плавучий мост, на котором могло уместиться пятьсот человек, и с помощью толстого переброшенного каната, за который надо было тянуть, можно было переправиться. На это ушло много времени, особенно на переправу пушек. Уже поздним вечером мы вышли на совершенно пустынные холмы и стали там на ночь. Наша дивизия была отправлена в великолепный город Пьяченцу. Генерал Ланн победил австрийцев и отогнал их к По. Что касается нашей дивизии, нас посылали из одного места в другое, в разных направлениях, чтобы поддержать авангард, и все же мы не стреляли. Мы только маневрировали.

Мы снова направились к По. Перед Монтебелло австрийцы стояли на захваченных ими холмах. Наши войска не смогли подойти к ним — их артиллерия заставила их отойти. Для овладения этими позициями нам пришлось отправить 24-ю и 43-ю полубригады. Генералу Ланну, в конце концов, удалось отогнать их назад к Монтебелло, и он всю ночь преследовал их. На следующее утро он попрощался с ними, а наша полубригада заняла высоты, которые очень дорого обошлись нам, потому что их было вдвое больше, чем нас. Следующим утром мы отправились вслед за огромным авангардом, и мы расположились примерно в полулье от Монтебелло, на широкой равнине, где выращивали шелковицы. Там нам было приказано составить наши ружья.

Мы как раз лакомились спелыми плодами, которыми изобильно были покрыты деревья, как вдруг в одиннадцать часов раздался шум канонады. Мы думали, что это происходит очень далеко, но мы ошиблись, шум приближался. Пришел адъютант с приказом ускорить шаг. Генерал был атакован со всех сторон. «К оружию! — крикнул наш полковник, — вперед, мой храбрый полк! Настал час показать себя!» И мы ответили: «Ура нашему полковнику и всем нашим храбрым офицерам!» Наш капитан с его ста семьюдесятью четырьмя гренадерами сказал: «Я отвечаю за свою роту, и я возглавлю ее». Мы построились повзводно, зарядили наши ружья по ходу марша, и здесь я вложил первый патрон в свое ружье. Я осенил его крестным знамением, и это принесло мне удачу. Мы приблизились к Монтебелло, где увидели много раненых солдат, а затем пошли в бой, который продолжался до конца дня.

В силу своего роста я стоял в третьей шеренге первого взвода. Когда мы выходили из Монтебелло, пушка дала по нам залп картечи, которая никому не причинила никакого вреда. При звуке выстрела я наклонил голову, но мой сержант-майор шлепнул меня по ранцу своей саблей и сказал: «Ты не должен опускать голову». «Не буду», — ответил я.

После первого залпа капитан Мерле воскликнул: «Вправо и влево в окопы!», чтобы не допустить, чтобы мы попали под еще один залп. Поскольку я не слышал команды капитана, я остался совершенно открытым. Я пробежал мимо наших барабанщиков, добежал до пушки и напал на артиллеристов. Они снова заряжали пушку и не заметили меня. Я заколол штыком всех пятерых, а потом вскочил на пушку, и мой капитан обнял меня, когда он проходил мимо. Он сказал мне охранять взятые мной мои пушки, а наши батальоны бросились на врага. Это была кровавая штыковая бойня со стрельбой. Люди нашей полубригады сражались словно львы.

Я недолго оставался в этом положении. Подскакавший галопом генерал Бертье спросил меня: «Что вы здесь делаете?» — «Генерал, вы видите, что я делаю. Это мои пушки, я сам захватил их». — «Хотите чего-нибудь поесть?» — «Да, генерал». (Он слегка гнусавил.) Затем он повернулся к своему конюху и сказал: «Дайте ему хлеба». И, вытащив небольшую зеленую записную книжку, он спросил меня, как меня зовут. «Жан-Рох Куанье». — «Ваша полубригада?» — «Девяносто шестая». — «Ваш батальон?» — «Первый». — «Ваша рота?» — «Первая». — «Ваш капитан?» — «Мерле». — «Скажите вашему капитану, чтобы он в десять часов привел вас к Консулу. Идите и найдите его, оставьте эти пушки».

Затем он галопом унесся, а я, в восторге, со всех ног помчался к своей роте, которая повернула на дорогу справа. Эта дорога была несколько заглублена, по обеим ее сторонам стояли живые изгороди, за которыми было множество австрийских гренадеров. Наши гренадеры били их штыками. Те были полностью рассеяны. Я подошел к капитану и сказал ему, что мое имя было записано. «Это хорошо, — ответил он. — А теперь лезь через эту дыру, чтобы мы смогли догнать роту, они слишком быстро идут и рискуют быть отрезанными. Следуй за мной». Мы полезли в пролом. В ста шагах, на другой стороне дороги, была большая дикая груша, а за ней венгерский гренадер, который ждал, пока мой капитан приблизится к нему, чтобы выстрелить в него. Но тот заметил его и крикнул мне: «Огонь, гренадер!» Поскольку я оказался позади венгра и стрелял в него лишь с десяти шагов, он был убит. Мой капитан обнял меня. «Будьте со мной во время боя, — сказал он. — Вы спасли мне жизнь». И мы поспешили, чтобы догнать роту, которая прошла уже очень далеко.

Тут с другой стороны появился сержант. Его окружили три гренадера. Я кинулся ему на помощь. Они держали его и призывали меня сдаться. Я направил на них ружье левой рукой, а правой, качнув его, я вонзил штык сначала в первого, а затем и во второго гренадера. Третий был повержен наземь сержантом, который ухватив его за голову, швырнул к своим ногам. Капитан закончил работу. Сержант вернул себе обратно свой пояс и часы, и в свою очередь обшарил карманы этих трех австрийцев. Мы оставили его, чтобы дать ему возможность прийти в себя и привести в порядок свою одежду, чтобы поскорее вернуться к роте, которая вышла на поле, где капитан вновь принял командование и воссоединил ее с быстро шагавшим вперед батальоном.

Нам много хлопот доставляли триста солдат, которые сдались нам на дороге. Некоторых мы отдали «гусарам смерти,» которым пришлось бежать, поскольку утром они были полностью разгромлены, и их осталось только двести человек из тысячи. Мы бы взяли больше пленных, но мы не знали, что с ними делать. Никто не хотел брать на себя ответственность, и поэтому они шли без конвойных. Они были разбиты полностью. Они перестали стрелять в нас и как кролики кинулись наутек, особенно кавалерия, что вызвало панику во всей пехоте. Консул подоспел вовремя, чтобы убедиться, что битва выиграна, а генерал Ланн был весь в крови (он выглядел ужасно), потому что он постоянно находился в гуще битвы, и именно он провел последнюю атаку. Если бы у нас было два полка кавалерии, мы бы взяли в плен всю их пехоту.

В тот вечер капитан взял меня под руку, подвел к полковнику и рассказал ему о том, что я делал днем. Тот спросил: «Почему, капитан, я ничего не знал обо всем этом?» Затем он пожал мне руку и сказал: «Я должен записать его имя». «Генерал Бертье желает представить его Консулу в десять часов вечера, — ответил мой капитан. — Я отведу его». — «Ах, как я рад этому, гренадер!».

Мы пошли к генералу Бертье, и мой капитан сказал ему: «Вот мой гренадер, который захватил пушку, а потом спас мою жизнь и жизнь моего первого сержанта. Он убил трех венгерских гренадеров». — «Я представлю его Консулу». Потом генерал Бертье и мой капитан пошли к Консулу, и после небольшого с ним разговора позвали меня. Консул подошел ко мне и взял меня за ухо. Я думал, что он собирается выругать меня, но, напротив, он был очень добр. И все еще держа меня за ухо, он спросил: «Как давно вы служите?» — «Это моя первая битва». — «Ах, да, это хорошее начало, Бертье, вручите ему почетное оружие. Вы слишком молоды, чтобы быть в моей гвардии, для этого нужно пройти четыре кампании. Бертье, запомните его, запишите в свою книжку». «А теперь можете идти, — сказал он мне, — но когда-нибудь вы станете одним из моих гвардейцев».

Затем мой капитан увел меня, и мы шли обнявшись, словно приятели. «Ты умеешь писать?» — спросил он. «Нет, капитан». — «О, очень жаль, если бы ты умел, карьера твоя была бы совершенно открыта. Но, не беда, ты будешь особо отмечен». — «Благодарю вас, капитан».

Все офицеры пожали мне руку, а храбрый сержант, жизнь которого я спас, обнял меня перед всей приветствовавшей меня ротой. Как я был счастлив!

Вот так закончилась битва при Монтебелло.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

БИТВА ПРИ МАРЕНГО. — ПРОГУЛКА В ИСПАНИЮ.

Ночь мы провели на поле битвы. Утром 19-го нас поднял грохот барабанов. Ланн и Мюрат отправились к своим авангардам, чтобы пожелать австрийцам доброго утра, но не смогли их найти. Они не спали, а шагали всю ночь. Наша полубригада закончила сбор тех раненых австрийцев и французов, которых мы не нашли накануне. Мы относили их в санитарные повозки и потому только поздним вечером ушли с поля боя.

Мы всю ночь шли по разным дорогам. В полночь наш полковник мсье Лепре остановился и сказал: «Поддерживайте полную тишину — идеальную тишину». Затем он приказал первому батальону двигаться. Мы шли по таким узким дорогам, что даже не могли разглядеть друг друга. Офицеры, которые ехали верхом, спешились, и в наших рядах воцарилась мертвая тишина. Мы шли и шли, и наконец, вышли на вспаханное поле. Нам по-прежнему запрещалось шуметь или разводить костры. Мы были вынуждены устроиться среди огромных комьев сырой земли и так дожидаться утра.

На следующее утро нам приказали выступить с пустыми желудками! Нам попадались только полностью разоренные деревни. Мы шли по оврагам и болотам, пересекали большие ручьи и входили в заросшие кустарником селения. Ничего съестного. Дома брошены. Наши офицеры мучились усталостью и голодом. Мы ушли из этих болотистых мест и, повернув налево, вошли в окруженную садами и огородами деревню. Здесь мы нашли немного муки, немного хлеба и немного скота. Мы тогда просто умирали от голода.

12-го две наши полубригады встретились с нашим правым крылом, и наша дивизия вновь воссоединилась. Нам сказали, что название этой деревни — Маренго. Утром прозвучал сигнал барабана на завтрак. Какое счастье! Прибыло 27 груженых хлебом фургонов. Вот радость для умирающих от голода! Каждый был готов взять на себя любые дополнительные обязанности. Но каково же было наше разочарование! Весь хлеб был сырой и заплесневелый. Но нам пришлось смириться с этим.

13-го на рассвете, мы вышли на открытую равнину, а в два часа нас построили в боевой порядок. С нашего правого крыла прибыли адъютанты, которые двигались во всех направлениях. Все пришло в движение — 24-я полубригада была отправлена вперед без поддержки. Он прошла большое расстояние, подошла к австрийцам и столкнулась с ними в серьезном бою, из которого вышла с большими потерями. Чтобы отразить натиск врага ей пришлось построиться в каре. В таком ужасном положении Бонапарт бросил ее. Поговаривали, что он хотел, чтобы ее уничтожили. И причина на то была. Во время битвы при Монтебелло эта полубригада, которой генерал Ланн приказал открыть огонь, начала убивать своих офицеров. Солдаты пощадили только одного лейтенанта. Я действительно не знаю, что могло послужить поводом для такой ужасной мести. Консул, узнав о произошедшем, скрыл от всех свое негодование. Он не мог позволить себе проявить его, находясь перед лицом врага. Переживший гибель своих товарищей лейтенант был назначен капитаном, ее штаб восстановлен, но, тем не менее, понятно, что Бонапарт не забыл об этом инциденте.

Около пяти или шести часов вечера нас отправили на помощь 24-й. По прибытии, ее солдаты и офицеры накинулись на нас с руганью, заявив, что мы просто оставили их на произвол судьбы, в то время как им очень нужна была наша помощь. Они были потрясены этим. Я думаю, что 24-я потеряла половину своего личного состава, но это не помешало ей прекрасно сражаться на следующий день.

Теперь уже не было никаких сомнений в том, что австрийцы находились впереди нас, в городке Алессандрия. Всю ночь мы простояли в боевой готовности. Форпосты были выдвинуты вперед как можно дальше, а также были поставлены и небольшие пикеты. 14-го, в три часа ночи, они внезапно напали на наш небольшой пикет, который состоял из четырех человек, и убили всех. Это послужило сигналом к подъему. В четыре часа на правом фланге шла перестрелка. Наши барабаны пробили общую тревогу, и подъехавший адъютант приказал нам построиться для боя. Мы были вынуждены отступить немного назад на красивое пшеничное поле, которое находилось на пологом склоне скрывавшего нас холма, и ненадолго остановиться. Внезапно из болот появились их тиральеры, а затем вступила артиллерия. На первую роту обрушилась граната и убила семь человек. От ружейной пули погиб стоявший возле генерала Шамбарлака ординарец, а сам он галопом ускакал.[20] До конца дня мы его не видели.

Подошел невысокий генерал с прекрасными усами, он нашел нашего полковника и спросил, где наш генерал. Мы ответили: «Он исчез». — «Хорошо, тогда я приму командование дивизией». И он немедленно взял на себя ответственность за роту гренадеров, в числе которой был и я, и строем повел нас в атаку. Мы открыли огонь. «Не останавливайтесь, заряжайте ружья на ходу, — сказал он. — Вы отступите только по сигналу барабана». Затем он поспешил к своей дивизии. Он едва успел занять свое место, когда из-за ив появились австрийцы. Они были обстреляны нашими батальонами, и в свою очередь тоже стреляли в нас. Наш маленький генерал ответил, и так мы попали между двух огней, словно принесенные в жертву …. Я спрятался за большой ивой и стрелял в них, но я не мог действовать так непрерывно. Ядра летели со всех сторон, и, в конце концов, мне пришлось лечь на землю, чтобы защититься от самого маленького ядра, благодаря которому меня осыпало целым дождем из обломанных веток. Мне казалось, что теперь мне конец.

К счастью, наша дивизия продвигалась вперед побатальонно. Я встал, и, оказавшись в одной из рот, провел с ней весь остаток дня, так как в ней осталось не более четырнадцати из наших ста семидесяти четырех гренадеров — остальные были убиты или ранены. Нам нужно было вернуться к нашей первой позиции под небольшим обстрелом. В нас летели всевозможные снаряды, а мы, стоя у дороги на Алессандрию, должны были поддерживать левое крыло нашей армии. У нас был самый тяжелый участок, австрийцы постоянно пытались обойти нас с фланга, и нам приходилось постоянно вести по ним огонь, чтобы не дать им зайти в наш тыл.

Наш полковник, находясь позади полубригады, успевал быть везде, чтобы поддержать нас, наш потерявший роту и раненый в руку капитан, выполнял обязанности адъютанта нашего бесстрашного генерала. Дым стоял такой, что мы не видели друг друга. От пушечного огня запылало пшеничное поле, и все взволновались. Взорвались ящики с патронами, мы были вынуждены отступить, чтобы как можно быстрее перестроиться. Это сильно расстроило нас, но все огорчения были искуплены бесстрашием наших командиров, они присматривали за всем.

Перед дивизией был окруженный высокими стенами амбар, где спрятался полк австрийских драгун. Они напали на батальон 43-й бригады и окружили его, все солдаты были взяты в плен и уведены в Алессандрию. К счастью, со своими драгунами появился генерал Келлерман, и он восстановил порядок. Его атака заставила замолчать австрийскую кавалерию.

Тем не менее, их многочисленная артиллерия очень утомила нас, и мы больше не могли удерживать позицию. Наши ряды заметно поредели — пока мы видели только раненых, но солдаты, которые унесли их, не вернулись обратно, и это сильно ослабило нас. Нам пришлось отступать. Их ряды постоянно пополнялись, а к нам никто не шел на помощь. Мы начали отступление, но организованно. Наши патронные сумки были пусты, и санитарной повозки тоже не было, но тут прибыли 800 человек консульской гвардии, у которой были груженые патронами холщовые мешки. Они прошлись по нашим рядам и раздали нам патроны. Они спасли нас.

Затем огонь усилился, и тут появился Консул. Мы воспрянули духом. Он поставил свою гвардию в центре строя и скомандовал идти вперед. Они сразу же остановили врага — построившись в каре, они вели бой. Великолепные конные гренадеры перешли на галоп, сразу же атаковали врага и разорвали их конницу на куски. Ах! Это дало нам минутку, чтобы передохнуть и снова обрести уверенность. Но, не имея возможности устоять против консульских конных гренадеров, они повернулись к нашей полубригаде и, орудуя саблями, въехали в первые ряды. Я получил такой удар саблей по шее, что моя косичка оказалась на волоске, к счастью, она была самой толстой в моем полку. Мой эполет был отрезан вместе с куском моей шинели и рубашки, и сам я тоже был слегка ранен. Я упал в канаву.

Атаки кавалерии были ужасны. Со своими драгунами Келлерман сделал три захода подряд — сначала он шел вперед, а потом отходил. Я, слегка оглушенный, лежал в канаве, а над ней проносились его лошади. Я бросил свой ранец, патронную сумку и саблю. Я ухватился за хвост отступающей драгунской лошади, а мои вещи остались в канаве. Я сделал несколько шагов вслед за той лошадью, которая увлекала меня, а затем обессиленный и задыхающийся рухнул на землю. Но, слава Богу, я был спасен! И если бы не моя копна волос, которые я все еще имею в свои семьдесят два, я бы погиб.

У меня было время найти свое ружье, патронную сумку и ранец (вся земля вокруг была усеяна ими). Я занял свое место во 2-й гренадерской роте, меня очень тепло приняли. Капитан пожал мне руку. «Я думал, ты погиб, храбрец», — сказал он. — «Тебе нанесли хороший сабельный удар — ты лишился косички, у тебя сильно повреждено плечо, и поэтому тебя надо отправить в тыл». — «Благодарю вас, у меня полная сумка патронов, и я собираюсь отомстить за себя всем, кого я встречу на своем пути, они причинили мне слишком много вреда, и они заплатят за это».

Мы отступали вполне благополучно, но батальоны заметно поуменьшились и были готовы сдаться, если бы не храбрость их офицеров. До самого полудня мы держались, сумев сохранить порядок и дисциплину. Оглянувшись, мы увидели Консула, сидящего на краю придорожной канавы у дороги в Алессандрию, держащего свою лошадь за уздечку и подбрасывающего небольшие камушки своей плетью. Пушечные ядра катились по дороге, а он их словно и не замечал. Когда мы подошли к нему, он сел на лошадь и поскакал за нами. «Смелее, солдаты, — сказал он, — пополнение на подходе, держитесь!»

Сказав это, он отправился на правый фланг. Солдаты кричали: «Vive Bonaparte!» Несмотря на то, что на равнине было множество убитых и раненых, у нас не было времени собрать их, мы должны были показать себя повсюду. Залпы шедшего в арьергарде батальона сдерживали натиск врага, но эти проклятые патроны не входили в засорившиеся дула наших ружей, и нам приходилось мочиться в них, чтобы их прочистить. На это уходило много драгоценного времени.

Мой храбрый капитан Мерле, шел за вторым батальоном, и капитан сказал ему: «У меня есть один из ваших гренадеров, который получил исключительный сабельный удар». «Где он? Пусть он выйдет, чтобы я мог посмотреть на него. А! Это вы, Куанье, не так ли?» — «Да, капитан». — «Я думал, что вы уже среди мертвых, я видел, как вы упали в канаву». — «Они хорошо врезали мне, видите, они отрезали мою косичку». — «Подите сюда, загляните в мой ранец — там лежит мой „sauve-le-vie“[21] и сделайте глоточек, чтобы излечиться. Сегодня вечером, если мы останемся живы, я приду за вами». — «Теперь я спасен на целый день, мой капитан, я буду драться еще лучше». Другой капитан сказал: «Я хотел, чтобы он отошел в тыл, но он не захотел». — «Охотно этому верю, он спас мне жизнь у Монтебелло». Они пожали мне руку. Как прекрасна благодарность! Я буду помнить об этом всю свою жизнь.

Несмотря на то, что мы делали все, что мы могли, положение наше ухудшалось. Было два часа. «Битва проиграна», — уже говорили наши офицеры, как вдруг внезапно галопом примчался адъютант и крикнул: «Где Первый Консул? Есть подкрепление. Смелее, через полчаса вы снова будете готовы к бою!» Затем подошел Консул. «Спокойней, сказал он, — вот мое подкрепление». Наши бедные маленькие взводы развернулись и посмотрели на дорогу, ведущую в Монтебелло.

Наконец раздался радостный крик: «Вот они, вот они!» Это шагала великолепная дивизия, в полной экипировке и с оружием. Она было подобно волнующемуся от сильного ветра лесу. Она шла совершенно не торопясь, между полубригадами находились пушки, а позади — полк тяжелой кавалерии. Достигнув своей позиции, она заняла ее так, словно заранее выбрала ее для себя. Слева от нас, по левой стороне дороги, очень высокая изгородь скрывала их, так что даже кавалеристов не было видно.

Тем временем мы продолжали отступление. Консул отдавал приказы, а австрийцы шли так, как будто шли домой, с ружьями на плече. Они не обращали на нас внимания, они были убеждены, что мы совершенно разбиты. Мы миновали дивизию генерала Дезе и отошли от нее на триста шагов, когда ее могучий удар обрушился на головы собравшихся повторить наше действие австрийцев. Картечь, ядра, ружейные пули — все одновременно! Наши барабаны били общую атаку — все развернулись и побежали вперед. Мы не кричали, мы вопили.

Солдаты храброй 9-й полубригады как кролики прорвались через изгородь, они штыками атаковали венгерских гренадеров и не дали им ни секунды времени, чтобы опомниться и отразить удар. 30-я и 59-я тоже бросились на врага и захватили в плен 4000 человек. Полк тяжелой кавалерии истреблял их всех. Каждый солдат исполнил свой долг, но 9-я превзошла всех. Еще один наш кавалерийский отряд вступил в бой. Он атаковал австрийскую конницу, и нанес ей такой мощный удар, что она галопом помчались в Алессандрию. Пришедшая с правого фланга австрийская дивизия пошла в штыковую атаку. Мы тоже подошли, и наши штыки встретились с их штыками. Мы одолели их, а я, парируя удар гренадера, я получил небольшое ранение правого века. Я отплатил за это врагу и не промахнулся, хотя из-за обильного кровотечения я почти ослеп (в тот день они особенно ненавидели мою голову). Но это все мелочи. Я продолжал идти и особенно не переживал по этому поводу. Мы гнали их до девяти часов вечера: мы бросали их в заполненные водой канавы. Их тела стали мостом, по которому могли пройти другие. Было страшно видеть, как эти несчастные тонут, и мост становится все выше и выше. Они могли только кричать, но поскольку они уже не могли вернуться в город, мы взяли их повозки и пушки. В десять часов мой капитан послал своего слугу с приглашением поужинать вместе с ним, и тогда на мой глаз была наложена повязка, а волосы красиво причесаны.

Мы спали на поле битвы, а на следующий день в четыре часа утра из города вышли люди с белыми флагами. Они требовали приостановить стрельбу и отправились в штаб-квартиру Консула.

Их сопровождала охрана. Лагерь оживился. Я сказал своему капитану: «Если вы не против, я хотел бы сходить в штаб». — «Зачем?» — «У меня есть несколько знакомых гвардейцев. Мне нужен компаньон». — «Но это очень далеко». — «Неважно, мы скоро вернемся, я обещаю». — «Хорошо, идите».

Мы отправились, наши сабли висели на наших поясах. Подойдя к решетчатым воротам замка Маренго, я попросил позвать старого и опытного кавалерийского сержанта, и вскоре появился очень красивый мужчина. «Что вам нужно?» — спросил он. «Я хотел бы узнать, как долго вы служите в гвардии Директории». — «Девять лет». — «Это я обучил ваших лошадей и привел их из Люксембурга. Если вы помните, это мсье Потье продал их вам». «Да, это правда, — ответил он. — Входите, я представлю вас моему капитану». Моему товарищу он велел подождать, а меня он представил так: «Это тот самый юноша, который тренировал наших лошадей, когда мы покупали их в Париже». «И который так красиво гарцевал на них», — добавил капитан. «Да, капитан». — «Но вы ранены?». — «А, это венгерский штык, я наказал его хозяина, но он срезал половину моей косички, и если бы я был на коне, такого бы со мной не случилось». «Я осмелюсь заметить, — произнес он, — в этом смысле, я осведомлен о ваших умениях. Сержант, дайте ему выпить». «У вас есть хлеб, капитан?» — «Сходите и принесите ему четыре буханки. Я покажу вам ваших лошадей и посмотрю, узнаете ли вы их». Я указал на двенадцать из них. «Верно, — сказал он, — вы очень легко их узнали». — «Да, капитан, если бы я сидел на одной из этих лошадей, они бы не отрезали мне косичку, но они заплатят за это. Я буду служить в гвардии Консула. Я отмечен почетным оружием,[22] а после того, как я пройду четыре кампании, Консул пообещал сделать одним из своих гвардейцев». — «Скорее всего, так и будет, мой храбрый гренадер. Если когда-нибудь будете в Париже, вот вам мой адрес. Как зовут вашего капитана?» — «Мерле, 1-я гренадерская рота 96-й пехотной полубригады». — «Вот вам пять франков, чтобы выпить за мое здоровье. Я обещаю написать вашему капитану. Его коньяк должен быть в бутылке». — «Благодарю вас за вашу доброту, но мне пора, мой товарищ ждет меня у ворот, я должен поделиться с ним хлебом». — «Я этого не знал, пойдите, возьмите еще буханку и возвращайтесь в свой корпус». — «Прощайте, капитан, своими блестящими атаками вы спасли армию, я очень рад был встретиться с вами». «Я тоже», — ответил он.

В сопровождении своего сержанта он проводил меня до ворот. Раненые гвардейцы лежали на соломенных подстилках и им делали ампутации. От их душераздирающих криков я чувствовал себя очень плохо. Я вышел с разбитым от горя сердцем, но на равнине нас ожидало более ужасное зрелище. Множество австрийских и французских солдат с помощью ружейных ремней собирали мертвых и складывали их в кучи. И людей и лошадей клали вместе, а потом поджигали, чтобы не допустить распространения чумы. А тех мертвецов, которые лежали далеко, лишь слегка присыпали землей.

Меня остановил лейтенант, который спросил меня: «Куда вы идете?» — «Я несу хлеб моему капитану» — «Вы получили его в штаб-квартире Консула. Не могли бы вы дать мне немного?» — «Конечно». Я обратился к своему товарищу: «У вас есть небольшой кусок, отдайте его лейтенанту». «Благодарю вас, мой храбрый гренадер, вы спасли мне жизнь. Идите по дороге налево». И он оказался столь любезен, чтобы проводил нас до самого конца, опасаясь, что нас могут арестовать. Я поблагодарил его за его доброту и вскоре встретился со своим капитаном, который увидев мой сверток, улыбнулся. «Да, капитан, я принес вам хлеба и немного коньяка». — «А где вы нашли все это?» Я рассказал ему о своем приключении. «А, — сказал он, — вы родились под счастливой звездой». «Вот хлеб и бутылка хорошего коньяка. Отправьте его в ваш „спаситель жизни“. Может быть, вы захотите поделиться с полковником и генералом, они, пожалуй, очень хотят есть». — «Это прекрасная идея, я сделаю это с удовольствием, и от их имени я благодарю вас». — «Отлично, но сначала поешьте и выпейте глоточек этого хорошего коньяка. Я рад, что смог расплатиться с вами за услугу, которую вы оказали мне, и за предоставленную мне возможность достать эту хорошую еду». — «Вы расскажете мне позже обо всем, а сейчас я отнесу этот хлеб полковнику и генералу».

Впрочем, капитан все-таки воспользовался моим советом. 16-го армия получила приказ надеть лавры и дубовые листы[23] — это было очень тяжело. В полдень мы промаршировали перед Первым Консулом, и наш превосходный генерал шагал во главе того, что когда-то было его дивизией.

Затем перед своей дивизией появился восседающий на своем коне генерал Шамбарлак, но услышав приветственный залп нашей полубригады, тотчас исчез.

Мы больше никогда его не видели, и судьба его нам неизвестна. Но мы кричали: «Ура нашему маленькому генералу!»— тому, кто так храбро вел нас в тот день в бой.

Утром 16-го генерал Мелас отослал наших пленных (их было около 1200), и это очень обрадовало нас. Их обеспечили провизией и торжественно проводили. 26-го перед нами предстала первая австрийская колонна. Какая же она была огромная! Просто поразительно, если учесть, как мало было нас самих. Невероятное количество пушек и кавалеристов — они шли три дня подряд. Это были только грузовые фургоны. Они оставили нам половину всех своих запасов — мы хорошо пополнились провизией и боеприпасами. Они уступили нам сорок лье этой страны и удалились за Минчо. Мы шли позади их последней колонны. Мы путешествовали вместе — те, кто не мог идти, ехали на повозках. Они шли по левой, а мы по правой стороне дороги. Никто не ссорился, и мы были лучшими друзьями в мире.

Идя таким образом, мы подошли к плавучему мосту через реку По.

Там мы увидели отвратительное зрелище. Наши мародеры вошли в одно поместье, взяли там столовое серебро и продали нашей маркитантке, которая имела несчастье спрятать у себя эти вещи. Хозяин поместья увидел, как солдаты отдавали маркитантке украденное. Он сел на лошадь и подъехал к реке. Он подошел к полковнику и сказал ему, где спрятано серебро, а также рассказал, что было украдено и в каком количестве. Все это было проверено. Маркитантку наказали — остригли, посадили на ее осла и прокатили перед строем. Восемь солдат вели осла, а эта несчастная ехала на нем без седла.

Хозяйка серебра умоляла сжалиться над ней, она плакала, но солдаты только смеялись. Несчастная и измученная маркитантка лежала на спине осла, а солдаты, которые водили его, больше не хотели с ней заниматься, потому что вонь стояла нестерпимая. Они загнали осла с этой женщиной в По, чтобы они помылись, и ушли. Эту маркитантку выгнали из полка, а хозяину поместья вернули его имущество, он искренне плакал.

Поскольку всего лишь пятьсот человек могли единовременно переправиться через реку по этому мосту, мы, не теряя времени, продолжили наш марш до Кремоны — города, где мы стояли гарнизоном в течение трех месяцев перемирия. Кремона — прекрасный город, который невозможно взять штурмом — высокие стены и мощные ворота. Город огромен, в нем есть красивый собор с часами — очень большой циферблат, который стрелка обходит полностью за сто лет. На рынках все товары взвешивают, даже лук и травы. Там полно дынь, которые называют арбузами — они восхитительны на вкус. В трактире можно купить молока, но это худший гарнизон в Италии — мы спали на земле, соломенные подстилки кишели паразитами. Наши кюлоты, мундиры и нижние рубашки были в плачевном состоянии. Наконец, я понял, как уничтожить всех этих терзающих меня вредителей. Я сделал в медном котле немного пепла и положил в него свой мундир. Вот несчастье-то! Мундир растаял словно бумага, ничего от него не осталось кроме подкладки. Так я остался совершенно раздетым, поскольку другой одежды в моем ранце не было.

Мне на помощь пришли мои добрые товарищи. Мне сразу же написали письма для моего отца и моего дяди. Я сообщил им о своем несчастье и попросил их прислать мне немного денег. Их ответы пришли нескоро, но пришли. Я получил оба письма одновременно (неоплаченные). Каждое письмо обошлось мне в полтора франка и три франка за все за пересылку. Так случилось, что рядом со мной был мой старый сержант. «Пожалуйста, прочтите мне их».[24] Он взял мои письма. Мой отец писал: «Если бы ты был не так далеко, я послал бы тебе немного денег». И мой дядя: «Я только что заплатил за некоторые государственные земли, я ничем не могу тебе помочь».

Таковы были эти мои два очаровательных письма! Больше я им не писал. После окончания перемирия я был обязан четыре раза нести службу на аванпостах как одиночный часовой, за 15 су в час, чтобы отдать этот долг.

Впрочем, эти два письма отвлекли меня. Я возвращаюсь в Кремону, где мы провели три месяца в полной нищете. Наша полубригада и наша рота были реорганизованы — было взято по трети человек из каждой из двух рот, чтобы сделать их равными, и нас, гренадеров, тоже пополнили. Каждый день нас выводили на военный парад, на широкую дорогу, с ранцами на спинах и запрещали нам покидать ряды — царила суровая дисциплина. Генерал Брюн командовал этой прекрасной армией. Можно даже сказать, что ей командовал отличный генерал. Пусть Франция подарит нам много таких как он! Каждый из нас пошел бы за ним куда угодно. Тогда, во время трехмесячного перемирия наша армия была великолепно усилена, войска стекались со всех сторон. Как мы ждали 15-е сентября, когда нам предстояло покинуть этот жалкий гарнизон и снова отправиться в бой!

Наконец настал этот счастливый день, и вся армия ликовала. Мы выступили, чтобы присоединиться к армии в хорошо укрепленном городе Вьедан,[25] где было больше свободы и больше еды. Наши разведчики обнаружили винный погреб у одного горца. Мы провели совет, чтобы решить, как получить это вино. Грабить дом было опасно, поскольку война не была объявлена. Поэтому мы решили, что у нас должен быть приказ. «Но кто подпишет его?» — «Перо, — сказал интендант, подписав его левой рукой. — Для скольких человек?» «Для пятисот», — ответил старший сержант. «Мы должны показать этот приказ лейтенанту и посмотреть, что он скажет». «Берите его, — сказал лейтенант, — и посмотрим, сработает ли это». — «Пойдемте, пойдемте, посмотрим». Мы начинали с того, что поставили печать полковника. Его слуга сказал нам: «Я знаю, как это сделать, я использую немного копоти». Мы представили наш приказ, раздача была немедленно осуществлена, и «перо» выдал нам пятьсот порций хорошего вина. На следующий день капитан и лейтенант от души посмеялись над этим приключением.

Теперь мы отправились в Брешии, где наша армия расположилась на красивой равнине, там главнокомандующий устроил нам смотр.

Брешия — хорошо укрепленный город, он может без труда защитить себя. Река, протекающая рядом с ним, глубокая, но не широкая. На следующий день мы отправились к Минчо — и поскольку армия шла колонной, было решено пересечь ее в том месте, откуда был виден высокий, господствующий над окружающей местностью холм на другом берегу. Место перехода было скрыто от австрийской армии большой и густонаселенной деревней. Двадцать пять тысяч человек перешли на тот берег. Произошла ужасная битва — наши сильно потрепанные войска были вынуждены отступить к Минчо. К счастью, наша армия находилась под защитой возвышавшегося над равниной холма, который не позволял врагу сбросить нас в Минчо. Крупнокалиберные пушки генерала Суше плотным огнем обстреляли тех, кто пытался прорвать наши ряды, и удержал их на равнине. Все зависело только от артиллерии, и наши три батальона гренадеров были вынуждены просто наблюдать за боем, не имея никакой возможности принять в нем участие.

Я видел подвиг молодого невысокого вольтижера. Будучи оставленным одним на равнине отступающими войсками, он выстрелил по приближающемуся врагу и крикнул: «Вперед!» Его храбрость заставила дивизию резко развернуться, они пошли в атаку и выручили его. Генерал наблюдал за ним, и он отправил к нему своего адъютанта. Когда адъютант добрался туда и увидел, что вольтижер все еще в первых рядах, он подбежал к нему и сказал: «Генерал желает видеть вас». «Нет», — ответил тот. «Пойдемте со мной, слушайтесь своего генерала». — «Но я не сделал ничего плохого». — «Он хочет наградить вас». — «А, это другое дело, тогда я с вами». Когда его привели к генералу, он был торжественно принят всеми офицерами и вошел в список награжденных почетным оружием.

В тот вечер мы отправились, чтобы занять позицию в трех лье далее, рядом с мельницей, которая была слева от нас, и с прекрасной возвышенностью позади нас. Прекрасные «гусары смерти» попросили нас пропустить вперед, чтобы они первыми перешли через реку и отомстили за Монтебелло. Их полковник пообещал пятьдесят луи тому гусару, который нанесет первый сабельный удар, и им еще дали 1800 польских пехотинцев[26] без ранцев. Они прошагали по мосту и, повернув направо, двинулись вдоль Минчо, поляки следовали за ними бегом. Они внезапно атаковали переднюю часть колонны австрийской армии, не дав им ни секунды для боевого построения, полностью разгромили их, захватили четыре флага и взяли в плен 6000 человек. Тотчас перешли реку и три наших гренадерских батальона, возглавляемых доблестным генералом Лебреном. Генерал Брюн приказал ему взять редут, пушки которого били по мосту, и мы сразу же пошли. Они не выдержали огня — две тысячи человек и два флага. Вся армия перешла реку и построилась. Колонны врезались друг в друга. Мы одолели их, захватили их обоз, зарядные ящики и несколько пушек. Это была кровавая бойня.

Чтобы перейти Адидж, австрийцы двигались в сторону Вероны. Наши дивизии преследовали их — мы заблокировали крепость, которая возвышалась над городом более чем на триста пье. Генерал Брюн послал в крепость парламентеров, чтобы сообщить им, что он собирается вступить в Верону, и что, если на город упадет хотя бы одно ядро, он будет вынужден немедленно взорвать крепость. Наши три гренадерских батальона шагали по городу, и австрийцам оставалось лишь смотреть на нас. Мы расположились лагерем в двух лье от него. В полночь нас перебросили на правое крыло нашей армии для использования на форпостах. Я должен был нести службу на одном из форпостов. Пришёл адъютант-майор и распределил нас. Я был первым, кого он поставил на предназначенный пост — меня поставили на лугу с таким наказом — «Стреляйте в любого, кто будет идти мимо вас справа, не ответив на вопрос „Кто идет?“ И будьте бдительны, чтобы вас не застигли врасплох».

Там я впервые был по-настоящему одиночным часовым, в полной темноте, и стоя на четвереньках, приложив ухо к земле, чтобы слушать. Наконец взошла луна, я был очень рад тому, поскольку мог теперь осмотреться вокруг, и больше не испытывал чувства тревоги. И тут в сотне шагов от себя я замечаю венгерского гренадера в шапке из медвежьей шкуры! Он стоял совершенно неподвижно. Я хорошо прицелился, и на звук моего выстрела ответила вся армия.[27] Я думал, что враг повсюду. Я перезарядил свое ружье и тут с тремя солдатами подошел капрал. Я указал им на своего венгра, а они ответили: «Стреляй еще раз, и мы увидим всех пятерых». Я прицелился и выстрелил. Ничего не произошло. Подошел адъютант-майор. «Погодите, — сказал я ему, — разве вы не видите его?» Мы подошли к тому месту. Это была большая развесистая ива — она-то и напугала меня. Майор сказал мне, что я поступил правильно, что я просто обманулся, и что я выполнил свой долг.

Мы прошли по Виченце, это красивый город, но австрийцы ускоренным маршем шли в Падую. Вид хорошо обустроенного военного городка очень обрадовал нас, но нашей полубригаде и егерскому полку было приказано идти в Венецию. У командовавшего этой экспедицией генерала была только одна рука. Он приказал изготовить для нас фонари, чтобы мы могли идти ночью, а днем мы прятались в зарослях камыша. Через открытые водные участки мы должны были перебросить небольшие мосты для кавалерии и артиллерии — в этих местах были только болота и хижины рыбаков. Приложив все свои силы, мы достигли назначенного места — это была быстрая река, отделенная от моря дамбой. Далее эта река соединялась с четырьмя другими, которые вместе вливаясь в море, образуют дельту. Мы должны были завладеть всеми этими реками, чтобы стать хозяевами пресной воды.

Корпус австрийской гвардии — их авангард — размещался на большой дамбе, на четверть лье берега реки были покрыты редутами. На дамбе стоял часовой. Мы тоже выставили на дамбе своего часового, он знал немецкий и потому смог познакомиться с австрийским гвардейцем. Наш часовой попросил у него табаку, а немец попросил нашего часового достать древесины. Наш часовой ответил ему, что он поедет с двумя своими товарищами и принесет ему то, что он хочет, когда тот не будет в наряде. Таким образом, наши гренадеры отвезли им древесины, а они привезли табак. На следующий день мы пообещали им привезти еще больше, и они, обрадовавшись, сказали нам: «И мы дадим вам табака».

Утром пришли пятьдесят груженых древесиной гренадеров, и их очень гостеприимно встретили. Они тотчас обезоружили австрийцев и взяли их в плен. Сразу же была выкопана траншея и установлены пушки. Это была стратегически очень выгодная позиция. Шедшие по реке к морю груженые мукой корабли, попали в наши руки, равно как и корабли с рыбой и угрями. Все содержимое кораблей досталось нам, и мы насладились этой добычей, приготовленной всеми известными способами.

Когда венецианцы захотели пить, они пришли и получили воду, а генерал взял с них столько, сколько захотел. Он обещал платить нам по три франка в день, но вскоре финансовые расходы были взяты под контроль. Мы не получили ни одного су, и нас всех отправили домой. Затем командование принял генерал Клозель. Мы еще некоторое время побыли там, но недолго — Мантуя сдалась. Мы видели, как проходил мимо нас его гарнизон, и мы получили приказ отправиться в Верону, чтобы отпраздновать мир. В этом великолепном городе нас ознакомили с общим состоянием дел — мы узнали, что нашей полубригаде было суждено идти в Париж. Как же мы обрадовались!

Мы прошли через всю Италию, нет города красивее Турина, он великолепен. Мы прошли Мон-Сенис, добрались до Шамбери, а уже из Шамбери дошли до Лиона.

Когда наш старый полк добрался до Плас-Белькур, все инкруаябли[28] уставились на нас через свои лорнеты и поинтересовались, не из Италии ли мы пришли. Мы ответили: «Да, господа». — «А чесотки у вас нет?» — «Нет, господа». Затем протирая лорнеты рукавами, они ответили: «Невероятно!»

Они не хотели, чтобы нас расквартировали в городе, но генерал Леклерк заставил их дать нам ордера, и ему сразу же были представлены семь разрешений для каждой роты на поселение самых старых солдат. Как они обрадовались! Консул никогда не поощрял их больше, чем в этот раз. На следующий день нам сообщили, что на самом деле мы идем не в Париж, как мы ожидали, а в Португалию. Генерал выбрал именно нас из всей своей сорокатысячной армии. Мы были вынуждены смириться с тем, что уйдем, будучи в самом жалком состоянии (наша одежда сплошь покрыта заплатами из кусочков разных тканей).

Мы отправились в Байонну — это очень далеко. Мы сильно страдали, но наконец, мы дошли до Ирунского моста. Наши товарищи нашли гнездо аиста и забрали двух птенцов. Местные власти обратились к полковнику с требованием вернуть их, алькальд попросил его восстановить птичье семейство, потому что в этих местах эти птицы были необходимы для уничтожения змей и ящериц. Он сказал, что в этом регионе тех, кто убивает аистов, отправляют на галеры. И потому аистов можно видеть повсюду — равнины сплошь покрыты ими, они гуляют по городским улицам. На вершинах высоких столбах для них укрепляют старые колеса, а также они вьют свои гнезда на коньках двускатных крыш.

В том месте, где мы сделали первую остановку, некоторые из наших солдат нашли малагу — три су за бутылку — и выпили его так, словно это была сыворотка. Нам пришлось положить их на повозки и возить с собой как возят телят — вот до какого состояния они допились. Целую неделю нам надо было самим кормить наших пьяниц — они ложки с супом в руке удержать не могли. Никто из них не мог справиться со своим пайком — настолько сильным оказалось вино. Мы достигли Виктории, прекрасного города, а оттуда мы отправились в Бургос, а из Бургоса в Вальядолид, большой и красивый город, где мы долгое время провели в обществе паразитов. Вши заставляли солдат сильно ворочаться в своих постелях, отчего соломенные подстилки превращались в шарообразные кучи. Среди испанцев бытует обычай брать этих вшей кончиками пальцев и бросать их на землю со словами: «Пусть тот, кто создал вас, и накормит вас». Какие грязные люди!

Мне посчастливилось быть сапером. У меня была большая, окладистая борода, и меня выбрал полковник Лепре. Я снова был в полном обмундировании, и нас поселили в доме гражданина, где мы смогли избавиться от паразитов, а ему, из страха, что его могут убить, по вечерам приходилось сидеть в своей комнате.

Гуляя по берегу реки, я встретил двух французских священников, эмигрантов, которые находились в очень бедственном положении. Они остановили меня, чтобы узнать новости из Франции. Я сказал им, что я лишь недавно прибыл, но говорят, что эмигрантов наверняка отзовут, и что если они захотят пойти к генералу Леклерку, их там примут хорошо, поскольку генерал является зятем Первого Консула. Они навестили его на следующий день и услышали хорошие новости. Они снова пришли ко мне и пожали мне руку, сказав мне, что я спас их жизни. Две недели спустя, после того, как они получили приказ вернуться во Францию, эти несчастные беженцы обняли меня, я же посоветовал им ехать в другой одежде, чтобы по дороге во Францию с ними не произошло ничего плохого.

Из Вальядолида мы отправились в Саламанку, большой город, где мы много времени потратили на смотры и военные учения. Наши передовые полки дошли до границ Португалии, а войны все не было. Они привели семнадцать хорошо охраняемых фургонов, и мир был заключен без боя.[29]

Мы возвращались во Францию через Вальядолид. Как только мы покинули город, испанцы дубинками убили наших квартирмейстеров,[30] и оказались настолько дерзки, что похитили наши флаги из караульного помещения полковника в деревне недалеко от Бургоса. Все солдаты спали. «К оружию!» — закричал часовой, — и вовремя, поскольку они только что покинули деревню. Они были пойманы нашими гренадерами и безжалостно заколоты штыками.[31] Какие они фанатики!

Мы достигли Бургоса, а затем отправились в Витторию. Там мы перешли через границу и отправились в Байонну, наш приграничный город. После множества коротких остановок мы добрались до Бордо. Меня поселили у пожилой дамы, которая тогда была нездорова. Я предъявил ей мой ордер и представился, но она немного испугалась, увидев мою длинную бороду. Я успокаивал ее как мог, но она сказала: «Я боюсь солдат». «Не бойтесь ничего, мадам, мне ничего не надо от вас, а мой товарищ — очень хороший человек» — «Хорошо, я впущу вас в свой дом, вы будете сыты и у вас будут удобные кровати». Ах! Как она великолепно устроила нас! После обеда она прислала ко мне свою служанку. «Я послала ее, чтобы сообщить вам, что я немного успокоилась, и что вы тоже очень спокойный человек, и я приказала моей служанке заботиться о вас». — «Благодарю вас, мадам, завтра у нас будет смотр». — «Вы видите, что я сейчас не в лучшей форме — это из-за множества страданий, которые я испытала. Робеспьер гильотинировал четырнадцать членов моей семьи. Этот злодей пожелал дать мне на 30 000 франков серебряных ювелирных украшений за то, чтобы я переспала с ним ради спасения жизни моего мужа, но на следующий день он приказал его обезглавить. Вот такие беды, мсье, постигли мою семью. Этот злодей был наказан, но слишком поздно».

Мы отправились в Тур, на недолгое время останавливаясь во всех назначенных пунктах, и по прибытии туда были приняты генералом Бошо, который представил нам старого солдата, который простым рядовым отслужил в нашей полубригаде восемьдесят четыре года. За столом генерала Консул отпустил его на пенсию — ему было сто два года, а его сын командовал батальоном. Старику поднесли скамеечку для ног, на нем был офицерский мундир, но без эполет. В одно время с ним в корпусе нес службу сержант, который в общей сложности прослужил тридцать три года.

Выехав из прекрасного города Тур, мы отправились на квартиры в Ле-Ман (департамент Сарта), который считается лучшим гарнизоном во Франции. Великолепная Национальная Гвардия шла впереди нас, и весь город радовался, узнав, что этот старый геройский полк будет квартировать здесь. Стены казарм все еще были запятнаны кровью тех, кого убили шуаны, и нас на два месяца расселили по частным домам, где мы были приняты как братья. После ремонта казарм мы прожили в них год. Полковник решил жениться на юной и очень богатой девице из Алансона, вследствие чего, город погрузился в празднества. Приглашенных было очень много. Меня назначили разнести приглашения по округе. Полковник был очень добр — все его офицеры тоже были приглашены.

По истечении трех месяцев казармы устроили раздачу благословенного хлеба. Имелось трое носилок — они были обтянуты бархатом и полны хлеба. Их несли шесть саперов. Невеста полковника лично участвовала в сборе, и мой капитан Мерле, назначенный главным этого мероприятия, сам сопровождал нашу очаровательную собирательницу. Тамбурмажор был носильщиком. Я держал блюдо, а мадам благодарила. Таким образом, в пользу бедных были собраны девятьсот франков — участвовал весь полк. Носилки с благословенным хлебом были доставлены в дом полковника. Для каждого приглашенного был собран отдельный, украшенный лаврами пакет. Двум саперам выдали большую корзину с благословенным хлебом, и меня назначили сопровождать их. Они оставались у двери, я же, брал пакет и приглашение, а потом представлялся. Каждый раз мне давали от трех до шести франков. Этот тур по городу и загородным домам принес мне сто экю. Полковник хотел знать, хорошо ли мне заплатили за хлопоты. Я показал ему деньги. Затем он пересчитал их, разделил на две части и сказал мне: «Вот, возьмите половину себе, а другую половину вы можете разделить вместе с саперами».

Мои помощники не знали об этом разговоре. Я повел их обратно в казармы и положил деньги перед сержантом и капралом. Они очень обрадовались, увидев несколько горстей серебра на столе. «Вы что, обокрали полковую казну, для кого все эти деньги?» — спросил сержант. «Для вас, поделим их, это доход от благословенного хлеба». Каждый из нас получил пятнадцать франков — они были очень довольны и они пожали мне руку. Я получил свои пятнадцать франков и имел еще сто пятьдесят — мне очень посчастливилось. Они хотели заплатить за выпивку, но я запротестовал: «Прошу прощения, но завтра я заплачу за вино и все. Я угощаю вас, сержант, вы меня понимаете?» — «Тут и спорить нечего, он намного умнее нас».

И на следующий день я принес бутылку коньяка, что их вполне удовлетворило. Этот прекрасный обед полковника принес мне луи — он дал мне за то, чтобы я оставался на нем в течение всей ночи. Бал продолжался до рассвета, за стол сели в три часа, и я был совершенно удовлетворен. Через две недели я получил письмо из Парижа — о, какой сюрприз! Оно было от моей дорогой сестры, которая нашла меня благодаря стараниям своего хозяина, родственник которого служил в кабинете Военного Министра. Я был счастлив узнать, что она жила в Париже, и служила кухаркой в доме шляпника, что на Плас-дю-Пон-Неф.

Совет командиров полка получил приказ определить солдат для награждения их Почетным крестом, и мое имя попало в список тех, кто этого заслуживал. Мой командир Мерле и полковник позвали меня рассказать об этом — он только что вернулся от Военного Министра. Я ответил: «Благодарю вас, мой командир». — «Консул подтвердил обещание взять вас в свою гвардию, и мы с полковником подписали это заявление с полковником, это ваш долг». Через две недели полковник послал за мной. «Есть хорошие новости — вы зачислены в гвардию, вы должны получить расчет и отбыть. Я дам вам рекомендательное письмо для моего старого друга генерала Юлена, идите, расскажите об этом своему командиру, он будет очень рад услышать об этом». Я был счастлив, что отправлюсь в Париж, увижу и обниму свою добрую сестру, с которой я последний раз виделся, когда ей было семь лет. Мой командир проявил ко мне большую любезность, сказав: «Если я когда-нибудь попаду в Париж, я надеюсь повидаться с вами. А теперь не теряйте времени, возвращайтесь в казармы».

Я сообщил эту хорошую новость всем моим товарищам, которые сказали: «Мы все проводим вас». Сержант и капрал тоже сказали: «И мы проводим нашего храброго сапера». После расчета я отправился из Ле-Мана с двумястами франками в своем кошельке (счастье для бедного солдата) в сопровождении моих добрых товарищей и с сержантом и капралом во главе. Они должны были остановиться и покинуть меня пройдя лишь лье, а я 2-го жерминаля XI года добрался до Парижа, и затем отправился в казарму фельятинцев, что недалеко от Плас-Вандом. Ее еще называют казармой капуцинов.

Меня определили в 3-ю роту 1-го батальона. Моего капитана звали Ренар. У него был только одна недостаток — небольшой рост. Но он с лихвой компенсировал его зычным голосом, и, казалось, что он становился выше, когда отдавал команды. Он был опытным солдатом и всегда оставался моим капитаном. Меня провели к его дому, он очень тепло принял меня. Моя длинная борода развеселила его, и он попросил моего разрешения потрогать ее. «Если бы вы были выше, я бы дал вам место среди наших саперов, но вы слишком малы». — «Зато, капитан, у меня есть почетное оружие». — «Неужели?» — «Да, капитан. У меня письмо для генерала Юлена от моего полковника, а также письмо к его брату, торговцу тканями в Порт-Сент-Дени». — «Хорошо, я возьму вас в свою роту. Завтра мы пойдем к министру и решим вопрос». — «Это тот самый министр, который встретил меня возле пушки в Монтебелло». — «О, после таких слов я с нетерпением буду дожидаться завтрашнего дня, чтобы увидеть, узнает ли он вас». — «В Монтебелло у меня не было бороды, но у него есть мое имя, потому что он записал его в своей маленькой зеленой записной книжке». — «Хорошо, завтра в полдень я представлю вас ему».

На следующий день, в полдень, мы отправились к министру. Мы сообщили свои имена и были приняты. «Хорошо, капитан, вы привели ко мне хорошего сапера. Чего он хочет от меня?» — «Он говорит, что вы рекомендовали его в гвардию». — «Как вас зовут?» — «Жан-Рох Куанье, это я стоял на пушке у Монтебелло». — «Это и в самом деле вы?» — «Да, генерал». — «Вы получили мое письмо?» — «Мой полковник, мсье Лепре, получил его». — «Совершенно верно. Пройдите в кабинет напротив, попросите список офицеров 96-й полубригады, назовите свое имя и принесите мне бумагу, которую подписал для вас».

Я отправился за документом в этот кабинет. Они посмотрели на мою бороду и ничего сделали. Моя борода была тринадцать пусов длиной, и они думали, что она не натуральная. «Это настоящая борода?» — спросил их начальник. Я взялся за нее и потянул. «Видите, — ответил я ему, — она крепко держится на моем подбородке». — «Хорошо, мой храбрый сапер, вот ваша бумага». — «Спасибо».

Затем я принес бумагу министру, который сказал мне: «Видите, я не забыл вас. Тут у вас должны быть маленькие штучки»,[32] — добавил он, проведя рукой по моему мундиру. «А вы, Ренар, завтра утром в десять получите для него письмо. Он настоящий солдат, от таких не отказываются. И постарайтесь сделать так, чтобы он был зачислен в вашу роту». Я поблагодарил министра, и мы немедленно отправились в дом генерала Даву, генерал-полковника пеших гренадеров. Даву приветствовал нас и сказал: «Вы привели ко мне сапера с прекрасной бородой». «Я хочу оставить его в своей роте», — ответил мой капитан. — «У него есть почетное оружие, но он слишком мал ростом».[33]

Он поставил меня рядом с собой и сказал: «Вы недостаточно высоки для гренадера». — «Но я хотел бы занять это место, генерал». «Надо перехитрить мерку. Когда будут измерять его рост, пусть он положит в свои чулки несколько карточных колод, — сказал он, — ему не хватает шести линий. Неважно, вы увидите, что с двумя колодами карт под каждой ногой он получит шесть пусов, вы должны пойти с ним». — «Конечно, генерал». — «Если его примут, он станет самым маленьким из моих гренадеров». — «Но он же имеет награду». — «А, это очень важно, в общем, сделайте все возможное, чтобы он был принят».

Потом мы пошли за картами и засунули их в мои чулки. Мой капитан действовал великолепно — он был ловким, как рыба, и вскоре мы закончили дело. В тот же вечер я стоял прямо как палка под меркой, и мой капитан тоже был там, и тоже держался очень прямо, думая таким образом сделать меня выше. Тем не менее, благодаря карточным колодам я получил свои шесть пусов. Я торжествовал.

Мой капитан тоже очень радовался — меня зачислили в его роту. «Вам придется сбрить свою прекрасную бороду», — сказал он. «Позвольте мне поносить ее еще две недели, я хотел бы сделать несколько визитов, а потом я сбрею ее». — «Я даю вам месяц, но вы должны много учиться». — «Спасибо вам большое за такую заботу обо мне». — «Я позабочусь, чтобы деньги вам начислялись со вчерашнего дня». — «Разрешите мне взять мое письмо?» «Конечно», — ответил он.

Он позвал сержанта-майора и сказал ему: «Вот маленький гренадер. Дайте Куанье возможность заниматься своим делом, а также свободно уходить и возвращаться. Поместите его среди самых маленьких. У тебя есть самый высокий, и теперь у тебя будет самый маленький». — «Понятное дело, он один, но он хороший товарищ, можно сказать: „Самый маленький из самых больших“». Старший сержант отвел меня в мою комнату и представил моим товарищам. Один из гренадеров, веселый парень шесть пье и четыре пуса ростом, рассмеялся, увидев, насколько я мал. «Ну, — сказал ему сержант, — вот твой новый товарищ». — «Я мог бы спрятать его под шинелью и незаметно вынести». Я рассмеялся, а тут и ужин был готов (мы не ели из общего котла, у каждого была своя миска), и я дал капралу десять франков. Это всем очень понравилось. Капрал сказал: «Вы должны завтра с вашим товарищем купить себе миску». На следующий день мы пошли покупать миску, и я угостил своего товарища двумя бутылками пива. Вернувшись в казармы, я попросил разрешения отлучиться до полудня, когда происходила перекличка. «Идите», — ответил мой капрал.

Я помчался, чтобы увидеть свою дорогую сестру в доме шляпника на Плас-дю-Пон-Неф. Я представился и предъявил письмо, которое хозяин дома так любезно написал мне, и все они были очень удивлены видом моей бороды. «Я солдат, которому вы так хорошо написали в Ле-Ман. Я пришел повидать мою сестру Марианну, вот ваше письмо». «В самом деле, — сказал он. — Войдите, но не спешите, ваша длинная борода может испугать ее».

Он вернулся и сказал мне: «Она ждет вас, я пойду с вами».

Я подошел к этой даме и сказал: «Я твой брат, просто обними меня, не бойся». Она, плача от радости, подошла ко мне. Я сказал ей: «У меня есть два письма от моего отца, еще в Маренго получил».

Хозяин сказал мне: «Это был жаркий день». — «Ах, более чем, мсье». А моя сестра сказала: «Мой старший брат здесь, в Париже». — «О, неужели?» — «Да, завтра около полудня он придет ко мне». — «Я так рад. Я сейчас в гвардии Консула, я сбегаю на перекличку, а потом вернусь. Через час я снова буду здесь».

Я поблагодарил хозяина и поспешил на перекличку. Я старался вернуться как можно скорее, но мой брат приехал раньше. Моя сестра рассказала ему, что я служу в Консульской гвардии. «Осторожнее, — заметил он, — в отношениях с солдатом, нам уже достаточно неприятностей». «Но, дорогой мой, — возразила она, — он вернется после переклички, и ты увидишь его».

Она заметила меня, когда я возвращался, и велела ему спрятаться. Я спросил ее: «Ну, сестра, разве мой брат Пьер еще не пришел?» «Да, — ответила она, — но он говорит, что ты не мой брат». — «И точно, так, — сказал я, — прекрасно, тогда скажи ему, что это он увел меня от Дрюйе в Эте, где он отдал меня в наймы, когда у него болела рука».

Услышав эти слова, он бросился ко мне, и мы все трое обнялись, плача от радости так громко, что все, кто был в доме, сбежались посмотреть на несчастных, которые снова воссоединились после семнадцати лет разлуки.

Радость и печаль были настолько сильны, что мой брат и сестра не выдержали — я потерял их. Спустя шесть недель я похоронил свою бедную сестру. Она заболела через неделю после нашей встречи, и мы были вынуждены отвезти ее в больницу, где она умерла. Я сопровождал ее гроб до самой могилы. Мой брат не смог пережить этой утраты. Я отправил его обратно в родные места, где он и умер. Я потерял их обоих в течение трех месяцев — это горе осталось со мной навсегда.

Сделав для них все, что я мог, я вернулся к своим военным обязанностям и рассказал о своих горестях своему капитану, который искренне посочувствовал мне. Я вновь надел униформу и снова маршировал по плацу. Я по-прежнему продолжал повышать свои навыки в искусстве фехтования и стрельбы. Меня познакомили с опытными мастерами, которые быстро подтянули меня. В конце года состоялись соревнования, и я был осыпан аплодисментами за проявленные мной силу и скромность в деле защиты нашей чести. Впоследствии я был представлен главным мастером на улице Ришелье для соревнования с очень искусными молодыми людьми, и там я показал все свои умения. Другие мастера обнимали меня, а самые талантливые ученики приглашали присоединиться к ним. Наш мастер фехтования, ошеломленный таким дружественным отношением ко мне, сказал им: «Не обманывайте себя, вы ничего не видели — он скрыл свое мастерство и вел себя как ангел. Если бы он захотел, мы могли бы сделать его мастером, но он сказал: „Нет, я хочу продолжать обучение. Вот что он сказал“».

Каждый день, чтобы изучить все приемы гвардии, я занимался строевой подготовкой, и мне не пришлось потратить много времени, чтобы познать их. В конце месяца мои занятия закончились, и я был отправлен в батальон. Дисциплина не была слишком суровой. Мы каждое утро приходили на перекличку в своих льняных рубахах и кальсонах (без носков), а затем возвращались к нашим постелям. Но наш командир — полковник Дорсенн, вернулся из Египта весь в рубцах от ран. Он относился к тому виду офицеров, которых прежде всего интересовали дисциплина и боевые навыки подчиненных им гвардейцев. Через год мы могли бы стать образцом для всей армии. Он был настолько строг, что даже самого непослушного солдата сотрясала дрожь. Он пресекал любые нарушения дисциплины. Возможно, он мог бы быть образцовым примером для всех наших генералов, как в отношении мужества, так и поведения. На поле боя не было более красивого солдата. Я видел, как однажды, весь покрытый грязью, поднятой в воздух осколками ядер, он встал и сказал: «Это чепуха, гренадеры, ваш генерал всегда с вами».

Нам сообщили, что Первый Консул собирается посетить наши казармы и что мы должны быть готовы к этому. Но он застал нас врасплох и застал нас в наших кроватях, его сопровождал его любимый генерал Ланн. С нами случилось несчастье — некоторые гренадеры покончили с собой, и никто не знал, почему. Консул прошел через все комнаты и, наконец, подошел к нам. Мой товарищ ростом шесть пье и четыре пуса, вытянулся, увидев Консула возле своей кровати, его ноги торчали из нее более чем на пье. Консул подумал, что в кровати лежат два гренадера, и чтобы убедиться в этом, подошел к изголовью кровати и провел рукой по телу моего товарища, чтобы убедиться, что он не ошибся. «Но, — сказал он, — эти кровати слишком коротки для моих гренадеров. Вы видите, Ланн? Все кровати моей гвардии должны быть заменены. Запишите это и закажите новые кровати для всей гвардии, а эти отдайте гарнизону». Так что, благодаря моему товарищу были выделены более миллиона франков, и у каждого гвардейца появилась новая кровать длиной около семи пье.

Консул сурово отчитал всех наших офицеров и осмотрел все. Ему принесли кусок хлеба. «Это не тот хлеб, — сказал он. — Я плачу за белый хлеб, и я желаю, чтобы он был каждый день. Вы понимаете, Ланн? Пошлите своего адъютанта и прикажите квартирмейстеру прийти ко мне». Нам он сказал: «В воскресенье состоится смотр, я хочу повнимательнее разглядеть вас, и если среди вас есть недовольные, я готов услышать их жалобы».

Затем он вернулся в Тюильри. В приказе, который был посвящен воскресному смотру, полковник Дорсенн говорил о том, что обмундирование каждого солдата должно быть в идеальном состоянии. Весь армейский гардероб был перевернут вверх дном, все старые мундиры были приведены в порядок, и в десять часов полковник осмотрел нас.

Он был настолько строг, что офицеры дрожали от страха. В одиннадцать часов мы отправились в Тюильри. В полдень появился Консул — он сидел на белом коне, на котором, как нам сказали, ездил Людовик XVI. Эта был очень красивый конь, с огромной гривой и хвостом. Консул неторопливым шагом проехался вдоль наших рядов — это и в самом деле был невероятно красивый конь.

Консул ехал по разомкнутым рядам. Он двигался медленно и получил много прошений. Он брал их сам, а затем передавал генералу Ланну. Увидев солдата с оружием «на караул», он поговорил с ним. Консул остался доволен нашим видом, смотр закончился. В казарме мы нашли несколько бочек с вином, каждый получил свой литр. Большинство прошений было удовлетворено, и повсюду царило радостное оживление.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

МОЕ НАГРАЖДЕНИЕ. — Я ОТРАВЛЕН. — ВОЗВРАЩЕНИЕ В РОДНЫЕ МЕСТА. — ЛАГЕРЬ В БУЛОНИ И 1-я АВСТРИЙСКАЯ КАМПАНИЯ.

Командир пеших гренадеров генерал Дорсенн создал два полка. Гвардейцев стало больше, и его суровость легла в основу их дисциплины. Суровый и справедливый, до мозга костей солдат, блестящий как на поле боя, так и в Тюильри — вот его обобщенный портрет.

Сержантов и солдат, которых следовало наградить крестом, собрали вместе — гвардейцев было 1800 человек. Церемония состоялась в соборе Дома Инвалидов 14-го июня 1804 года. Нас разместили в следующем порядке: по правой стороне от входа, на галерее стояли гвардейцы, армейские солдаты — на противоположной галерее, по левой стороне, а инвалиды занимали дальнюю часть собора и галерею. Офицеры стояли внизу, все капеллы были тоже заполнены людьми.

Консул прибыл в полдень на покрытой золотом лошади, ее стремена были изготовлены из чистого золота.[34] Этого богато украшенного скакуна ему преподнес турецкий султан. Чтобы никто не мог вплотную подойти к нему, потребовалась многочисленная охрана — седло коня сверкало от множества бриллиантов. Он вошел. Глубочайшая тишина воцарилась в храме. Он прошел через весь офицерский корпус и сел на трон, стоявший в дальней части собора справа. Жозефина находилась слева, напротив него, в особой ложе. Евгений стоял у трона — в его руках была утыканная булавками подушечка, а Мюрат держал небольшую, наполненную крестами лодочку. Церемония началась с офицеров высокого ранга, которых вызывали в соответствии с их званиями. После того, как все главные кресты были розданы, один из них на серебряном подносе Евгений и Мюрат подали Жозефине.

Затем объявили: «Жан-Рох Куанье!» Я стоял на галерее. Я прошел мимо своих товарищей, а затем через весь собор до самого трона. Здесь меня остановил Богарне, который сказал мне: «Вам дальше нельзя». Но Мюрат возразил ему: «Принц, кандидаты на крест Почетного легиона равны, его имя было названо, и он может пройти». По ступеням я взошел к трону. Вытянувшись, как струна, я стоял перед Консулом, который сказал, что я храбро сражался за свою страну и что это доказанный и бесспорный факт. При словах: «Примите крест от вашего Консула», я опустил правую руку, которой я отдавал честь, поднеся ее к своей меховой шапке, и взял свой крест за ленточку. Не зная, что теперь дальше делать, я уже собрался спуститься по ступеням вниз, когда Консул снова обратился ко мне. Он взял мой крест, пропустил его через петлицу моего мундира и закрепил его булавкой из подушечки, которую держал Богарне. Затем я спустился к подножию трона, и когда я проходил мимо стоявших внизу офицеров, я встретил своего полковника, мсье Лепре и командира Мерле, которые ждали своих крестов. На глазах всего офицерского корпуса они обняли меня, и я вышел из собора.

Я едва мог пробиться из-за огромного количества людей, желавших посмотреть на мой крест. Очень красивые дамы, которым удалось вплотную приблизиться ко мне, просили позволить им обнять меня. В тот день я был словно блюдо с благословленным хлебом для всех мадам и мсье, с которыми я встречался по выходе из собора. Я добрался до моста Революции, где нашел свой старый полк, который выстроился на этом мосту. Комплименты сыпались на меня со всех сторон. Я, наконец, пробился через толпу и вошел в сад Тюильри, а потом с большим трудом добрался до наших казарм.

Возле входа часовой взял «на караул». Я оглянулся посмотреть, нет ли поблизости офицера, и обнаружил, что я один. «Это вы меня так приветствуете?» «Да, — ответил он, — нам приказано так приветствовать всех, кто награжден орденом Почетного легиона». Я от всего сердца, горячо пожал его руку и спросил, как его зовут и из какой он роты. Затем, заставив его принять пять франков, которые я вложил в его руку, я сказал: «Я приглашаю вас позавтракать со мной сразу же после того, как вы сдадите дежурство». Господи! Как же мне хотелось есть! Я заказал десять литров вина для своих друзей и сказал кухарке: «Это для моих товарищей». Капрал увидел эти бутылки и спросил: «Кто прислал это вино?» «Куанье, он просто умирал от голода. Я тотчас же подала ему обед, потому что за ним пришел лейтенант: они ушли рука в руке, словно приятели. И еще он просил меня передать вам, чтобы вы выпили за его здоровье».

Меня догнал мой лейтенант, который видел, как я первым получал свою награду. Он сказал мне: «Вы должны провести со мной весь этот вечер, мы полюбуемся иллюминацией, а потом отправимся в Пале-Рояль и выпьем там по чашечке кофе. Перекличка назначена только на полночь, но мы вернемся когда пожелаем, я отвечаю за это».

Примерно около часа мы гуляли по саду. Он отвел меня в кафе Бореля, что рядом с Пале-Роялем, и затем мы спустились в обширный, заполненный множеством людей подвал.[35] Вокруг нас тотчас собралась толпа. Хозяин кафе подошел к моему лейтенанту и сказал: «Я прикажу подать вам все, что вы пожелаете. Кавалеры ордена Почетного легиона развлекаются бесплатно». Какие-то важные господа, которые услышали слова мсье Бореля, сначала уставились на нас, а затем полностью овладели нами. Пунш лился рекой. Мой лейтенант сказал им, что меня наградили первым, после чего все они бросились ко мне с криками: «Давайте выпьем за его здоровье!» Я был очень смущен. Они сказали мне: «Пей, храбрец!» «Я не могу больше пить, господа, благодарю вас». Все поздравляли нас, наперебой приглашали сесть за их стол. В конце концов, мы поблагодарили хозяина и попрощались с ним, а к полночи вернулись в наши казармы. Мой лейтенант был так же трезв, как и я — мы очень немного выпили. Каким восхитительным был тот вечер! Никогда ранее у меня не было ничего подобного.

На следующее утро мой лейтенант отвел меня к нашему капитану, тот обнял нас и заставил выпить с ним коньяку. «В полдень, — сказал он, — вы поедете с лейтенантом и представитесь мсье де Ласепеду,[36] как первый из награжденных — таков порядок».

Мы взяли фиакр.[37] Подъехав к дворцу, мы поднялись по широкой лестнице, а затем распахнулись двери и нас объявили. Появился канцлер. У него был длинный и крупный нос. Лейтенант сказал ему, что я был награжден первым. Он обнял меня и, придерживая мою руку, помог мне вывести все буквы моего имени в большой регистрационной книге. Затем он проводил нас до главной лестницы. В канцелярию в каретах прибыли все гвардейцы. Я посетил брата моего полковника в Порт-Сент-Дени, где я купил нанки[38] для кюлот. Высокие чулки и серебряные пряжки на их подвязках — непременная деталь летней униформы.

Нет ничего красивее этой формы. Для парада мы надевали синий мундир с белыми лацканами, белый бязевый жилет, кюлоты, белые гетры (тоже из бязи). На туфлях и кюлотах — серебряные пряжки, двусторонний галстук — белый с изнанки и черный снаружи, с узкой белой полоской в верхней части. Повседневно мы носили синий мундир, белый жилет, кюлоты из нанки и белые бязевые чулки. В дополнение ко всему этому мы надевали «голубиные крылья»[39] с косичкой шести пусов длиной, подрезанной в конце, как кисть, и обвязанной черной шерстяной лентой с концами, каждый из которых имел длину ровно два пуса. Добавьте к этому шапку из медвежьей шкуры и ее высокий плюмаж, и вы получите представление о летней униформе императорского гвардейца. Но имелась одна вещь, которой я не могу дать никакого реального объяснения — это крайняя аккуратность, которая от нас требовалась. На выходе через зарешеченные двери казармы дневальные осматривали нас, и если на наших туфлях было хотя бы малейшее пятнышко пыли или хоть немного пудры на воротниках, нас не пропускали. Выглядели мы великолепно, но чувствовали себя отвратительно некомфортно.

Когда я был готов предстать перед генералом Юленом, он принял меня и подарил мне кусочек ленты от ордена Почетного легиона.

На следующий день я собрался навестить мсье Шампромана, лесоторговца, жившего недалеко от Жарден-де-План.[40] Я пошел по улице Сент-Оноре. У Пале-Рояля, я встретил великолепно одетого человека, который остановил меня, чтобы посмотреть на мой крест, и очень любезно попросил меня оказать ему честь и выпить с ним чашку кофе. Я отказывался, но он настаивал, так что я решил позволить ему меня угостить. Он отвел меня в кафе де ля Режанс, что площади Пале-Рояль справа. Там он заказал две чашки черного кофе. Что касается меня, я во все глаза смотрел на женщину за прилавком — она была очень красива (мне было 27, и я просто жег ее взглядом). Этот господин сказал мне: «Ваш кофе остынет, выпейте его». И как только я это сделал, он встал и сказал мне: «Я тороплюсь». Затем он оплатил счет и вышел. Я допил чашку и сразу же встал, но его уже не было.

Я вышел из кафе и упал на тротуар. Мое тело извивалось от боли. Меня скрутило пополам. Я чувствовал страшные боли в кишечнике. Из кафе ко мне на помощь выбежали люди, и затем меня отвезли в нашу больницу в Гро-Кайу и сразу же приступили к лечению. Меня заставили выпить несколько разных лекарств, уложили в удобную кровать и послали за мсье Сюзом — главным врачом и прекрасным человеком, сильно изуродованным оспой и слепым на один глаз. Он сразу понял, что меня отравили — он приказал подготовить ванну и масла для растирания. Одна медсестра весьма энергично растирала мне живот, а вторая стояла рядом, готовая сменить ее, и так продолжалось днем и ночью в течение восьми дней. Но колики все еще мучили меня.

Тогда они поставили на мой живот банки, чтобы вызвать пузыри, а когда они остыли, они разрезали ножом мою кожу. Затем они положили на живот вверх дном стеклянную миску, чтобы отошла кровь. От этой процедуры я так устал, что, наверное, сам стал прозрачным. А сестры продолжали постоянно растирать меня и четыре раза в день меняли на мне одежду из-за обильного потоотделения. Каждое утро за любезную заботу я платил своим сиделкам двадцать четыре су. Мсье Сюз приходил три раза в день, мне постоянно ставили банки, применяли и другие средства, но ничего не помогало. Мой кишечник бездействовал. О моей болезни было доложено Первому Консулу, который приказал двум врачам и двум сестрам круглосуточно ухаживать за мной. Каждый день появлялся армейский офицер, чтобы узнать о моем здоровье. Делалось абсолютно все. Всем, кто хотел встретиться со мной, разрешили свободно посещать меня, и я утешался только глядя на лежавший рядом со мной крест. Я очень страдал, но надеялся на выздоровление.

В таком состоянии я пребывал сорок дней. На врачебный консилиум был вызван барон Ларрей.[41] Меня положили на матрасе, уложенном на хорошо застеленном столе, и он сказал им: «Господа, это очень храбрый воин, посоветуйтесь и сообщите мне свое мнение». Те пошептались немного, я не слышал, о чем они говорили. Ларрей сказал: «Принесите ведро со льдом и немного лимонада, и он выпьет его, а если он пройдет через него, мы увидим, что можно еще сделать».

Мне подали большой серебряный кубок с лимонадом — я выпил его и меня не вырвало. Врачи наблюдали за мной и через полчаса после того, как мне подали второй. Мсье Ларрей сказал им: «Я спас верх, а теперь вы спасете низ». Врачи решили, что я должен принять сделанное ими самими лекарство, и оно подействовало. Из меня вышли три кусочка — один размером с грецкий орех, другие поменьше, а в первом было полно ярь-медянки.[42] Их аккуратно выбросили, после чего врачи оставались со мной еще два часа. Ларрей сказал мне: «Вы спасены, я еще приду к вам». И он трижды навещал меня. Я обязан своей жизнью ему и мсье Сюзу. За мной хорошо ухаживали — мне дали джема, а после того, как я смог съесть его, мне принесли отличного шоколада и четыре унции малаги, но я не осилил его. Вино я отдал другому больному. В конце недели мне принесли жареной рыбы, баранины и бутылку вина Нюи.[43] Половину всего этого я отдал своим товарищам. Джем поступал постоянно, я не знаю, из каких добрых рук. Каждый день ко мне кто-нибудь приходил. Мсье Морен, владелец поместья на моей родине, узнал, что я попал в больницу, приехал ко мне, и предложил мне погостить до полного выздоровления в его доме. Я с благодарностью принял его предложение. «Там у вас будет возможность попить хорошего молока, — сказал он, — и я прикажу, чтобы о вас хорошо заботились».

Хороший уход и забота не позволили мне умереть от смерти в результате покушения, которое совершил на меня тот, кто не смог совершить его на Первого Консула, поскольку это был один из агентов Кадудаля,[44] который искал любой возможности, чтобы покончить со мной. Когда я уже шел на поправку, меня уложили на диван возле окна, чтобы я мог подышать свежим воздухом. Мсье Сюз захотел уложить мои волосы и сказал сиделке, что он не хочет их срезать. В результате такого решения потребовалось много времени и пудры, а сестре пришлось надеть маску. В маске было установлено два стекла, чтобы уберечь ее от яда, ведь в моих волосах было очень много ярь-медянки. Эта процедура заняла целый час. Я заплатил сестре три франка за то, что она сохранила мои волосы. В те дни носили «голубиные крылья», поэтому на ночь волосы накручивались на папильотки,[45] а утром в казарму приходил цирюльник и заканчивал укладку. В полдень несущий службу гвардеец выглядел совсем не так, как проснувшийся. Мы очень обрадовались, когда поступил приказ срезать косички. Это решение чуть не вызвало революцию в армии, особенно в кавалерии.[46]

Я уверенно выздоравливал. Я сказал мсье Сюзу, что чувствую себя очень хорошо и что я хотел бы получить разрешение подышать воздухом моего родного края, так как меня пригласили погостить в одном из тамошних домов, чтобы я мог окончательно окрепнуть, и что там будет молоко, которое будет мне сейчас очень кстати. «Я дам вам отпуск на три месяца, если вы хотите, — ответил он, — Я рекомендую вам начать жить с женщиной не ранее, чем через год, иначе вам станет хуже. Будьте осторожны, вы должны обещать мне это». — «Да, конечно, я буду очень осмотрительным».

Он выдал мне пропуск, и когда я вернулся в казарму, я предъявил его и разрешение на отпуск после болезни капитану, который выдал мне денежную компенсацию. В новом, оплаченном правительством мундире, я на дилижансе отправился в Осер, где я поселился у Монфора, у Парижских ворот. Я вспомнил, что здесь живет мой родственник, отец Туссен Армансье. Я пошел к нему и спросил, не знает ли он, какова судьба моего младшего брата, которого я не видел с шести лет. Он ответил: «Я знаю, где он. Он в Бовуаре, живет у мельника Тибо». «Пошлите за ним. Боже мой, я так счастлив!»

На следующий день он пришел и бросился в мои объятия. Он едва мог сдерживать себя, увидев меня таким красивым, в мундире и с крестом. «Мой дорогой брат, — сказал он, — я так рад!» «Я возвращаюсь в наши родные места, — сказал я, — и если ты хочешь, я возьму тебя с собой и дам тебе дело. У меня в Париже есть хорошие друзья». «Хорошо, — ответил он, — приезжай за мной и я поеду с тобой». «Я обещаю, так и будет. Есть у тебя деньги?» «Да, — ответил он, — Семьсот франков». — «Это значит, что ты хороший человек, дорогой мой». А потом мы поужинали, словно двое детей, которые только что нашли друг друга.

На следующий день, после завтрака, мы расстались. Когда я прибыл в Курсон, меня остановил сержант жандармерии Трубер, который спросил меня, есть ли у меня документы. Я ответил: «Посмотрите на мой крест и мундир — они и есть мои документы». Он был совершенно раздавлен. Я отправился в Дрюйе. В субботу вечером я добрался до поместья мсье Морена в Булуа, где, как выяснилось, меня ждали, хотя, когда я шел по долине, меня никто не видел. На следующее утро, в воскресенье, одевшись по полной форме, я собрался на мессу. Я спросил, есть ли на хорах свободное место, и мне показали одно — рядом с мэром, мсье Тремо, который все еще был жив, и я пошел на хоры. Я сел на указанное мне место, а мэр сидел слева от меня. Я поклонился ему. «Ах, это и вправду вы, Куанье?» — «Да, мсье». — «Я ждал вас, я получил письмо от мсье Морена о вашем прибытии». — «Благодарю вас, после мессы я буду иметь честь нанести вам визит». — «Я буду ждать вас».

Множество людей собралось перед хорами, чтобы посмотреть на прекрасного солдата и его награду. Я узнал мою мачеху, стоявшую передо мной и отца, который стоял ко мне спиной. Он находился среди певчих. Я покинул церковь раньше, чем закончилась месса, и отправился в дом моего отца. Дверь не была заперта. Я решил остаться, и когда вернулся мой отец, он нашел меня стоящим посередине комнаты. Я подошел к нему, чтобы обнять его. Он обнял меня, и я ответил тем же. Затем подошла моя мачеха и поцеловала меня. «Оставьте меня, — сказал я ей. — Я не люблю поцелуев Иуды. Уходите, вы — это ужас для меня». «Подойди, сын мой, — сказал отец, — Сядь. Почему ты сразу не пришел в дом своего отца?» «Я не хотел пользоваться вашим гостеприимством в присутствии вашей жены, которую я ненавижу. Незнакомые люди доброжелательно предложили мне погостить у них, и я принял их предложение. Сейчас я пойду к мэру, а завтра снова приеду к вам, если вы позволите». — «Я буду ждать».

Я отправился в свою деревню и увидел толпу ожидавших меня на дороге людей, которые кричали: «Вот он, наш славный мсье Куанье! Он не терял времени, он заслужил красивый крест! Бог вознаградил его за все, что ему пришлось вытерпеть от мачехи!» «Позвольте мне пройти, — ответил я. — Я всех вас рад видеть, друзья мои. Позвольте мне пройти, чтобы встретиться с мсье Тремо».

С распростертыми объятиями меня встретил мсье Тремо: «Я сохранил вам место за своим столом, и мы с братьями вытащим вас на охоту, чтобы поднять вам настроение, ведь ваш пропуск на вашей груди!» — «Спасибо, я приду к вам». Как же душевно и радостно встречали они меня!

Я вернулся в отель, а на следующий день снова пошел к отцу. Я сказал ему: «Наконец-то я нашел моего младшего брата после такого несчастья, как потеря двух других, один из которых умер совсем недалеко, не получив от вас никакой помощи. Вот еще одно ужасное деяние вашей жены, и вы, бедный слабый человек, закрыли вашу дверь перед вашим старшим сыном. Теперь вы должны уладить все свои счета с нами, вы знаете, что вы должны нам три тысячи франков».

Сидевшая у камина моя мачеха спросила меня: «Как же мы заплатим вам такие деньги?» «Я не могу допустить, чтобы такая ничтожная женщина как вы, вмешивалась в мои дела. Это касается только меня и моего отца. Если бы не мое к нему уважение, я бы снес вам голову, чтобы вы никогда более не пытались щипцами вырвать мой нос. Неужели вас не мучает совесть за тех двух невинных существ, которых вы бросили в лесу на милость Божью? Посмотри на свое злодеяние, гадюка! Если бы Господь не удерживал меня, я бы убил вас!» Мой отец был бледен, как бумага. Меня всего трясло от этой вспышки, которую я позволил себе в его присутствии, но я чувствовал, что получил от нее некоторое удовлетворение.

По всей округе разговоры были только обо мне. Самые разные люди приглашали меня погостить, и я могу сказать, что везде я был встречен очень тепло. Мне пришло письмо от префекта Йонны мсье де ла Бержери, написанного согласно распоряжению маршала Даву, который тогда прибыл в Осер, с приглашением встретиться с маршалом и принять участие в охоте на волков в лесу Фретуа в окрестностях Курсона. Я отправился в компании мсье Тремо и его братьев, которые очень любезно сказали мне, что для сохранения мундира я должен быть одет в костюм для охоты. Со своей ленточкой Почетного легиона я выглядел заправским охотником. Маршал сразу узнал меня. «А вот и мой гренадер! — сказал он префекту. — Вы будете с нами на охоте весь день». Гвардейцы расставили нас по местам, и после условного сигнала загонщики приступили к делу. Мы убили двух волков и несколько лисиц. Стрелять оленей было запрещено, но вечером нам разрешили устроить новую охоту и стрелять в любого зверя. Охота закончилась в четыре часа, после чего я вместе с мсье Тремо и его братьями был приглашен на обед. Он был великолепен. Меня встретили очень торжественно. Маршал сказал префекту: «Это самый маленький из моих гренадеров. Прекрасно, так получите же полное удовольствие от пребывания в своих родных местах!». Мы ушли в одиннадцать часов вечера, и братья Тремо были в полном восторге от столь сердечного приема префекта и маршала — наши охотничьи сумки были до верха наполнены зайцами.

Я целыми днями проводил время на охоте. Отец пригласил меня поохотиться с ним, и я не мог отказаться. Когда мы прибыли на место, он сказал мне: «Вот следы трех оленей, которые, должно быть, ночевали в этом подлеске, они не могли уйти далеко. Пойдем. Я покажу тебе твое место. Держи мою собаку и через четверть часа иди прямо вперед. Как только я выстрелю, отпусти ее». Я так и поступил, и, пройдя примерно половину пути, я услышал два ружейных выстрелах. Я отпустил собаку, а затем услышал, как мой отец кричит мне: «Сюда!». Я побежал к нему, и к своему изумлению увидел на земле двух оленей. «Я убил двух из них и убил бы третьего, если бы не торопился. Вернемся на ферму, нас там ждут, но сначала надо добыть двух зайцев. Я знаю, где их найти». Через час зайцы лежали в наших сумках. «Этого достаточно, — сказал я, — давайте возвращаться».

Я обошел всех своих друзей и попрощался с ними перед тем, как отправиться в Бовуар к Папаше Тибо, чтобы забрать моего младшего брата с собой в Париж. Я никому не сообщил о времени своего отъезда кроме своего друга Алларда, и отправился в путь в два часа ночи.

По прибытии в Париж, я немедленно отвел своего брата к виноторговцу. Потом я вернулся в свою казарму, где мои товарищи сердечно приветствовали меня. Я получил всю свою зарплату и пенсион за три месяца как кавалер Почетного легиона — всего я получил двести франков, и это меня вполне устроило. Будучи по приказу капитана освобожденным от службы на месяц, я теперь полностью восстановил свое здоровье и был готов к следующей кампании.

Говорили, что готовится поход на Англию. Для всей гвардии были изготовлены гамаки и постельные принадлежности — для каждого солдата. Булонский лагерь бурлил, и, в общем, мы очень весело проводили тогда дни в Париже. Но теперь пришел наш черед принять участие в маневрах на суше и море, после великолепных смотров и строевых упражнений на равнине Сен-Дени, где мы были вынуждены весь день провести под дождем. Дула наших ружей наполнялись водой, но «Великий человек» стоял совершенно неподвижно, вода ручьями текла по его одежде, но он не отпускал нас даже на четверть часа. Его шляпа обвисала до плеч, его генералы выглядели нелепо, но он ни на что не обращал никакого внимания. Наконец он приказал последний раз пройти перед ним, и когда мы отправились в Курбевуа, мы шагали, как утки по двору, но поскольку там было вино, и поэтому мы больше не вспоминали об этом. На следующий день нам приказали быть готовыми в любую минуту выступить. «Собирайте свои ранцы, — говорили наши офицеры, — и прощайтесь, потому что останутся только ветераны».

Поступил приказ — нам следовало сдать все свои постельные принадлежности на склад и спать на соломе, чтобы быть готовыми отправиться в Булонь. Мы прибыли в порт Амблетез, где расположились в великолепном лагере. Нами командовал генерал Удино — двенадцатью тысячами гренадеров, которые составляли часть резервных сил. И каждый день маневры. Для несения службы на море нас разделили на отряды. Мы стояли далеко от берега, выстроившись в линию, на двухстах небольших парусных судах. Вся эта небольшая флотилия, разделенная на отдельные группы, управлялась хорошим адмиралом, который на своем прекрасном фрегате находился в самом центре.

Кроме того имелись и пушки, и таким образом, в течение двадцати дней мы были как артиллеристами, так и матросами. Матросы, артиллеристы и солдаты двигались слаженно, как один человек, на борту царил идеальный порядок. Ночью вахтенный кричал: «Все в порядке!», и ему отвечали: «Все хорошо!» Утром голос из рупора поинтересовался, как прошла ночь. «Что нового на вашем борту?» — «Два гренадера упали в воду!» «Они утонули?» — проревел рупор. «Да! — последовал ответ. — Да, мой командир!» «Прекрасно!» (он сказал «прекрасно» только для того, чтобы дать понять, что он все понял).

Однажды меня послали на военный шлюп, укомплектованный десятью тяжелыми орудиями, с сотней гренадеров и покрытым шрамами капитаном на своем борту. Я был главным помощником у одной пушки, потому что постоянно нужно было что-то делать, а другая половина наших солдат всю ночь оставалась на палубе. Когда пришел мой час улечься в свой гамак, я сказал: «Пойдем, старый вояка, вот твой гамак, теперь ты можешь отдохнуть». Эти слова услышал старший баталер.[47] «Кто тут старый вояка?» «Это я», — сказал я. «Где ваш гамак? Я дам вам хорошее место». Затем он повесил мой гамак рядом с сундуками для сухарей и поднял крышку одного из них. «Ешьте сухари, а завтра я дам вам boujaron».[48] Мы ели из деревянных тарелок и деревянными ложками. Наши бобы, если судить по их вкусу, похоже, были выращены на заре времен. Пайки для каждой команды собирались вместе и лежали отдельно от пайков других команд. У нас были свежее мясо и камбала.

Во время моей службы в Амблетезе, меня посетил один мой старый приятель, из той роты, в которой служил с самого начала, когда меня взяли в гвардию. Я уже рассказывал, что он был самым высоким из всех гренадеров. Более того, он был веселым парнем, добродушным и жизнерадостным, да еще и своеобразным шутником. Я не помню его имени, я только помню, что его отец — трактирщик из Медона. Он покинул гвардию в результате необычного приключения. Однажды мы были на дежурстве в Тюильри, он стоял у двери личной комнаты Консула. Когда поздно вечером Консул пришел, чтобы спокойно лечь спать, он остановился и застыл, словно громом пораженный. Оснований для его изумления было более чем достаточно. Представьте себе мужчину ростом в шесть пье и четыре пуса, в медвежьей шапке высотой восемнадцать пусов и с плюмажем, как минимум на пье возвышающимся над шапкой. Он называл меня своим карликом, а если он протягивал вперед руку, я мог пройти под ней, не коснувшись ее. Первый Консул был все-таки ниже меня, и я думаю, что он должен был поднять голову выше обычного, чтобы увидеть лицо моего товарища. Бегло осмотрев его, он увидел, что, кроме своего роста, тот еще был хорошо сложен. «Вы хотели бы стать барабанщиком?» — спросил Консул моего товарища. «Да, Консул». — «Хорошо, пришлите ко мне своего офицера».

При этих словах гренадер положил свое ружье и кинулся бегом, но потом он остановился и вернулся, чтобы забрать его, заметив, что хороший солдат никогда не должен бросать свое оружие. «Ничего, — сказал Первый Консул, — я подожду вас и присмотрю за ним». Через минуту мой товарищ прибыл на наш пост. Удивленный офицер спросил его, что случилось.

«Что ж, клянусь своей душой, — ответил тот в своей шутовской манере, — я достаточно долго простоял на страже. И поэтому я оставил вместо себя другого». «Кого же?» — воскликнул офицер. «Ну, разумеется, „маленького капрала“». — «Послушайте, сейчас не время для шуток». — «А я и не шучу, теперь и его черед сделать что-нибудь для гвардии, и кроме того, он просит вас подойти к нему, затем он и послал меня за вами».

Теперь удивление офицера уступило место ужасу, потому что Бонапарт редко отправлял за офицерами, да и то, только для того, чтобы хорошенько пропесочить их. Теперь и он стал одним из них, и в полной растерянности он последовал за своим новым проводником. Они нашли Первого Консула прохаживающимся вперед и назад по коридору, а на полу лежало ружье. «Мсье, — поинтересовался он у офицера, — у этого солдата хороший характер?» «Да, генерал». — «Тогда я назначу его барабанщиком в полк моего двоюродного брата, и буду платить ему три франка в день из своего личного кошелька, а полк даст ему еще больше. Прикажите освободить его от всех обязанностей, и пусть приступает завтра же».

Сказано — сделано. Мой товарищ немедленно занял свой новый пост, и когда он приехал к нам в Амблетез, на нем был необыкновенно красивый мундир — весь покрытый золотым кружевом, такой же красивый, как и у гвардейского тамбурмажора. Он получил разрешение на то, чтобы я покинул лагерь, потом отвез меня в Булонь и угостил обедом.

Вечером мы расстались, и я один отправился в Амблетез. По дороге я встретил двух линейных гренадеров, которые пожелали арестовать меня. В то время гвардейцы часто подвергались нападениям. В лагере возле Булони была так называемая «лунная рота», состоявшая из негодяев и завистников, которые использовали ночные часы, чтобы грабить тех из нас, кого они находили в одиночестве. Они отнимали у бедняги часы, или серебряные пряжки, а затем бросали несчастного в море. Было принято очень правильное решение запретить нам возвращаться в лагерь ночью в одиночку. Я вышел из затруднения, проявив смелость. У меня была сабля и семь лет проведенных в фехтовальной школе. Я выхватил саблю и бросил вызов этим разбойникам. Они посчитали разумным позволить мне пройти дальше, но если бы я проявил хоть какие признаки слабости, я бы погиб, и обед моего тамбурмажора обошелся бы мне слишком дорого.

В один прекрасный день господа английские джентльмены решили навестить нас большой эскадрой. Одно из этих семидесяти четырех суден имело столько дерзости, что очень близко подошло к нашему берегу. Прогремел залп, и дождь ядер обрушился на наш лагерь. На холмах стояли наши мортиры, и сержант гренадеров попросил разрешения выстрелить по этому кораблю, сказав, что он уверен, что отправит его на дно с первого или второго выстрела. «В таком случае, действуйте. Как вас зовут?» — спросил Консул. «Деспьен». — «Дайте мне ваш адрес».

Первая бомба пролетела над кораблем. «Вы промахнулись», — заметил наш «маленький капрал». «Ладно, — ответил сержант. — А вот так». Он прицелился и послал бомбу в самую середину корабля. Все радостно завопили. «Я сделаю вас лейтенантом моей артиллерии», — сказал он Деспьену. Тогда англичане выстрелили холостыми, требуя помощи, поскольку их корабль горел. Они прыгали с него и в наши лодки, и в свои собственные. Наша небольшая флотилия атаковала их большие корабли. Надо было видеть, как наши маленькие мопсы трепали их огромных дворовых собак. Англичане попытались возобновить бой, но их встретили очень неприветливо. Мы были в прекрасной форме. Наши маленькие лодки нанесли им большой ущерб. Каждый из наших выстрелов попадал в цель, а ядра их мощных залпов пролетали над нашими головами. Нам было приказано возвращаться в порт, так, чтобы вся линия двигалась одновременно. Никогда и никто еще не видел такого зрелища, как сто пятьдесят тысяч человек, стрелявших побатальонно. Весь берег сотрясался от взрывов.

Наконец, к вторжению все было готово, и в четверг вечером мы должны были отплыть к берегам Англии, чтобы достичь их в пятницу. Но в десять часов вечера нам приказали возложить на плечи наши ранцы и отправиться к мосту Брике, где мы должны были оставить наши одеяла. Вот было радости! Через час вся артиллерия была недалеко от города Аррас. Никогда еще не было столь ужасного марша. У нас не было ни минуты отдыха, мы шли повзводно весь день и всю ночь, и даже держались друг за друга, чтобы не упасть. Те, кто падали, моментально засыпали и не могли проснуться. Некоторые падали в придорожные канавы. Даже удары плоской стороной сабли никак не воздействовали на них. Играла музыка, били барабаны, но ничто не могло одолеть желания заснуть. Ночи были ужасны. Я шел в колонне крайним справа. Около полуночи я свалился на обочину, покатился по насыпи вниз и остановился только на тогда, когда выкатился на луг. Ружья я не выпустил из рук, но в голове моей помутилось, словно я в иной мир попал. Мой храбрый капитан послал кого-то за мной. Я был совершенно разбит. Они взяли мой ранец и ружье, и только тогда я проснулся окончательно.

На холмах Саверна заснувших пришлось уложить в повозки. Потом мы пришли в Страсбург, где уже был наш Император, который на следующий день устроил нам смотр и вручал кресты. Две ночи мы полностью отдыхали, и это благоприятно отразилось на нас. Мы переправились через Рейн и совершили долгий марш до Аугсбурга, а оттуда пришли в Ульм, где мы увидели огромную армию, которую нам пришлось отогнать за быструю реку, прежде чем овладеть возвышавшимся на неприступном холме монастырем.

Несмотря на картечь, маршал Ней, восседавший на стоявшей по самое брюхо в воде лошади, продолжал руководить починкой моста. Саперы гибли, но бесстрашный Ней оставался на месте. Как только был уложен настил, гренадеры и легкая кавалерия сразу же пошли на помощь саперам, а маршал подскакал к принцу Мюрату, взял его за руку и сказал: «Принц, мост закончен. Мне нужна ваша помощь». «Я сейчас же начну, — ответил тот, — со своими драгунами».

Затем они галопом унеслись прочь. Погода была настолько ужасной, что мост был затоплен, и его совершенно не было видно. Мы расположились около этой реки на лугу — вода быстро прибывала, и вскоре дошла до наших колен. Гвардейцам пришлось идти в утиной манере, все смеялись и весело шлепали по воде.

В моем ранце лежал котелок. Он не перевернулся, и потому, когда он наполнился, я вылил воду под ноги моих товарищей. Дула наших ружей тоже залило. Уйти мы не могли — весь корпус маршала ждал, когда спадет вода, чтоб можно было пройти. Солдаты утопали в грязи — и это было не самым плохим местом. Наконец вода спала. Теперь мы видели мост. Солдаты вырвались из грязи, и, проходя по мосту, омыли свои сапоги. А потом и наши «утки» покинули луг, и колонны подошли к подножию огромной горы, на которой засели многочисленные войска противника. Но ничто не могло устоять против маршала Нея. Добравшись до городка Эльхинген, он атаковал ее — дом за домом, а вокруг них были огражденные высокими заборами сады, через которые нам приходилось перелазить. Этот необычный город была взят штыком, и, в конце концов, наши войска достигли возвышавшегося над ним монастыря.

Здесь нас в бой повел Император — он желал решительно и окончательно покончить с генералом Маком.[49] Австрийцы яростно сопротивлялись. За этим городком простирались небольшие поросшие лесом поля, где у нас была возможность маневрировать, а горы простирались от монастыря до Ульма. Мы ни на секунду не переставали атаковать врага. Принц Мюрат своими блестящими атаками покрыл себя славой, а Ней остановился только перед Ульмом. Император окружил город со всех сторон и дал нам возможность обсохнуть. Но тут, к сожалению, вспыхнул один из самых красивых городских домов. Спасти его было невозможно. «Вы заплатите за это, — сердито сказал Император. — Я дам шестьсот франков, и вы будете мне выплачивать их поденно, а эти деньги будут немедленно выплачены его владельцу». Наши офицеры поморщились, но были вынуждены подчиниться, и гвардия взяла под свою опеку все дома этого города. Хозяину этого дома повезло — сумму он получил немалую.

Император призвал генерала Мака к капитуляции, что тот 19-го октября и сделал. Поступил приказ в пять утра выступать — вся гвардия подошла к подножию горы Михельберг, недалеко от Ульма. Император взошел на ее вершину и развел большой костер — в нем он сжег свою серую шинель. Его окружала его гвардия, а пятьдесят пушек были готовы сделать залп по городу. Я стоял недалеко от Императора — он беседовал с командиром пеших гренадеров графом Юленом. Вдруг мы увидели огромную колонну — она вышла из Ульма и двигалась к подножию горы. Все солдаты повесили свои патронные сумки на свои ранцы, готовые по прибытию к назначенному для разоружения месту, снять их, и, дойдя до него, они бросали в общую кучу свои ружья и патроны. Подошел генерал Мак, чтобы лично сдать свою шпагу Императору. Император отказался принять ее (все офицеры и генералы сохранили свои шпаги и ранцы), и еще долгое время разговаривал со своими старшими офицерами.

Эта сдача длилась четыре или пять часов (их было двадцать семь тысяч), а город был переполнен больными и ранеными. Под громкие крики горожан мы вошли в Ульм. Офицеры, дав честное слово, что не будут воевать против Франции, были отпущены по домам, а Император обратился к нам с речью. На следующий день после капитуляции Ульма в сопровождении всей своей гвардии Наполеон отправился в Аугсбург — до Вены они шли самым быстрым шагом. Солдаты преодолевали шестнадцать-двадцать лье в день. Они говорили: «Наш Император воюет не оружием, а нашими ногами».

Узнав, что принц Фердинанд со своей кавалерией сбежал из Ульма, Император отправил в погоню за ним принца Мюрата и Удино с его гренадерами. Мы встретились с ними пройдя по дороге около десяти лье — у них были фургоны, пушки, зарядные ящики и кавалерия. Они унесли с собой только половину их оружия, да еще четыре тысячи лошадей. Дороги были заполнены военнопленными.

Чтобы присоединиться к авангарду мы выступили в полночь, и нам не следовало препятствовать движению войск, идущих по обочине дороги. Мы должны были идти посередине, по грязи, и таким образом прошли около двух лье, обойдя несколько колонн. Наши гренадеры шагали широким — почти в туаз шагом — обгоняя сразу двоих солдат, что же касается меня, я со своими короткими ногами, двигался рысью, чтобы не отставать от своих товарищей. Император спал в своей карете. Когда он остановился, мы стали на его охрану, а армейские корпуса продолжали идти дальше.

После того, как войска прошли пятнадцать лье, Император продолжил путь, мы должны были надеть свои ранцы и идти дальше уже в темноте. Мы не видели рядом с собой ни города, ни деревни. К счастью, нас ждали русские. Гренадеры Удино, маршал Ланн и Мюрат близко пообщались с ними, это дало нам немного времени, чтобы добраться до Линца — города, находящегося немного левее дороги на Вену. По ту сторону этого города — высокие горы, у подножия которых между скал протекает Дунай. Он так сжат ими, что буквально прорывается через них — бурный и быстрый. Там мы пробыли два дня. Сначала из Вены прибыли несколько принцев, а затем адъютант маршала Ланна, сообщивший, что русские потерпели поражение. На следующий день Император сразу пустил лошадь в галоп, он был угрюм. «Плохо дело, — говорили наши командиры, — он сердится».

Он приказал немедленно отправиться в Санкт-Пёльтен. Недалеко от него слева от дороги — высокие, покрытые лесом горы — здесь армия разбила лагерь. Оттуда мы пошли в Шёнбрунн — резиденцию Императора Австрии. Это великолепный дворец, окруженный полными дичи лесами, обрамленными высокой стеной. Здесь мы несколько дней отдыхали. Из Вены прибыли несколько карет. Это была попытка двора убедить Наполеона пощадить город. Разные армейские корпуса прибывали со всех сторон, маршал Мортье был очень утомлен и остался здесь на отдых. Император торопился — он приказал гвардии надеть парадные мундиры и, возглавив ее, проехал по улицам этого большого города под радостные крики горожан, безмерно счастливых от представившейся им возможности полюбоваться столь блестящей армией. Мы прошли город без остановок, и уже недалеко от предместья вошли в небольшую, скрывавшую нас рощу. Тут был большой и прекрасно сработанный деревянный мост, и мы спрашивали друг друга: «Как так получилось, что австрийцы позволили нам войти на этот мост и не взорвали его?» Наши офицеры ответили нам, что так вышло благодаря полководческому таланту принца Мюрата, маршала Ланна и смекалке офицеров-инженеров.

Мы ночевали в деревнях, совершенно уничтоженных страшным снежным сезоном. Император шел впереди — он проверил аванпосты, провел смотр армейского корпуса, а затем отправился в Брюнн, в Моравии,[50] где установил свою штаб-квартиру. Мы никак не могли догнать его — это был один из самых ужасных наших маршей, в течение которого нам нужно было преодолеть сорок лье, чтобы воссоединиться с ним. Мы прибыли туда на третий день, совершенно разбитые от усталости. Этот город прекрасен, и здесь у нас было время, чтобы хорошо отдохнуть. Мы были уже недалеко от Аустерлица. Каждый день, чтобы осмотреть местность, Император, прогуливался вдоль передовой линии нашей позиции и оставался очень довольным. Он был радостен и энергичен — многочисленные щепотки нюхательного табака наконец-то начали действовать (это всегда был верный признак, что он полностью удовлетворен), и, заложив руки за спину, он разговаривал со всеми, кого встречал на своем пути.

Мы получили приказ идти вперед, к Праценским высотам. Путь нам преградила река, но она так замерзла, что не являлась для нас серьезным препятствием. Мы расположились лагерем слева от дороги, на Праценских высотах, с гренадерами Удино по правую руку и кавалерией позади нас.

1-го декабря, в два часа, Наполеон со своими маршалами осматривал наш участок. Мы угощались айвовым вареньем, которого очень много нашли в находившейся неподалеку деревне, намазывали его на хлеб и ели эти бутерброды. Император засмеялся. «Ах, — сказал он, — я вижу, у вас есть варенье, сидите, сидите, не вставайте. Заложите новые кремни в ваши ружья, завтра утром они вам очень пригодятся».

Конные гренадеры раздобыли где-то около дюжины больших свиней, и как раз проходили мимо. Мы повскакивали с саблями наголо и отняли у них все двенадцать. Император расхохотался, а затем он поделил свиней — шесть нас и шесть конным гренадерам. В общем, пожертвовав капелькой хорошей крови, мы взамен получили много вкусной жареной свинины.

В тот вечер Император вышел из своей палатки, сел на лошадь и отправился с проверкой по нашим аванпостам. Смеркалось, и четверо конных гренадеров несли с собой четыре горящих факела. Это был сигнал к последовавшему затем очаровательному зрелищу — каждый гвардеец взял из казармы два пучка соломы. Взяв по одному пучку в каждую руку, солдаты поджигали их от уже пылавших соломенных пучков своих товарищей и все кричали: «Vive l’Empereur!» Весь корпус принял в этом участие, и я уверен, что всего горело около 200 000 факелов. Играла музыка и били барабаны. Русские, находясь более чем на 100 пье выше нас, могли видеть перед собой семь армейских корпусов и семь рядов ярких огней над ними.

Ранним утром следующего дня, под страхом сурового наказания, всем музыкантам было приказано находиться на своих постах. Это было 2-е декабря. Император отправился осмотреть свои аванпосты и позиции русской армии, затем он вернулся и занял позицию на плато, несколько выше того места, где он провел ночь. Нас и гренадеров Удино он выстроил в боевой порядок позади себя. Все его маршалы были рядом с ним, затем он отправил их по своим местам. Армия поднялась на это возвышение, чтобы потом как можно тише спуститься в долину, перейти реку и выйти к Праценским высотам, где ждали нас русские. Когда основные части прошли мимо, Император приказал нам последовать за ними. Нас было 25 000 веселых парней в высоких медвежьих шапках.

В полной готовности и с оружием наши батальоны вышли на тот берег, а потом, приблизившись к русским, сперва приветствовали их залповым ружейным огнем, а затем штыками, полностью сметя первую линию русской армии. Вопреки обычаю, Император приказал музыкантам находиться в центре каждого батальона. У нас был полный военный оркестр, возглавляемый старым и опытным солдатом — ему было не менее шестидесяти лет. Музыканты играли хорошо известную нам песенку:

«On va leur percer le flanc.»

А барабаны отвечали:

«Rantanplan tirelire en plan!

On va leur percer le flanc,

Que nous allons rire!»

Пока звучала эта песенка, барабанщики, возглавляемые опытным мсье Сено, так громко грянули к атаке, что на барабанах чуть кожа не полопалась. Барабанный бой и музыка слились в один ужасный рев, и этого оказалось совершенно достаточно, чтобы мы неистово рванулись вперед!

Первым ударом наши солдаты прорвали первую неприятельскую линию, и мы, следовавшие за ними — вторую. Мы прорвали центр их армии и овладели Праценом, но наше правое крыло понесло тяжелые потери. Мы видели, что они не могут так быстро подняться по такому крутому склону. Вся гвардия русского Императора была сосредоточена на этой высоте. Но, тем не менее, с правой стороны мы имели хорошую поддержку. Их кавалерия напала на батальон нашего 4-го, и все поле устлала трупами его солдат. Увидев это, Император приказал генералу Раппу атаковать. Рапп со своими конниками и мамлюками кинулся вперед и поддержал батальон, но русская гвардия заставила его отступить.

Император приказал нам остановиться и для начала послал вперед мамлюков и легкую кавалерию. Мамлюки были чудесными наездниками — они потрясающе сражались сидя на неистово несущихся вперед конях. Своими изогнутыми саблями они одним ударом могли отрубить голову неприятельского солдата, а своими острыми стременами — совершенно исполосовать его ноги. Один из них трижды возвращался к Императору, каждый раз принося еще одно захваченное им русское знамя. После третьего трофея Император хотел остановить его, но тот снова бросился в бой и больше не возвращался. Он нашел свое упокоение на этом бранном поле.

Легкая кавалерия была не хуже мамлюков, но им пришлось бороться с намного превосходящими их силами. Русская императорская гвардия состояла из гигантского роста людей, которые сражались невероятно отчаянно. После нескольких атак наша конница была отброшена назад. Тогда Император выпустил своих «черноконников», то есть конных гренадеров — ими командовал генерал Бессьер. Как молния они пронеслись мимо нас, и обрушились на врага. В течение четверти часа происходила отчаянная борьба, и эта четверть часа показалась нам вечностью. Сквозь густой дым и пыль нам ничего не было видно. Мы очень боялись, что наши товарищи погибнут в этой схватке. Мы медленно продвигались за ними, и если бы они были побеждены, то мы оказались бы следующими.

Несколько минут прошли в состоянии неопределенности, шел бой почти равных по силе противников, и никто не знал, кто из них победит. Но наши гренадеры одолели врага и вернулись к Императору. Окровавленный генерал Рапп привёл с собой принца. Нас быстро послали вперед, чтобы поддержать их, за ними стояла русская пехота, и мы полагали, что сразимся с ними, но они отступили в долину к озерам.

Поскольку все дороги были совершенно забиты людьми и военным снаряжением, им пришлось перейти через озеро слева от нас, и Император, увидев их растерянность, выдвинул вперед пушки и 2-й гренадерский полк. Наши артиллеристы быстро установили свои орудия, и в самую гущу шедших по льду русских посыпались ядра и гранаты, которые заставили их немедленно принять холодную ванну. Вся армия аплодировала, наш Наполеон отомстил за табакерку, это был полный разгром.

И вот в такой торжественный и важный момент у нас вдруг появился повод искренне и от души посмеяться. До смерти испуганный заяц, пытался убежать из этого места, и внезапно выскочил прямо к нам. Заметив его, мой капитан Ренар[51] бросился на него с саблей, но заяц увильнул. Мой капитан гнался за ним, и бедное животное едва успевало уходить от него, словно кролик, стараясь скрыться в своей норе. Мы, наблюдавшие за этой погоней, громко кричали: «Лиса не поймает зайца! Лиса не поймает зайца» И, разумеется, он не смог его догнать. Поэтому мы все смеялись над ним, и чем дальше, тем громче, потому что мой капитан был лучшим человеком в мире, которого уважали и любили все его солдаты. День закончился общим преследованием и захватом пушек, повозок и пленных. В ту ночь мы улеглись спать на том прекрасном месте, которое еще утром занимала русская гвардия, а Император внимательно следил, чтобы никто из раненых не был забыт. Чтобы найти их всех, нужно было пройти все место битвы — около двух лье, и потому каждый корпус выделил своих людей для исполнения этой печальной миссии.

Тем вечером мы отправились в одну из находившихся возле озер деревень за соломой и дровами. Идти нам нужно было быстро, и в темноте почти ничего не видели. Но наши мародеры нашли несколько ульев, и чтобы взять из них немного меда, подожгли огромный сарай. Пламя этого пожара дало достаточно света, чтобы мы смогли взять все, что нам было нужно для такой очень холодной ночи, и осветить нам обратный путь. Съестного я не нашел, но зато мне попался большой, сделанный из сосновых клепок бочонок. Потом я взял пуховую перину, запихнул ее в этот бочонок и попросил одного из моих товарищей помочь устроить его на моей спине. После этого я пошел вверх по косогору — проклятый бочонок непрерывно елозил по моей спине, но у меня все же хватило духу дойти до своего бивуака. Там я сбросил его на землю. И ко мне тотчас подошел мой капитан Ренар. Он попросил меня выделить ему немного места в моем бочонке. Я сразу же вернулся в деревню и принес еще соломы — сперва я уложил ее, а потом сверху накрыл периной. Затем мы влезли в наш бочонок, а ноги протянули к костру. Никто и никогда так комфортно не спал той ночью. Мой капитан сказал: «Я очень благодарен вам и никогда этого не забуду».

Утром мы вошли в Аустерлиц — бедную маленькую деревню, с крытыми соломой жилищами и старым замком, и, тем не менее, в стойлах усадьбы мы нашли шестьсот овец — они немедленно пошли на пайки для гвардии. На встречу с Наполеоном прибыл Император Австрии. После того, как оба Императора пришли к согласию, мы умеренным шагом отправились в Вену, а оттуда в Шёнбрунн, где до полного решения всех вопросов нас поселили в прекрасном дворце. Гвардия получила приказ короткими маршами и с недолгими остановками вернуться во Францию. Как мы обрадовались! И думали, что теперь мы будем лучше питаться! Но вот армия не пошла обратно — необходимо было подписать официальный мир и требовалось некоторое время для восстановления некоторых подразделений. Длина отдельного марша не превышала 20-ти лье, и это было очень хорошо для нас, поскольку к нашему прибытию пища была всегда готова. Нас очень хорошо принимали в Баварии, и, перейдя Рейн, мы радостно вошли в нашу родную Францию.

Добрые граждане Страсбурга очень торжественно встретили нас. Я сразу же отправился на ту свою квартиру, где оставил все свои вещи. Они все были в целости и сохранности. Мои милейшие хозяева сразу узнали меня и спросили: «Вы не ранены?» Их младшая дочь сказала: «Мы молились за вас, все ваше белье чистое и белое, а ваши серебряные пряжки сверкают. Я попросила ювелира отполировать их». «Спасибо, моя дорогая, а привез вам из Вены прекрасную шаль, и прошу вас принять ее». Она смутилась и покраснела, ведь рядом стояла ее мать, но и она, и ее отец, оба были в полном восторге. Я сказал им: «Если бы я погиб, мои вещи достались бы вашей дочери». Ее отец взял меня за руку. «Пойдемте в кафе, — сказал он, — гвардия проведет здесь несколько дней, и у вас будет время отдохнуть».

Я получил эту прекрасную шаль в императорском дворце, где я стоял на страже. Хозяйка замка[52] спросила меня, женат ли я. Я ответил: «Да, мадам». «Тогда я хочу сделать подарок для вашей жены в обмен на вашу заботу о моем муже».

Потом мы отправились в прекрасный город Нанси, а из Нанси в Эперне. Первый батальон отделили от остальных и направили в городок Аи, что в лье от Эперне — именно здесь делают игристое вино. Этот город очень разбогател благодаря торговле этими винами, в течение пятнадцати лет через него не проходил ни один солдат. Нигде нас так не встречали, как там. Они не позволили ни одному гвардейцу платить за себя, они взяли на себя все расходы. «Сейчас пить шампанское не следует, — сказали нам они, — но сегодня вечером мы попробуем его. Будьте уверены, недостатка в нем у вас не будет». Вечером, после обеда, подали шампанское, а потом хозяевам пришлось брать своих солдат на руки и относить их в постель — сами идти они не могли.

Утром все наши домовладельцы вышли проводить нас в сопровождении своих слуг нагруженных целыми корзинами вина, и нашим офицерам пришлось чуть ли не на коленях умолять этих добрых людей уйти. Наши перепившиеся падали в канавы — солдаты были совершенно не в форме. Примерно три часа нам понадобилось для отдыха на равнине в двух лье от Эперне, чтобы дать время всем собраться вместе. Добрым гражданам Аи пришлось подбирать отставших и приводить их на место сбора — к утру следующего дня все были на месте, и, тем не менее, никто наказан не был.

Мы добрались до Мо, в Бри, где нас очень любезно приняли. Я был один, и я пошел со своим ордером на жилье на улицу Басс, которая ведет в сторону Парижа. Мне был нужен кто-нибудь, кто мог бы прочесть мой ордер, поскольку сам я читать не умел. Один плотного сложения человек сказал мне: «Эта дама богата, но она отправит вас в отель. Вот здесь, где слесарная мастерская». Я подошел к слесарю и показал ему свой ордер. «Дорогой мой, — сказал он, — моя хозяйка отошлет вас в отель». «Отлично, но я думаю, что все-таки я остановлюсь у этой дамы. Зайдите ко мне через час». — «Но вас там не будет». — «Вот увидите, все будет хорошо». Я поднялся на второй этаж. «Доброе утро, мадам, вот ваш ордер». — «Но, мсье, я не беру постояльцев». — «Я знаю это, сударыня, но я очень устал, мне нужно немного отдохнуть. Если мадам будет столь любезна, вот 15 су, я хотел бы бутылочку вина. А потом я уйду».

Она взяла мои пятнадцать су и пошла за бутылкой вина. Как только она вышла из дома, я сразу же разделся и обмотал свою голову платком. Я завалился в ее постель и начал дрожать так сильно, как только мог. Вскоре мадам вернулась, и увидев меня в своей постели, она тотчас начала кричать. Затем она пошла за своими жильцами и посовещалась с ними. Они сказали ей, что ей следует отпаивать меня очень сладким теплым вином, сварить для меня хорошего бульона и хорошо закутать, потому что меня бил ужасный озноб. Эти злые существа наслаждались горем несчастной женщины. Вечером они навестили меня, а мадам всю ночь провела в своей гостиной. Утром она вернула мне мои пятнадцать су, и отвела мне отдельную комнату. Все соседи были в диком восторге от разыгранной мною комедии.

Мы отправились в Кле,[53] а из Кле в Порт Сен-Дени, где нас ждали парижане — в нашу честь строилась Триумфальная арка. На Елисейских полях стояли палатки с приготовленными для нас столами, уставленными блюдами с холодным мясом и запечатанными бутылками вина. Но, к сожалению, лил такой дождь, что все тарелки заполнились дождевой водой. Есть мы не могли, но открыли бутылки и пили стоя. Мы выглядели очень жалко — словно мокрые утки.

Три наших батальона отправились в Курбевуа, один остался здесь. Император дал нам немного отдохнуть, и мы получили новую униформу. У нас состоялось несколько блестящих парадов. Прекрасный Париж дал нам великолепный обед под сводами галерей Плас-Рояля. Всего было в изобилии. Вечером мы пошли в Порт Сен-Мартин на комедию. Пьеса рассказывала о переходе через Сен-Бернар, и мы видели спускающихся с горы добрых монахов и следовавших за ними их огромных собак. Глядя на этих капуцинов и их собак, я почти поверил, что я тоже сам тащил эти пушки. Я аплодировал и топал ногами. Мои товарищи удивились: «Ты, что, спятил?» Я ответил им: «Видите ли, я видел их на горе Сен-Бернар — и этих великолепных собак, и тех самых монахов».

Перекличка состоялась только в два часа ночи, никого не наказывали, а все наши мелкие провинности были прощены.

ГЛАВА ПЯТАЯ

ПРУССКАЯ И ПОЛЬСКАЯ КАМПАНИИ. — ВСТРЕЧА В ТИЛЬЗИТЕ. — Я ПОВЫШЕН ДО КАПРАЛА. — ИСПАНСКАЯ И АВСТРИЙСКАЯ КАМПАНИИ. — Я ПРОИЗВЕДЕН В СЕРЖАНТЫ.

В знак своего уважения, к Наполеону прибыли дружественные ему принцы, и он развлекал их великолепными парадами. Нас направили охранять их резиденции, и каждый из них всегда нам что-нибудь давал, кто больше, кто меньше. Из всех этих высоких персон мсье Камбасерес[54] был самым скупым — он никогда не давал охранявшему его комнату часовому больше чем полбутылки вина. И, естественно, мы были очень недовольны, когда настала наша очередь охранять его дом.

Мы были очень загружены — восемь часов в карауле и два часа патрульной службы — всего десять часов и в ночное время, ну и круглосуточная казарменная служба — и все это не снимая одежды. По первому же оклику каждый из нас должен был готов ответить: «Я!». Каждый день кто-нибудь из гвардейцев на сутки заступал в дежурство по казарме. Ну, и наконец, в те дни состоялись грандиозные полевые учения, во время которых мы целый день провели на равнине Саблон и в Тюильри.

Император заказал большое количество пушек, повозок и зарядных ящиков, он велел открыть их, чтобы убедиться, что ничего не забыто. Он сам встал на колесо, чтобы удостовериться, что все на месте, особенно сундук с лекарствами, лопаты и кирки. Он был очень строг. Мсье Ларрей отвечал за медицинский сундук, а инженеры — за лопаты и кирки, и Император весьма сурово наказал бы их, если бы чего-нибудь недоставало. Он был и самым добрым и самым жестоким человеком одновременно, все мы очень боялись, но в то же время и обожали его.

Нам было приказано изучить состояние нашего белья и обуви, а также подготовить для новой кампании наше оружие. Император устроил нам смотр, и приказал нам быть полностью готовыми к выступлению, которое могло начаться в любой момент. Наши офицеры сказали нам, что нам предстоит отправиться на встречу, в которой будут участвовать прусский король и русский Император. Но у прусской границы, нам зачитали приказ, в котором сообщалось, что мы объявили войну Пруссии и России.

В первых числах сентября 1806 года мы отправились в Вюрцбург — Император уже ждал нас там. Это очень красивый город, его крепость великолепна. Принцы восторженно встретили Наполеона. Оттуда ускоренным маршем войска были направлены в Йену, в город мы вошли 13-го октября, в десять часов вечера. Мы прошли по городу в полной темноте — ни в одном окне не горел свет, жители покинули его. Полная тишина. Выйдя через противоположные ворота, мы очутились у подножия крутой горы. Нам необходимо было взойти на нее и немедленно побатальонно построиться на ее плоской вершине. Мы ощупью были вынуждены перемещаться у самого края пропасти — мы даже друг друга не видели. И при этом нужно было делать это тихо, поскольку враг находился совсем недалеко от нас. Мы построились в каре, а Император занял место в его центре. Затем к подножию этой ужасной горы подошла наша артиллерия, но она не могла идти дальше — проход был слишком узок, его надо было расширить и убрать множество разбросанных повсюду камней. Император лично руководил инженерами, он не ушел, пока дорога не была закончена, и в полной тишине перед нами прошла первая, ведомая двенадцатью лошадьми, пушка.

Прошли еще сразу четыре пушки, и их тотчас установили в батарею. Затем тех же лошадей вернули к исходной точке, чтобы использовать их для перевозки других пушек. Большая часть ночи ушла на выполнение этой тяжелейшей задачи, и враг не заметил нас. Император находился в центре каре, каждой роте он позволил развести себе два или три костра. Одна рота насчитывала сто двадцать человек. Двадцать из них были отправлены на поиски продовольствия. Нам не нужно было далеко идти, потому что кинув с горы камень, можно было уверенно попасть в лежавший ниже нас город. Все дома опустели, несчастные жители покинули их. Мы нашли все, что нам было нужно, в частности вино и сахар. Порядок поддерживали наши офицеры, и через три четверти часа мы уже шли обратно на гору, нагруженные вином, сахаром, медными котлами и другой провизией. Для освещения погребов мы использовали факелы, и в кладовых больших отелей мы нашли множество запечатанных бутылок вина.

Принесли дров, развели костры, а вино и сахар отправили в котлы. Всю ночь напролет мы пили за здоровье прусского короля, а оставшееся вино справедливо поделили между собой. Его было очень много — каждый гренадер получил три бутылки — две в медвежью шапку, и одну в карман. Всю ночь мы пили теплое вино, мы поделились им с нашими храбрыми артиллеристами — полумертвыми от усталости, и они были очень благодарны нам за это. Наши офицеры пригласили их офицеров выпить с ними этого теплого вина. Наши усы изрядно намокли, но шуметь было строго запрещено. Как же это ужасно — ни слова сказать, ни песню спеть! Тем более, когда у каждого из нас всегда имелось что-то смешное и остроумное, готовое в любой момент выйти наружу.

Увидев всех нас такими счастливыми, Император и сам пришел в хорошее настроение. Задолго до восхода солнца он сел на коня и отправился на осмотр своих позиций. Тьма была настолько глубока, что ему для освещения своего пути пришлось взять факел, и, заметив его свет, пруссаки начали по нему стрелять. Но Император закончил свой обход, и по возвращении в свой штаб отдал приказ быть готовыми к бою.

До рассвета оставалось совсем немного, когда пруссаки поприветствовали нас (14-е октября) несколькими пушечными ядрами, пролетевшими прямо над нашими головами. Один пожилой ветеран Египетской кампании сказал: «У пруссаков сильная простуда, я слышу, как они кашляют. Угостим же их нашим горячим вином». И вся армия двинулась вперед, хотя дальше чем на шаг никто из нас ничего не видел. Мы шли словно слепые, постоянно наталкиваясь друг на друга. Но вот до нас долетели звуки некоего движения, был отдан приказ остановиться и начать атаку. Наш храбрый Ланн, находившийся слева, начал первым — это послужило сигналом для всех остальных, и мы видели друг друга только во время вспышек ружейного пороха. Император приказал нам быстро двигаться к их центру. В конце концов, ему пришлось сначала умерить наш темп и, наконец, остановиться. Их линия была пробита так же, как и у русских при Аустерлице. Проклятый туман сильно мешал нам, но наши колонны продолжали продвигаться вперед, и у нас была возможность видеть, куда мы идем. Около десяти часов вышло солнце и осветило это прекрасное плато. Вот тогда мы смогли рассмотреть то, что находилось впереди. Справа мы заметили красивый, запряженный белыми лошадьми, экипаж. Нам сказали, что в нем находится пытающаяся покинуть это место королева Пруссии. Наполеон велел нам остановиться, и затем с левой стороны до нас донеслись звуки невероятно яростной перестрелки. Император немедленно послал туда офицера, чтобы узнать, что происходит. Император был очень зол, он постоянно нюхал табак и непрерывно ходил туда и сюда. Наконец, вернувшийся офицер доложил: «Сир, это маршал Ней, со своими гренадерами и вольтижерами отчаянно бьется с крупным неприятельским кавалерийским соединением». Он немедленно послал вперед свою кавалерию, и армия снова продолжила путь. Ланн и Ней одержали победу, вскоре Император присоединился к ним, и к нему снова вернулось хорошее настроение.

Со своими драгунами и кирасирами вернулся принц Мюрат, его лошади еле дышали от усталости. Они привели с собой целую дивизию саксов, и это было жалкое зрелище, поскольку больше половины этих несчастных истекали кровью. Император осмотрел их, и мы дали им все наше вино, особенно раненым, а также нашим храбрым кирасирам и драгунам.

У нас оставалось, по меньшей мере, тысяча бутылок, и мы спасли им жизнь. Император предоставил им выбор: либо остаться с нами, либо быть военнопленными, заметив, что он не воюет с их государем.

После победы в этой битве, Император покинул нас в Йене, он отправился к Даву и Бернадотту. Справа от нас издалека еще доносились звуки канонады, и Император прислал нам приказ быть в полной готовности к маршу. Мы провели ночь в этом несчастном опустевшем городе. Император вернулся — мы собрали наших раненых и повезли их в прекрасный город Веймар.

У нас состоялась очень жёсткая стычка с крупным вражеским кавалерийским корпусом при штурме Хассенхаузена, но принц Мюрат одолел их. Мы прошли по Эрфурту, не имея сил догнать корпуса Даву и Бернадотта, которые унесли с собой все прусские фургоны и пушки. Мы понесли очень тяжкие потери.

25-го мы добрались до Потсдама. 26-е и 27-е мы провели в Шарлоттенбурге, великолепном дворце Прусского короля, который находится у выезда в сторону Берлина. Леса здесь повсюду, до самых въездных ворот в этот прекрасный город — ничего более прекрасного и быть не может. Эти ворота увенчаны красивой триумфальной колесницей, а улицы абсолютно прямые. От ворот Шарлоттенбурга до самого дворца ведет широкая аллея, по обе ее стороны установлены скамейки для зрителей.

Император торжественно въехал 28-го, во главе двадцати тысяч гренадеров и кирасир — всей нашей великолепной пехоты и конной гвардии. Мундиры на них были столь же великолепны, как и в Тюильри, Император гордо продвигался вперед, в своей скромной шинели и небольшой, украшенной трехцветной кокардой шляпе. Его штаб был одет в полную парадную форму, и местным жителям было любопытно посмотреть на столь бедно одетого человека, но при этом главнокомандующего столь блестящей армии.

Люди толпились у окон так же, как и парижане в тот день, когда мы вернулись из Аустерлица, и нам очень приятно было видеть огромные толпы празднично одетых людей, следовавших за нами повсюду, куда бы мы ни направлялись.

Мы выстроились в боевой порядок перед дворцом. С двух сторон он обрамлен красивыми площадями, а на небольшой квадратной формы и окруженной деревьями площадке возвышается Фридрих Великий, в своих коротеньких гетрах.

Нас поселили в частных домах, а питались мы за счет их хозяев, которым было приказано каждый день выдавать нам по бутылке вина. Им это было весьма непросто сделать, потому что вино стоило три франка за бутылку. Не имея возможности выдавать нам вино, они вместо него предлагали нам пиво. Во время переклички гренадеры сообщили об этом своим офицерам, и те сказали нам, чтобы мы не настаивали на вине, так как пиво это было просто прекрасным. Граждане утешились, и пиво лилось рекой. Лучшего пива нигде нельзя было найти. Мир и согласие царили повсюду — мы купались в комфорте, горожане и их слуги потчевали нас самыми изысканными блюдами. Дисциплина была строгой, граф Юлен был назначен губернатором Берлина, и служба наша была трудна.

Однажды перед дворцом Император устроил нам смотр. Он стоял под прекрасными липами, рядом с памятником Фридриху Великому. За статуей находились каменные трехступенчатые столбы (каждый высотой в пять пье), соединенных между собой железными решетками. Мы выстроились перед дворцом, затем Император приказал нам примкнуть штыки. Наш полковник повторил команду. Император приказал: «Полуоборот!» Полковник повторил и эту команду. Затем: «Вперед, бегом, марш!» Мы остановились перед оградой. Заметив это, Император остановился и спросил: «В чем дело?» Полковник ответил: «Мы не можем пройти». «Как ваше имя?» — «Фредерик». Император сказал сурово: «Бедный Фредерик, а теперь я приказываю: Вперед!» И мы пошли вперед, перепрыгивая через камни и железные решетки. Это надо было видеть!

Корпус маршала Даву первым вошел в Берлин, а затем двинулся дальше к границе с Польшей. Перед отбытием мы узнали, что Магдебург сдался. Император полностью уладил все дела с берлинскими властями, и мы отправились на воссоединение с шедшим на Польшу корпусом. Некоторое время мы отдыхали в Позене. Затем наш корпус без остановок пошел на Варшаву. Русские оказались достаточно любезны, чтобы отдать нам эти два прекрасных города, но они не проявили той же щедрости в отношении продовольствия. Они разграбили все окрестности и все унесли с собой, оставив только то, что им было не под силу взять. Они даже взорвали все мосты и забрали с собой все лодки. У Императора снова испортилось настроение. Однажды в Позене я увидел, как в приступе ярости он так грубо вскочил на свою лошадь, что, не рассчитав, перелетел через нее, после чего несколько раз огрел плетью своего конюха.

Перед вхождением в Варшаву, мы получили приказ остановиться и занять позиции. По ту сторону реки, на господствующем над дорогой холме мы видели русских. Тотчас было отряжено пятьсот умевших плавать солдат, которым предстояло держа над головой свои патронные сумки и ружья переплыть реку. Они напали на русских в полночь, когда те спали у своих костров. Мы заняли их место и стали хозяевами правого берега, но лодок у нас не было. Маршал Ней, который совершил множество удивительных вещей у Торна, прислал нам для изготовления моста несколько лодок. Император пришел в полный восторг и сказал: «Этот человек — лев».

Ночью Император вошел в Варшаву. Мы и гренадеры Удино вошли утром. Добрые граждане этого города вышли посмотреть на нашу великолепную гренадерскую колонну. Они старались встретить нас как можно радушнее, несмотря на то, что русские унесли с собой все. Армия нуждалась в зерне и мясе, и местные евреи заключили ряд очень выгодных сделок с Наполеоном. Со всех сторон к нам поступала различная провизия и сухари. Можно сказать, что евреи и армию спасли, и прибыль получили.

После того, как Император был готов к продолжению кампании, и его войска получили продовольствие, он провел несколько торжественных смотров. Последний из них состоялся в исключительно холодный день. Во время одного из этих смотров, к нам подъехала красивая карета. Из нее вышел невысокий человек и подошел к Императору. Ему было 117 лет, но шагал он как шестидесятилетний. Император подал ему руку. «Спасибо, Сир» — ответил тот. Говорят, это был самый старый человек Польши.[55]

Мороз усилился, и нам выдали сухарей на четырнадцать дней вперед. Я заплатил за ветчину 20 франков, и получил лишь фунт за эти деньги, но тут уж ничего нельзя было поделать. Это был декабрь, начиналась ужасная зима. Мы находились в разоренной, покрытой густыми лесами стране, и ноги наши увязали в песчаных дорогах. В жалких деревнях совсем не было жителей, русские уклонялись от нас, и мы видели только остатки их брошенных лагерей. Мы шли всю ночь, и в полночь подошли к одному поместью. Не зная, где мы находимся, мы положили свои ранцы под ореховыми деревьями, на том месте, где ранее стояли русские. Во время укладки своего ранца я наткнулся на что-то. Сперва я понял, что это охапка соломы, а потом… Боже мой, вот счастье-то! В ней лежали два хлеба по три фунта каждый. Я опустился на колени, открыл ранец, взял один из своих хлебов и положил его внутрь. Другой, я разломил пополам. Было так темно, что никто не видел, что я делаю. «Что у вас там?» — спросил капитан Ренар. Взяв его за руку, я вложил в нее кусок хлеба и сказал: «Молчите, сторожите мой ранец и ешьте. Я пойду за дровами».

Я отправился вместе с четырьмя моими товарищами, и перед усадьбой мы обнаружили пушку. Мы сняли пушку, а с собой унесли колеса и лафет. Затем с этим огромным количеством древесины мы вернулись к нашему капитану. Потом, мы развели костер — достаточно большой, чтобы продержаться всю ночь. Какой славной была эта ночь! Мой капитан и я сели в сторонке, чтобы спокойно съесть наш хлеб. Я сказал ему: «У меня в ранце еще один хлеб, и завтра вечером я поделюсь с вами».

Утром мы повернули направо, и по лесам и пескам продолжили марш. Погода была ужасная: снег, дождь и оттепель. Песок плыл под нашими ногами — он лежал на воде. Мы опустились на четвереньки. Нам приходилось веревками привязывать нашу обувь к лодыжкам, и если при вытаскивании ног из песка она рвалась, можно было остаться совсем босым. Иногда нужно было брать одну ногу двумя руками, вытаскивать ее словно морковину из земли и делать шаг, а затем браться за другую и тоже переносить ее обеими руками. Наши ружья были привязаны к нашим поясам, и это освобождало наши руки. Таким способом нам пришлось идти целых два дня.

Старые солдаты были очень недовольны, в те моменты, когда нам было особенно трудно, многие из них покончили с собой. За два дня до прибытия в жалкую, с крытыми соломой хижинами деревню Пултуск, мы потеряли около шестидесяти человек. Хижина, в которой жил Император, не стоила и тысячи франков. Здесь и закончились наши беды, потому что дальше было невозможно.

Мы расположились лагерем перед этой бедной маленькой деревней под названием Пултуск. Для бивуака, для подстилки, нам требовалась солома. Соломы не было — мы взяли несколько пшеничных снопов и расстелили, чтобы не лежать на голой земле — все амбары были разграблены. Я несколько раз ходил в эту деревню. Я принес корыто, которое не сумели унести конные гренадеры — они положили его мне на спину, и я вместе с ним добрался до лагеря, таким образом опозорив моих товарищей, которые по сравнению со мной были просто великанами. Но Господь подарил мне прекрасные, как у арабского скакуна ноги. Я снова вернулся в деревню и в этот раз принес небольшой горшок, два яйца и немного дров — я просто умирал от усталости.

Нет! Никто не сможет себе даже представить, как мы страдали. Вся наша артиллерия утонула в болоте, пушки просто тянули по земле. Карета Императора, вместе с ним внутри, вообще не могла ехать. Нам пришлось подвести лошадь к ее дверце, чтобы он мог сесть на нее, покинуть это ужасное место и отправиться в Пултуск. Именно здесь ему пришлось увидеть величайшее отчаяние своих ветеранов, некоторые из которых вышибли себе мозги. И именно здесь он прозвал нас «ворчунами» — это прозвище закрепилось за нами, и мы гордимся им и по сей день.

Но вернемся к найденным мною двум куриным яйцам — я положил их в котелок и поставил его на огонь. Подполковник Фредерик, который командовал нами, подошел к моему костру, потому что я, двигаясь быстрее всех на таком холоде, первым развел хороший костер. Увидев такой красивый костер, он подошел к моему бивуаку и, глядя на котелок, спросил: «Что-то варите?» «Да, полковник, это два яйца, которые я нашел». «О, это прекрасно, — сказал он, — а меня не угостите?» «Конечно, полковник». — «Хорошо, тогда я остаюсь у вашего костра».

Я принес еще несколько снопов и отдал их ему. Затем я достал из котелка яйца и предложил ему одно из них. Приняв его, он дал мне наполеондор и сказал: «Если вы не возьмете эти двадцать франков, я не буду есть ваше яйцо, сегодня оно того стоит». И мне пришлось взять эти двадцать франков за яйцо.

Конные гренадеры поселились в Пултуске, они нашли огромную свинью и погнали ее в нашу сторону. Поскольку она летела мимо моего бивуака, я с саблей в руке кинулся вперед, чтобы тоже принять участие в этой приятной охоте. Полковник Фредерик, обладавший зычным голосом, крикнул мне: «Вырежьте и мне кусочек!». Я стрелой рванул вперед, догнал ее, отрубил ноги, а затем перерезал саблей горло. Затем подошел полковник с его гренадерами, и было решено, что, поскольку я убил ее, четверть и обе почки достанутся мне. Я тотчас же отправился к домику Императора за солью. Мой лейтенант в тот момент был на дежурстве, и я попросил у него соли и котелок для полковника, добавив, что я захватил большую свинью, за которой гнались конные гренадеры. «Это домашний боров, — сказал он. — Император пришел в ярость, узнав, что он лишился своего обеда, но, к счастью, только что прибыли его повара, так что он снова в хорошем настроении, хотя тогда его желудок был так же пуст, как и у других». «Мой лейтенант, через час я принесу вам жареной свинины». — «Хорошо, храбрец, давай, готовь быстрее».

Когда я вернулся, я обнаружил, что полковник ждет меня. «Вот соль и большая кастрюля». «Мы спасены», — отвечал он. «Знаете, полковник, это был боров для Императора, и мы лишили его мяса». — «Неужели?» — «Да, это правда».

Конные гренадеры и егеря отправились на фуражировку, чтобы найти провизии на следующий день. Вечером они вернулись с картофелем, который и отдали нам. После раздела выяснилось, что для каждых восемнадцать человек приходится двадцать картофелин. Это ужасно — по одной картофелине на человека. Полковник и мой маленький капитан Ренар были особенно уважены — они ели почки. Все съестное мы поделили справедливо, по-братски. Полковник отвел меня в сторону и спросил, умею ли я читать и писать. Я ответил, что нет. «Какая жалость! Я бы сделал вас капралом». — «Спасибо».

Император призвал к себе графа Дорсенна и сказал ему: «С моей пешей гвардией вы отправляетесь в Варшаву. Вот карта. Не следуйте одной и той же дорогой, иначе вы потеряете моих „старых ворчунов“. Отчитаетесь мне о потерях. Вот ваш маршрут до Варшавы».

На следующий день мы тронулись в путь, и стараясь сократить путь, шли по лесам. В трех лье от Варшавы мы сделали привал, к тому моменту от голода мы дошли до крайнего истощения — исхудавшие, с впалыми щеками, с заросшими щетиной лицами. Мы были похожи на восставших из могилы мертвецов. Генерал Дорсенн собрал нас вокруг себя и жестко упрекнул, сказав, что Император очень недоволен, не видя больше в солдатах той стойкости перед трудностями, которые и он испытывает так же, как и все остальные. «И это, — отметил он, — относится и к „ворчунам“ тоже». Мы хором закричали: «Vive le Général!»

1-го января 1807 года жители Варшавы встретили нас с распростертыми объятиями. Никто не мог бы сделать для нас больше, и Император позволил нам немного отдохнуть в этом прекрасном городе. Тем не менее, эта короткая двухнедельная кампания на десять лет состарила каждого из нас.

Побыв некоторое время в Варшаве, мы двинулись дальше и прошли через несколько убогих деревень. Их жители унесли с собой все свои запасы и увели свой скот в лес, подальше от своих жилищ. Словно голодные волки, которых отсутствие пищи заставило выйти из леса, двенадцать наших хорошо вооруженных людей, увязая в глубоком снегу, решили осмотреть находившийся в лье от деревни лес. На опушке мы заметили человеческие следы, мы последовали за ними и пришли в крестьянский лагерь — он находился по ту сторону холма. Там мы увидели привязанный к деревьям скот, а на кострах стояли горшки. Крестьяне очень испугались и не осмелились стрелять в нас. У них были лошади, коровы и овцы. Мы всех их отвязали, а заодно взяли немного муки и очень небольшое количество хлеба. Мы привели в нашу деревню 208 голов и сразу же поделили: половину нам, а другую крестьянам. Мы отдали им всех своих лошадей, кроме четырех, на которых мы продолжали объезжать деревни, а кроме того, мы оставили при себе четырех крестьян — они были нашими проводниками. Вот на таких условиях мы поделили все это добро, после чего, взяв свою часть, эти несчастные удалились. Мы сразу же испекли хлеб, но мы так давно его не ели, что, как только он был извлечен из печи, некоторые мои товарищи накинулись на него и съели вполне достаточно, чтобы умереть. Так и вышло — двое скончались, мы не смогли их спасти. Под одной из комнат нашего дома, в подвале, на глубине 6 пье мы обнаружили запас картошки — она спасла наши жизни.

Нам совершенно не за что было благодарить поляков — они все убежали. Они бросили свои деревни, солдат бы умирал у их дверей, а они не оказали бы ему никакой помощи. А вот немцы никогда не покидали своих домов — они просто живое воплощение гуманности. Я видел почтальона, застреленного французом в его собственном доме, но, тем не менее, в нем был размещен госпиталь. Хозяин лежал мертвым на кровати, а его жена и дочь искали какую-нибудь льняную ткань, чтобы перевязать раны наших солдат. Они говорили: «Такова воля Божья». Воистину, божественный характер у этих людей!

В первые дни января мы получили приказ быть готовыми выступить. Русские пошли на Варшаву. Какая радостная новость для голодных! Теперь мы будем сыты. Генерал Дорсенн получил приказ свернуть лагерь и 30-го января начать движение. Чтобы опередить нас, Император тоже выступил в тот же день. 2-го февраля нам удалось догнать его, но он тотчас продолжил свой путь. Мы вышли 3-го и последовали за ним. Нам сообщили, что мы идем на Эйлау, и что русские ушли в Кенигсберг, чтобы там сесть на корабли, но они ждали нас у Эйлау, который очень дорого нам обошелся. Мы шли по лесам и холмам, дыша им в спины. Они пошли по ведущей в Эйлау дороге и заняли холмы справа от нее — они сражались отчаянно. Тем не менее, и эту позицию они потеряли. Принц Мюрат и маршал Ней преследовали их и на улицах Эйлау. Город был крепко взят нашими войсками, и все их старания отбить его оказались напрасными.

7-го февраля Император приказал нам расположиться лагерем на вершине холма возле Эйлау. Этот холм формой своей походил на сахарную голову, и склоны его были очень круты. За день-два до нас, здесь находились наши войска, потому что здесь и там на снегу лежали тела мертвых русских. И несколько умирающих, которые знаками просили нас прикончить их. Перед тем, как поставить палатки, мы убрали снег. Трупы мы оттащили к противоположной стороне холма, а раненых отвезли в стоявший у его подножья дом. К сожалению, к тому моменту наступила ночь, и некоторые из солдат так промерзли, что им пришло в голову разобрать этот дом, чтобы иметь дрова для костра. Жертвой их решения стали эти несчастные раненые. Они погибли под его обломками.

Император приказал нам развести его костер в самом нашем центре и попросил, чтобы каждый бивуак дал ему кусок дерева для костра и одну картофелину. Мы принесли ему картошки, немного дров и несколько охапок соломы. В качестве дров мы использовали жерди, из которых сколачивают летние загоны для скота. Он сидел среди своих «старых ворчунов» на охапке соломы и с тростью в руке. А потом он высыпал свой картофель на землю и поделился им со своими адъютантами.

Из нашего бивуака я отчетливо видел Императора, и он мог видеть, кто чем занимается. При свете сосновых лучин я побрил самых заросших своих товарищей. Роль кресла играла мертвая лошадь, которая так долго пролежала на холоде, что стала твердой как камень. Я доставал из своего ранца полотенце и обворачивал его вокруг шеи моего товарища, также у меня имелось и мыло, которое я смешивал с растопленным в котелке снегом. Я намазывал им его лицо, а потом брил. Сидевший на куче соломы и наблюдавший за этим странным зрелищем Император искренне веселился. В тот вечер я побрил, по крайней мере, два десятка человек.

Рано утром, 8-го февраля, русские приветствовали нас залпами своих пушек. Мы вскочили на ноги. Император оседлал лошадь и повел нас, нашу артиллерию и всю конную гвардию к озеру. Жестокий удар русских настиг нас прямо на его льду. С берега нас обстреливали 22 доставленные из Кенигсберга осадные пушки. Снаряды пролетали над домами и наносили нам большой ущерб. Нет ничего более мучительного, чем безропотно ждать своей смерти, не имея никакой возможности защитить себя. Наш квартирмейстер совершил настоящий подвиг. Пушечное ядро оторвало ему ногу. Он сам срезал остатки болтавшейся плоти, и со словами: «У меня в Курбевуа три пары сапог, теперь мне их надолго хватит», как на костыли, оперся на два ружья и без всякой посторонней помощи отправился в полевой госпиталь.

Изрядно потрепанных, Император вывел нас на холм, наше левое крыло находилось возле церкви. Он стоял недалеко от нее и наблюдал за врагом. Довольно безрассудно, но он находился совсем недалеко от кладбища, где шла страшная резня. Это кладбище оказалось местом упокоения множества и французов, и русских. Здесь мы одержали победу. Но справа, и чуть впереди, 14-й линейный оказался разбит на части, русские прорвали его каре, и эта бойня была ужасной. 43-й линейный потерял половину своих людей.

Наш тамбурмажор мсье Сено во главе своих барабанщиков стоял позади нас. Кто-то пришел сообщить ему, что его сын погиб. Ему было около шестнадцати лет, и он действительно был зачислен в другой полк, но в качестве особой милости и из уважения к его отцу, ему было разрешено служить в качестве волонтера гвардейских гренадеров. «Тем хуже для него, — воскликнул мсье Сено. — Я говорил ему, что он еще слишком молод, чтобы идти со мной». И он твердо и непреклонно продолжал выполнять свой долг. К счастью, эта новость оказалась неправдой — шеренга, в которой шел этот юноша, была полностью сметена пушечным ядром, но сам нисколько не пострадал. Впоследствии он стал капитаном гвардии.

Пуля перебила древко нашего орла, которого нес наш сержант-майор, она прошла между его ног и пробила две дыры в его шинели. К счастью, он не был ранен. Мы кричали: «Вперед! Vive l’Empereur!» Поскольку положение было критичным, он решил отправить вперед 2-й гренадерский полк и егерей генерала Дорсенна. Кирасиры прорвали каре и устроили жуткую бойню. Наши гренадеры обрушили на русскую гвардию свои штыки, не выпустив ни одной пули, и в то же время Император атаковал их двумя эскадронами конных гренадеров и двумя егерскими. Они так стремительно продвигались вперед, что прорвали их шеренги, после чего обошли кругом всю русскую армию. Они вернулись покрытые кровью, потеряв несколько своих человек, которых сбили с лошадей и взяли в плен. Их отправили в кенигсбергскую тюрьму, а утром Император отправил им пятьдесят наполеондоров.

После такого натиска русские поостыли и более не пытались продолжать бой. И это было хорошо, потому что наши войска были полностью измотаны, и наши ряды заметно поредели. Но без поддержки гвардии наша пехота была бы побеждена. Битвы мы не проиграли, но и полной победы тоже не одержали.

Вечером Император отвел нас назад на те позиции, которые мы занимали накануне, он был в полном восторге от своей гвардии, и сказал генералу: «Дорсенн, вы совершенно не шутили с моими „ворчунами“, я очень доволен вами». Из-за голода и холода мы провели ужасную ночь. Все поле битвы было покрыто телами мертвых и раненых, их крики сливались в один громкий вой. Просто слов не хватает, чтобы описать тот страшный день. Следующий день был посвящен рытью траншей для мертвых и вывозу раненых в полевые госпитали. Около полудня, в сопровождении гренадеров, варшавские евреи привезли несколько бочек коньяка. Согласно приказу его выдавали всем по очереди: сперва бочку ставили вертикально, а потом выбивали ее верхнюю часть. Два гренадера держали сумку для денег — к бочке подходили по четверо и каждый бросал в эту сумку шесть франков. Затем в бочку опускали установленного объема сосуд — второй попытки зачерпнуть не разрешалось. Потом подходили следующие четверо, и так далее. Четыре бочки спасли армию, а евреи хорошо заработали. Потом рота гренадеров отвела их обратно в Варшаву, евреи платили им по три франка в день каждому.

Наступило перемирие. Продолжать войну было невозможно — армия понесла слишком много потерь. Император приказал нам возвращаться в наши лагеря, но перед уходом мы на санях отправили в тыл всех наших больных и раненых, а также военнопленных и захваченные у врага пушки.

17-го февраля мы отправились в Торн и Мариенбург, где разместились в очень хороших лагерях. Очень вовремя, поскольку мы целый месяц не меняли одежды.

Мы пришли в большой и совершенно пустой городок Остероде. Это довольно бедное место, но нам все же удалось найти немного картофеля. Император сначала поселился в амбаре, но потом нашел более удобное жилье, он всегда был с нами и частенько питался тем, чем его угощали его солдаты. Ведь без солдат бедные офицеры умерли бы от голода. Все ценное местные жители спрятали под землей в лесах и в своих домах. Но после долгих поисков мы все-таки обнаружили их тайники. С помощью наших ружейных шомполов мы нашли самые разные продукты: рис, свинину, пшеницу, муку и ветчину. Об этом было доложено нашим офицерам, и они сами выкопали все эти продукты и отправили их на склад. Наш дорогой Император делал все возможное, чтобы обеспечить нас едой, но когда ему это не удавалось, мы часто оставались без своих пайков. И тогда нам приходилось в такую ужасную погоду заниматься поисками пищи. «Давайте пойдем завтра, — предложил я однажды. — Пусть человек десять, и хорошо вооруженных, осмотрят этот огромный сосновый лес, где по слухам водятся лани и олени. Снег поможет нам в этой охоте. Мы начнем на рассвете и ничего никому об этом не скажем, наш сержант все устроит». «Мы согласны, — ответили мои товарищи. — Наш маленький храбрец хочет полакомиться олениной? Ну, так, ведите нас».

Зарядив наши ружья, мы вошли в лес. Примерно в двухстах шагах от нас прошло стадо оленей, было очень много зайцев, но стреляя в них, мы постоянно промахивались. Совсем недалеко от меня проскакал заяц, и когда он исчез между небольшими — высотой около пяти пье соснами, стоявшими очень близко друг к другу, я наклонил одну из них, чтобы посмотреть, нет за ней заячьей норы. К моему удивлению, сосна упала. Я тронул другую — и она тоже оказалась на снегу. И все остальные тоже. И тогда я крикнул своим товарищам: «Сюда, сюда! У меня для вас хорошие новости. Эти сосны не растут здесь». «То есть, как это — не растут?» — удивились они. «А вот, посмотрите сюда».

Почувствовав, что здесь есть большой тайник, мы начали прощупывать землю, но длины шомполов не хватало, а полянка эта была площадью около сотни квадратных пье. Мы так обрадовались! Я сказал: «Мой заяц явился причиной нашей находки, нам нужно отметить это место. Дороги здесь нет, как же они сделали это? Должно быть, бедняги принесли все на своих спинах. Отметим дорогу и эти сосны, чтобы завтра мы могли найти это место».

Мы принялись за работу и своими саблями у крайних — справа и слева — сосен, срезали немного коры со стволов. Будучи всегда очень внимательным, я увидел, что на одной большой сосне к стволу прибит деревянный настил, а затем и другой — двадцатью пятью пье выше. Конечно, нам нужно было выяснить, что это такое, и поэтому мы срубили несколько сосен и потом вырезали из них несколько ветвей, так чтобы получилась лестница. Добравшись до ящика, мы удалили поддерживавший настил кол — длиной около 5-ти-6-ти пье, и нашли в нем соленое мясо, фаршированные языки, гусятину, ветчину, свинину и мед. А потом мы нашли еще двести ящиков, наполненных всякими вещами, среди которых было очень много рубашек. Мы забрали с собой рубашки, фаршированные языки и гусятину. После того, как мы отметили дорогу, мои товарищи сказали: «У нашего хорька хороший нос». Уже стемнело, когда мы вернулись в лагерь, очень тяжело нагруженные, но счастливые. Сержант майор немедленно сообщил офицерам о нашей удаче, и к нам пришел капитан. «Это наш хорек, — сказали мои товарищи, — нашел все это». «Да, капитан, этот тайник простирается на сто пье, и спрятанное в нем лежит так глубоко, что достать до него нашими шомполами мы не смогли. Вот ветчина, сало и гусятина, возьмите их. Завтра мы отправимся туда с повозками, лопатами и кирками, а также возьмем побольше людей и боеприпасов, потому что ночевать нам придется в этом лесу». «Пойдут два лейтенанта и пятьдесят человек, — ответил наш капитан. — Вам также потребуются ранцы и топоры. Лейтенант возьмет мою лошадь и сено, и если вам придется остаться там на ночь, он сможет вернуться, чтобы сообщить нам об этом».

Мы пошли туда вместе с нашими офицерами, также прихватив с собой все имевшиеся ранцы. Добравшись до того места, и после тяжких трудов, мы, наконец, вскрыли тайник. Какие сокровища мы нашли в нем! Нам потребовалось двадцать четыре часа, чтобы очистить его. Так было приятно видеть столь счастливые лица своих товарищей! Было найдено огромное количество пшеничного зерна, муки, риса и сала. Набитые льняными рубашками сундуки и все виды солонины. Были вырублены все сосны и снят мох — действительно, стоило последовать за зайцем ради такого сокровища!

Затем лейтенант отправился назад, чтобы сообщить о находках, а также прислать нам повозки и подкрепление из других рот. Затем прибыли двадцать пять запряженных четверками фургонов, пришлось даже обустроить дорогу, чтобы они могли проехать. Как радовались все наши ворчуны! Их лица просто сияли от счастья! «Это еще не все, — сказал я, — нам еще надо проверить висящие на деревьях ящики и осмотреть другие сосны». Наши поиски увенчались блестящим успехом — мы нашли более ста ящиков с соленым мясом, льняной одеждой и медом. Мы влезли на сосны и загрузили наши ранцы.

По возвращении со всей этой провизией, мы развели большой костер, чтобы нажарить свинины, и побаловать себя за счет поляков, которые хотели уморить нас голодом, поскольку в течение всех пятидесяти дней пребывания на наших зимних квартирах мы ни разу не ели хлеба. Они все просто покинули свои дома. Остались только те, кому поручили присматривать за тайниками. Когда мы просили их дать нам чего-нибудь поесть, в ответ звучало только «Нет!». Это совершенно бесчувственные люди, они хотели, чтобы мы умирали от голода у их дверей. Слава немцам, которые всегда смирялись с судьбой и никогда не покидали своих домов!

По возвращении в лагерь я был торжественно встречен всем полком. Рис поделили между гренадерами, а пшеницу смололи для хлеба. Это открытие вдохновило нас на новые поиски, прощупывание земли стало новым видом охоты. Все амбары были тщательно осмотрены, их полы, а также полы других построек были сняты, и повсюду обнаружилось множество тайников с провизией. Русские тоже голодали, они приходили просить у наших солдат хоть немного картошки. Они больше не думали о войне и совершенно не беспокоили нас. Много горя и страданий причинила нам эта страшная зима.

Заметив, что один крестьянин каждое утро осматривает свой сад, я проследил за ним, а потом пошел туда и прощупал землю. Я нашел нечто мягкое, и сообщил об этом своим товарищам. Мы немедленно приступили к работе, и нашли две туши совершенно разложившихся коров. Воняли они просто невыносимо, но под этой мертвечиной лежали большие бочки с рисом, салом, ветчиной и всевозможным крестьянским инструментом: пилами, топорами, лопатами и кирками — словом, со всем тем, в чем мы так нуждались. Имелись также разные варенья из винограда и груш для нашего десерта. Я прыгал от радости от того, что сумел настоять на удалении этой падали (это было омерзительная работа). Мы рассказали об этом тайнике нашим офицерам и вытащили из него полторы тысячи фунтов риса и очень много свинины.

Когда начал таять снег, Император приказал своим инженерам устроить лагерь в прекрасном месте у Финкенштейна.[56] На земле был размечен огромный квадрат. В его центре предполагалось построить из кирпича дворец для Императора.[57] После разметки мы отправились на поиски досок для наших казарм. В этих местах сады и огороды огорожены большими столбами и сосновыми досками, каждая длиной в двадцать пье и шириной в один пье. Мы отбивали эти доски от столбов. Целых двадцать фургонов имелось в нашем распоряжении. Мы загружали их, они уезжали и снова возвращались. В радиусе трех лье все ограды были уничтожены. Через две недели наши казармы были полностью закончены и дворец Императора почти готов. Более красивого лагеря никогда не существовало — его улицы были названы в честь выигранных нами битв. Наши офицеры жили в великолепных квартирах, да и солдатам было тоже хорошо. Император интересовался всем и всегда присутствовал на наших учениях. Из Данцига по его приказу для офицеров его штаба привезли коньяк и другие продукты. Все солдаты выглядели очень счастливыми. Он часто посещал нас во время обеда, чтобы поесть с нами супа. «Не беспокойтесь, — говорил он, — я очень доволен своими „ворчунами“ — они построили мне превосходный дворец, а моим офицерам — комнаты с дощатыми полами. Поляки смогут превратить их в город». Из нескольких найденных в тайниках отрезов ткани мы пошили себе панталоны и большие, длиной в 6 пье, спальные мешки. Поляки со своими прекрасными дамами в каретах специально приезжали для того, чтобы полюбоваться нашим деревянным городом.

Май месяц пролетел очень быстро для нас — свежих и напудренных, как когда-то в Париже. Но 5-го июня нашего отважного маршала Нея внезапно атаковали русские. Прибывший курьер сообщил об этом Императору. Лагерь был тотчас свернут, и мы приготовились к выступлению. В шесть часов утра 6-го мая мы отправились на воссоединении с нашей армией. По прибытии в тот же день в назначенное место, нас и нашу артиллерию сразу же отправили на боевые позиции. Это было недалеко от Эйлау, мы пошли вправо и шли до самого места встречи с русскими на прекрасной равнине у Фридланда, недалеко от брода. Они расположились очень выгодно — на холмах редуты, а позади них мосты через реку.

Из Варшавы, весьма раздраженный поляками, прибыл храбрый маршал Ланн. Когда стоя перед гренадерами он разговаривал с Императором, мы услышали, как он сказал ему: «Кровь одного француза дороже всей Польши». Император ответил: «Если вам что-то не нравится, уходите». «Нет, — ответил Ланн, — я нужен тебе».[58]

Этот великий воин был единственным, кто осмелился сказать «ты» Императору. Пожимая его руку, последний сказал: «Немедленно отправляйтесь с гренадерами Удино, своим корпусом и кавалерией. Цель — Фридланд. Я пошлю к вам маршала Нея».

Этим двум великим воителям противостояли силы более чем вдвое превышавшие их собственные. Они держались до полудня. Гренадеры, вольтижеры и кавалерия сдерживали противника до нашего прихода, более ничего они сделать не могли. Император галопом пронесся перед своими марширующими войсками. Когда он ехал по лесу, через который проходили раненые Удино, они кричали ему: «Скорее на помощь нашим товарищам! Русские побеждают!» Обнаружив их у реки, Император, захотел разрушить их мосты. Он поручил это дело бесстрашному Нею, который тотчас галопом помчался туда. Наконец собралась вся армия. Император дал им час отдыха, потом объехал все позиции, вернулся к своей гвардии, сменил лошадь и дал сигнал атаковать русских со всех сторон. Русские сражались как львы, они предпочли утонуть, но только не сдаться.

Это славное сражение продолжалось до самого позднего вечера, уже при свете пламени пылающего Фридланда и нескольких соседних деревень, затем она закончилась, и воспользовавшиеся ночной темнотой русские, отступили в Тильзит. Наш Император, как обычно, спал на поле битвы, чтобы лично видеть, как ухаживают за ранеными, а на следующий день он преследовал русских до Немана. Нашим солдатам удалось догнать их арьергард и других отставших. Они взяли в плен нескольких дикарей именуемых калмыками — людей с большими носами, плоскими лицами, большими ушами и полными стрел колчанами. Их было 1800 — все на конях, но наши «железные жилеты» взяли их как простых овец. Ими командовали русские офицеры и сержанты. Нам разрешили посетить их лагерь и посмотреть на этих дикарей. Им выдали мясные пайки, и они моментально проглотили их. 19-го июня наши войска догнали русских — они перешли Неман и уничтожили все мосты. Река в этом месте не очень широкая, она течет вдоль красивой, широкой и пролегающей через весь Тильзит улицы, которая в конце упирается в казарму, где размещалась гвардия русского государя, а сам он жил у дальнего берега озера, что находится справа от города. В сопровождении своей кавалерии Император добрался до Немана. Русские стояли на противоположном берегу, и у них не было хлеба, и нам пришлось отправить им немного провизии, для чего требовалось преодолеть шесть или семь лье. В конце концов, 19-го июня, через реку, с целью провести переговоры, перешел посланник русского Императора. Сначала его принял принц Мюрат, а затем и Наполеон, который дал ему немедленный ответ, поскольку прислал нам приказ завтра быть в полной готовности. На следующий день приехал русский князь, а нам приказали хорошенько подготовиться, чтобы стоя перед всей армией, мы могли встретить русского Императора в полном блеске. Нам сообщили, что на реке будет построен плот, и что оба Императора посовещаются и заключат мир. Только Бог знает, как мы были рады это узнать! От радости мы чуть не обезумели.

Офицеры внимательно осматривали нас, чтобы убедиться, что в нашем платье ничего не упущено, что наши косички прекрасно завязаны и напудрены, а наши портупеи чистые. Все, что положено, должно было быть надето. Когда все мы были готовы, нам было приказано в одиннадцать часов в полном параде спуститься к реке. Там нас ждало самое великолепное зрелище, которое кто-либо и когда-либо мог увидеть на Немане. Посередине реки стоял великолепный плот, выстланный большими кусками красивой гобеленовой ткани, а на его левом краю стояла палатка. У берегов же стояли две богато украшенные баржи — каждую из них охраняли гвардейцы. Император прибыл в час дня и вместе со своим штабом взошел на свою баржу. По общему сигналу оба Императора одновременно отчалили от своих берегов. Им нужно было пройти одинаковое расстояние, одним и тем же курсом, но наш Император первым ступил на плот. Оба великих человека обнялись, как встретившиеся после долгой разлуки братья, и со всех сторон гремело: «Vive l’Empereur!»

После долгого разговора каждый из них вернулся на свой берег. На следующий день мы оделись точно также как накануне и так же точно вышли к берегу. На этот раз он должен был появиться король Пруссии. К счастью, там присутствовал Александр Великий, чтобы защищать его, он сам был похож на жертву. Боже, мой, как он был худ! Государем он был довольно жалким, зато его королева очень красива. В этот раз Императоры беседовали недолго, и было принято решение, что наш Император предоставит им жилье в городе. Это было очень благородно после того разгрома, который он им учинил, но он не держал на них зла.

Таким образом, город разделили пополам, а на следующий день вся гвардия выстроилась в три ряда по обе стороны прекрасной тильзитской улицы. Наш Император спустился к берегу реки, чтобы встретиться с русским Императором, и еще он взял с собой лошадей для него и его свиты. Короля Пруссии не было. Как это было прекрасно! И государи, и князи, и маршалы, и гордый Мюрат, соперничавший своей красотой с самим русским Императором — все в великолепных мундирах! Русский Император обратился к полковнику Фредерику: «У вас красивая гвардия, полковник». «И храбрая, Сир», — добавил он, обращаясь к Императору, на что тот ответил: «Да, я знаю это».

На следующий день он развлекал гостей большим смотром своей гвардии, а также 3-го корпуса маршала Даву — на равнине, в одном лье от Тильзита. День прошел отлично, ослепительно, как в Париже, и корпус маршала был безупречен — все солдаты в белых брюках. После того как Императоры посмотрели нас, нам приказали промаршировать мимо них подивизионно — сперва 3-й корпус, а потом и «ворчуны». Это было похоже на движущуюся стену. Император России, король Пруссии и все их генералы приветствовали каждую проходившую мимо них гвардейскую дивизию.

Затем нам поступил приказ дать русской гвардии праздничный обед. Для этого нужно было поставить несколько очень длинных и широких палаток с обращенными в одну сторону входами, а перед ними посадить красивые сосны. Половина наших вместе с офицерами отправилась за деревьями, а оставшиеся поставили палатки. Нам дали восемь дней на подготовку палаток и разрешение осмотреть округу в радиусе восьми лье, где мы могли искать продовольствие. Мы организованно приступили к делу и в тот же день договорились о поставке продуктов. На следующий день в лагерь прибыли более пятидесяти груженых и сопровождаемых крестьянами повозок. Крестьяне весьма охотно подчинились этой реквизиции, и их отправили по домам полностью удовлетворенными. Они думали, что их запряженные волами телеги останутся в лагере, а их сразу же отпустили, и крестьяне чуть ли не прыгали от радости. 30-го июня в полдень наш праздник начался. Невероятно красивые столы — каждый украшен сделанными из дерна и наполненными цветами эпернами.[59] На торцевых стенках каждой палатки висели две изготовленные из цветов звезды с именами двух великих Императоров и обрамленные флагами Франции и России.

Затем мы пошли встречать этих бравых ребят — должна была прийти рота русских гвардейцев. Мы подали руки этим великанам, но поскольку нас было больше, чем их, каждого из них приветствовали иногда несколько наших людей. Они были такими высокими, что могли бы использовать нас как костыли. Что касается меня, наименьшего из всех нас, мне достался один гвардеец, и мне пришлось сильно запрокинуть голову, чтобы рассмотреть его лицо. Рядом с ним я казался ребенком. Русские очень удивлялись великолепию наших мундиров, даже все наши повара были напудрены и подавали блюда в белых фартуках. В самом деле, все было подготовлено на высшем уровне.

Мы вместе с нашими гостями вперемешку расселись за столом, и обед начался. Настроение у всех было приподнятое. Эти голодные люди совершенно не владели собой, они не имели никакого представления о сдержанности, столь необходимой во время праздничного обеда. Подали коньяк — его, как правило, подают на праздниках. Перед тем, как представить его им, мы должны были попробовать его, а затем подать в оловянном бокале объемом около четверти литра. Содержимое бокалов исчезало моментально. Каждый глоток они заедали куском мяса размером с куриное яйцо. Потом нам показалось, что им несколько некомфортно. Мы знаками показали им, что можно расстегнуть шинели, да и сами сделали то же самое. Это несколько расслабило их. Под их шинелями оказалось множество тряпок, благодаря которым грудь русского гвардейца казалась широкой и мощной, и нам было очень неприятно видеть, как эта рвань вываливается наружу.

Два личных адъютанта, один — нашего Императора, другой — русского государя, сказали нам, чтобы мы не покидали столы, поскольку оба Императора пожелали навестить нас. Вскоре они приехали к нам. Наш Император рукой сделал нам знак, чтобы мы не вставали. Они обошли вокруг стола, и русский Император сказал: «Гренадеры, ваш стол в полной мере достоин вас».

После того, как Императоры ушли, русские расслабились и с новой силой принялись за еду. Мы по-прежнему угощали их и мясом, и выпивкой, но когда они обнаружили, что больше не могут проглотить ни куска из того, что стояло на столе, как вы думаете, что они сделали? Они сунули свои пальцы в рты, выложили все съеденное в кучу на полу между ног и снова изо всех сил продолжали есть. Омерзительное зрелище! Вот так сидя на одном обеде, они трижды пообедали. В тот вечер тех, кого можно было увести, мы проводили до их апартаментов, а остальных, в кучах их собственной блевотины, оставили под столами.

Один из наших шутников решил попробовать себя в шкуре русского, и предложил одному из них поменяться мундирами.

Они переоделись, и рука об руку отправились в путь. Добравшись до прекрасной улицы Тильзит, наш товарищ отпустил его руку. По пути им попался русский сержант, но он не отдал ему честь, и тот в свою очередь трижды ударил его своей тростью. После этого он совсем забыл о своем новом мундире и сбил сержанта с ног. Он бы убил его, если бы ему разрешили это сделать, да еще под тем самым балконом, с которого оба Императора наблюдали за веселящимися солдатами. Эта сцена рассмешила их до слез, они смеялись искренне и от всей души. А сержант так и остался на земле, и все были рады этому, особенно русские солдаты.

После того, как Император уладил свои дела, он распрощался с русским Императором и 10-го июля выехал из Тильзита в Кенигсберг, куда прибыл в тот же день. Мы немедленно отправились к нему через Эйлау. Здесь мы прошли мимо погибших за Францию наших храбрых товарищей. Наши офицеры приказали нам в полной тишине и при оружии пройти через это поле битвы. Мы отправились в Кенигсберг, красивый морской город, и там нас поселили у местных жителей. Англичане, не зная о том, что был заключен мир, ввели в порт корабли, которые везли продовольствие для русской армии. Один из этих кораблей привез сельдь, а другой — нюхательный табак. Наши войска засели в ближайших к гавани домах. Как только их корабли причалили, мы атаковали их, и они сдались. Господи, сколько табака и сельди! Каждое участвовавшее в атаке подразделение получило шесть тюков табака, а каждый солдат — дюжину сельдей. Русские были очень рады, что попали в плен, и наш Император отправил их обратно к их государю.

Через некоторое время мы получили приказ посыпать главную улицу песком и посадить вдоль нее несколько деревьев — это было нужно сделать по случаю визита прусской королевы. Она приехала в десять часов вечера. Господи, как она была прекрасна с этим тюрбаном на голове! Говорили, что она была прекрасной королевой некрасивого короля, но я думаю, что она была и королем, и королевой. Император спустился к ней по лестнице и подал ей руку, но поклониться ей она заставить его не смогла. В тот вечер мне посчастливилось стоять на страже у подножия этой лестницы, так что я мог видеть ее на расстоянии вытянутой руки, и на следующий день, в полдень, меня поставили на тот же пост. Я имел возможность хорошо рассмотреть ее. Какая она была красивая и какая царственная королева! В свои тридцать три я бы пожертвовал ухо, чтобы подобно нашему Императору постоять рядом с ней. В последний раз я тогда стоял в карауле как простой солдат.

Генерал Дорсенн получил приказ выдать хранившиеся на прусских и русских складах обувь и рубашки, и лично проверил нас. Перед отъездом Император пожелал произвести смотр всей своей гвардии. Все очень волновались. В этом прекрасном городе было все, что нам было нужно. Его чистота была непревзойденной. Если французские дамы захотят узнать, как выглядит идеальное жилье, им стоит посетить этот город: лопаты, щипцы, дверные косяки, балконы — все просто блестело от чистоты. В каждом углу плевательница, и белье белоснежно. Это великолепный пример идеальной опрятности. После выдачи обуви и белья, генерал приказал всем своим капитанам осмотреть их роты. Смотр должен был состояться на площади в одиннадцать часов утра.

Капитан Ренар пошел к адъютанту-майору мсье Белькуру, чтобы поговорить с ним обо мне. Они послали за мной и сообщили мне, что я должен стать капралом своей роты, поскольку они хотят поощрить меня. «Но, — возразил я, — я не умею ни читать, ни писать». «Вы научитесь». — «Ах, я благодарю вас, но это невозможно». — «Сегодня вы станете капралом, и если генерал спросит вас, умеете ли вы читать и писать, вы должны ответить: „Да, генерал“, а уж я позабочусь о том, чтобы вы научились этим вещам. У меня есть несколько прекрасно образованных новобранцев, которые охотно помогут вам». Мне было очень стыдно учиться читать и писать в возрасте тридцати трех лет, и я проклинал своего отца за то, что он бросил меня.

Наконец, в полдень, мсье Белькур и мой капитан подошли к генералу и побеседовали с ним. «Прикажите ему выйти из строя». Он осмотрел на меня с головы до пят, и, увидев мой крест, спросил меня: «Когда вас наградили?» «Одним из первых. В Доме Инвалидов» «Самым первым, не так ли?» — спросил он. «Да, генерал». — «В таком случае, немедленно сделайте его капралом». Я мне стало несколько легче, поскольку я весь дрожал стоя перед этим человеком, настолько строгим и в то же время, справедливым. Вся моя рота была удивлена тем, что меня назначили ее капралом, никто не думал, что так получится. Все наши капралы дружески сказали мне: «Ничего, мы научим вас писать». Сразу же по возвращении на свою квартиру, я немедленно предстал перед своим сержантом-майором, который взял меня за руку и сказал: «Пойдемте к капитану, прямо сейчас».

Тот очень тепло принял меня и сказал, что он намерен выделить под мою команду девятнадцать человек и среди них — весьма неопытных, но самых образованных из всех новобранцев. «Он будет обучать их, — сказал он сержанту-майору, — и они покажут ему, как читать и писать. Эту благородную задачу я поручаю вам, ведь он заслуживает этого, потому что он спас нас — мы всегда могли чего-нибудь съесть у его бивуака». Затем я пошел к мсье Белькуру, который помнил о том рвении, с которым я вернул ему потерянные часы. (Увидев однажды, как он галопом скачет назад, я сказал ему: «Куда вы так несетесь, майор? Если вы потеряли свои часы, то вот они!») «Это был одно из таких проявлений любезности, о котором просто невозможно забыть, — сказал мсье Белькур. — Давайте, действуйте, и перед вами откроется широкая дорога». Господи, как я обрадовался его словам!

Так я стал командиром двенадцати «ворчунов» и семи хорошо образованных новобранцев. Сержант-майор объяснил им, что надо делать, и поэтому они сразу же отправились к книготорговцу за бумагой, перьями, линейкой, карандашом и Библией. Я был очень удивлен, увидев, что у меня будет семь учителей. «Посмотрите сюда, — сказали они мне. — Вот с чем мы будем работать». «Я, — сказал тот, кого звали Гало, — буду работать над вашим письмом». «А я, — сказал солдат по имени Гобен, — научу вас читать». «Мы все будем учить вас читать», — сказали все. «Прекрасно, я благодарю вас всех, — ответил я. — А я отвечу вам заботой о ваших мундирах — их нужно привести в порядок».

Но на этом дело не закончилось. Из моей роты пришли семь капралов с двумя парами нашивок и портным. «Давайте, — сказали они, — снимайте мундир».

«Эти нашивки принадлежали двум нашим погибшим товарищам» «Право же, — ответил я, — вы слишком много хлопочете ради меня. Мы должны обмыть их». «Не стоит, — ответили они, — нас слишком много». — «Неважно, мы выпьем по чашке кофе и по маленькой рюмочке. Но я хотел бы, чтобы вы позволили мне пригласить моих учителей и портного, который пришил мои шевроны». «Хорошо, — ответили они, — мы согласны». И потом в сопровождении пятнадцати человек я отправился в кафе. Я усадил их за стол, а сам обратился к хозяину: «Я сам заплачу за все, вы понимаете». «Хорошо», — ответил он. «Не забудьте о французском коньяке». — «У вас все будет». Я вынул из кармана двенадцать франков из кармана, и мы в полном восторге покинули кафе.

Я регулярно посещал свои уроки, словно ребенок выписывал кривые буквы, разбирал библейские стихи и читал их моему учителю. Но нам предстояло еще пройти через окончательный смотр, а на следующий день, 13-го июля, мы в самом высоком расположении духа отправились в Берлин. Весь Берлин поднялся встретить нас, они уже знали о заключении мира. Мы не могли быть приняты более любезно — нас роскошно поселили, и многие из берлинцев пригласили нас в кафе. Они спрашивали у нас: «Таким образом, русские нашли своих хозяев, не так ли? Но они говорят, что наши солдаты плохо сражаются». «Ваши солдаты так же храбры, как и русские, и наш Император заботился о них так же хорошо, как о своих. У вас тоже прекрасный генерал, и он тоже хорошо относится к нашим солдатам, наш Император очень дружен с ним». И тогда они, пожимая нам руки, говорили: «Это так по-французски!» Но я возразил им: «Вашим пленным живется лучше, чем вашим солдатам — они едят хороший хлеб, им хорошо платят и не бьют». «Как вы добры, капрал, ваши слова делают нас счастливыми. Вы ведете себя в Берлине, словно родились в этой стране». — «От имени моих товарищей я благодарю вас».

Мы шли, периодически делая краткие остановки. Такие крупные города как Потсдам, Магдебург, Брунсвик, Франкфурт и Майнц принимали нас как триумфаторов — все радовались. Крестьяне покидали свои дома и выходили на дороги, чтобы посмотреть на нас. В каждой деревне нас угощали прохладительными напитками. Можно сказать, что деревни вступили в яростную конкуренцию с городами — кто проявит больше внимания к нам. Сытые и торжествующие, мы вернулись к воротам нашей собственной столицы, которая превосходит все другие виденные мною столицы. Там нас ожидали триумфальные арки, пышные приемы, театры и страстно желавшие посмотреть на нас прекрасные парижанки.

Император принял нас в Тюильри, мундиры наши были чисты, но несколько потерты. Затем мы прошли по саду Тюильри, пообедали на Авеню-де-л’Этуаль, а оттуда отправились на отдых в Курбевуа. Но Император не дал нам много времени. Он немедленно организовал полковые школы и вызвал из Парижа двух профессоров — один обучал нас утром, а другой во второй половине дня.

Это очень помогло мне. Я сразу же достиг успехов в грамматике и чтении. Занимаясь два раза в день в классе, и с помощью своих рекрутов я быстро продвигался вперед. Я не занимался только находясь в наряде. После класса я уходил в самый уединенный уголок Булонского леса, и там продолжал учиться. Спустя два месяца я уже очень прилично писал,[60] и я могу утверждать, что очень даже хорошо. Профессора сказали мне: «Если бы вы занимались у нас год, вы бы точно узнали, как надо красиво писать, у вас твердая рука». Как я гордился собой!

Император также основал школу плаванья, где мы могли научиться плавать. У моста Нёйи стояло несколько барж, и там под мышками каждого не умеющего плавать гренадера, делалась широкая обвязка, а затем ее концы держали два стоявших на каждой барже солдата. Мы занимались так рьяно, что уже через два месяца восемьсот гренадеров могли переплыть Сену. Мне сказали, что я тоже должен уметь плавать. Я ответил, что очень боюсь воды. «Хорошо, — сказал адъютант-майор, — оставьте его в покое, не принуждайте». «Благодарю вас».

Император приказал, чтобы сильнейшие пловцы, уже без панталон, в полдень, собрались в своей раздевалке. На следующий день он вошел на наш двор, и пловцам было приказано выйти. Императора сопровождал его любимый маршал Ланн. Он спросил сотню самых лучших пловцов, и ему указали на них. «Я хочу, чтобы они проплыли с оружием и патронами над головой». Затем он сказал мсье Белькуру: «Вы можете возглавить их?» «Да, Сир». — «Тогда идите и приготовьте их, я подожду». Затем, прохаживаясь по двору и, увидев меня — такого маленького среди великанов, сказал адъютанту-майору: «Пришлите ко мне этого славного гренадера». Я подошел к нему, но чувствовал себя очень неловко. «Вы умеете плавать?» — спросил он. «Нет, Сир». — «Почему нет?» — «Я не боюсь огня, но я боюсь воды». — «О! Вы не боитесь огня! Очень хорошо, — и повернувшись к мсье Белькуру сказал, — я освобождаю его от уроков плавания».

Совершенно счастливый, я удалился. Тем временем, сотня лучших пловцов вышла на берег Сены. Там уже стояли две лодки с морскими гвардейцами на борту, а потом подъехал Император — он сошел с лошади у самой воды. Все пловцы без всяких трудностей проходили под мостом и мимо замка Нейи. Один только мсье Белькур запутался в длинных, плывших по течению водорослях — они обвились вокруг его ног, но сидевшие в лодках немедленно поспешили к нему на помощь, и он догнал остальных. Они вышли на тот берег и развели костер. Император сел на лошадь и поехал к ним. Он приказал, чтобы «ворчунам» дали хорошего вина и обратно отвезли на лодках. Каждому пловцу выдали порцию вина и 25 су. Затем Императору захотелось послать через Сену эскадрон конных егерей — перед Домом Инвалидов, в том месте, где сейчас мост. Они благополучно преодолели реку и вышли к Елисейским полям. Император был в полном восторге, но и сами егеря вымокли, и их груз тоже.

Моя нагрузка как капрала увеличилась: два урока в день и один от моих двух новобранцев, не говоря уже о чтении, которым я должен был заниматься каждый день. Я прекрасно все помнил, когда учил, но придя к мсье Белькуру, я не мог вымолвить ни единого слова. «Ну, — спросил он, — как же это? Присядьте». — «Я учил», — ответил я. «Давайте попробуем еще раз». — «Хорошо». И я прочел каждое слово. «Очень хорошо, — в один прекрасный день сказал он. — На этом занятия чтением заканчиваются. Теперь мы будем осваивать командный тон». На следующий день он собрал все нас. «А теперь, — сказал он, — начнем». Все мы по очереди должны были повторить его команду. Я так хорошо использовал свой голос, что он удивился и сказал мне: «Давайте еще раз и не торопитесь, я дам команду, а вы только повторите ее за мной. Не смущайтесь, вы здесь, чтобы научиться». И тогда я громко выкрикнул ее. «Вот так, — сказал он. — Видите, господа, маленький капрал Куанье прекрасный ученик, и через месяц он превзойдет всех вас». «Ах, майор, вы заставляете меня краснеть». «Вот увидите, — подтвердил он, — когда у вас будет больше уверенности в себе».

Что касается знания строевых команд, я не очень хорошо ладил с ними, я очень старался, но не был так хорош, как мои товарищи, которые тараторили как попугаи. Однако всех их я превзошел в практике. Я достиг огромных успехов в обращении с оружием, но очень страдал от своего невежества. Я купил две сотни маленьких деревянных солдат и тренировался на них.

Во время больших учений, я старался запомнить каждую команду. Храбрый генерал Арле был идеальным командиром, он знал абсолютно все. Наиболее сложным является фланговое движение батальона. Все должны начать одновременно, и остановиться тоже одновременно, повернувшись к фронту по команде «Налево!» При этом все должны быть на равном расстоянии друг от друга и на идеально прямой линии с направляющими. Также мы должны были отдавать команды «Марш» и «Стой» на левой ноге. Я помнил каждое слово команды этого сложного маневра. Я почти не покидал своей казармы.

В последних числах августа Император провел несколько больших учений и смотров на широкой равнине Сен-Дени. Мы поняли, что он готовится к новой кампании. Над Мадридом нависли тяжелые тучи грядущей войны.

Мы отлично провели время в Париже до октября 1808 года, участвовали в смотрах и изготавливали патроны. Я очень много потратил сил и времени на совершенствование своего письма и чтения. Генерал Дорсенн инспектировал нас каждое воскресенье. Если бы при осмотре комнаты этот строгий генерал проведя рукой по хлебной полке нашел бы на ней хотя бы пылинку, четыре дня капрал стоял бы в карауле! Он заглядывал под наши жилеты, чтобы удостовериться в чистоте наших рубашек. Он даже осматривал наши ноги, ногти на пальцах и уши, чтобы увидеть, ухожены ли они. Он заглядывал в наши сундуки, чтобы убедиться, что в них нет грязной одежды. Он даже поднимал матрасы. Мы все очень боялись его. Раз в две недели он приходил вместе с главным хирургом, как раз в то время, когда мы лежали в постелях. Мы должны были быть в своих ночных рубашках, и нам под страхом тюрьмы запрещалось отсутствовать во время этих осмотров.

Того, кто отсутствовал и был пойман, немедленно отправлялся в госпиталь, с него удерживались четыре су в день, а по выходе из него, он на четыре дня назначался в караул.

Наконец, в начале октября, Император издал приказ, чтобы мы в течение ближайших дней были готовы к выступлению. Офицеры уложили свои сундуки, теперь их можно было отправить на склад. И очень вовремя: пришел приказ отправляться в Байонну. Я сказал моим товарищам: «Мы отправляемся в Испанию — берегитесь блох и вшей! Они шуршат соломой в казарме и словно муравьи бегают по улицам. Присматривайте и за нашими пьяницами тоже — вино этой страны сводит их с ума, его нельзя пить». Все случилось так, как я и предсказывал. После недельного пребывания в Вальядолиде нам пришлось самим кормить супом наших пьяниц: у них так тряслись руки, что не могли держать свои ложки.

Из Байонны мы отправились в Ирун, оттуда в красивый город Витторию, а оттуда в Бургос, где мы пробыли несколько дней. Там есть прекрасная церковь, внутри очень красиво. Внутри церкви есть огромные часы, в полдень открываются их дверцы, и появляются разные любопытные вещи. Главная башня этого красивого здания окружена башнями поменьше, и таким образом у этой церкви четыре фасада. Помещения под башнями красиво отделаны, все они соединены друг с другом. Слева от широкой паперти узкая лестница ведет вверх, а далее находится красивый сад. Наши конные гренадеры разместили своих лошадей под великолепными древними сводами, а слева от них лежали тюки с хлопком. Только они собрались на фуражировку, как у подножия небольшой лестницы появился маленький мальчик лет одиннадцати или двенадцати, он, похоже, хотел привлечь внимание наших гренадеров. Как только один из них заметил его, он сразу же побежал вверх по лестнице. Но гренадер пошел за ним и наверху догнал его. На лестничной площадке маленький мальчик открыл дверь, и гренадер вместе с ним вошел в нее. Дверь закрылась, и монахи отрезали ему голову. Мальчик снова спустился вниз, и точно так же, как и раньше приманил еще одного гренадера, и того постигла та же участь. Маленький мальчик вернулся в третий раз, но гренадер, видевший, как его товарищи поднимались по лестнице, сказал тем, кто только что вернулся с фуражировки: «Двое наших людей ушли на колокольню и не вернулись. Возможно, они там заперты, и мы немедленно должны принять какие-то меры».

Поэтому все вместе они последовали за ребенком. Они взяли свои ружья и пошли по этой узкой лестнице. Чтобы не быть застигнутыми врасплох, они несколько раз выстрелили. Дойдя до верха, они открыли дверь и увидели за ней своих товарищей — обезглавленных и лежавших в лужах крови. И тогда наши старые солдаты пришли в ярость. Они убили всех этих подлых негодяев монахов, их было восемь человек, и у них имелось множество всех видов оружия и боеприпасов к ним, провизии и вина, это был настоящий гарнизон. Капуцинов и мальчика мы выбросили из окон вниз, в сад.

Отдав последний долг нашим товарищам, мы вышли из Бургоса и двинулись вперед. Пройдя два лье, мы встретили короля Испании, который прибыл к своему брату — нашему Императору, и затем вместе они отправились на воссоединение с шедшей на Мадрид армией. Мы присоединились к авангарду, упорно и яростно преследовавшего врага. 30-го ноября 1808 года состоялась битва у Сьерры. Задача наша была трудной, но Император не колебался, он собрал всех своих стрелков и расположил их на склонах гор. Увидев, что они уже совсем недалеко от вражеской артиллерии, он отправил на дорогу польских улан и конных гвардейских егерей с приказом пройти через горы без остановки. В них стреляло множество пушек, но они пошли галопом, рубя все перед собой. Вся земля там была усеяна трупами лошадей и людей. Затем саперы расчистили дорогу, всех погибших они сбросили в канавы и овраги.

Испанцы сделали все возможное, чтобы сохранить свою столицу, но Император повернул на Мадрид и осадил город. Его гарнизон был очень слабым — даже горожане и монахи взялись за оружие. Все они присоединились к восстанию — разобрали улицы, а камни унесли в свои дома. Мы остановились у одного из ближайших к Мадриду замков, где мы пробыли два дня. Воды в замке было мало, и нам пришлось заниматься поиском других ее источников. Мы привели в лагерь 200 ослов — они несли залитые доверху вином козьи меха — и даже бриться нам пришлось с помощью этого вина. На ночь мы привязали наших четвероногих, но они были так испуганы, что утром Император не выдержал и отправил своего адъютанта, чтобы прекратить этот шум. Мы отпустили бедных животных, и, оказавшись на свободе, они убежали в поля, где не имея никакой иной пищи, съели друг друга.

Артиллерийский обстрел продолжался — ядра летели в город со всех сторон, но он не сдавался. Тем не менее, их потери были настолько велики, что они были вынуждены это сделать. Император объявил, что, если хоть один камень упадет на его солдат, он прикажет изрубить всех его жителей. Им оставалось только заниматься восстановлением своих улиц.

Мадрид — большой и некрасивый город: огромные кварталы застроены уродливыми постройками. Но есть кое-что в самом центре города, чем невозможно не восхищаться, из-за ее красивого обрамления, прекрасных прогулочных аллей и великолепного фонтана — это самая красивая площадь в этом городе. Что касается дворцов, то входы в них совершенно безлики. Сперва вы попадаете в весьма скромную приемную, а слева от двери находится комната охраны. Королевский дворец расположен за городом — он возведен на краю оврага или очень глубокой пропасти. У него великолепный фасад и к входу ведет богато украшенная лестница. Та его часть, что обращена к городу — это лишь одноэтажное здание с ведущими к его входу красивыми ступенями. Залы великолепны, и здесь есть очень ценные стальные часы.

Маршалу Ланну было приказано взять Сарагосу, и это обошлось очень дорого нашей армии. Каждый дом здесь похож на небольшую крепость, и нам приходилось брать их по одному. Император со своей гвардией покинул Мадрид, и мы отправились к подножию крутой и покрытой снегом, словно Сен-Бернар, горы. Многочисленные трудности ждали нас во время этого марша. Как раз на середине пути на нас обрушилась снежная буря, которая чуть не смела нас. Мы ничего не видели перед собой и шли держась друг за друга. Только следуя за таким Императором, как наш, можно было выдержать это. Затем мы переночевали у подножия этой горы, переход через которую был так труден для наших артиллеристов, а затем, перейдя через нее, спустились на равнину с несколькими разоренными англичанами деревнями. Мы вышли на берег очень быстрой реки — мосты через нее отсутствовали. Нам пришлось переходить через нее вброд, очень мелкими шагами и постоянно держась друг за друга, чтобы нас не увлекло течением. Наши шапки покрылись толстым слоем мокрого снега. Представляете себе всю прелесть этой январской ванны? Когда мы шли через эту реку, вода доходила нам до пояса. Перед тем как преодолеть два рукава этой реки, нам приказали снять штаны, и после того, как мы вышли из воды, наши ноги и бедра были красными, как вареные раки.

По ту сторону реки, на равнине, наша кавалерия успешно сражалась с англичанами. Мы должны были догнать их, чтобы поддержать атаку, а потом мы быстрым шагом и без остановок дошли до самого Беневенто, который, как выяснилось, также был разорен англичанами — они унесли с собой все. Наша кавалерия преследовала их столько, сколько было возможно. Они убили всех своих лошадей и бросили все свои багажные фуры и артиллерию. Император приказал нам снова перейти через эту ужасную реку. Двух таких ванн в один и тот же день было вполне достаточно, чтобы поднялось ворчание, но он позаботился о нас, и неподалеку нас ожидали костры, у которых мы могли погреться.

Затем вся гвардия отправилась в большой город Вальядолид. Здесь даже монахи взялись за оружие: монастыри опустели, и недостатка в жилье мы никакого не испытывали.

Напротив тех красивых монастырей, в которых мы жили, как правило, находились женские монастыри, в которых до замужества жили девушки в возрасте от двенадцати до восемнадцати лет. Когда наши солдаты посещали их сады, чтобы с помощью шомполов проверить, нет ли под землей спрятанных тайников, они были страшно удивлены, чуть ли не на каждом шагу натыкаясь на трупы новорожденных детей, закопанных на 2–3 пье вглубь. Я до сих пор содрогаюсь, вспоминая об этом ужасе — по нему можно получить представление о том, что происходило тогда в этой стране.

Форсированным маршем нам было приказано вернуться во Францию, Император отбыл в Париж. В Лиможе нас ждал небольшой сюрприз от него — он хотел позаботиться о наших ногах и обуви. Мы переночевали в этом прекрасном городе. Утром офицеры сказали нам: «Вытащите из ружей курки и вместе с винтами и штыками хорошо упакуйте их, чтобы они не пропали. Вся гвардия поедет в Париж в фургонах, они будут ждать вас за городом».

Разбирая ружье, я сказал своему капитану: «Похоже, нас повезут как телят, еще и на соломке». Он засмеялся и ответил: «Это так, но время поджимает, ситуация очень тяжелая. Мягкая постель пока не светит нам и никто не может сказать, что может случиться в ближайшие дни, когда мы будем на пути в Париж».

По окончании разборки своих ружей мы отправились. На улицах было полно народу. За городом нас ждали фургоны — внутри них была постелена солома. По обе стороны дороги стояли жандармы и охраняли их. Мы организованно садились поротно — количество едущих в одном фургоне соответствовало его размерам. Например, если в упряжке было три лошади, то в таком фургоне ехало двенадцать человек. На эстафете за каждую лошадь было заплачено пять франков, а если лошадь умерла, сразу триста. Представители казначейства всегда были готовы к прибытию очередной войсковой группы и готовы заплатить за все, так что новые повозки всегда были в наличии. Каждая рота получила ордера на получение еды и питья, и те местные жители, у которых был приказ накормить определенное количество солдат, всегда ждали их на станции, чтобы по прибытии немедленно усадить за стол. Все и везде находились в полной готовности. На еду нам разрешалось три четверти часа, после чего мы тотчас отбывали. Тамбурмажор обедал прямо на своем посту, чтобы любой момент быть готовым вовремя подать сигнал. Все шло без единой задержки. Непосредственно перед отбытием весь батальон располагался вдоль дороги таким образом, чтобы каждая рота сразу же могла сесть в свои фургоны. Никто не тратил ни секунды времени: каждый человек твердо знал, что он должен делать. Мы проезжали двадцать пять лье в день — это было подобно молнии, которая ударила на юге, чтобы достичь севера.

Вскоре большое путешествие из Лиможа в Версаль закончилось. У ворот этого прекрасного города нам было приказано покинуть фургоны и войти в него пешком. Мы вскинули на плечи свои ружья и совершенно измотанные усталостью и голодом прошли по городу (небритые и не причесанные). Мы думали, что на том конце Версаля нас ждут фургоны, но не тут-то было. Нам пришлось пешком идти в Курбевуа, где предполагалась наша ночевка, и где, полумертвые от усталости и голода, мы поели и выпили вина.

Следующий день был посвящен уходу за собой. Мы посетили склады одежды и обуви, а утром Император устроил нам смотр. Потом мы сразу же отправились в путь, но нам была оказана любезность тем, что нас отправили в фиакрах. Для нас собрали все фиакры города. Было решено, что в одном фиакре едут четверо гренадеров — со своими ранцами и оружием. В Кле мы дали нашим несчастным клячам сена, накормили наших кучеров и снова в тех же повозках продолжили путь. В каждом пункте, в котором мы останавливались, нас ждали накрытые столы.

Мы отправились в Ла-Ферте-Су-Жуар, где нас ожидали большие фургоны из Бри — с большими лошадьми и хорошей свежей соломой (по двенадцать человек в каждом фургоне). Эти проклятые дороги просто кишели колдобинами и огромными камнями. От страшной тряски мы падали друг на друга. Господи, какие же мы страдали! Каждый день мы делали 25–26 лье. В Лотарингии мы пересели в небольшие экипажи, запряженные маленькими и легкими лошадьми — они неслись подобно ветру. В упряжке они располагались друг за другом. Мы бы могли и 30 лье делать с такими лошадьми, но с ними было страшно спускаться по крутым косогорам, особенно в том месте, где дорога сворачивает к Мецу. Этот город нам следовало поприветствовать, поэтому нам пришлось взять наши ружья и надеть парадные мундиры, распаковать ранцы и надеть чистое белье. Посмотреть на нас пришли более 10 000 человек, среди которых было много дам, которые никогда не видели императорской гвардии. Подготовив ружья, мы открыли наши ранцы, чтобы переодеться. И в этот момент внезапно подул сильный ветер — наши рубашки взлетели в воздух, и моментально вокруг нас возникла сумятица — это завопили до смерти напуганные дамы, увидев такое количество обнаженных и красивейших мужчин Франции. Но тут уж мы ничего поделать не могли.

Наш вход в город был великолепен: нас расселили по частным домам и относились к нам просто замечательно. Император говорил, что быстроногие лотарингские лошади помогли гвардии пройти целых 50 лье. Затем мы покинули Мец с приказом не останавливаться — ни днем, ни ночью. Мы шли словно по мановению волшебной палочки. В Ульм мы пришли ночью. Нам раздали наши ордера на поселение, но, после того, как мы чего-то перекусили, барабаны пробили тревогу, и нам пришлось немедленно лететь к нашему оружию. На дороге в Аугсбург в 9 часов вечера состоялась перекличка. И после нее никаких экипажей — это была уже неприятельская территория. Нам пришлось спотыкаясь и натирая ноги идти до самого утра. Около девяти часов мы вошли в город. Нам дали три четверти часа для завтрака, после чего мы немедленно отправились в путь. В первый день, тяжело нагруженные, мы прошли 21 лье.

Потом был лишь получасовый привал. На следующий день у нас снова не было времени на отдых — только чтобы поесть, и снова идти дальше. До Шёнбрунна нам оставалось пройти 20 лье. Спустя 15 или 16 лье нас построили перед большой деревней, и объявили, что требуется 25храбрецов готовых добровольно присоединиться к Императору у въезда в Вену, чтобы нести караул у Шёнбруннского дворца. Я вспомнил, что много раз стоял на страже. Я первым вышел из строя. «Я пойду», — сказал я своему капитану. «Прекрасно, — сказал генерал Дорсенн, — самый маленький из вас — хороший пример для остальных».

Нужное количество солдат было набрано, и мы приступили к делу. Нам обещали, что за три лье до Вены каждый из нас получит бутылку вина. Мы достигли этого пункта в девять часов вечера, очень уставшие, мучимые жаждой и рассчитывающие на обещанную бутылку. Но вина не было. Нам следовало идти прямо вперед и не останавливаться. Я отошел в сторону и решил поискать воды, чтобы утолить мучившую меня жажду. Я побежал по улице и наткнулся на шедшего мне навстречу крестьянина. Он нес с собой полное чего-то ведро, и увидев меня, вошел в очень красивый дом, у входа в который стоял охранник. Я прошел дальше, но у поворота присел и прислонился к стене. Снова появился тот же крестьянин со своим ведром. Я остановил его и заговорил с ним на его языке. К моему удивлению, в его ведре было вино. Я заставил его стать передо мной и обеими руками поддержать ведро, в то время как сам я, положив ружье на землю, начал пить так жадно, как только мог. Никогда прежде я не был так благодарен за выпивку. Это вино помогло мне пройти оставшиеся три лье, и с чувством полного удовлетворения я вернулся к моим товарищам.

В Шёнбрунн мы пришли около полуночи. Наши офицеры весьма опрометчиво дали нам возможность отдохнуть на расстоянии примерно четверти часа ходьбы до замка, пока ждали приказ от Императора, который, услышав о нашем прибытии, очень рассердился. «Что, — спросил он, — вы заставили моих ветеранов пройти около сорока лье за два дня? Кто дал вам такой приказ? Где они?» «Здесь, недалеко» — «Скажите им, чтобы они немедленно пришли сюда, я хочу их видеть».

Нам велели встать, но наши ноги совершенно онемели и стали такими же жесткими, как ружейные стволы. Мы не могли идти. Чтобы хоть как-нибудь двигаться нам пришлось в качестве костылей использовать наши ружья. Когда Император увидел, что мы приближаемся, склонившись над прикладами наших ружей, и кто-нибудь один, а все мы шли вот так согнувшись, он тотчас превратился в обезумевшего от ярости льва. «Неужели это мои ветераны? А если бы они мне прямо сейчас потребовались? Ах вы ж …» Он высказал им все, что хотел сказать, а потом обратился к конным гренадерам: «Немедленно разведите большие костры, принесите соломы, чтобы они могли прилечь и подогрейте им подслащенного вина».

Моментально на огонь были поставлены большие котлы для нашего супа, и мы видели, как бегают кавалеристы, а Император сам несет все, что нам надо. Во время бомбардировки Вены, его жители у городских ворот спрятали несколько фургонов — в них были сахар, орехи и изюм. Теперь же этот сахар добавили в котлы с теплым вином, а заодно принесли множество самых разных чашек. Император не покинул нас: он пробыл с нами больше часа. Когда вино было готово, к кострам пришли гренадеры, чтобы налить нам вина. Поскольку мы сами и пошевелиться не могли, им пришлось поддерживать наши головы, чтобы мы могли пить. Эти злобные люди насмехались над нами: «Ваша обувь и лямки ваших ранцев сломили вас. Ну же, выпейте за здоровье Императора и ваших лучших товарищей! Мы будем всю ночь ухаживать за вами. Через некоторое время мы дадим вам еще выпить, а потом вы можете спать, суп уже готов, и завтра вы снова будете в полном порядке».

Император вернулся в свой дворец. В пять часов мы присели на нашу солому, чтобы съесть наш суп, мясо, хлеб и вино. В девять часов Император снова вышел к нам и приказал нашим офицерам помочь нам встать, но каждому из нас требовалась помощь двух человек, чтобы мы могли идти, наши ноги все еще совершенно не слушались нас. Император сердился, гренадеры подшучивали над нами, а наши офицеры от страха быть выруганными не осмеливались и слова сказать. Мы ночевали в этом красивом и богатом городке, и вся прибывшая гвардия была устроена в ней наилучшим образом.

Обстрел Вены прекратился: наши войска захватили столицу. Австрийская армия ушла за Дунай, взорвав за собой все имевшиеся мосты. Для продолжения войны было сделано все необходимое. Чтобы и дальше преследовать врага, нам нужно было перейти эту реку — вздувшуюся и мчавшуюся бурным потоком. Вода стояла очень высоко, якоря с трудом удерживали крупные лодки. Именно такие — большие и крепкие — потребовались лодки, чтобы построить огромной длины мост при таком сильном течении. На это ушло много времени. Нам сказали, что Император отправил свои большие лодки на три лье ниже Вены — к острову Лобау и Эсслингу. Когда два моста были завершены, Император послал к Лобау корпус маршала Ланна, чтобы тот ждал там приказа о переходе, в Вене же он оставил 100 000 человек охранять эту столицу и строго следить за всеми постройками, чтобы никто с того берега не мог связаться с принцем Карлом. Поэтому улицы очень тщательно патрулировались, а жителям пришлось сидеть по своим домам. Затем он решил перейти реку у Вены, чтобы удержать армию принца Карла перед его столицей и не дать ему отойти к Эсслингу.

После окончания всех приготовлений Император повысил в звании некоторых солдат своей гвардии. В Шёнбрунне, 18-го мая 1809 года, я стал сержантом. Я был невероятно счастлив стать унтер-офицером с полномочиями лейтенанта линейного полка и, будучи в Париже, иметь право носить саблю и трость. Я должен был оставаться со своей ротой, но сержантских шевронов у меня не было. Свои капральские мне пришлось отдать своему преемнику и быть только рядовым солдатом. «Не переживай, — сказал я себе, — все наладится».

Император приказал маршалу Ланну провести свой армейский корпус по большому мосту, а потом двигаться на Эсслинг. Гвардейские фузилеры маршала Бессьера и артиллерия заняли свои позиции с самого раннего утра. Австрийцы не замечали их до тех пор, пока Ланн не поприветствовал их пушечным выстрелом, таким способом заставив их повернуться спиной к своей столице, и полюбоваться на нашу, перешедшую без их разрешения реку, армию. Перед нами стояла вся армия принца Карла, и ядра летели как с одной стороны, так и с другой. Корпус маршала Ланна атаковало более 100 000 человек. На них обрушился шквал огня, но они держались. Рано утром Император приказал нам покинуть Шёнбрунн и идти к Дунаю — вся пешая гвардия и он шел во главе ее. В одиннадцать часов он приказал нам начать переход и надеть наши медвежьи шапки. Поскольку мы очень спешили и шли по мосту в колонну по три, мы на ходу доставали шапки[61] друг друга. Затем те шляпы, что были на нас, мы выбросили в Дунай. Так они и погибли.

Мы прошли по острову и затем подошли к другому мосту — его мы прошли очень быстро. Первыми были пешие егеря — они вышли на поле, но вместо того, чтобы повернуть направо, пошли налево. Этот ошибочный маневр исправить было уже невозможно, и нам пришлось сразу же вступить в бой прямо на берегу Дуная. И сразу же неприятельское пушечное ядро ударило в бедро императорской лошади. Все закричали: «Если Император немедленно не отойдет назад, мы сложим оружие!» Ему пришлось вернуться по малому мосту, а затем по веревочной лестнице взойти на вершину высокой сосны, с которой он мог наблюдать за всеми передвижениям обеих армий.

Второе ядро убило сержанта-барабанщика. Один из моих товарищей немедленно пошел туда, снял с него его шевроны и эполеты и принес их мне. Я поблагодарил его и пожал ему руку. Но это было только начало. Слева от Эсслинга, прямо перед нами находилось 50 вражеских пушек. Тут я вдруг почувствовал срочную потребность облегчиться, но согласно приказу я не имел никакого права отойти назад. Поэтому мне оставалось только идти вперед, к линии огня — так я сделал, а затем, положив на землю свое ружье, я, обернувшись спиной к врагу, занялся решением своей задачи. Внезапно прилетевшее пушечное ядро ударилось о землю совсем рядом со мной. Оно отскочило от земли, и град из комьев земли и камней прокатился по всей моей спине. К счастью, мой ранец спас меня, иначе я бы погиб.

Держа свое ружье одной рукой, а свои кюлоты другой, с черной от земли и синей от ушиба поясницей, я возвращался на свое место, когда прискакал заметивший мое состояние майор. «Что это? — спросил он. — Вы ранены?» «Ничего, майор, они хотели подтереть мне задницу, но у них ничего не вышло» — «О, прекрасно! Ну, тогда выпейте рома за ваше благополучное возвращение».

Из своей пистолетной кобуры он достал оплетенную фляжку и протянул ее мне. «После вас, если вы не против». — «Сделайте хороший глоток. Вы сможете вернуться самостоятельно?» «Да», — ответил я, и он умчался прочь, а я снова продолжил путь со своим ружьем в одной руке и кюлотами в другой, и вскоре вновь занял свое место в строю. «Ну, Куанье, — сказал капитан Ренар, — похоже, вам очень повезло». «Да, мсье, их бумага слишком жесткая, совершенно не для меня. Они просто грубые свиньи». А потом мне пожимали руки и мои товарищи, и офицеры, и я отвечал им тем же.

Пятьдесят австрийских пушек так яростно палили по нам, что мы не могли ни дальше пройти, ни стрелять. Как это было мучительно, вы даже представить себе не можете, у меня даже слов нет описать это! У нас было только четыре пушки, а у егерей две — и при этом мы должны были отвечать пятидесяти. Ядра падали в наши ряды и убивали по три человека за раз, медвежьи шапки взлетали вверх на 20 пье. После того, как погибло еще несколько человек, я крикнул: «Направо! Теснее ряды!» Храбрые гренадеры выполнили команду, и видя, как противник перезаряжает ружья, совершенно невозмутимо говорили друг другу: «Вон тот как раз для меня» «Хорошо, я иду за тобой, не волнуйся».

Тут прилетевшее ядро свалило наземь сразу троих и прямо на меня. Я упал на землю. «Неважно! — крикнул я. — Только вперед!» «Но, сержант, ваша сабля без рукояти, а в вашей сумке почти не осталось патронов». — «Ничего, бой еще не закончен».

Две наши пушки лишились своих артиллеристов. Генерал Дорсенн заменил их двенадцатью гренадерами и наградил их крестами. Но все эти храбрые ребята погибли возле своих пушек. Нет больше ни лошадей, ни артиллеристов, ни снарядов! Лафеты разбиты в щепки, а сами пушки, словно срубленные деревья валялись на земле — стрелять из их было уже невозможно. Рядом с нашим храбрым генералом разорвалась граната, его осыпало грязью, но, как ни в чем не бывало он встал и сказал: «Ваш генерал невредим, можете быть уверены, он готов умереть на своем посту». Лошади у него уже не было — под ним убили двух. Как же я благодарен нашей стране за такого человека! Между тем, пушки гремели. От пушечного ядра рядом со мной погибло еще несколько человек. Что-то чиркнуло по моей руке, и я уронил ружье. Я думал, что лишился руки. Я вообще ничего не чувствовал. Я посмотрел на нее и увидел немного прилипшей к моему запястью кровавой плоти. Я думал, что моя рука сломана, но я ошибся — это была плоть одного из моих храбрых товарищей, который отбросило в меня с такой силой, что он крепко прилип к моей руке. Подошедший ко мне лейтенант схватил меня за руку, встряхнул, и кусок этого мяса упал на землю. Я снова увидел рукав своей шинели. Он пожал мне руку и сказал: «Это всего лишь онемение». Представьте, как я обрадовался, когда убедился, что могу пошевелить пальцами! Командир сказал мне: «Оставьте ружье, возьмите саблю». «Но у меня нет сабли, ядро оторвало от нее рукоять». Затем я левой рукой взял свое ружье.

Потери наши были огромны — нам пришлось идти одной шеренгой, чтобы держать всю линию фронта. Как только мы перестроились, слева от нас появились носилки — и несколько гренадеров пронесли свою драгоценную ношу через наши ряды. Наблюдавший за битвой с вершины своей сосны Император, узнал своего любимца, оставил свой наблюдательный пост и поспешил услышать последние слова маршала Ланна, который сражаясь во главе своего корпуса получил смертельное ранение. Император опустился на одно колено, взял его на руки и перенес на остров, но тот не пережил ампутации. Так закончилась жизнь этого великого полководца. Мы все были просто в ужасе от столь большой утраты.

Маршал Бессьер все еще был с нами и, как и все остальные, тоже без лошади — он шел впереди нас. Канонада продолжалась. Одного из наших офицеров поразило пушечное ядро — оно оторвало ему ногу, и генерал разрешил двум гренадерам отнести его на остров. Они посадили его на два ружья и понесли, но не успели пройти и четырехсот шагов, когда следующее ядро одним махом убило всех троих. Но тут случилось большое несчастье — корпус маршала Ланна начал отступать и некоторые его солдаты в панике бросились к нам и перекрыли нам путь. Поскольку мы были построены лишь в одну шеренгу, наши гренадеры взяли их за шиворот и со словами: «Теперь можете не бояться», поставили их за нашими спинами.

К счастью, у всех у них были и ружья, и патроны. Город Эсслинг был наш, и хотя его и отбили у нас, мы снова его взяли и сожгли. Храбрые фузилеры оказались героями того дня. Находившиеся позади нас солдаты несколько ободрились. Маршал Бессьер успокоил их такими словами: «Я решил поставить вас как стрелков, и буду вместе с вами, без лошади, так же, как и вы».

Теперь все эти солдаты перешли под команду этого отважного генерала. Он выстроил их в одну шеренгу в том месте, куда достигали ядра тех пятидесяти пушек, под огнем которых мы стояли с одиннадцати часов утра, и таким образом, они сдерживали интенсивный огонь австрийской артиллерии. Заложив руки за спину, храбрый маршал прохаживался вдоль их шеренги, и ему удалось несколько утихомирить австрийцев. Это позволило нам немного передохнуть, но для ожидающего смерти и не имеющего возможности защититься, время идет очень медленно. Один час кажется вечностью. После потери каждого четвертого нашего ветерана — без единого ответного выстрела — я уже совершенно не беспокоился о сержантских шевронах и эполетах. Мои гренадеры доверху набили ими для меня свои карманы. Это ужасное сражение стоило нам очень дорого. Храбрый маршал более четырех часов провел со своими стрелками, но битва не была ни проиграна, ни выиграна. Мы не знали, что мосты через эту широкую реку смыло, и что наша армия перешла Дунай возле Вены. В девять часов стрельба полностью прекратилась. Император приказал каждому из нас развести свой собственный костер, чтобы враг подумал, что реку перешла вся наша армия.

Принц Карл не знал, что наш мост смыло, иначе он бы он практически без потерь разгромил бы нас и не попросил бы трехмесячного перемирия — которое и было ему немедленно предоставлено — потому что, честно говоря, мы были словно в клетке, и они могли атаковать нас со всех сторон. После того, как наши костры разгорелись, нам приказали перебраться на остров по малому мосту, а горящие костры так и оставить. На острове мы провели ночь без всяких костров — так и дождались утра. Утром к малому мосту подвезли несколько тяжелых пушек. К великому нашему удивлению, того большого моста, по которому мы прошли накануне, уже не было. От него осталось не больше следов, чем от выброшенных в Дунай наших шляп.

Стоявшие на баржах у Вены мельницы были разобраны, а сами баржи сняты с якорей. На них нагрузили камней, и эти увлекаемые течением тяжелые массы снесли наш мост. Они пожертвовали своими мельницами, а мы на три дня остались на острове без хлеба. Мы съели всех лошадей, ни одной не осталось. Взятым утром в плен неприятельским солдатам мы отдавали головы и внутренности. Только уздечки и седла — вот, что осталось от них у наших офицеров. Бедствовали мы страшно, и вдобавок к этому — душераздирающие крики ампутируемых мсье Ларреем — слышать это было просто невыносимо.

Император обратился к Вене, чтобы там собрали все имеющиеся лодки и доставили их к месту восстановления моста. На четвертый день мы были освобождены из этого нашего островного плена. Мы вновь перешли через эту реку с радостью в сердцах, но и мертвенной бледностью на лицах. Провизия ожидала нас в Шёнбрунне, куда мы и пришли тем же вечером. К нашему приходу было готово все, и ордера на жилье тоже. Трехмесячного перемирия нам вполне хватало для полной поправки здоровья, а затем на острове Лобау началось возведение укреплений — 100 000 человек трудились на строительстве дорог и редутов. Один Бог знает, сколько за это время перелопатили земли. А вот австрийцев стало еще больше. В сопровождении своей свиты Император покинул свой дворец и верхом отправился на Лобау. Там он поднялся на вершину своей сосны, откуда он мог наблюдать за строительством. Обратно он вернулся в весьма приподнятом настроении. Сразу по приезде он пришел к нам, поговорил со всеми своими ветеранами и, заложив руки за спину, прогулялся по двору. Он пополнил гвардию, а когда прибыли приглашенные им несколько актеров из Парижа, устроил во дворце театральное представление. Присутствовали прекраснейшие дамы Вены, а также он пригласил 50 сержантов. Это было великолепно, но бальный зал оказался явно слишком маленьким для такого числа гостей.

За эти три месяца онемение моей руки прошло, она восстановила свою силу, я много писал — и добился больших успехов. Мои учителя хвалили меня. Никто из гвардии не ездил в Вену, даже Император, но зато он часто посещал Лобау, чтобы наблюдать за своей грандиозной стройкой — он готовил свою армию к продолжению кампании. Когда все было готово, он продемонстрировал ее возможности поклонникам Вены на смотре, 100 000 наблюдателей которого, разместились на холмах слева от города. Он отправил на этот смотр нашего полковника Фредерика и, объявляя его генералом, сказал: «С этими эполетами вы будете только побеждать». 5-го июля все корпуса получили приказ отправиться на остров Лобау. К счастью, очень вовремя прибыл принц Евгений, чтобы со своей Итальянской армией пересечь Дунай 6-го июля, в десять часов утра. Вся армия собралась на равнине.

Император приказал построить плоты — достаточно большие, чтобы нести по 200 человек каждый, которые должны были овладеть занятым австрийцами островом — они стояли у него на пути, и он не мог пройти мимо них без риска быть замеченным австрийской армией. Все было готово — вольтижеры и гренадеры уже взошли на плоты вместе с генералом Фредериком. Согласно договоренности, они отчалили ровно в полночь, поскольку перемирие закончилось 6-го июля. Шел сильный дождь. Австрийские солдаты попрятались в своих домах. Наши плоты причалили к песчаному берегу. Вода доходила нам только до колен, мы захватили остров, без единого выстрела. Все австрийцы были взяты в плен, и теперь враг не мог ничего знать о наших передвижениях. Две тысячи саперов вместе с инженерами отправились на строительство дороги для перевозки понтонов и артиллерии. Все деревья, которые оказались на пути, попали под их топоры и пилы. На следующий день мы находились в трех лье как от наших, так и от вражеских укреплений, а он даже не знал об этом. В течение четверти часа были построены три моста, и в десять часов утра 100 000 человек вошли на равнину у Ваграма. В полдень вся наша армия сражалась — вместе со своими семи сотнями пушек. У австрийцев их было столько же. Мы самих себя не слышали.

Было забавно видеть перед Веной и нас, и повернувшихся спинами к их собственной столице австрийцев. Но надо сказать, что сражались они решительно. Императору сообщили, что его большую гвардейскую батарею нужно пополнить, так как все артиллеристы погибли. «Что?! — воскликнул он. — Если я пошлю туда гвардейцев, враг заметит это и удвоит свои усилия, чтобы прорваться через мой центр. Пусть этим займутся добровольцы». От каждой роты было решено выделить 20 человек. Можно было даже выбирать, поскольку все выражали желание пойти туда. Унтер-офицеров не брали — только рядовых и капралов. Они отправились к пятидесятипушечной батарее. После того, как они добрались туда, сразу же начался обстрел. Император нюхал табак и прогуливался перед нами. Тем временем, маршал Даву захватил холмы и, проходя через широкое плато, чтобы отрезать врага от дороги на Ольмюц,[62] гнал на нас врага. Заметив маршала, Император тотчас приказал всем кирасирам немедленно атаковать и прорвать вражеский центр. Их огромная масса одним целым прогрохотала перед нами, земля сотрясалась от копыт их коней. Они отбили у врага пятьдесят пушек вместе с впряженными в них лошадьми и взяли в плен множество вражеских солдат. Потом галопом к Императору примчался принц Богарне с известием, что мы победили. Тот обнял своего сына.[63]

Вечером четыре гренадера принесли полковника, командовавшего теми пятьюдесятью пушками, к которым Император послал своих «ворчунов». Этот храбрый офицер был ранен около одиннадцати часов. Его хотели отправить в тыл. «Нет, — возразил он, — я останусь здесь, тут мое место», и он продолжал командовать сидя.

Гвардия построилась в каре, и Император спал в его центре. Он собрал всех раненых и отправил их в Вену. На следующий день мы нашли место, куда упало 30 пушечных ядер — никогда раньше мы не видели такой битвы. Рано утром 23-го колонны отправились в путь. Понесшие большие потери австрийцы, отступили — на холме возле Ольмюца, где Император поставил свою великолепную палатку, они были вынуждены просить мира. Обе стороны прекратили огонь. Мы пошли в Шёнбрунн, и там состоялись мирные переговоры. Пока Император занимался этим вопросом, обе армии стояли напротив друг друга.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ВОЗВРАЩЕНИЕ ВО ФРАНЦИЮ. — ТОРЖЕСТВА ПО СЛУЧАЮ СВАДЬБЫ ИМПЕРАТОРА. — Я — СЕРЖАНТ-ИНСТРУКТОР, УПРАВЛЯЮЩИЙ, НАЧАЛЬНИК ОБОЗА И ПОЧТОВОЙ СЛУЖБЫ.

Так мы во второй раз покинули Шёнбрунн. Во время марша по территории Рейнской Конфедерации нам казалось, будто мы у себя на родине. Жители крупных городов Франции покидали свои дома, чтобы приветствовать нас. Нас встречали очень тепло. У ворот Парижа толпилось множество народу, и мы едва могли пройти, так было много желающих посмотреть на нас. Затем нас немедленно отправили на Елисейские поля, там нас ждали приготовленные парижанами холодные закуски. Времени было очень мало, нам пришлось есть и пить стоя, а потом сразу же отправиться в Курбевуа. Прекрасный Париж дал нам еще один легкий обед под галереями Плас-Рояль и комедию в Порт-Сен-Мартен. Возвышались триумфальные арки. Парижане снова радостно встречали нас. Жаль, но во время переклички очень многие не ответили. Каждый четвертый из нас остался на полях боя у Эсслинга и Ваграма. Но никто более меня не радовался, что вернулся в Париж с сержантскими шевронами, с правом носить саблю и трость, а летом — шелковые чулки. Однако я был очень огорчен тем, что мои голени были недостаточно мускулисты. Мне приходилось пользоваться накладными икрами, и это меня очень беспокоило.

После двухнедельного отдыха в прекрасных казармах Курбевуа, все в новых мундирах, мы были осмотрены Императором в Тюильри. Шла подготовка к похоронам маршала Ланна. 100 000 человек вошли в похоронный кортеж этого знаменитого воина, который начал свой путь в Гро-Кайу, чтобы закончить его в Пантеоне. Я был одним из тех унтер-офицеров, которые несли погребальные носилки. Мы — шестнадцать гренадеров сошли вниз на восемь или десять ступеней в левом крыле Пантеона, и там поставили их на возвышение. Вся армия прошла перед останками этого отважного солдата. Прощание закончилось только в полночь.

Я продолжал выполнять свои сержантские обязанности. Я очень серьезно занимался письмом, и однажды, будучи в наряде в Сен-Клу, я составил список всех моих пятидесяти гренадеров, с тщательно и аккуратно выведенными их именами, и лично сам отнес его мсье Белькуру, который был очень доволен аккуратностью этого документа, а посему сказал мне: «Продолжайте, у вас все хорошо». Я очень старался в чтении, по командному тону я превзошел своих товарищей и считался обладателем самого сильного голоса. Я очень гордился тем, что я сержант и получаю 43 су в день. Поскольку я должен был нанести несколько обязательных визитов, я занялся своим внешним видом. Поскольку при мне была сабля, мне нужно было надеть шелковые чулки. Я уже говорил, что был в Сен-Мало.[64] У меня не было своих мускулистых икр, и поэтому мне пришлось купить накладные. За ними я отправился в Пале-Рояль. За 18 франков я нашел для себя подходящую пару, и таким образом обрел красивую пару ног, с обычными чулками над накладными икрами и шелковыми над ними всеми. Я сделал мои визиты и был поражен высказанными мне комплиментами по поводу моей внешности. В полном восторге от столь удачного дня, в 9 вечера я вернулся в свою казарму, где меня ожидало письмо от моего капитана Ренара, приглашавшего меня непременно пообедать с ним в воскресенье в пять часов вечера. Он писал, что его жена и дочь хотели поблагодарить меня за то, что накануне битвы при Аустерлице я приютил своего капитана в своей бочке.

Я принял это приглашение. Я познакомился с несколькими высокопоставленными офицерами, видными гражданами и знатными дамами. Я чувствовал себя довольно некомфортно среди столь важных и усыпанных множеством наград военных, и таких прекрасных, нарядно одетых дам. Я совсем потерялся в великолепии этого зала и с нетерпением ждал начала обеда. Тут к счастью подошел мой капитан — он представил меня своей жене, еще нескольким дамам, а также своим друзьям. Теперь я не чувствовал себя одиноким, но я был очень смущен и скорее предпочел бы сидеть в обществе своих товарищей, чем за этим блестящим обеденным столом. Затем нас ввели в обеденный зал. Меня посадили между двумя прекрасными дамами. Они очень заботливо ухаживали за мной, и вскоре я немного поуспокоился. К тому времени, когда подали второе блюдо, на лицах всех сидящих сверкали улыбки, а шампанское только добавило к общему веселью. Теперь каждому офицеру полагалось рассказать о своих военных приключениях.

Дамы закричали: «Мы хотим услышать рассказ о ваших успехах у тамошних дам!» «Хорошо, — ответил майор, — я вас не разочарую, ведь я пока еще не женат». И он рассказал о дамах Вены и Берлина, и очень подробно, но, тем не менее, соблюдая так украшающие общество приличия. По окончании своего повествования он был вознагражден бурными аплодисментами.

Сидевшие рядом со мной дамы очень настаивали на том, чтобы я тоже рассказал свою историю. «Я прошу вас извинить меня, мои офицеры лучше знают обо всем». «Хорошо, — сказал капитан, — я расскажу за него, и вы узнаете, какой он хороший солдат. Он был первым, кто получил свой крест у Инвалидов. В Польше он спас нас от голодной смерти — он нашел тайники поляков. И в самом деле, дамы, если бы не он, меня бы здесь не было». Я был очень смущен словами моего капитана и совершенно ошеломлен таким огромным, оказанном мне всеми присутствовавшими вниманием. Я густо покраснел. У меня имелся прекрасный белый носовой платок, и я постоянно вытаскивал его из кармана, чтобы утереть пот. На мне была очень изящная салфетка, и от сильного волнения я обтер ей лицо и спрятал ее в свой карман. Когда наступила пора возвращаться в казарму, я встал. Капитан спросил меня: «Вы уже уходите?» «Да, капитан, завтра я в наряде». — «Но вы же вернетесь завтра?» — «О, нет, я не могу, я буду в карауле». — «Ну, тогда выньте салфетку».

Опустив руку в карман, я достал салфетку и платок. Вручая эту салфетку своему капитану, я сказал: «Видите ли, мне ненадолго показалось, будто я на фронте, на вражеской земле. Там, если вы не унесете с собой чего-нибудь, это расценивается как небрежность и равнодушие». «Прекрасно, — ответил он, — оставайтесь. Я пошлю в казарму своего денщика, а вы проведете с нами весь вечер». А потом, указав на свою дочь, он добавил: «Вот кто уличил вас». Она сказала мне: «Папа, у него из кармана торчит салфетка, но ничего, пусть так и остается». «Ах, как я счастлив, что ваша дочь заметила это».

Я вернулся в свою казарму. Утром я получил письмо от мадам — , в котором она просила в 11 утра встретиться с ней. Мое воображение разыгралось, и я просто дрожал от радости. Я попросил товарища заменить меня в карауле, в 9 часов переоделся, и в фиакре отправился по указанному адресу. Мне не стыдно признаться в том, что я чувствовал столь сильное любовное волнение — мой возраст тому оправдание. По прибытии туда я назвал свое имя, и горничная отвела меня в прекрасную гостиную, где я нашел одну из тех двух дам, между которыми я сидел за ужином у моего капитана — в невероятно обворожительном неглиже. Я с трудом сдерживал себя. «Можешь идти», — сказала она своей горничной.

Оставшись наедине с этой прекрасной дамой, я был очень смущен и не мог ни слова вымолвить. Она взяла меня за руку и отвела в свою спальню, где я увидел стол, уставленный самыми изысканными блюдами — вином, сахаром и другими лакомствами — вот таким способом она решила начать разговор, и постепенно он перешел на тему ее желаний относительно меня. Она объяснила мне, что я ей нравлюсь, но она не может открыто принимать меня в своем собственном доме. «Если вы хотите, я дам вам адрес, где мы можем встречаться три раза в неделю. Я еду в Оперу, а комната находится недалеко от нее. Сразу же по прибытии, я приду к вам, и мы проведем вечер вместе». — «Вы можете полностью рассчитывать на меня». — «Во что бы то ни стало найдите себе замену, я заплачу». Она усердно потчевала меня вином и сахаром, и видя ее в таком возбужденном состоянии, я понял, что просто обязан ей отплатить самим собой, и, схватив ее руку, я сказал: «Располагайте мной, как вам будет угодно, я весь к вашим услугам».

Она увлекла меня на свое мягкое кресло, на котором я тотчас убедил ее в искренности моих слов. А потом она показала мне свою прекрасную кровать, вокруг которой и сверху было установлено множество зеркал — никогда прежде я не видел такой комнаты. Она была довольна мной — я провел целый, полный блаженства день в обществе этой прекрасной дамы и отлучился только для того, чтобы отметиться на перекличке. От такого бурного дня я несколько нетвердо держался на ногах, но был в полном восторге и не отменил своего визита в назначенный ею день. Я обнаружил оставленный на столе для меня холодный обед и симпатичную горничную, которая помогала своей хозяйке одеваться и раздеваться. Я сел за стол и ел как едят капризные дети. «А вы, мадемуазель, разве не обедаете?» — «Да, мсье, но после вас, если вы не против. Мадам в восторге от вас, она придет пораньше, чтобы выпить кофе и провести с вами вечер. Кушайте хорошо и выпейте побольше вина, вот бордо, а это сахар, который очень улучшит его вкус». — «Благодарю вас». — «Я хочу сказать вам, что я хочу раздеть мадам — ведь ей будет намного удобней в ее déshabillé,[65] а потом я вернусь, чтобы одеть ее, прежде чем она отправится домой». — «Да, я все поняла».

Мадам прибыла в восемь часов, и после обычных слов приветствия послала за кофе. Мы остались одни, и я потянулся к ней. «Подождите, — сказала она, — мы же собираемся провести весь вечер вместе». «Да, я знаю это, сударыня». «Посидите пока». Тотчас подали кофе. Закончив, она сказала: «Выйдите в другую комнату, я позову вас».

Я вышел и присел на стул в ожидании ее решения. Вскоре мне сообщили, что мадам ждет меня. Каково же было мое удивление найти ее в постели! «Это знак», — сказал я себе. «Подойдите и присядьте рядом со мной на этом кресле. У вас есть двадцатичетырехчасовой отпуск?» «Да, мадам».

Она отдала горничной несколько распоряжений и отпустила до утра, когда она должна была принести наш кофе и сделать туалет своей хозяйке. Что касается меня, то раздеваясь, я чувствовал себя очень неловко, и особенно из-за мыслей о том, как мне спрятать эти свои несчастные накладные икры и три пары чулок. Вот незадача! Если бы я мог погасить свечу, все было бы хорошо. И, тем не менее, мне каким-то образом удалось запихнуть их под подушку, но это очень сильно подпортило мне настроение. И мысль о том, как я утром буду извлекать их оттуда, всю ночь не давала мне покоя.

К счастью, моя красавица встала первой, тем самым облегчив мое положение, и вместе со служанкой ушла в соседнюю комнату. Я не терял времени и сразу же вытащил из-под подушки свои чулки и надел их. Самое трудное в этом деле — чтобы они не скручивались, и мне всегда удавалась только одна нога, но мадам никогда не замечала разницы.

Потом был парикмахер, чтобы правильно причесать мои волосы, и очень скоро, когда меня спросили, не встал ли я, я ответил: «Скажите мадам, что я могу немедленно предстать перед ней, я весь в ее распоряжении».

Мадам выглядела свежей и красивой, и мы вместе пили шоколад. После небольшой беседы она вместе со своей служанкой ушла, а я вернулся в казарму. «У вас один из ваших чулок смялся, он похож на накладную икру», — заметил один из моих товарищей. «Да, верно, — смутившись ответил я, — я сейчас поправлю его».

Добравшись до своей кровати, я разделся и снял эти адские накладные икры, которые целые сутки так мучили меня. С тех пор я больше никогда их не носил.

В соответствии с нашей договоренностью я продолжал встречаться со своей красивой и образованной дамой, но у меня появился соперник, и я был вынужден отступить. Тем не менее, она дала мне шанс — я получил от нее письмо, в котором она просила меня позволить ей увидеть образец моего письменного стиля. Я должен был отправить свой ответ по указанному ей адресу. Я оказался в очень неудобном положении, поскольку я писал еще довольно слабо, но, раз уж так вышло, я постарался сделать все, что было в моих силах. Мое письмо расстроило ее, и она очень сильно упрекала меня за мою необразованность. «Ваше письмо разочаровало меня, — писала она, — почерк плохой и стиля у вас тоже нет».

Я немедленно ответил ей: «Мадам, я заслуживаю всех ваших упреков, и я не жалуюсь. Если вы хотите получить идеальное письмо, я выпишу все двадцать пять букв в алфавитном порядке и столько точек и запятых, сколько нужно для достойного вас письма, расставьте их там, где они должны стоять, и таким образом просветите меня».

Я больше не хотел ее видеть, и все ее уговоры были тщетны.

Вот таким образом расставшись с этой божественной женщиной, я вернулся к занятиям письмом и тактикой, упорно трудясь в течение следующих шести месяцев, и покидая казарму только для несения караульной службы (и всегда с учебником в своем кармане, чтобы изучить все маневры, которые должен знать солдат моего ранга). Непрерывно упражняясь, я становился все более умелым и опытным. Император издал приказ о том, чтобы сержанты и капралы занимались отдельно с помощью символизирующих отделение палок. Чтобы построить взвод, командир отделения должен был держать палку за оба конца, а чтобы распустить — за один конец. Это называлось «палочными учениями» и давало возможность «старым ворчунам» отдохнуть. Нами командовал мсье Белькур, и мы быстро добились успехов, маршируя по прекрасному двору казарм Курбевуа. Здесь мы изучили все основные полковые маневры.

Император приказал нам построиться в каре. Позанимавшись с нами около часа, он остался вполне удовлетворенным и приказал, чтобы в дальнейшем мы не отрабатывали построение в каре чаще раза в неделю. Командовать должны были только сержанты и капралы. Когда пришел мой черед, я очень обрадовался от того, что теперь смогу показать начальству чего я добился. Они внимательно наблюдали за мной, стараясь заметить любую мою оплошность. Потом, во время отдыха, мои товарищи поздравляли меня, и офицеры тоже не скрывали, что очень довольны мной. Тем не менее, несмотря на то, что Император был доволен нами, мы себя с ним счастливым не чувствовали. В гвардии распространился слух, что он собирается развестись с женой и жениться на австрийской принцессе, чтобы таким образом возместить Австрии потери второй войны, а также для того, чтобы получить наследника престола. Чтобы сделать это, он должен был прогнать эту потрясающую женщину и взять в жены иностранку, которая смогла бы добиться обретения всеобщего мира. Чтобы отвлечься от тяжелых раздумий, Император провел несколько блестящих смотров. Нам сказали, что принц Бертье отправился в Вену, чтобы отвезти принцессе портрет нашего Императора и попросить ее руки. Кроме того, он должен был там жениться на ней и переспать с ней до представления ее нашему Императору. И ничего более не зная об этом, я сказал: «Ему очень повезло переспать с ней первым, хотел бы я быть на его месте».[66] Услышав мои слова, мой капитан расхохотался.

Шла активная подготовка к встрече новой Императрицы. 15-го числа, в сопровождении всей семьи, она отправилась из Вены в долгий путь. Она очень жалела об оставшихся дома собаке и попугайчике, в связи с чем сразу же поступил приказ отвезти их в Сен-Клу, где по прибытии она с удивлением обнаружила и птичью клетку, и радостно встретившую ее собаку, и обратившегося к ней по имени попугая.

Нашему 1-му батальону было приказано дожидаться прибытия Императора в Сен-Клу. Затем начали прибывать кареты и нас поставили под ружье. Мы увидели великолепную, ведомую восьмеркой лошадей карету, в которой Император сидел рядом со своей невестой. Он выглядел очень счастливым. Процессия шла медленно, и нам хватило времени, чтобы хорошо рассмотреть все проезжавшие мимо нас богато украшенные кареты. Церемония заключения гражданского брака состоялась в Сен-Клу, а на следующий день они въехали в столицу. Нам было приказано присутствовать на торжественной церемонии заключения церковного брака, который состоялся 5-го апреля в луврской часовне. Описать грандиозность этого события просто невозможно. В большой галерее Лувра, ведущей из старого Лувра в часовню, которая находится в конце павильона Тюильри, рядом с Понт-Роялем (огромное пространство), стояли три ряда скамеек, на которых сидели дамы и господа. Четвертый ряд состоял из пятидесяти награжденных сержантов. Они стояли на равном расстоянии друг от друга, за железными барьерами (чтобы не быть смятыми толпой). Нами командовал генерал Дорсенн. После того, как он расставил нас по местам, он сказал дамам, что мы будем их рыцарями и приносить им прохладительные напитки. Мы были представлены им. На каждого из нас приходилось по двадцать четыре сидящих по обе стороны от нас дамы (сорок восемь для каждого сержанта) и мы должны были следить за всеми их потребностями. В толстой стене были устроены большие ниши — в них разместились 96 небольших лавок со всеми видами лакомств и освежающих напитков. Эти небольшие уличные кафе очень неплохо заработали в те дни.

А вот в каких платьях были дамы. Глубокое декольте и спереди, и сзади, и первое, что мы видели — это их полуобнаженные спины и грудь. Плечи и руки полностью открыты. И такие красивые ожерелья! И браслеты! И серьги![67]

Они были сплошь усыпаны рубинами, жемчугом и бриллиантами. Самые разнообразные меха — блестящие, черные, желтые, и похожие на сатин. У пожилых дам были шкатулки с парфюмами. Должен сказать, что никогда раньше я не находился с прекрасными полуобнаженными парижанками в такой непосредственной близости. Никакого удовольствия от этого я не получил.

Господа были одеты по-французски, все одинаково: черный жакет, кюлоты, стальные пуговицы формой похожие на бриллианты. Подкладки их жакетов стоили им 1800 франков, и в другом костюме появиться при дворе они не могли. В тот день фиакры были запрещены, а значит, просто невозможно представить себе, сколько великолепных экипажей находилось тогда перед Тюильри. Великолепная процессия покинула замок, чтобы дойти до Лувра, а затем, поднявшись по грандиозной лестнице, вступить в часовню Тюильри. Церемония была очень торжественной. Все молчали, воцарилась глубокая тишина. Процессия двигалась очень медленно. Как только она миновала нас, генерал Дорсенн собрал нас вместе, и по кругу выстроил в часовне. Справа от нас мы видели Императора — он, стоял на коленях на украшенной пчелами подушке, а рядом с ним, в ожидании благословения тоже на коленях стояла его жена. После того, как на их головы были возложены короны, они встали и уселись в креслах. Затем Папа начал мессу.

Генерал сделал знак нам выйти и вернуться на наши посты, и уже стоя там, мы увидели возвращение процессии. В своей диадеме новая Императрица была очень красива. Ее шлейф, длиной около восьми или десяти шагов, несли жены наших маршалов. Она могла бы очень гордиться тем, что у нее такая свита. Но надо сказать, что она была прекрасной султаншей, что Император выглядел очень довольным, и что ее фигура была изящной. Для нее это был великий день, но не такой, как в Мальмезоне.

Вся старая гвардия, в полном вооружении охраняла этот кортеж, и мы все очень проголодались. Каждый из нас получил 25 су и литр вина. После того, как празднества закончились, Император с Марией Луизой удалились. 1-го июня они вновь вернулись в Париж. В Отель-де-Виль[68] город устроил им торжественный прием и дал великолепный банкет. Туда для несения караула отправили меня и еще 20 человек — их стояли перед красиво накрытым подковообразным столом, где на блюдах из чистого золота лежало холодное мясо. Вокруг стола стояли кресла — самое большое в центре — для Императора. Объявили о прибытии Императорского кортежа. Ко мне подошел генерал, он дал мне несколько указаний.

Затем церемониймейстер объявил: «Император!» И он тотчас вошел — вместе с женой и пятью другими коронованными особами. Я приказал своим людям взять на караул, затем последовала команда «Вольно». Я стоял перед своей командой, лицом к Императору. Он сел за стол и сделал знак другим, чтобы они тоже по обе стороны от него заняли свои места. После того, как все высокие особы уселись, стол немедленно очистили, все блюда унесли. В соседней комнате работали разрезатели мяса. За каждым королем и королевой стояли три лакея — примерно в шаге друг от друга. Были и другие, которые выстроились от комнаты резчиков цепочкой и передавали друг другу тарелки, делая лишь небольшой полуоборот, чтобы принять ее и передать дальше. Когда тарелка доходила до коронованной особы, его лакей предлагал ее ему, и если тот качал головой, эта тарелка моментально исчезала и подавалась следующая. Если же голова не двигалась, лакей ставил эту тарелку перед своим господином. Как же красиво было нарезано это мясо!

Поскольку перед гостем стояла тарелка с хорошо нарезанным мясом, он брал свой кусок хлеба, надламывал его и ел мясо без ножа — так поступал каждый из сидевших за столом — и после каждого глотка вытирал рот салфеткой. Потом салфетка исчезала, и лакей моментально подавал другую. Таким образом, за стулом каждого гостя образовалась куча салфеток, каждая из которых использовалась только один раз.

Все молчали. У каждого был свой кувшинчик с вином, и никто не наливал вина своему соседу.

Они ели хлеб, желая получить удовольствие, пили вино. Они либо принимали блюдо, либо, качая головой, отклоняли его. Никто не имел права говорить, только тот, к кому обращался Император. Возможно, все это выглядит красиво, но это очень скучно.

Император встал. Я скомандовал своим гренадерам взять на караул, а затем все присутствовавшие перешли в большой зал. Я стоял рядом с великолепным столом. Генерал взял меня за руку: «Сержант, пойдемте с нами, я хочу угостить вас императорским вином, и ваших двадцать человек тоже. Присядьте здесь, а я скажу вашим людям, чтобы они немного потерпели, в свое время они тоже выпьют вина». Те два бокала очень подкрепили меня, да и мои гренадеры получили по пол-литра. Как мы гордились тем, что выпили императорского вина!

После нескольких дней отдыха, на Марсовом поле старая гвардия устроила Императору великолепный праздник. На нем присутствовал весь двор. Днем мы показали им самые разные маневры, а вечером, при свете факелов, расстреляли в воздух холостые патроны всех цветов. Сначала мы стреляли повзводно и побатальонно, а потом, под балконом Военного училища, на котором, чтобы посмотреть на нас, собрался весь двор, мы перестроились в каре. По условному сигналу стреляла каждая шеренга этого гигантского квадрата. Никогда раньше мы не видели таких «цветочных корзин». Над гвардией сверкали звезды. Все аплодировали. Это было изумительное зрелище.

Император и весь его двор уехали в Сен-Клу. Ему нравилось бывать там, потому что там паслись стада всех видов дичи — косули и олени, а особенно газели — самые нежные и изящные из всех них. По вечерам Император любил со своей Императрицей прогуливаться по парку у ворот. Однажды, совершенно случайно, в тот момент я оказался там. Увидев их, я сразу же хотел уйти, но Император дал мне знак всего лишь посторониться и уступить им дорогу. Через мгновение к их Величествам подбежали несколько газелей. Эти животные очень любят табак, и у Императора всегда была для них наготове особая шкатулка. Однако он слегка замешкался, и нетерпеливое животное засунуло голову под платье Императрицы так, что мне удалось увидеть краешек ее невероятно белого белья. Император был в ярости, да и я ушел весьма смущенный, но это воспоминание по-прежнему радует меня. Очаровательные звери были прощены, но после того дня он лично сам, без жены, угощал их табаком.

Император дал великолепный бал, он сам, вместе с Марией Луизой открыл его. Нет и никогда не было более красивого человека, чем наш Император. Он действительно был идеальной моделью — ни у кого не было таких прекрасных рук и ног, как у него.

Мария Луиза великолепно играла на бильярде. Она побеждала всех мужчин, и она не боялась растянуться на бильярдном столе, как это делали мужчины, когда хотела сделать удар. Я всегда старался быть в карауле, чтобы иметь шанс увидеть ее. Ей часто аплодировали. Служба в Сен-Клу была очень некомфортной для нас — нам постоянно приходилось ездить туда из Курбевуа и обратно, а сменяющие нас егеря приезжали из Рюэя. Тем не менее, нас хорошо кормили, и у сержанта был отдельный стол. Нас кормили супом, бульоном, вкусным салатом из курицы и еще давали бутылку вина. Офицеры питались отдельно.

В сентябре 1810 года, перед поездкой в Фонтенбло, были проведены большие приготовления. Наступил охотничий сезон, и 1-му батальону, к которому я принадлежал, было приказано отправиться туда для выполнения своих служебных обязанностей. Его возглавил адъютант-майор мсье Белькур. Нас завели в казармы, а потом, в великолепных охотничьих экипажах туда отправился весь двор. Среди них было четыре открытых экипажа, запряженные совершенно одинаковыми лошадьми, а сменные лошади уже другой масти. Это было великолепное зрелище. Мсье Белькуру приказали отправить на охоту двенадцать сержантов и капралов, которые должны были подчиняться главному егерю и разместиться по четыре человека в назначенных им местах. По прибытии на место, нас развели по нашим постам вокруг красивой, хорошо посыпанной песком площадки, через которую проложили несколько прогулочных дорожек. Здесь уже стояла богато украшенная палатка с накрытым столом, и множеством лакеев вокруг него. Прежде чем начать охоту, все господа сели за стол.

В этот день привезли обручи (внутри каждого сидел человек) с сидевшими по кругу соколами. Мария Луиза взяла одну из этих птиц и направила ее на первую замеченную ей жертву. Птица, словно молния, набросилась на нее, а потом принесла Марии Луизе. Такая интересная охота длилась целый час, а затем открытые экипажи на полной скорости помчались к тому месту, где крестьяне должны палками бить по кустам — к большом, полному кроликов саду, которые никак не могли сбежать оттуда. У Императора имелось с собой много заряженных ружей. Он дал знак, крестьяне ударили по кустам — и оттуда выскочило множество кроликов, а Император открыл огонь. Он быстро выстрелил несколько раз. Затем он сказал своему адъютанту: «Ну, господа, теперь ваша очередь! Возьмите несколько ружей и хорошенько повеселитесь». Вскоре вся земля вокруг покрылась мертвыми кроликами. Потом он позвал гвардию и сказал нашему командиру: «Заканчивайте эту охоту. Дайте каждому крестьянину по одному кролику, а каждому гвардейцу четырех. Остальных положите в повозку и потом передайте их моим „старым ворчунам“ (повозка была доверху наполнена кроликами). Завтра вы поведете их на охоту на кабана, и у вас должна быть еда, чтобы весь день провести весь день в лесу». Адъютант-майор отдал приказ, и мы приступили к его выполнению. Это был первый охотничий день, и в этот день весь батальон питался исключительно кроликами.

На следующий день прибыли четыре фургона: один для провизии, два для больших русских собак, и один для живых кабанов. С охотниками, псарями и егерями, не считая нашего адъютанта-майора, всего нас насчитывалось пятьдесят человек. Подойдя к логову диких кабанов, мы отпустили повозки и собрали вместе всех собак. С нами также был и хирург, готовый всегда помочь собаке, если она будет ранена в такой опасной сегодняшней охоте. «Прежде всего, — сказали охотники, — мы должны поесть, потом у нас на это времени не будет». Кроме того, были и лакеи с салфетками, чтобы прислуживать адъютанту-майору и хирургу.

Мы плотно перекусили и сразу же по окончании обеда отправились на поле битвы. И каждый лакей вел двух огромных и мощных собак.

Были подняты несколько кабанов, и шесть собак набросились на этих чудовищных монстров. Вскоре три кабана упали и уже не могли встать. Каждая из двух собак крепко взяла своего кабана за уши, и, не разжимая челюстей, так плотно прижалась к нему, что он и пошевелиться не мог. Затем, не дав им времени опомниться, гвардейцы заткнули кляпами их пасти. После этого их ноги связали стягивающей петлей, а псари и собаки снова продолжили охоту. Пленников погрузили в повозку — дверь в ее задней части открыли, путы с ног сняли, и потом запихнули в повозку всех этих кабанов.

В тот день мы захватили целое стадо — всего четырнадцать животных — и фургон полностью наполнился. От кабаньих клыков пострадали две собаки. После такой активной охоты нам очень хотелось есть. Император был в полном восторге. У него был заранее построенный — по пути из Парижа — загон, где можно было содержать живых зверей. Круглой формы, с высокими и прочными стенами. Повозку подкатили задней стороной к его дверце, и таким образом, эти злобные кабаны очутились в загоне. Охота продолжалась до поздней ночи. Мы живьем взяли пятьдесят кабанов и двух волков.

Внутри этого загона на вбитых в землю сваях был построен амфитеатр, а на нем установили столько кресел, чтобы на них мог разместиться весь двор. К центру загона вел пандус, он находился под красивым тентом. Чтобы никто не мог войти в него, выставили гвардию. Двор появился в два часа. Им нужно было подняться аж до вершин сосен, чтобы увидеть, как эти яростные существа кидаются на ограждение. Император стрелял первым. Но не в волков, их оставили напоследок, хотя они тоже пытались перепрыгнуть через ограду. Затем Император разрешил самым высокопоставленным своим придворным закончить игру, а кабанов отдали гвардейцам. У нас тоже состоялся прекрасный праздник, а себе Император оставил трех самых больших кабанов.

Потом он приказал своим гвардейцам определить общее количество оленей и возраст каждого из них, после чего сообщить ему об этом. Через два дня общее число оленей было установлено. Их возраст определяли по их следам. Накануне этой большой охоты он послал нескольких гвардейцев и псарей с их гончими, чтобы они выследили самого крупного оленя. Его убежище нашли по оставленным им следам. Гвардеец придерживал собаку, тем самым давая ей возможность запомнить запах предназначенного на завтра оленя. Собака на поводке медленно шла перед гвардейцем, и уже совсем недалеко от своей жертвы она приподняла свою переднюю лапу, словно намереваясь тотчас кинуться на свою добычу, но гвардеец удержал ее. Все это происходило совершенно бесшумно. Убежище оленя было найдено, о нем, как о месте общего сбора, было доложено Императору. Затем он отдал распоряжения касательно открытых колясок и лошадей. Все 52 собаки были разделены на четыре своры — по 13 в каждой — и была еще одна гончая — общий вожак всей своры. В каждой своре тоже была главная собака — она вела остальных двенадцать. Как только гончая начала преследовать оленя, эта собака тоже шла по его следу и никуда не отклонялась, а остальные двенадцать шли справа и слева.

Император приказал мсье Белькуру взять 24 человека (сержантов и капралов) и разместить их в трех предназначенных для экипажей местах. Перед началом охоты весь двор сел за накрытый на красиво посыпанной песком площадке стол, и после завершения банкета экипажи тронулись в путь. Все сели на лошадей, и охота на оленя началась. Император галопом помчался по его следам, за ним с заряженными ружьями скакали его слуги. Там он ждал, когда мимо него пройдет олень, и если он упускал его, он снова, как молния, летел дальше.

После выхода второй группы экипажей охота уже проходила довольно далеко от нас. Мы спокойно стояли на своих постах. Майор сказал мне: «Вам бы неплохо сейчас поупражняться с вашим голосом. Отдайте приказ построиться в каре поотделенно, и так, чтобы это было сделано как можно быстрее». Тогда я скомандовал: «Строиться в каре по 2-му отделению: 1-е отделение — по левому флангу и по одному направо! 3-е отделение — по правому флангу и по одному налево! 4-е — по левому флангу и по одному налево! Шире шаг! 2-е отделение — короче шаг!» Я допустил грубую ошибку, и майор сказал мне: «Вы слишком спешите, вы чересчур взволнованы. Прикажите каре развернуться, не торопитесь». Но ждавший оленя Император услышал меня, он не упустил моего промаха. Он выстрелил в оленя, после чего охотничьи рога протрубили общий сбор. Тотчас туда съехались все экипажи. Император, очень довольный, сошел с коня и стал рядом с великолепным оленем. Когда весь двор собрался, он позвал нас и спросил майора: «Кто тут подавал команды? Пришлите его ко мне, я хочу увидеть его».

Майор приказал мне выйти из строя, а затем представил меня. «Значит, это вы, — сказал Император, — так громко кричали на весь лес? Командовали вы очень хорошо, но допустили ошибку». «Да, Сир, я случайно скомандовал „Шире шаг“». — «Правильно, учтите это в следующий раз». Майор ответил ему: «Это досадная случайность, он очень старался». «Поставьте его инструктором для двух полков, и дайте ему в помощь двух опытных капралов. Возьмите самых старших из всех новобранцев и дважды в день активно занимайтесь с ними, а через два месяца я посмотрю на них. Они должны стать сильными и уметь делать все, что умеют офицеры». Мсье Белькур сказал нам: «Ну, вот, он дал нам задание. У нас всего два месяца, но действуйте обдуманно, и, в конце концов, выйдете победителем». «Вы удовлетворены?» — спросил он. «Я навсегда запомню лес Фонтенбло».

Вечером при свете факелов состоялась почетная казнь осужденных оленей — на ухоженной площадке под балконами, на которых собрался весь двор. Это было великолепное зрелище — двести собак на поводках стояли возле выстроившихся в ряд псарей — у каждого хлыст в руке. По сигналу один из людей щелкнул хлыстом, протрубили рога, и все собаки бросились на них. Голодные собаки сбились в огромную кучу — так тесно они находились рядом друг с другом.

Через две недели охота закончилась — двор вернулся в Париж, а мы в Курбевуа. В казармах разместились три батальона. Каждый месяц они по очереди несли службу в Париже. Служба была трудна: восемь часов в карауле, два часа в патруле, а по вечерам — на праздниках. Адъютант-майор доложил генералу Дорсенну, что Император назначил меня инструктором двух гренадерских полков, и я сразу же приступил к выполнению своих обязанностей. Но это еще не все. По утрам тем, кто был лишен права покидать казарму, приходилось брать метлы и сначала выметать сточные желоба, а затем промывать их, и, что хуже всего — они были обязаны мыть уборные. Возле решетки лежала куча песка, и если мне нужно было наказать кого-нибудь из них, я приказывал им носить песок, и это дело нравилось им больше, чем строевые занятия. Я брал 20 или 30 человек и приставлял их к работе. Одни копали песок, другие катили тачки, третьи — двухколесные тележки, и таким образом песок вывозился на двор. Все это делалось без малейшего ропота. И даже если бы я заставил их выдернуть всю траву, они проворчали бы немного, но сделали бы и это. Я, как мог старался разнообразить их наказания. Что касается ветеранов, то они были достаточно послушны, если учесть, что в полку они были сержантами и даже сержантами-майорами, а теперь стали простыми гренадерами. С самыми непокорными из них у меня было много хлопот, но, в конце концов, они сдались — у меня есть командирская жилка. Все это происходило на глазах офицеров в течение недели, и я меня очень поддержали два адъютанта-майора, которые одобряли мою строгость. Напротив находилась офицерская беседка, и они могли наблюдать за всеми. Затем они ушли в свой сад. Потом они позвали меня, чтобы показать мне план большого садового уголка, который по их желанию должны были сделать мои люди. «Каждому из них, — сказали эти господа, — мы дадим по бутылке вина, если вы возьметесь направлять их». «Конечно, я сделаю это с большим удовольствием». — «Прекрасно, сейчас мы наметим границы этого участка и места для ям, где мы хотим посадить несколько акаций. Получатся четыре квинкунса[69] — два перед казармами и по одному с каждой стороны решетки. Сообщите им, чтобы завтра они были готовы».

После переклички я сказал: «Завтра занятий не будет, вы будете сажать деревья, чтобы потом наслаждаться их тенью». «Ура нашему сержанту! Здорово!» — «Это не будет для вас слишком утомительно, я назначаю четверых для каждой ямы, и у вас будет два часа на эту работу». — «Очень хорошо». — «Идите и отдыхайте, следующая перекличка в шесть часов. Половина из вас будет подметать, а остальные копать ямы». Офицеры купили очень много сюренского вина, которое обошлось им менее десяти сантимов за бутылку, каждому выдали по бутылке. Все принялись за работу — копали ямы и сажали деревья, и, в конце концов, руками новобранцев был посажен прекрасный сад, в целом состоявший из 8700 деревьев и кустов.

Офицерам очень понравился этот парк, и потому они решили назначить меня управляющим их квартирами. Это трудная задача — хорошо накормить и обслужить 55 сержантов. Мне платили вперед. Ежедневно в моем распоряжении имелось 45 франков и 70 сантимов. Были и дополнительные деньги: во-первых, за хлеб (8франков и 10 сантимов), вино (8 франков и 10 сантимов), привозные блюда (Зфранка), и дрова (1франк). В воскресенье мы ездили в Париж, это стоило 21 франк и 20 сантимов. Вместе с 45-тью франками и 70-тью сантимами получается 66 франков и 90 сантимов дневных расходов. Я делал эту работу, и все были довольны. В конце месяца я показал свои расходы сержанту-майору. «Но, — сказал мне он, — вы же должны быть в долгу». — «Нет, на самом деле есть дополнительные деньги — 21 франк и 20 сантимов в день, и вместе с 45-ю франками и 70-тью сантимами всего получатся 66 франков и 90 сантимов». — «Но что же вы имеете?» — «Я? У меня 64 франка и 50 сантимов в месяц. Этого вполне достаточно. Вдобавок дополнительный доход за три дня, и я смог оплатить труд моих помощников. Так что не беспокойтесь, все идет прекрасно».

За обедом сержанты сказали: «Мы хотим быстрее получать наши блюда. Дайте нам по бутылке вина, и получите чаевые». — «Тогда садитесь за стол ровно в четыре. Точно в назначенный час вам будут подавать, и я лично прослежу, чтобы все было хорошо».

Совет (командование) предоставил в мое распоряжение легкую тележку и солдата, чтобы я мог ездить в Париж за провизией, а кроме того еще четырех человек для особых поручений и капрала. В два часа ночи с эти отрядом и списком задач от повара я отправился в Париж, и в течение недели мы сделали значительные закупки. Я заплатил пять франков за завтрак для моих четырех помощников, и они остались довольны им. В девять часов утра и в четыре часа вечера я должен был руководить подачей блюд. В воскресенье должна была состояться инспекция — нашу столовую должен был посетить либо полковник, либо генерал. На столах лежали чистые и белые салфетки, и я получил благодарность от моих офицеров и даже от генерала Дорсенна, которого все мы очень боялись.

Я уже говорил, что, когда этот строгий командир прохаживался по нашим комнатам, он проводил пальцем по хлебным полкам. Если он находил хотя бы пятнышко пыли, капрал или ответственный за казарму четыре дня отбывали наказание. Он также проводил рукой под нашими кроватями, и в наших сундуках ему никогда не должна была попадаться грязная одежда. Он был образцом аккуратности, и мог даже затмить самого Мюрата.

Я всегда был готов к встрече с ним — всегда начеку, и никогда не был застигнут врасплох. Однажды, однако, я мне едва удалось избежать крупного нагоняя. В течение недели мы, немного экономя на еде, откладывали небольшие суммы, чтобы потом купить на эти деньги коньяка. Ну, и для того, чтобы эта статья не привлекла внимания генерала Дорсенна, в своей ведомости я назвал ее «разные овощи». Но, совершенно случайно, этот неутомимый генерал именно ее и заметил. «Что это?» — спросил он. «Разные овощи», — пробормотал я и, наконец, откровенно признался ему в этой нашей маленькой хитрости. Сперва он хотел рассердиться, но видя, в каком я замешательстве, и по достоинству оценив нашу сообразительность, он расхохотался. «В этот раз, — сказал он, — я прощу вас, но я не одобряю вашу экономию на еде ради спиртного».

Я делал многое — присматривал за наказанными, занимался с пятьюдесятью новобранцами и заведовал питанием. Я был занят постоянно. Будучи очень трудолюбивым, я заслужил уважение моего капитана. Я действительно могу сказать, что всеми своими успехами я обязан именно ему. Так закончился 1810 год.

В 1811 году у нас появился повод для большой радости. 20-го марта к нам прибыл курьер, чтобы сообщить о том, что наша Императрица благополучно родила, и о том, что сейчас будут стрелять пушки. Мы были взволнованы. Первые залпы, доносившиеся со стороны Инвалидов, мы считали молча, про себя, но когда услышали 22-й и 23-й, мы запрыгали от радости, и хором кричали: «Vive l’Empereur!». Король Рима был крещен 9-го июня. Мы участвовали в торжествах и фейерверках. Каждый раз, когда этот милый ребенок появлялся на свежем воздухе, его всегда сопровождал главный дворцовый распорядитель, а также его кормилица и фрейлина, которой поручали нести его. Однажды, когда я был во дворце Сен-Клу, маршал Дюрок жестом подозвал меня. Очаровательное дитя потянуло свои крохотные ручки к моему плюмажу. Я наклонил голову, и ребенок принялся играть с моим плюмажем. Маршал сказал: «Пускай». От радости ребенок рассмеялся, но мой плюмаж пострадал. Я, конечно, немного растерялся, но маршал сказал: «Ничего, вы получите другой». Кормилица и фрейлина были очень удивлены. Маршал сказал фрейлине: «Отдайте принца этому сержанту, пусть он подержит его». О Боже! Как охотно я взял на руки этот драгоценный груз! «Ну, как, — спросил меня мсье Дюрок, — он очень тяжелый?» «Да, генерал». — «Пройдитесь, погуляйте с ним, вы достаточно сильны, чтобы нести его». Некоторое время я прогуливался по террасе. Принц оторвал от шапки мой плюмаж и не обращал на меня никакого внимания. Его одежды свисали почти до самой земли, и я очень боялся споткнуться, но был горд оттого, что держал на руках такого ребенка. Я вручил его фрейлине, она поблагодарила меня, а маршал сказал: «Через час зайдите ко мне». Конечно, вскоре я предстал перед маршалом, который вручил мне приказ для торговца выдать мне новый плюмаж. «Это единственный ваш плюмаж?» — спросил он. «Да, генерал». — «Тогда я выпишу вам приказ на два». — «Благодарю вас, генерал». — «Можете идти, мой храбрый солдат, теперь у вас будет еще один плюмаж — для воскресений».

Встретившиеся мне по дороге некоторых из моих офицеров спросили меня: «Где ваш плюмаж?» «Его оторвал король Рима». — «Да вы шутите!». — «Вот, посмотрите, приказ от маршала Дюрока. Теперь у меня будет не один, а два плюмажа. Почти четверть часа я держал на руках короля Рима, и он полностью разорвал мой плюмаж!». «Вот счастливчик! — отвечали они. — Теперь вам будет что вспомнить, такое никогда не забывается». Больше я его не встречал. Он стал жертвой политики и умер молодым.

В Париже собрались все принцы Рейнской Конфедерации, а принц Карл был крестным отцом маленького Наполеона. На Плас-дю-Каррузель, по своему обыкновению, Император устроил для них парад. Пехотные полки промаршировали по Рю-де-Риволи и затем в две линии построились на площади перед отелем Камбасерес. Пешая гвардия стояла перед дворцом Тюильри. В полдень Император сошел по лестнице, сел на лошадь и осмотрел свою гвардию, а потом, возвращаясь, стал недалеко от солнечных часов. Он позвал к себе нашего адъютанта-майора и спросил его: «Есть ли у вас такой сержант, чей голос был бы достаточно силен, чтобы повторять мои команды? Мутон не справится с этим делом». «Да, Сир». — «Тогда пришлите его ко мне, и пусть он слово в слово повторяет все, что я скажу». Мсье Белькур выбрал меня. Генерал, полковник и другие офицеры батальона — все — сказали мне: «Не ошибайтесь. Постарайтесь не думать, что это сам Император дает команду. И главное — сохраняйте спокойствие и уверенность».

Мсье Белькур представил меня. «Сир, вот сержант, который командует лучше всех». — «Встаньте слева от меня и повторяйте мои команды». Задача оказалась не слишком сложной. Я прекрасно справился с ней. Услышав команду Императора, я сразу же повторял ее, а затем снова поворачивался к Императору, чтобы получить следующую. Взоры всех сидевших на балконе незнакомых мне людей были обращены на меня. Они видели сержанта с ружьем, который услышав команду, немедленно поворачивался, чтобы повторить ее, и поэтому постоянно двигался. Все армейские офицеры точно, слово в слово повторяли слова команд, и потом, пройдя под Триумфальной аркой, солдаты выстроились перед Императором. Он галопом проскакал мимо каждого полка и снова вернулся на свое место, чтобы скомандовать им показать строевые приемы а потом удалиться. Пехота показывала свои умения в течение двух часов, гвардия шла после них. Тогда-то Император и отпустил меня, а на мое место стал кавалерийский генерал. Очень вовремя — я совершенно вымок от собственного пота. Мои офицеры поздравили меня с моим сильным голосом. Сержант-майор взял меня за руку и повел в ближайшее находившееся в саду кафе, чтобы дать мне что-нибудь выпить. «О, мой дорогой Куанье, я так горжусь вами!» Капитан хлопнул в ладоши и воскликнул: «Это я сделал его капралом, и это моя работа. Как хорошо он командует!» «Благодарю вас, — ответил я, — но рядом с государем чувствуешь себя таким маленьким. Я слушал его, но не смотрел на него — так бы я точно испугался. Я смотрел на его лошадь».

Мы выпили бутылку вина и вернулись в роту. Мой капитан пожал мне руку со словами: «Я в полном восторге». Я был просто ошеломлен. В Курбевуа нас ждал накрытый стол. Мой главный повар не скупился, и каждый получил по литру вина и 25 су. Дневная плата сержанта — 43 су, а капрала — 33 су. Все были очень счастливы.

На следующий день я вернулся к своим утомительным обязанностям. Я постоянно занимал делом своих пятьдесят новобранцев и наказанных. Как и прежде, я по вечерам брал уроки письма, не говоря уже о заботах о кухне и уборке казарм. И все у меня было хорошо. Я говорил себе: «Я уже почти маршал, а когда я постарею, я буду одним из ветеранов в своей казарме». Но я ошибался. Я еще не прошел и половины своего пути. Пока что я спал на ложе из роз, а их шипы терпеливо ждали своего часа.

Прибыло несколько гренадеров — чтобы пополнить собой полки, и занять места тех ветеранов, которые больше не могли сражаться. Были сформированы две роты. В них вошли те ветераны, которые были рады выполнять более легкие обязанности. Каждый день к нам приходили великолепно выглядевшие мужчины. Я занимался с ними строевой подготовкой, а наш адъютант-майор — тактикой. Они так быстро подтянули новобранцев, что спустя два месяца Император мог посмотреть на них. За их занятиями было очень приятно наблюдать. Они не сделали ни одной ошибки, и все они вернулись в свои полки как су-лейтенанты. Император спросил меня: «Знают ли они, как надо командовать?» «Да, Сир, знают и умеют». — «Пусть кто-нибудь из них первый выйдет вперед и покажет команды по обращению с оружием». Он был в восторге. «Вызовите второго, — сказал он. — пусть он двенадцать раз выстрелит. Прекрасно. Теперь № 10 из первой шеренги. Пусть покажет, как стрелять двумя шеренгами. Что ж, достаточно».

Я был очень рад, когда этот экзамен закончился. Он сказал адъютанту-майору: «Вы должны ускорит обучение новичков и изготовить патроны. Я пришлю вам три тонны пороха».

Затем он уехал в Сен-Клу. В течение последующих двух недель сотня человек под надзором адъютантов-майоров изготавливала патроны. Чтобы с ними ничего не произошло, обувь на них должна была быть без гвоздей. Каждые два часа им давали отдых и осматривали их ноги. Мы сделали сто тысяч пакетов, и как только они были готовы, на равнине Сен-Дени состоялись грандиозные военные учения. А также и несколько смотров в Тюильри, с многочисленной артиллерией, грузовыми фургонами и медицинскими повозками. Император открывал их, и стоя на колесе проверял, уложено ли в них все необходимое. Мсье Ларрей получил несколько замечаний. Инженеры тоже трепетали перед ним. С каждым днем становилось все более очевидным, что готовится большая война, но против кого — мы не знали. В конце апреля 1812 года мы получили приказ быть готовыми к маршу и проверить всю одежду и обувь. У каждого солдата в ранце лежали три пары обуви, три рубашки и полный комплект обмундирования.

За день до последнего смотра, я был вызван на совет и назначен старшим управляющим двух гренадерских полков, а также ответственным за их казну и обоз. Он состоял из четырех фургонов — двух для офицерских сундучков и двух, которые должны были быть загружены в Казначействе, на Плас-Вандом. Я должен был показать им документ, и в два моих фургона немедленно должны были загрузить несколько бочонков с двадцатью восемью тысячами франков. В день накануне отъезда гвардии запретили покидать казармы, и только мне разрешили отлучиться, чтобы рассчитаться с мясником и булочником. Обратно я вернулся в два часа ночи. В полночь, 1-го мая 1812 года гвардия отправилась в Мо. Старый сержант, который остался в Курбевуа в качестве главного хранителя склада, принял все мои счета и взамен вручил мне «путевой лист», который давал мне право получать и распределять пайки для восьмерых солдат и корм для шестнадцати лошадей. В полдень я выехал с Плас-Вандом, расположившись на первом из моих четырех фургонов. Как весьма важная персона, с саблей на боку, я восседал под очень красивым навесом, устроенным в передней части этого фургона.

Я добрался до Мо в полночь, и сразу же отправился в караулку, чтобы узнать где сейчас находится адъютант-майор. Меня отвели на его квартиру. «Кто там?» — спросил он. «Это я, майор». — «Вы, Куанье? Но это же невозможно! Ваши фургоны уже готовы?» — «Да, капитан». — «Да вы, наверное, сюда по воздуху пришли! Увидимся завтра перед отъездом. Вот ваши ордера на фураж и хлеб. Возьмите четырех человек из караульной и четырех солдат из фургонов. Пусть поднимают кладовщика. Ордера на квартиры лежат на каминной полке. Возьмите их и спокойной ночи». — «Спокойной ночи, капитан. До утра я останусь в карауле. В три часа дадут корм лошадям и люди тоже перекусят. Обозные солдаты будут спать рядом с лошадьми, а сам я в семь утра буду готов продолжать путь».

Потом мсье Белькур пришел на мой пост, чтобы увидеть меня, и лично сам убедился, что и лошади, и люди получили свои пайки. Он был очень мной доволен. «Вы будете получать все необходимое всю предстоящую дорогу, вы можете следовать за нами». — «Если вы предоставите мне полный маршрут, я каждый день смогу выезжать на два часа раньше вас и в почтовых отделениях больших городов забирать для вас всю вашу корреспонденцию. Там же с ними я буду ожидать вас». Он сообщил о моей идее полковнику и тот одобрил ее. Каждый день я шел впереди корпуса. Ни мои люди, ни мои лошади совершенно не пострадали от жары. И когда мы прибывали на очередной остановочный пункт, все неисправности и поломки, которые случались у меня ранее, были уже устранены.

Вместе с Императрицей наш Император отправился в Дрезден. В этом городе живет самая красивая королевская семья в Европе. Рост отца и сына составляет не менее пяти пье и десяти пусов у каждого. Здесь, чтобы побеседовать с королями, Император пробыл десять дней. После обмена с ними святой водой, он попрощался со своей женой. Это было грустное прощание. Блестящий кортеж отправился в Париж, а Император, наедине со своими мыслями, остался во главе своей великой армии.

В Позен мы вошли 3-го июня, в Кенигсберг 12-го, там он устроил свою штаб-квартиру. Здесь нам удалось немного отдохнуть, поскольку он на четыре дня уезжал в Данциг. Этот отдых очень освежил старую гвардию, которая до сих пор шла ускоренным шагом. Далее мы пошли в Инстербург, а 21-го июня добрались до Вильковишек. Мы вышли из них 22-го и 23-го июня, и в полутора лье от Ковно, в одной деревне устроили свою штаб-квартиру. На следующий день, в девять часов вечера, мы начали строительство трех мостов через Неман. Работа была завершена за двадцать пять минут до полуночи, и армия вступила на территорию России.

Было радостно видеть, как все эти огромные массы людей движутся по этим бесплодным равнинам. Часто без хлеба и крыши над головой, часто в самых диких местах, где мы не знали, у кого попросить чего-нибудь поесть. Но милость Божья и мужество никогда не покидают храброго солдата.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

РУССКАЯ КАМПАНИЯ. — Я — ЛЕЙТЕНАНТ МАЛОГО ИМПЕРАТОРСКОГО ШТАБА. — ОТСТУПЛЕНИЕ ИЗ МОСКВЫ.

26 июня 1812 года мы перешли Неман. Принц Мюрат со своей кавалерией шел в авангарде, Маршал Даву и его шестидесятитысячная армия колонной шла большой вильненской дороге вместе со своей артиллерией и всей гвардией. Глядя на их ряды, трудно было себе представить, что идут они по совершенно бесплодной местности, где нет ничего, кроме нескольких жалких и разоренных русскими деревень. Мюрат настиг русских у моста в Ковно, и затем они отступили в сторону Вильно. Погода, до этого момента прекрасная, внезапно изменилась. 29-го июня, около трех часов, уже совсем недалеко от деревни страшная буря обрушилась на нас, и я готов был вынести любые невзгоды, лишь бы только скорее до нее добраться. По прибытии в эту деревню мы не могли распрячь лошадей, нам надо было их разнуздать, дать им травы и развести костры. Эта страшная буря с мокрым снегом и градом была настолько ужасна, что мы с трудом удерживали лошадей, их пришлось привязать к колесам повозок. Я страшно замерз, и не в силах больше терпеть я забрался в один из своих фургонов. Утром перед нашим глазами предстало душераздирающее зрелище. В находившемся рядом с нами кавалерийском лагере вся земля покрылась трупами замерзших этой ночью лошадей — погибло более 10 000. Дрожащий от холода, я покинул свой фургон и обнаружил, что и из моих лошадей три пали, оставшихся я распределил по своим четырем фургонам. Несчастные животные были так испуганы, что рвали упряжь, и как безумные носились вокруг в своих хомутах. Если бы пришел часом позже, я бы потерял всех лошадей. Должен сказать, что нам потребовались все наши силы, чтобы обуздать их.

На дороге мы увидели мертвых солдат — тех, кто не смог пережить этой чудовищной бури. Это удручающе подействовало на многих наших людей. К счастью наш форсированный марш заставил русского Императора покинуть Вильно, где у него была штаб-квартира. В этом большом городе мы могли привести в порядок нашу армию.

Император прибыл 29-го июня и сразу же приказал арестовать отставших и разместить их за городом в особо отведенном и огороженном месте. Там их держали взаперти, но ежедневные пайки выдавали. Жандармы были повсюду, и они продолжали в разных местах подбирать и других отставших. Затем из них сформировали три батальона от 700–800 человек в каждом. Их оружие было сохранено.

После короткого отдыха армия пошла вперед в огромные леса, где чтобы не нарваться на неприятельскую засаду, нам постоянно нужно было быть начеку. Если есть опасность быть разделенной, армия должна была идти медленно и осторожно. Перед началом марша Император отправил вперед гвардейских егерей, а мы остались с ним. 13-го июля, он отдал приказ о том, чтобы к нему явились 22 сержанта, которых он намеревался повысить в звании. Поскольку егеря ушли, то это повышение касалось нас. В два часа мы должны были предстать перед Императором.

В полдень я шел, неся в руках пачку только что прибывших писем. Майор Белькур горячо пожал мою руку и сказал: «Дорогой мой, до конца сегодняшнего дня вы станете лейтенантом линейной пехоты». «Благодарю, но я не хотел бы возвращаться в полк». — «Говорю вам, вы будете с лейтенантскими эполетами уже сегодня, и даю вам слово, что если Император пожелает отправить вас в полк, я сумею вернуть вас в гвардию. Поэтому, ни слова, и ровно в два без опоздания будьте на площади». — «Хорошо». — «Я приду раньше». — «Я понял вас, мой капитан».

В два часа перед строем появился Император, все мы — 22 сержанта стояли перед ним. Начав осмотр с правого фланга и внимательно оглядывая каждого сержанта с головы до ног, он сказал генералу Дорсенну: «Из них получатся прекрасные полковые офицеры». Когда он подошел ко мне и увидел, что я ниже всех ростом, майор сказал ему: «Это наш инструктор, он не желает возвращаться в полк». «Как! Вы не хотите служить в полку?» — «Нет, Сир, я хотел бы остаться в вашей гвардии». — «Хорошо, вы будете младшим штабным офицером». Затем, повернувшись к главе штаба, графу Монтиону, он сказал: «Возьмите это маленького „ворчуна“ и определите его в младший командный состав генерального штаба». Как я был рад остаться рядом с Императором! Я и не подозревал, что променял рай на ад, но позднее я в этом убедился. Храбрый генерал Монтион обратился ко мне: «Вот мой адрес. Явитесь за распоряжениями завтра в восемь часов». А вечером мои товарищи расстреляли мой ранец.[70]

На следующий день, в назначенный час я отправился к генералу, который принял меня, улыбаясь, и всем своим видом показывая, что он любит своих ветеранов. «Ну, — сказал он, — теперь вы будете служить рядом с Императором. Если вам не трудно, я прошу вас сбрить ваши длинные усы, окажите мне такую любезность, Император не любит усов у своих штабных офицеров. Так что вам придется пожертвовать ими. Если бы я дал вам боевое задание, вы испугались бы казаков?» «Нет, генерал». — «Мне нужны двое из ваших товарищей, умеющих командовать — таких, которые могли бы вести три состоящих из разных солдат батальона. Вы знаете, кто подходит для этой работы, пришлите их ко мне. Что же касается вас, я видел, как вы командуете, вы знаете свое дело. Три батальона, состоящие из отставших солдат, нужно отправить назад в их армейские корпуса. Завтра вы поведете их в присутствии Императора. Так что приводите ко мне двух своих товарищей, и мы вместе решим, как действовать с этими тремя батальонами».

Дойдя до огороженной площадки, генерал вызвал солдат 3-го корпуса и построил их по одну сторону, а затем также построил и солдат других корпусов. После того, как это было сделано, мы вернулись к тому, чтобы уладить дела с квартирмейстером гвардии, мы получили наши документы и другие средства. К счастью для меня, обозные солдаты снабдили меня прекрасной лошадью — с седлом и portmanteau.[71] У меня все было хорошо, но у меня еще не было ни шляпы, ни сабли, только фуражка и следы от шевронов. Я выглядел как совершенно опустившийся сержант, и это сильно расстраивало меня.

Я пошел к квартирмейстеру, чтобы получить свои деньги и послужной список, а затем попрощался со своими офицерами. Они предложили мне выбрать одну из лошадей моего обоза. «Благодарю вас, но у меня уже есть прекрасная лошадь. Мне дали отличную лошадь с седлом и уздечкой, которая никогда не ходила в упряжке, и я оставляю все хозяйство в прекрасном состоянии» — «Прощайте, дружище, мы еще не раз увидимся». — «Будь у меня еще соответствующий головной убор, я был бы полностью доволен». «Хорошо, приходите сегодня вечером, и найдете то, что нужно у квартирмейстера, я сам поищу» — сказал адъютант-майор. «Теперь все в порядке». — «А если еще найдется сабля, я сразу же вам ее передам. Вы имеете право на нее».

С тяжелым сердцем я удалился. Я пошел к графу Монтиону и сообщил ему, что я получил расчет. «Первое ваше жалование будет как у лейтенанта, для того, чтобы вы могли достать все необходимое. Поторопитесь и уладьте все свои дела, мы вскоре должны отправляться». — «К завтрашнему дню, генерал, все мои дела будут в порядке».

Вечером я зашел к квартирмейстеру и получил шляпу и старую саблю, и сразу же почувствовал себя намного увереннее. На следующее утро я появился с длинной саблей на боку и высокой шляпе. «О! — сказал он, — отлично, теперь я должен найти вам эполеты. Мы отправляемся 16-го июля. Приходите ко мне за распоряжениями два раза в день».

Утром 15-го, граф Монтион сказал мне: «Мы уходим завтра. Вам нужно будет доставить в 3-й корпус 700 человек. В полдень перед замком состоится смотр. Я только что предупредил двух ваших товарищей, чтобы в 11 часов они были готовы приступить к командованию своими батальонами. Их проверят в целом и сразу, по каждому полку составляются отдельные списки. Мой адъютант уже делает перекличку; у нас должно быть все готово».

Когда мы достигли ограждения, мы обнаружили, что все под ружьем и построены в три батальона. Он поставил нас командовать батальонами, и представил нас им как их командиров, мы получили походный маршрут и списки. 15-го в шесть часов, я пошел делать перекличку, полк за полком. Первым делом я обнаружил 133 испанцев из полка Жозефа Наполеона, ну и так далее. После переклички я проверил их состав. И выяснилось, что мне некому помогать, не было ни одного сержанта! Барабанщик и один маленький музыкант — вот весь мой штаб, с которым мне нужно было командовать семью сотнями человек. Я приказал им сложить оружие в козлы. В 9 часов у нас был суп, и в десять всё уже было готово. Оба мои товарища также как и я действовали тоже энергично. В 11 часов граф Монтион быстро проехался вдоль шеренг, и мы пошли вперед. К счастью, у меня был барабан, не будь его, мы бы шагали в гробовой тишине.

Мой маленький музыкант с саблей в руке шел справа от колонны. Мы подошли к дворцу. Я выровнял свой батальон по правой линии первой шеренги. Я назначил направляющих, но поскольку они ничего не смыслили в построении, я был вынужден сам поставить их на их места, а Император наблюдал за мной с балкона. Они выполнили команду «На плечо!», а затем я скомандовал: «Равнение на-право! Направляющие смирно!» Я поправил построение и занял свое место на правом фланге. Граф Монтион подошел к Императору. Они вышли и подали мне знак подойти к ним. «Сколько патронов вам нужно?» — «373 пакета, Сир» — «Оформите заказ на патроны и двойной паек хлеба и мяса. Держитесь правее и ведите их на площадь. Я присмотрю за ними, а вы немедленно отправляйтесь за хлебом, мясом и патронами».

Все выходы с площади были под охраной, я приказал сложить оружие, взял отряд для выполнения особого задания, получил патроны и раздал их, затем получил мясо и хлеб. В 7 часов все было роздано. Я еле стоял на ногах от голода и отправился чего-нибудь перекусить и позаботиться о своей лошади. Я выбрал безлошадного кавалериста в качестве своего слуги. Мне был дан приказ начать движение в 8 часов.

По выходе из Вильно мы оказались со всех сторон окруженными дремучими лесами. Я покинул голову колонны и шагал позади своего батальона. Я приказал музыканту играть, а остальным шагать в ногу. Начало темнеть, и тут я заметил, что мои дезертиры начинают понемногу убегать в лес. Из-за темноты обратно вернуть их было невозможно, и мне оставалось только выругаться. Что прикажете делать с подобными солдатами? И я сказал себе: «Они просто разбегутся».

Часа через два передние ряды моего батальона вышли на чистую от леса поляну, через которую пробегали несколько дорог, и остановились. Когда подошли задние ряды, костры уже пылали. Я страшно удивился. «Что вы тут делаете? Почему не идете дальше?» — «С нас достаточно, мы устали и хотим есть».

Костры пылали, котлы кипели. В полночь со своей свитой мимо нас ехал Император. Заметив мой ярко освещенный бивуак, он остановился и подозвал меня к дверце своей кареты. «Что вы тут делаете?» — «Ваше Величество, не я здесь командую, а они. Я шел в арьергарде, и встретил голову нашего батальона здесь — они отдыхали, а костры уже горели. Уже многие из этих дезертиров со своими пайками сбежали назад в Вильно. Что же я могу сделать один с семью сотнями этих дезертиров?» — «Делайте все, что можете, я прикажу арестовать их».

Он уехал, а я один остался с этими неуправляемыми солдатами и с сожалением вспоминал о своих сержантских шевронах. Но на этом бедствия мои не закончились. На рассвете я велел бить общий сбор и немедленно отправляться в путь, сообщив им, что Император намерен арестовать всех дезертиров. Мы шли до полудня, а по выходе из леса обнаружили поляну, где паслось несколько коров. Мои солдаты тут же взяли свои фляги и побежали их доить, а остальным пришлось ждать. Каждый вечер, еще до полного захода солнца они устраивали лагерь, стоило нам по дороге встретить коров, как они тотчас останавливались. Как же мне было весело, просто слов нет! Наконец мы вошли в очень далеко отстоящие от деревень леса, и большая их часть была уничтожена огнем. Один из таких сгоревших лесов лежал справа от нашего пути, и когда мы с ним поравнялись, я увидел, что часть моего батальона бегом пустилась как раз туда, именно в этот сожженный лес. Я галопом поскакал за ними. Каково же было мое удивление, когда солдаты внезапно развернулись и начали в меня стрелять! Мне пришлось отступить.

Зачинщиками были солдаты Жозефа Наполеона, все испанцы. Их было 133 человека, и ни один француз не примкнул к этим разбойникам. Возвратившись к своему отряду, я собрал их в круг и сказал: «О происшедшем я вынужден сообщить командованию. Будьте же французами и следуйте за мной. Я больше не пойду в арьергарде, чтобы присматривать за вами, теперь — решайте сами. Напра-во! Шагом марш!»

Тем вечером мы, наконец, выбрались из этого проклятого леса, и подошли к деревне, где стоял руководимый полковником кавалерийский отряд — он охранял перекресток и указывал нужную дорогу проходившим мимо войскам. Я подошел к нему и отрапортовал. Полковник определил место для лагеря моего батальона, а затем приказал привести евреев и переводчика. На основании моего сообщения он предположил, как далеко сейчас находятся мои дезертиры, и в какой деревне они могли бы быть, и потому за ними в погоню были отправлены 50 конных егерей с проводниками-евреями. Примерно на полпути им встретились ограбленные и ищущие защиты крестьяне. В полночь егеря подъехали к деревне, окружили ее и забрали всех спящих там испанцев. Их схватили, обезоружили, а их ружья сложили в тележку. Самих дезертиров связали и поместили в очень маленькие и хорошо охраняемые фургоны. В восемь утра эти 133 испанца были доставлены на кавалерийский пост. Их развязали. Полковник велел им выстроиться и обратился к ним с такими словами: «Вы дурно вели себя, сначала вы построитесь для жеребьевки. Есть ли среди вас сержанты и капралы, которые могут помочь вам это сделать?» Два сержанта показали скрытые под их шинелями шевроны. «Станьте тут. А капралы есть?» Вышли трое. «Станьте тут. Больше нет? Хорошо. Теперь вы, остальные, тяните бумажки».

Тот, кто вытаскивал белую бумажку, отходил в одну сторону, кто черную — в другую. После жеребьевки полковник сказал: «Вы совершили дезертирство, вы проявили неповиновение, вы стреляли в своего офицера — и за это закон присуждает вас к смертной казни, и вы будете наказаны. Я мог бы расстрелять всех вас, но половину я пощажу. Да послужит это уроком для вас! Командир, прикажите своему батальону зарядить ружья. Расстрелом будет командовать мой адъютант». 62 человека были расстреляны. Боже! Какая это была сцена! С растерзанным сердцем я тотчас же ушел, но евреи были счастливы.[72] Вот как мне довелось начать карьеру лейтенанта!

Я очень хотел поскорее достичь цели моего путешествия, но маршал опередил меня. В Глуцком, где я встретил гвардию, я расположил солдат биваком и раздал им провизию. На следующий день я отправился в Витебск, где разгорелись два серьезных сражения. Как же мне хотелось избавиться от своего ненавистного бремени! Наконец-то я, преисполненный радости, достиг Витебска, думая, что это конец моего марша. Но я ошибался, корпус маршала все еще на три лье опережал меня. Я отправился получить указания относительно дороги, по которой мне следовало бы двигаться, но по возвращении я застал только ожидавшего меня барабанщика. «Так, и где все они?» «Разбежались, — ответили мой барабанщик и слуга, — им кто-то сказал, что 3-й корпус всего лишь в одном лье отсюда».

В обществе солдата и барабанщика я отправился в путь. Я прошел три лье. В четыре часа я пришел в штаб маршала. Увидев, что со мной только барабанщик и один солдат, адъютант и другие офицеры рассмеялись. «Тут нет ничего смешного, господа. Генерал, — вот мой путевой отчет, и вы увидите, что я делал с того момента, как вышел из Вильно».

Изучив мой рапорт, начальник штаба отвел меня в сторону. «Где ваши люди?» — «Они оставили меня под Витебском, как раз перед тем, как войти в город. Я отлучился, чтобы получить указания о направлении, в котором мне следовало двигаться, чтобы встретиться с вами. А они все убежали вперед, радостно ожидая скорой встречи со своим корпусом. Что же касается шестидесяти расстрелянных, среди них не было ни одного француза». — «Тяжело вам пришлось с этими негодяями, не правда ли?» — «Генерал, я смертельно устал». — «Я хочу представить вас маршалу». — «Я знаю его, и он знает меня, он не станет смеяться надо мной, как ваши офицеры. Они меня очень обидели» — «Пойдемте, мой храбрый друг, не думайте больше о них. Пойдемте со мной, я все улажу».

Вернувшись к своим офицерам, он сказал: «Отведите этого храброго солдата в мою палатку и дайте ему чего-нибудь выпить. Я иду к маршалу, так как он привез нам новости. Я вернусь очень скоро». По возвращении он, взяв меня за руку перед совершенно сконфуженными офицерами, сказал: «Пойдемте, маршал желает видеть вас».

Когда маршал увидел мой мундир, он сказал: «Вы — один их моих „старых ворчунов“». «Да, генерал. Это вы посоветовали мне положить в чулки игральных карт, чтобы я казался достаточно высоким для того, чтобы попасть в гренадеры, которыми вы в то время командовали». — «Это так, я помню. Вы тогда уже получили почетное ружье за битву у Монтебелло, и с тех пор вы неоднократно награждались». — «Да, генерал. Первый раз в 1804 г.» — «Это один их моих старых гренадер. Вы не должны уезжать до завтра. Я дам вам свою депешу. В каком вы корпусе?» — «Я приписан к младшему составу Императорского штаба под командованием графа Монтиона». — «О! Это очень хорошо. Завтра, в 10 часов вы получите мою депешу. Посадите этого старого солдата за офицерским столом и накормите его лошадь». — «Да, маршал». — «И передайте ему всех вернувшихся людей. Проверьте во всех полках, прибыли ли они и сегодня в 8 часов доложите мне об этом». Мне он сказал: «Завтра в 10 вы поедете в Витебск и найдете Императора. Я дам вам письмо для Монтиона». Вернувшись к офицерам, начальник штаба сказал: «Этот офицер — один из наших ветеранов. Обращайтесь с ним так, как он того заслуживает, его хорошо знает маршал. Пусть он пообедает вместе с вами и после обеда мой адъютант проводит его к командующим офицерам, чтобы принять вернувшихся солдат».

На этот раз мы вместе помолились и выпили вина. Я был радушно принят, а после обеда пришел в лагерь, где я нашел вернувшихся ко мне моих людей, поспешивших попросить у меня прощения за такое грубое отношение ко мне. «Я не сержусь на вас, — ответил я, — вы проявили чрезмерное усердие».

При встрече с полковником испанцев — французом, я спросил о прибывших. «Но, — заметил он, — половина их них отсутствует». «Они мертвы, полковник. Идите и поговорите с маршалом». — «Как, мертвы?» — «Их расстреляли». — «Тогда я расстреляю и оставшихся». — «Вы не сможете, их простили. Они усвоили урок, и этим делом занимается Император». — «Сколько человек расстреляли?» — «62, в том числе двух сержантов и трех капралов». — «Расскажите поподробнее». — «Я не могу, меня ждет маршал. Я должен получить отчет и сразу же уезжать». Адъютант отошел с ним в сторону и через несколько минут мы ушли. Нa следующий день, в 8 часов я пришел к маршалу. «Вот ваши депеши, отправляйтесь в путь!»

К полудню я прибыл в Витебск и отправился к графу Монтиону. Я вручил ему депеши и отчеты. Он узнал о том, что произошло, и Императору тоже доложили об этом. Маршал сказал мне несколько слов, которые понравились генералу. «Вы не вернетесь к своим обязанностям до тех пор, пока мы не придем в Смоленск».

Витебск — большой город. Там я встретил своих старых товарищей и офицеров. Мы ждали прибытия провизии и боеприпасов. Невыносимая жара в дополнении ко всем нашим лишениям повлекла за собой дизентерию, от которой наша армия понесла значительные потери. Император покинул Витебск ночью 12-го августа. 14-го августа все шедшие ускоренным шагом и под его командованием корпуса встретились в 32-х лье от Смоленской крепости. Утром 17-го августа город был полностью блокирован. В 2 часа дня Наполеон приказал атаковать его по всей линии фронта, это было отчаянно кровопролитное сражение. Во время боя он послал за мной. «Немедленно с этим приказом отправляйтесь в Витебск. Этим приказом каждому, независимо от того, к какому корпусу он принадлежит, предписывается предоставлять вам оседланную лошадь. Кроме артиллерийских, в вашем распоряжении будет любая лошадь. У вас есть лошадь?» — «Да, Сир, у меня сейчас есть две лошади». — «Возьмите их обеих. Когда одна будет загнана, пересаживайтесь на другую. Поезжайте так быстро, как только можете. Я буду ждать вашего возвращения завтра. Сейчас 3 часа. Отправляйтесь!» Я сразу же вскочил на свою лошадь. Граф Монтион сказал мне: «Нужно спешить, ветеран, возьмите свою второю лошадь, а первую оставьте на дороге». — «Но они обе оседланы». — «Оставьте лучшее седло у моего слуги. Не теряйте времени».

Я летел как молния, ведя за собой вторую лошадь. Когда первая выдохлась, я поменял лошадей. Одним взмахом я перекинул седло на другую и оставил несчастное животное лежащим на земле. Я стремительно продолжал движение. Когда я выехал в лес, я встретил маркитантов, которые направлялись к своим корпусам. «Стойте! Лошадь, быстро! Взамен я оставлю свою, я ужасно спешу. Расседлайте ее» «Вот четыре хороших польских лошади, — сказал один из них. — Какую выбираете?» «Вот эту! Скорее, скорее! У меня совсем нет времени!». Какая хорошая лошадь, как быстро она меня несла! В этом лесу стояли несколько охранявших дорогу пикетов. Я подъезжал к командирам и говорил: «Вот приказ, быстрее давайте мне лошадь! Мою оставьте у себя!» По пути до Витебска я не потерял ни минуты времени. Я передал депешу генералу. Прочитав ее, он сказал: «Накормите этого офицера, пусть он поспит часок, дайте ему хорошую лошадь и несколько егерей. Полк расположился на опушке. Лошадь можно поменять на посту в лесу». Через час пришел генерал. «Ваш пакет готов, в путь, мой храбрый друг. Если вы не будете останавливаться, то на весь путь вы не потратите и 24-х часов, даже если учесть время на смену лошади». Я ускакал со своим хорошим сопровождением. Я нашел расположившийся в лесу полк и передал приказ полковнику. Прочитав его, он сказал: «Дайте ему вашу лошадь, адъютант-майор, это приказ Императора. Расседлайте его лошадь. И побыстрее».

В лесу я ожидал найти кавалерийский пост, но его не было. Они либо ушли, либо были захвачены в плен. Я остался один, без сопровождения. Я не знал, что мне делать. Дальше я ехал медленнее и впереди на некотором расстоянии на возвышенности я увидел несколько сошедших с коней кавалеристов. Чтобы не быть замеченным я шел у кромки леса, поскольку, вне всякого сомнения, это были казаки. Я ушел глубже в лес. Неожиданно из леса вышел крестьянин и сказал: «Казаки!» Я очень отчетливо видел их. Не колеблясь ни секунды, я слез с лошади, схватил свой пистолет и направил его на крестьянина, показывая на деньги в одной моей руке и пистолет в другой. Он понял и сказал: «Так, так», — что означало, — «Хорошо». Положив золотой, в карман жилета, и переложив поводья, я держал заряженный пистолет в левой руке, а правой держался за русского, который вел меня по тропинке. Отойдя на значительное расстояние, он привел меня на нужную мне дорогу и сказал «Нет, нет казаков!»

Я узнал свою дорогу по растущим вдоль нее березам. Исполненный радости, я отдал три наполеондора крестьянину и сел на лошадь. Как я её пришпорил! Дорога исчезла подо мной. Мне повезло, я подъехал к ферме до того, как моя лошадь начала спотыкаться. Я въехал во внутренний двор, и увидев трех офицеров медицинской службы, спешился и бросился в конюшню. «Скорее дайте мне лошадь! Я оставлю вам свою. Прочтите этот приказ».

Я сел на другую хорошую лошадь, но чтобы благополучно закончить путешествие. Мне была нужна, по крайней мере, еще одна. Стемнело, и дороги перед собой я уже не видел. К счастью, я встретил четырех верховых офицеров. Я поступил как и прежде. «Посмотрим, как вы прочитаете этот приказ Императора, предписывающий вам дать мне лошадь». Крупный человек, которого я определил в генералы, сказал одному из них: «Расседлай свою лошадь и отдай ее этому офицеру. У него срочный приказ. Помогите ему».

Я был спасен. Я достиг поля боя. Я ходил везде, ища и спрашивая об Императоре. Мне отвечали: «Мы не знаем, где он». Я продолжал искать и слева от дороги увидел какие-то костры. Я подошел к небольшому кустарнику. Затем прошел вперед ближе к батарее. Кто-то меня окликнул: «Кто идет?» «Связной офицер» — «Стойте, вы идете в сторону неприятеля». — «Где Император?» — «Идите сюда, я отведу вас к нему». Я подъехал к офицеру, и он сказал: «Отведите его в палатку Императора». «Благодарю вас». Я подошел к палатке и сообщил о своем прибытии. Вышел генерал Монтион: «Это вы, дорогой мой? Я сразу же отведу вас к Императору. Он думал, что вас взяли в плен». Затем мой генерал сказал Императору: «Вот офицер, который только что прибыл из Витебска». Я отдал ему депешу, и он обратил внимание на мое плачевное состояние. «Как вы прошли через лес? Там казаки». — «С помощью золота, Сир, крестьянин провел меня окружной тропой и спас меня». — «Сколько вы ему дали?» — «Три наполеондора». — «А что с лошадьми?» — «Ни одной не осталось». — «Монтион, оплатите ему все расходы за его поездку: за две его лошади и 60 франков, которые действительно заслужил этот крестьянин. Дайте моему „старому ворчуну“ отдохнуть. Отдайте 1600 франков за его две лошади и оплатите все его затраты. Я очень вами доволен».

На следующий день мы приблизились к Смоленску (17 августа). Но пройти его полностью не могли — все основные улицы с этой стороны города пылали. Русские, заняв холмы по ту сторону города, буквально изрешетили город ядрами и пулями, он очень пострадал. Днем, около двух часов, поступил приказ начинать генеральную атаку. Битва была чрезвычайно кровопролитной и прекратилась только после восхода солнца. Этой прекрасной августовской ночью горел весь город. Для того чтобы войти в него, нам пришлось перейти вброд реку и затем подняться к забаррикадированным мешкам с солью воротам. Тысячи мешков лежали поперек этих громадных ворот. Что же касается улиц, то они были похожи на проход между пылающими печными топками. Все большие склады превратились в груды пепла и тлеющих углей, особенно, сахарные склады. Разнообразие оттенков цветов пламени описать просто невозможно. Можно смело сказать, что Смоленск дорого нам обошелся, а русские еще дороже. Потеря обеих сторон были громадны. Мы прошли через город и заняли высоты. Затем мы несколько дней пробыли в Смоленске. Для того чтобы выйти из города, нам пришлось спуститься по очень крутому косогору, пройти по мосту и сразу же повернуть направо. От Смоленска до Москвы 93 лье, весь этот путь лежит через дремучие леса. 19-го августа маршал Ней сражался в битве у Валутино, там получил смертельное ранение генерал Гюден. И для французов, и для русских это был очень тяжелый бой, стороны потеряли примерно по 7000 человек, но это была всего лишь битва, а не генеральное сражение. Император получил донесение о нем и узнал, что маршал Даву продвинулся на три лье далее линии сражения. Он, сам того не заметив, прошел через лес, и теперь рисковал попасть в окружение. Предвидя такой вариант, Император, отправил меня к нему с приказом отойти назад.

Достигнув маршала, я передал ему депешу. Он незамедлительно приказал своему резерву возвращаться назад, а корпусу отступать, и отправил меня обратно. Невдалеке я обнаружил колонну его резерва, они заняли собой всю лесную дорогу. Не имея возможности пройти сквозь них, я повернул налево, на боковую тропу и, поскакав галопом, чтобы быть впереди отступающей дивизии, и наткнулся шедших по этой узкой тропе русских. Возникло некоторое замешательство, но я не потерял присутствия духа, и с громовым криком: «Вперед!», я повернул назад, и пронесся прямо через толпу шедших по дороге испуганных отступающих. В конце концов, я оторвался от противника, и выбравшись на главную дорогу, доложил офицерам о том, что в лесу обнаружены русские.

На своем пути я встретил гвардейцев, они покинули Смоленск 25-го августа для того, чтобы достичь своих постов. Я также увидел Императора и доложил ему о происшедшем. «Вы видели поле битвы?» — спросил Император. «Нет, Сир, но на дороге было полно русских и очень много французов». — «Вы не можете идти со мной, завтра вы выступите вместе с обозами завтра и потом присоединитесь ко мне».

Своему конюху он сказал: «Позаботьтесь о моем „старом ворчуне“, он будет следовать за вами». Обо мне хорошо позаботились, на следующий день мне дали другую лошадь для того, чтобы моя лошадь могла отдохнуть. Форсированным маршем мы догнали Императора. 29-го русские покидали город на берегах Вязьмы, они подожгли склады, это уже был четвертый подожженный ими город. Так продолжалось на протяжении сорока лье — они безжалостно сжигали сараи, в которых находились их раненые, на их месте мы находили только кучи пепла. На всем нашем пути не было ни одного уцелевшего сарая. Что же касается их раненных, то ампутации с успехом осуществлялись, бинты накладывались, но потом их отправляли на тот свет. И если у них не было времени похоронить их, то они сваливали их в груды для того, чтобы мы это видели. Это зрелище разрывало наши сердца.

6-го сентября Император полдня занимался рекогносцировкой положения противника, а затем отдал приказ быть готовым к сражению, которое было назначено на следующий день. Оно известно как битва под Москвой. Чтобы пройти занятую русскими равнину, нам нужно было покинуть лес. Справа от дороги возвышался громадный редут, с которого, как только мы вышли из леса, по нам тотчас открыли огонь. Нам пришлось приложить невероятные усилия, чтобы его взять. Наконец это удалось кирасирам, и тогда наши колонны высыпали на равнину. Главный резерв стоял слева от главной дороги, но его не было видно из-за заслонявших его зарослей ивняка и кустарника. Ночью войска были расставлены, а на рассвете все уже были уже на ногах и с обеих сторон полетели пушечные ядра. Император приказал своим резервам сделать большой маневр и разместил их справа от большой дороги у глубокого оврага, где они и простояли весь день. Здесь находилось 20 или 25 тысяч человек — элита Франции, все в парадной форме. Наши войска делали все возможное, чтобы захватить расстреливавшие пехоту нашего правого фланга редуты, но их атаки постоянно отражали, в то время как занятие этой позиции означало победу.

Генерал проводил меня к Императору. «У вас хорошая лошадь?» — «Да, Сир!» — «Тогда немедленно доставьте этот приказ Коленкуру, вы найдете его справа возле леса, вы заметите там кирасир, которыми он командует. Возвращайтесь только когда закончите дело».

Я приехал к генералу и передал ему приказ. Он прочел его и обратился к своему адъютанту со словами: «Вот приказ, которого я ждал. Все по коням! Пришлите ко мне полковников». Они все прискакали и выстроились вокруг него. Коленкур прочел им приказ о том, что редуты должны быть взяты, и указал, кому какой следовало атаковать. «Я буду во второй линии. Вы — штабной офицер, следуйте за мной и не теряйте меня из виду». — «Да, генерал!» — «Если я погибну, то командование примете вы, полковник. Редуты надо взять с первого раза». Затем он обратился ко всем полковникам: «Вы слышали мои слова, возглавьте свои полки. Гренадеры ждут нас. Не теряйте ни минуты! За мной рысью, а как только подойдем на ружейный выстрел — галопом. Гренадеры прорвут их оборону».

Кирасиры понеслись вдоль леса и ринулись на редут с задней стороны, тогда как гренадеры устремились к валу. Кирасиры и гренадеры смешались с русскими. Храбрый Коленкур упал мертвым рядом со мной. Я присоединился к старому, принявшему на себя командование полковнику, и ни на секунду не упускал его из виду. Атака закончилась, редуты в наших руках, и старый полковник сказал мне: «Поезжайте, скажите Императору, что победа за нами. Я сейчас отправлю ему взятых в плен на редуте русских штаб-офицеров».

Все силы русских двинулись на помощь к этому редуту, но маршал Ней гремел над их правым флангом. Я поскакал галопом через поле битвы, видел, как ядра взрывали поле, и мне казалось, что я не смогу избежать их. Подъехав к Императору, я сошел с лошади, подошел к нему, снял шляпу, и тут заметил, что у нее нет уголка. «Молодец, — сказал Император, — вы дешево отделались». «А я и не заметил этого. Редуты взяты, генерал Коленкур убит» — «Ах, какая потеря!» — «Сейчас к вам приведут много офицеров».

Все смеялись над моей одноугольной шляпой. Я не обращал на это внимания, люди всегда находят над чем посмеяться.

Император потребовал свою медвежью шкуру; он возлежал на склоне оврага, а поскольку склон этот был очень крутой, он находился почти в вертикальном положении. К нему. В сопровождении роты гренадеров, привели взятых на редутах русских офицеров. Их построили по порядку их чинов. Император осмотрел их и спросил, не сделали ли им солдаты чего дурного, они ответили, что никто из солдат их не обидел. Из строя вышел старый гренадер и, передавая их оружие Императору, сказал: «Это я взял в плен этого прекрасного офицера». Император выслушал гренадера, спросил его имя. «А что сделал ваш капитан?» — «Он первым вошел на третий редут». Обращаясь к капитану, Император сказал: «Я назначаю вас командиром батальона, ваши офицеры будут отмечены крестами». И добавил: «Командир, скомандуйте им направо и отправляйтесь на поле чести». Все закричали: «Да здравствует Император!» и быстро зашагали к своему орлу.

Ночь мы провели на поле битвы, а на другой день Император приказал подобрать раненых. Зрелище, которое мы увидели, привело нас в дрожь — повсюду валялись русские ружья, а вокруг их полевых госпиталей — груды трупов и кучи ампутированных конечностей.

Мюрат преследовал русских так энергично, что они сжигали всех своих раненных, мы видели их обуглившиеся тела. Вот как они ценили своих солдат.

Император покинул Можайск днем 12-го и перевел свою штаб-квартиру в небольшую деревню Тартаки. Меня вызвал граф Монтион: «Вы — счастливчик: Император собирается направить вас к принцу Мюрату, который завтра вступает в Москву. Идите, получите его приказы». Когда я вошел к Его Величеству, он сказал мне: «Я поручаю вам присоединиться к Мюрату. Возьмите с собой 20 жандармов и когда войдете в Кремль, осмотрите его и поставьте жандармов у всех входов во дворец. Монтион, дайте ему своего переводчика и мои депеши для Мюрата. Вы отправляетесь завтра утром». Как я гордился этим данным мне поручением! В 10 часов я прибыл к принцу Мюрату. Я передал ему депеши. «Нам надо идти вперед, — сказал он, — а вы со своими жандармами следуйте за нами». «Да, принц». — «Но у вас только половина шляпы». — «Это русские, им был нужен трут». Он рассмеялся: «Вы служили в гвардии?» — «Да, принц, в полку пеших гренадеров». — «Вы — один из ветеранов. Отдайте приказ вашим жандармам быть уже в седлах в одиннадцать часов, вы выезжаете вместе с нами вперед к мосту».

Мы выехали из леса. По сухой и песчаной равнине, довольно круто спускалась к длинному, стоящему на сваях мосту, под которым не было воды, он использовался только во время снеготаяния. У моста мы встретили городских чиновников и русского генерала — он вручил принцу ключи. После обычных церемоний принц вручил русскому богато украшенную бриллиантами шкатулку, и по широкой и хорошо вымощенной улице мы вошли в город.[73] За нами шествовали батальон, четыре пушки и кавалерийский отряд — жители смотрели на нас из окон, дамы предлагали нам бутылки вина, но мы не останавливались. Мы шли очень медленно. Дойдя до конца этой улицы, мы вышли к Кремлю. К нему ведет довольно крутой подъем. Это мощная крепость возвышается над состоящим из двух частей городом, можно сказать, что под ней два нижних города. На холме справа — красивый императорский дворец. На кремлевской площади слева — большой арсенал, справа — церковь, позади которой стоит дворец, а напротив — великолепная ратуша. Когда мы повернули направо, нас встретил град пуль из окон арсенала. Мы повернули назад, двери арсенала были открыты настежь, на первом и на втором этаже было полно пьяных солдат и крестьян. Началась бойня, те, кому удалось бежать, скрылись в церкви. Я потерял свою лошадь. После этого побоища, принц Мюрат продолжал шествие, и мы прошли в нижний город, для того, чтобы пройти город и выйти на Калужскую дорогу.

У Кремля я покинул принца — мне надо было выполнить несколько поручений. Мой переводчик привел меня в ратушу, где я разместил своих жандармов, а потом проводил меня во дворец. Должно быть, этот переводчик сказал что-то лестное обо мне, поскольку нам тут же предложили перекусить, и там я впервые попробовал чай с ромом. Я расположился в доме русского генерала, со мной были четыре жандарма и переводчик. Вместе с гвардейцами я обошел все подвалы, а затем вернулся во дворец. В нем очень легко заблудиться. Я расставил жандармов по их постам, а еду им приносили так радушно принявшие меня люди. Меня и моего проводника пригласили в комнату для курения. Я не знаю, чем их так поразил мой высокий головной убор, но они во все глаза смотрели на него, и каждый хотел его потрогать.

Я вернулся к гробницам русских царей. Я был поражен, увидев у подножия этого огромного памятника невероятных размеров колокол. Мне рассказывали, что он упал с лесов и поэтому так и остался на этом месте. Этот колокол сплошь покрыт узорами и обложен кирпичами так, чтобы его было видно. Я вошел в царскую усыпальницу и увидел там другой колокол, заменивший собой тот, о котором я только что рассказывал. Он огромен, его язык — это что-то неслыханное, и на нем выгравированы тысячи имен.

Начинавшаяся у Кремля прекрасная улица, заканчивается красивым, обрамленным с обоих сторон прекрасными дворцами, бульваром. Эта часть города не пострадала от пожара, там мы и поселились.

Закончив со всеми возложенными на меня поручениями, я ждал Императора, но напрасно — он не пришел. Он переехал в предместье — гвардия вошла во дворец и отпустила моих четырех жандармов. Проходя по кремлевской площади, я увидел солдат, несущих меховые шубы и медвежьи шкуры, я остановил их, чтобы купить такую шубу. «Сколько стоит?» — «Сорок франков». Это были соболя, и я сразу же дал ему столько, сколько он просил. «А эта медвежья шкура?» — «Сорок франков». — «Вот, возьмите». Мне очень повезло приобрести эти бесценные для меня вещи. Со своими жандармами я пошел в дом русского генерала. Ночью, из-за разгоревшегося в обоих нижних городах пожара, Императору пришлось покинуть предместье и переехать в Кремль. Много, должно быть, потребовалось людей, для того, чтобы одновременно поджечь город во всех его частях. Нам говорили, что это дело рук выпущенных из тюрем каторжников, каждый отвечал за свою улицу и поджигал дома, один за другим. Нам пришлось прятаться на площадях и в больших парках. Семьсот таких поджигателей — вместе с факелами — были арестованы, и приведены в подземелья Кремля. Пожар этот был еще ужаснее из-за бурного ветра, который срывал железо с крыш дворцов и церквей, и жители, и солдаты очутились посреди моря огня. Ветер был просто ужасным, кровельный лист мог пролететь целых два лье. В Москве было 800 противопожарных насосов, но все они были увезены.

Около 11-ти часов вечера мы услышали пронзительные крики в саду и отправились узнать в чем дело. Это наши солдаты грабили женщин, сдергивали с них серьги и шали. Мы остановили их. Здесь было две или три тысячи женщин все со своими детьми на руках. В их глазах отражался ужас пожара горящего города, но я уверен, что ни одна из них не плакала.

16-го вечером Император вынужден был уйти из Москвы и устроиться в одном лье от города, в Петровском. Армия также вышла из города и оставила его без защиты перед поджигателями и мародерами. В Петровском Император провел четыре дня, дожидаясь окончания пожара. В Москву он вернулся 20-го сентября и снова занял нетронутый пожаром Кремль. Главный штаб был поселен в Кремле, а малый штаб, к которому я принадлежал, расположился недалеко от его стен. Меня и двух моих товарищей назначили адъютантами к одному из штабных полковников, которому была поручена очистка госпиталей.

Мы все четверо со своими слугами (у одного только полковника их было трое) и лошадьми поселились в доме одной княгини. Полковник умел хорошо распоряжаться. Он посылал нас по госпиталям, но сам туда не заглядывал; он предпочитал оставаться дома и заниматься личными делами. По вечерам полковник уходил в сопровождении всех своих запасшихся восковыми свечами слуг. Узнав, что иконы имеют серебряные оклады, он ходил по храмам, забирал иконы, а потом переплавлял оклады. Эти слитки он потом за бумажные деньги продавал евреям. Это был очень грубый человек и притом очень некрасивый внешне.

У нас были тысячи бутылок бордо, шампанского, тысячи мешков белого и коричневого сахара. Каждый вечер княгиня приказывала приносить нам четыре бутылки хорошего вина и сахар. Ее погреба были наполнены бочками. Она часто приходила к нам в гости и говорила на хорошем французском. Однажды вечером полковник стал показывать нам свои покупки, точнее говоря, награбленное, поскольку со своими слугами постоянно куда-то уходил. Показал нам и прекрасные накидки, сшитые из меха сибирских лисиц. В свою очередь, я имел неосторожность показать своих соболей, и он потребовал от меня, чтобы я обменял их на его сибирскую лисицу. Я не хотел расставаться с соболями, но пришлось уступить, так как я боялся его мстительности. Он оказался настолько подл, что потом продал отнятый у меня этот мех за 3000 франков принцу Мюрату за 3000 франков. Этот церковный мародер позорил имя француза. Я видел его потом в Вильно, он замерз до смерти. Бог наказал его. Его слуги забрали все, что у него было.

Все московские госпитали находились в сводчатых подвалах. В этих пропитанных заразой местах умирали и русские и французы. Каждое утро повозки нагружались мертвыми, и должен был проследить, что их захоронили. С повозок их сбрасывали в ямы глубиной в 20 пье. Это просто неописуемое зрелище. После того, как пожар закончился, был составлен список сгоревших домов — около 10 000, а дворцов и храмов — более 500. Все, что от них осталось — это дымовые трубы и печи. Они напоминали вырубленный лес, от которого остались только пни. Землю можно было пахать, поскольку на ней не осталось даже камня.

Половина территории города была занята дворцами, с их парками, ручейками и оранжереями, достаточно просторными для того, чтобы вмещать деревья значительной высоты, которые могли зимой приносить плоды. Они были одной из ценностей Москвы. Потери совершенно неисчислимы, и более грустного зрелища представить себе никто не может.

Моя тяжелая служба кончилась, и несколько дней после этого я отдыхал. Генерал сказал мне: «Я оставляю вас при себе, вы будете обедать за моим столом. Вы изрядно намучились с очисткой госпиталей. Отдохните». Приятно было состоять при таком генерале. только одна была у меня забота — проследить за кормом для лошадей, а затем сесть за стол. Обед генерала был рассчитан на 12 персон, а в силу того, что его адъютант был немного ленив, я сказал ему: «Не волнуйтесь, я прослежу за этим». У нас все было хорошо. Пищи на случай зимовки хватало — и нам, и нашим лошадям. Тем не менее, когда подходила моя очередь доставлять депеши, я выполнял эту обязанность. Каждый день Император проводил смотры. Из Москвы в Париж он отправил трофеи, среди них крест с царской усыпальницы. На это стоило посмотреть — для того, чтобы снять его, построили леса. Люди на нем были похожи на карликов. Этот крест был 30 пье высотой и отлит из серебра. Все трофеи были упакованы в большие фургоны и в сопровождении батальона охраны отправлены к генералу Клапареду — таким образом, он первым начал отступление. Евреи сообщали нашим солдатам о зарытых сокровищах. Но их алчность только повредила этим несчастным. Никто во всей армии не пытался остановить мародерство. Было печально видеть все это.

Меня отправили в деревню, в 18-ти или 20-ти лье от Москвы, чтобы передать принцу Мюрату несколько приказов. Я наткнулся на отступающую кавалерию — наши люди на неоседланных лошадях. Они были очень ошеломлены тем. Что им самим теперь надо ухаживать за лошадьми. Самого принца я не нашел, он бежал в одной рубашке. Было горько видеть, как эти блестящие кавалеристы пытаются спасти свои жизни. Я спрашивал, где принц. «Он схвачен, — отвечали они, — они взяли его в его собственной постели». И я больше ничего не мог узнать.[74]

Император услышал об этом от адъютанта Нансути, и во время своего возвращении из этой печальной поездки, я встретил идущие на выручку Мюрату войска. Я жутко устал, моя лошадь тоже ни шагу не могла сделать. К счастью, мой слуга достал мне двух очень хороших лошадей, и я смог двигаться дальше. 24-го октября Император принял участие в битве у Малоярославца. 26-го октября мы заняли высоты возле Лужи, оттуда Император приказал идти на Боровск. 23-го октября Император отдал приказ всей своей свите и канцелярии покинуть Москву и встретиться с ним в Можайску. Приказ было выполнен с неслыханной быстротой — все приготовления к отъезду были завершены в какие-нибудь три часа. Мы возвратились к нашей княгине, и в погребе нашли нескольких очень хороших лошадей. Мы взяли двух лучших и велели сейчас же впрячь их в красивую карету. А пока это выполнялось, я запасался провизией — прежде всего, я взял 10 голов сахара, большой ящик с чаем, несколько красивых чашек и котел. Карета была загружена полностью.

В 3 часа мы вышли из Москвы. Но двигаться было невозможно, дорога была загромождена повозками — они все принадлежали нашим армейским мародерам. Будучи в трех лье от Москвы мы услышали страшный взрыв.[75] Сотрясение было таким сильным, что земля вздрогнула под нашими ногами. Говорили, что под Кремлем было заложено 60 тонн пороха,[76] к ним еще 7 пороховых дорожек и разложенные на бочках горючие вещества. Наши 700 поджигателей, с огнем в руках, нашли здесь свою смерть. Все они были каторжниками.

В 3 часа мы вышли из Москвы. Но двигаться было невозможно; дорога была загромождена повозками, которыми в изобилии запаслись все наши грабители. В 12 верстах от Москвы мы услышали страшный взрыв. Толчок был таким сильным, что почва задвигалась под нашими ногами. Говорили, что под Кремлем было заложено 60 пороховых бочек с семью пороховыми приводами и горючими веществами, разложенными на бочках. Наши 700 поджигателей, забранные с трутом в руках, нашли здесь свою смерть. Все они были каторжниками.

Повозки загромождали дорогу на протяжении 12-ти лье. Когда мы добрались до нашей первой остановки, я уже достаточно намучился со своей каретой, поэтому я приказал перенести всю провизию на лошадей, а карету сжечь. После этого мы могли уже двигаться намного быстрее. Приложив невероятные усилия, мы, наконец, достигли главного штаба за Можайском. На следующий день Император вышел на поле сражения под Москвой и горько вздохнул, увидев непогребенных мертвецов. 31 октября. В 4 часа дня мы пришли в Вязьму. А 6-го ноября со всей своей суровостью на нас обрушилась русская зима. Император часто ходил пешком в окружении своей гвардии, он, опираясь на трость, шел за своей каретой. А мы шли по дороге вместе с офицерами кавалерии. В невероятно жалком состоянии 9-го ноября мы вошли в Смоленск. На местах привалов почти ничего не было, лошади умирали от голода и холода, и когда мы приходили к какому-нибудь дому, они с жадностью поглощали солому. Мороз усилился — 17 градусов ниже нуля.[77] Это привело к большим потерям во всей армии. Смоленск и его окрестности были переполнены мертвыми. Я, как мог, старался поддерживать себя. Наши лошади падали на лед. Когда мы проходили через чей-то бивуак, я взял топор и снял со своей лошади подковы, чтобы она больше не поскальзывалась. Для чая у меня имелся небольшой котелок. Прибыв на то место, где остановился Император, я развел костер и посадил рядом с ним погреться моего генерала. Затем я положил в котелок снега и поставил его на огонь. Какая же отвратительная вода получается из растопленного на дымящем костре снега! Когда вода закипела, я добавил в нее чай. Потом сахар — и так получил несколько чашек вкусного чая. Мы пили чай каждый день. Всю дорогу до Вильно я не старался обзавестись друзьями, но они пили мой чай. А взамен я получил 10 голов сахара. Это были три капитана, смерть разлучила нас, а это значит, что я остался один из всех четверых выжил только я.

Я следовал за своим генералом всегда стараясь держаться как можно ближе к старой гвардии и Императору. Когда нас атаковали русские, надо было быть очень внимательным. Каждый день казаки с криками «Ура!» выскакивали на дорогу, но, поскольку наши люди были вооружены, они не осмеливались приближаться к нам, они просто стояли вдоль дороги и смотрели на нас. Но они ночевали в хороших условиях, а мы — на снегу. 14-го ноября мы с Императором покинули Смоленск. 22-го мы узнали, что казаки захватили мост у Борисова, и что теперь мы должны силой прорываться через Березину. Мы прошли мимо этого большого и полуразрушенного моста, а они, среди снегов и лесов, ожидали нас на том берегу. Хоть мы и не обменялись с ними ни одним выстрелом, мы уже испытывали большие лишения. 26-го ноября в час дня был закончен правый мост, и Император приказал корпусу герцога Реджио и кирасирам маршала Нея немедленно перейти на ту сторону. С ними пошла гвардейская артиллерия, и к счастью, благополучно перешла через болото, поскольку оно полностью замерзло. С целью захватить деревню, они отбросили русских в лес по левую сторону, и, таким образом, дали армии 27-го возможность переправиться через реку. В тот же день около часа Император переправился через Березину и разместил в деревне свой штаб. Круглые сутки, 27-го и 28-го армия продолжала переправляться через реку. Император послал за маршалом Даву, и я был назначен охранять выход на мост и разрешать проезд только для артиллерии и фургонам с боеприпасами. Маршал находился на правой стороне, а я — на левой. Когда все боеприпасы были переправлены, маршал сказал мне: «Вперед, мой храбрец, вернёмся к Императору». Мы прошли по мосту и по замёрзшему болоту — лёд был достаточно прочным, чтобы выдержать фургоны с нашими боеприпасами, без которых мы бы просто погибли.

Во время нашего изнурительного дозора маршал Ней отбросил русских, которые вновь вернулись, чтобы перекрыть наш путь. Наши войска неожиданно напали на них в чаще леса, и этот бой дорого им стоил. Наши бравые кирасиры привели их к нам окровавленными, на них было страшно смотреть. Мы вышли на красивое плато. Император осмотрел пленных, шел такой густой снег, что мы даже друг друга не видели.

Но позади нас разыгрывалась ужасная сцена.

После того, как мы оставили мост, русские направили огонь своих батарей на толпящихся у них людей.[78] Со своего места мы видели, как эти несчастные бегут по мостам, как опрокинувшиеся повозки падают в реку и уходят под лед. Нет, никто не может представить себе. Как это выглядело! На следующий день в половине девятого мосты были сожжены. Сразу после осмотра пленных Император сказал мне: «Отправляйтесь немедленно, доставьте эти приказы в одно место по дороге в Вильно, вот проводник, на которого вы можете положиться. Сделайте всё возможное, чтобы добраться туда к завтрашнему рассвету». Затем проводник задал ему несколько вопросов. В моём присутствии ему выдали вознаграждение, а каждому из нас — по хорошей русской лошади. Я отправился по прекрасной, белой от снега дороге, кое-где его не было, и наши лошади не поскальзывались. Вечером мы вошли в лес, и из опасения, что мой проводник может сбежать от меня, обвязал его шею прочной веревкой. Он сказал мне: «Так, так», что означало: «Это хорошая мысль». Мне очень повезло, до места назначения я добрался без каких-либо неприятностей. Я спешился, и мой проводник представил меня старосте, который велел отвести наших лошадей в конюшню. Я передал ему мои депеши; он предложил мне стакан водки и. вначале отведав её сам, сказал: «Пей» по-французски. Он сломал печать моего пакета и сказал мне: «У меня не было возможности собрать то большое количество провизии, которое ваш Император требует от меня, в радиусе трёх лье от этого места. В моём округе её очень много, но для ее сбора мне потребовался бы месяц». «Это не моё дело». «Хорошо, — ответил он, — я сделаю всё возможное».

Ничего более он сказать не успел. Тот, кто только что отвёл мою лошадь в конюшню, закричал: «Казаки, казаки!». Я думал, что меня схватят. Но храбрый староста вывел меня из комнаты в прихожую, резко повернул направо и, взяв меня за плечи и заставив наклонить голову, толкнул меня в печь. У меня не было времени на раздумье. Печь была у самой земли под сводом, очень длинная и глубокая; её уже растопили, но она ещё не была слишком горячей, поэтому я мог терпеть. Я не мог отправиться обратно. Я опустился на правое колено и ждал. Я был охвачен тревогой. У этого сообразительного старосты хватило ума взять немного дров и положить их у духовки, чтобы замаскировать меня. Едва он закончил, как в дом вошли несколько офицеров. Но они прошли мимо духовки, где я ждал решения моей судьбы. Минуты казались мне вечностью, волосы у меня встали дыбом, я думал, что пропал. Сколь долгими кажутся минуты тревожного ожидания!

Наконец я услышал, как офицеры проходят мимо моего убежища. Меня охватила сильная дрожь. Я думал, что пропал, но Провидение спасло меня. Они захватили мои депеши и отправились к своему полку на окраине деревни, чтобы затем последовать к месту, указанному в моих депешах. (Позже я узнал, что это Император пожертвовал мною для того, чтобы мои депеши были перехвачены, и враг был введён в заблуждение). Достойный староста подошёл ко мне. «Выходите, — сказал он, — русские забрали ваши депеши, чтобы остановить продвижение вашей армии. Дорога свободна».

Выйдя из печи, я крепко обнял этого благородного человека и сказал ему: «Я расскажу моему Императору о вашем поступке». Потом он поднёс мне стакан водки и дал кусок хлеба, который я положил в карман.

Моя лошадь стояла у ворот и, пустив её галопом, я целый лье мчался, как ветер. Наконец я умерил бег моей лошади, поскольку она начала уставать. Я не думал более о моём оставшемся в деревне проводнике. Какую радость я испытал, когда увидел нашу разведку! Я глубоко вздохнул и закричал: «Спасён, спасён!», а затем жадно набросился на свой кусок хлеба. Армия двигалась молча, лошади скользили, поскольку дороги были сильно утоптаны идущими солдатами. Становилось всё холоднее и холоднее. Наконец я добрался до Императора и его штаба, я подошёл к нему со шляпой в руке. «Ах, это вы! А ваше поручение?» — «Оно выполнено, Сир». — «Что? Они не схватили вас? А ваши депеши, где они?» — «В руках казаков». — «Что? Подойдите ближе. Что вы сказали?» — «Я сказал вам правду. Я встретил старосту и отдал ему мои депеши, а минуту спустя явились казаки, и он спрятал меня в своей печи». — «В своей печи?» — «Да, Сир, и мне несладко пришлось, они прошли в шаге от меня, когда шли в комнату старосты, затем они забрали мои депеши и ускакали». — «Удивительно, „старый ворчун“, ты ускользнул, будучи захваченным». — «Меня спас храбрый староста». — «Я должен встретиться с этим русским».

Он рассказал о моём приключении своим генералам и добавил: «Дайте ему недельный отдых и двойную оплату». Я вернулся генералу Монтиону и нашёл своих лошадей и сахар в полной сохранности. Я очень хотел есть. Тем вечером мы подошли к месту в лье от того, где казаки забрали мои депеши. Он послал за старостой, а потом побеседовал с ним. Они прогуливались в одном лье от деревни, и когда он поравнялся со мной, я крепко пожал ему руку. «Я люблю французов, — сказал он, — прощайте, храбрый офицер». По сей день, я благословляю этого человека, который спас мне жизнь.

Мороз становился все сильнее и сильнее, от холода и голода на бивуаках умирали лошади. Каждый день сколько-нибудь из них оставались на месте там, где они проводили ночь, дороги стали скользкими, как зеркало, лошади падали и уже не поднимались. Наши солдаты ослабли, им не хватало сил нести свое оружие. Было 28 градусов мороза.[79] Но в гвардии только смерть разлучала солдата с его ранцем и его ружьем. Чтобы выжить, нам пришлось есть мясо павших лошадей. Солдаты вскрывали лошади брюхо и вынимали внутренности, которые потом жарили на углях — если была возможность развести костер — а если нет — ели их сырыми. Они ели лошадей даже до того, как они умирали. Пока были лошади, я тоже питался кониной. До Вильно вместе с Императором шли короткими маршами, а его штаб шел по обочинам. Солдаты полностью деморализованной армии шли, словно пленники, без оружия и без ранцев. Уже не было ни дисциплины, ни каких-либо человеческих чувств друг к другу. Каждый заботился только о себе, милосердие испарилось, никто из них не протянул бы руки даже родному отцу. И это понятно, ибо тот, кто наклонялся, чтобы подать руку помощи своему ближнему, сам уже не подняться не мог. Надо было все время идти прямо и делать при этом гримасы, чтобы не отморозить нос или уши. Сострадание, да и все человеческое покинули людей — они даже не жаловались на жизнь. Люди мертвыми падали прямо на дороге. Если случайно находили бивак, где отогревались какие-нибудь несчастные, то вновь прибывшие без жалости отбрасывали их в сторону и завладевали их костром. А те лежали на снегу и умирали от холода. Нужно самому видеть эти ужасы, чтобы в них поверить. Я могу твердо сказать, что при отступлении из Москвы, мы более сорока лье шли без ранцев и ружей. В Вильно наши лишения достигли своего апогея. Холод был настолько силен, что люди не могли более его терпеть, даже вороны замерзали.

Во время этих ужасных морозов я был послан к генералу, который отвечал за взятые в Москве трофеи, с приказом выбросить их в озеро по правой стороне от нашей дороги. Однако эти сокровища достались отставшим.[80] Несчастные набросились на них и взломали бочки. Три четверти из них замёрзли до смерти возле своей добычи. Их ноши были настолько тяжелы, что они падали. С величайшими трудностями я вновь присоединился к своему отряду, и я в долгу перед своей неподкованной лошадью, которая по этой причине не поскальзывалась. Я уверен, что ослабевший до такой степени человек совершенно не способен нести 500 франков. Но в моем portmanteau лежало 700 франков. Моя лошадь так ослабела, что начала засыпать на ходу. Заметив это, я взял сумку, пошел на бивуак к моим «старым ворчунам» и предложил им освободить меня от моих семисот франков. «Дайте мне двадцать франков золотом, а я дам вам двадцать пять франков». Они с удовольствием согласились, и моя ноша стала легче, поскольку именно здесь я и оставил эти деньги. Теперь всё моё богатство состояло из восьмидесяти трёх наполеондоров, что и спасло мне жизнь.

Прежде чем покинуть армию, в Сморгони Император простился с теми генералами, которых он смог собрать вокруг себя. Он уехал в 7 часов вечера, сопровождаемый Дюроком, Мутоном и Коленкуром. Мы остались под начальством короля Неаполя, достаточно этим обескураженные, так как это был первый солдат по умению нанести сабельный удар или по бравированию опасностями, но можно смело упрекнуть его, в том, что он был палачом нашей кавалерии. На протяжении всего пути он в постоянной готовности держал свои отряды, но ведь вся наша кавалерия умирала от голода и по вечерам эти несчастные не могли уже воспользоваться лошадьми для добычи фуража. У него самого имелось от 20 до 30 сменных лошадей, и каждое утро выезжал на свежей лошади. Конечно, это был лучший кавалерист Европы, но совершенно непредусмотрительный человек. Мало быть неустрашимым солдатом, надо еще уметь беречь свои ресурсы. И это по его вине (я сам слышал, как он говорил об этом маршалу Даву) у нас погибло 40 000 лошадей. Критиковать командиров недопустимо, но все же Император мог бы сделать лучший выбор. Тем более что среди самых блестящих командиров нашей армии были два отличных солдата, соперники по славе — маршал Ней и принц Богарне — своим хладнокровием и своей отвагой они спасли нас от величайших опасностей.

Король Неаполя двинулся к Вильно, он прибыл туда 8-го декабря, а мы вместе с гвардией — 10-го. Мы пришли к городским воротам вечером, но они оказались забаррикадированными огромными бревнами, и нам потребовалось много сил, чтобы войти в город. Я вместе со своим товарищем поселился в хорошо натопленном колледже. Когда я явился к генералу за приказаниями, он сказал: «Будьте готовы к тому, чтобы в четыре часа утра уйти из города. Враг занял высоты и днем нас ждет бомбардировка. Не теряйте же времени». Вернувшись к себе, я приготовился к отбытию. Я разбудил своего товарища, но тот не стал слушать меня. Он отогревался и теперь предпочитал скорее остаться во власти неприятеля, чем двигаться далее. В 3 часа я сказал ему: «Идемте» «Нет, — ответил он, — я остаюсь». «Ну хорошо, если вы не пойдете со мной, я убью вас». — «Что ж, убивайте!» Я выхватил свою саблю и нанес ему несколько сильных ударов, тем самым, заставив следовать за собой. Я любил своего храброго товарища и не хотел, чтобы он попал в руки врага.

Мы были уже готовы выступить, как русские вломились в Витебские ворота, мы едва успели уйти. Русские натворили много зверств в городе. Те несчастные солдаты, которые еще спали в своих домах, все были убиты. Улицы были усеяны телами мертвых французов, но это евреи стали их палачами. К счастью, бесстрашный Ней прекратил панику. Правый и левый фланги русской армии обошли город и увидели нас. Несколько выстрелов из наших орудий остановили их, но поражение было полным. Возле горы у Вильно смятение достигло своего пика. Тут стал весь армейский обоз и обоз Императора. Солдаты расхватывали золотые и серебряные блюда. Все бочки и ящики были взломаны. Сколько награбленного добра было брошено на этом месте! Нет, тысяча раз нет! Никогда еще не было такого зрелища!

Мы шли в Ковно, куда король Неаполя прибыл в полночь 11-го декабря, а уже 13-го в 5 часов утра он покинул его и вместе с гвардией пошел к Гумбиннену. Несмотря на усилия маршала Нея и генерала Жерара, Ковно очень скоро попал в руки русских. Отступать надо было немедленно, и маршал Ней ушел из города в 9 часов вечера, предварительно уничтожив все артиллерийские склады, склады провизии и мосты. В похвалу маршалу Нею я должен сказать, что он, благодаря своей неустрашимости, задержал все-таки неприятеля в Ковно, я сам видел, как он схватил ружье, и с пятью солдатами лицом к лицу стоял перед неприятелем.[81] Да, таким людям отечество может быть признательно. Нам очень повезло, что нами командовал принца Евгений, который приложил немало усилий, чтобы сплотить наши разрозненные остатки.

В Кенигсберге прусские часовые издевались над нашими несчастными безоружными солдатами; все ворота для них оказывались запертыми, и они умирали на мостовой от голода и холода. Я сейчас же со своими двумя товарищами отправился в ратушу. Однако меня не пропускали туда. Я показал свои награды и эполеты, и мне разрешили войти через окно. Мне дали три квартирных ордера, и мы заняли лучшие комнаты. Но хозяева не разговаривали с нами, только смотрели на нас. Они обедали. Увидев это безразличие, я достал 20 франков и сказал: «Если вы будете кормить нас, мы каждый день будем платить вам 20 франков». «Хорошо, — ответил хозяин, — я прикажу затопить вам в этой комнате печь, а также дам соломы и несколько простынь».

Нам сейчас же подали бульон, и мы стали здесь обедать за 30 франков в день, не считая расходов на кофе (по франку с человека). Этот пруссак оказался настолько любезным, что еще кормил наших лошадей. Бедные животные от самого Вильно не ели ни сена, ни овса, и как, должно быть, счастливы были они теперь, когда им дали сена! Да и мы были счастливы, что спим на соломе в теплой комнате!

Я немедленно послал за сапожником и доктором, чтобы тот осмотрел мою отмороженную левую ногу. Мне необходимо было посоветоваться с врачом по поводу того, как должен быть сшит сапог. Было решено, что один из них сначала будет разрезан, а потом в нем будет сделана подкладка из кроличьего меха, в котором очень плотно будет покоиться моя нога. «Сшейте сапог за ночь, — сказал я, — я заплачу вам 20 франков». «Завтра в восемь он будет готов». До утра я оставался в сапогах. На следующий день явились доктор и сапожник — последний разрезал мой сапог, и появилась моя нога, похожая на новорожденного младенца, — ни ногтей, ни кожи, но в отличном состоянии. «У вас все хорошо», — сказал доктор. Он позвал хозяина и его жену. «Идите, — сказал он, — и посмотрите на цыплячью лапку. Мне нужна ткань, чтобы обернуть её». Они охотно дали мне прекрасное белое полотно. На мою ногу надели сапог и плотно обвязали его. Я спросил, сколько я ему должен. «Мне заплачено, — ответил он. — Эта услуга бесплатная». «Но…» — «Никаких „но“, к вашим услугам».

Я протянул ему руку. «Я объясню вам, — сказал он, — как окончательно вылечить ее. Ваша нога будет очень чувствительна к жаре и холоду, не выставляйте её на воздух; пусть она долгое время остаётся в том же положении, что и сейчас, но, когда появится клубника, соберите полную тарелку ягод, по крайней мере, два или три ливра, помните их, сделайте компресс и приложите его к своей ноге. Продолжайте делать эту процедуру в течение всего клубничного сезона, и она никогда не будет болеть». «Спасибо, доктор. А вам, мсье сапожник — 20 франков». «Не совсем так, — ответил он. — Только мои расходы, если вы не против». «Сколько?» — «10 франков». — «Как? Да вы, похоже, сговорились». «Хорошо, — сказали два моих товарища. — Давайте тогда выпьем ромового пунша». «Нет, — сказали они, — время дорого, нам пора возвращаться. Прощайте, храбрый француз».

Я последовал указаниям моего целителя и нога больше никогда не обеспокоила меня, и тем не менее, за клубнику мне пришлось выложить 20 франков.

Я отправился во дворец, чтобы получить распоряжения графа Монтиона. Там я встретил принца Евгения и принца Бертье. Граф Монтион сказал военному министру: «Я желаю, чтобы офицер обоза Контан стал моим мой адъютантом, а его место занял лейтенант Куанье, он энергичный человек. Мне нужно избавить армию от всех ненужных транспортных средств».

Министр тотчас назначил меня начальником обоза главного штаба — 28-го декабря 1812 года. Я больше не боялся быть отправленным на фронт. Несколько дней мы оставались в Кёнигсберге, собирая вместе остатки «Великой армии», от которой остался только небольшой корпус. Мы отправились маршем в Берлин, который тоже нужно было быстро покинуть с тем, чтобы отступить к Магдебургу. Там армия ненадолго остановилась. На Эльбе принц Евгений поставил армию на прекрасные позиции. Провизия подвозилась постоянно, он следил за всем и каждые три дня посещал аванпосты для наблюдения за неприятелем. Каждое утро в течение трех месяцев он приветствовал их восемью пушками, пятнадцатью или шестнадцатью тысячами пехоты и восемьюстами кавалеристами. Когда маленькая битва заканчивалась, он давал приказ к отступлению и всегда шел в арьергарде — он никогда не оставлял никого за собою. И всё-таки он всегда оставался приятным. Прекрасный солдат на поле чести. Он удерживал свою позицию три месяца, и не сдвинулся ни на шаг.

Я получил следующее письмо:

«МСЬЕ КУАНЬЕ,

Я посылаю вам приложенную к сему письму копию „Moniteur“, в которой содержатся предписанные Императором условия содержания экипажей в армии. Вице-король намерен сегодня же отдать приказ по этому вопросу, но в то же время вы должны уведомить тех лиц, которые не имеют права на пользование экипажем, что 15-го числа текущего месяца их кареты будут сожжены.

Дивизионный генерал, начальник Главного штаба,

ГРАФ МОНТИОН».

Я отправился к генералу и сказал ему: «Это строгий приказ, генерал». «Я намерен избавить армию от излишеств. Никто не может стать исключением! Я дам вам жандармов, и все экипажи, на которых не будет табличек, вы должны сжечь. Я обуздаю этих мародеров — я заберу всех украденных ими лошадей и отдам их в артиллерию». — «У вас есть власть поступить так, но для меня это будет очень тяжело». — «Я буду за вами. Пусть сами приходят и жалуются! Я приму их. Оставьте им их вьючных лошадей, а остальных отдайте в артиллерию. Идите! Принц надеется на вас».

Я получил приказ изготовить стальные таблички с гербами — для тех, кто имел право сохранить свои экипажи, их имена и титулы должны были быть выгравированы на них в соответствии с их положением на марше. Эти таблички стоили три франка. Сам вице-король не был исключением из этого правила. У меня едва хватало времени распределить таблички до начала выполнения приказа — кареты тех, у кого не было такой таблички, подлежали сожжению. Я сказал себе: «Я отлично проведу время, освобождая армию от всего ненужного».

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

МНЕ ПРИСВОЕНО ЗВАНИЕ КАПИТАНА. — КАМПАНИИ 1813 И 1814 ГОДОВ. — ПРОЩАНИЕ В ФОНТЕНБЛО. — Я ПРИЕЗЖАЮ В КУЛОМЬЕ.

Генерал ежедневно выпускал новостные бюллетени из Парижа и из реорганизованной армии. Император сделал попытку воссоединиться с вице-королем, но у него ничего не вышло — русские и пруссаки опередили его своими форсированными маршами, а мы спокойно оставались в своем лагере. Они незамеченными обошли нас слева, настигли Императора и атаковали его. Сразу же после нападения, он принял меры по защите и в то же время отправил одного из своих адъютантов, чтобы тот как можно быстрее сообщил принцу Евгению, что его дела плохи. Последний атаковал их с фланга и заставил неприятеля вернуться на дорогу к Лутцену. Армия продолжала идти на Лейпциге, корпус маршала Нея шел в авангарде. 2-го мая состоялась знаменитая битва при Лутцене, успех которой обеспечили действия французской пехоты, а главное — доблесть нашего молодого пополнения, несмотря на полное отсутствие кавалерии. Как же отчаянно они сражались! Всех раненых под Лутценом с поля уносили молодыми людьми — юношами и девушками. По крайне мере, 30 семейных пар покинули город и вернулись обратно со своей жалкой ношей только для того, чтобы немедленно снова вернуться назад. Я видел это, и об этом нельзя не упомянуть — эти юноши заслуживают лавров, а девушки — короны.

Что касается армейских повозок, в соответствии с приказом я собрал их и оставил под сильной охраной отборных жандармов и конюхов. Император приказал мне вернуться ночью. Все повозки я поставил квадратом, лошадей поместил в его середине, а сами повозки сдвинул как можно теснее, чтобы никто внутрь проникнуть не мог.

8 мая, в полдень, армия вошла в Дрезден. 12-го Император отправился на встречу с королем Саксонии, который возвращался из Праги, где он находился в изгнании, и под колокольный звон и пушечную пальбу проводил его во дворец. Перед отъездом в Дрезден я получил приказ вместе с гвардией и жандармами охранять мост, не пропуская на него никаких повозок, кроме штабных экипажей и тележек корпусных маркитантов. Из всех остальных лошади немедленно выпрягались. Самое забавное происходило с верховыми офицерами и сержантами. Я заставлял этих господ расстаться с лошадью. Таким образом, у меня были и готовые к упряжке лошади, и ведомые быками фургоны. Двести лошадей я отдал артиллеристам — это был главный выбор, остальных забрала кавалерия, быки были отправлены в большой загон. Еврейские торговцы предложили мне золото за них, но я несколько раз ударил их обратной стороной сабли и сказал: «Отдайте это поварам на кухне!»

Я так энергично выполнял свою работу, что об этом в кабинете военного министра говорили присутствовавшие там принц Бертье и генерал Монтион. Он сказал: «Этот „старый ворчун“ заставляет всех идти пешком». — «Это правда, мой принц, но зато он вернул всех лошадей артиллерии». — «Прекрасно, я назначил его капитаном в штабе Императора, и там он продолжит свою службу».

Когда вечером я со своими жандармами вернулся в отель, меня там ждал мой генерал. Он засмеялся. «Ну, — спросил он, — вы хорошо провели сегодняшний день?» «Да, генерал, артиллерия получила хороших лошадей». — «Пойдемте обедать». За столом он сказал: «Капитан, завтра мы заберем своих лошадей». «Но, генерал, вы сказали „капитан“». — «Да, вот приказ министра, после моего рапорта о вас он повысил вас в звании. Подойдите, обнимите своего генерала. А вот ваше назначение». — «Как я счастлив!» — «Вы всегда будете рядом с Императором. Попытайтесь поскорее раздобыть капитанские эполеты». — «Но, генерал, как же мне это сделать?» — «Кружевница из лавки на главной улице пригласила меня посетить ее». — «Тогда, с вашего разрешения, я пойду к ней?» — «Идите, дорогой мой». — «Генерал, от счастья, что я стал капитаном, я забыл сказать вам, что я отправил домой двух крестьян из Лутцена — вместе с их повозками и лошадьми. Они стояли передо мной на коленях, и я спросил их, откуда они пришли. Они ответили: „Из Лутцена“. Тогда я ответил им: „Хорошо, я удовлетворю вашу просьбу в качестве награды за добрые дела юношей и девушек вашего города, которые приняли к себе всех наших раненых. Вы можете выбрать лучшие повозки вместо своих собственных и отправиться домой. Благодарите за это ваших молодых людей“. Я правильно поступил, генерал?» «Я сообщу об этом министру. Я одобряю то, что вы сделали. А что с другими повозками?» — «Я не сжег их, я отдал их городу. Вот, генерал, все, что я сделал. И за все сделанное я готов нести ответственность». — «Вы прекрасно справились».

На следующий день я появился за столом в новых прекрасных эполетах — за которые я выложил 220 франков, а также с несколькими изящными кисточками не моей шляпе. «Ах, как вы красивы! — говорили вокруг. — Это и в самом деле гвардейские эполеты».

19-го мая Император прибыл к Бауцену и приготовился к битве. 20-го мая начался артиллерийский обстрел, и продолжался он без перерыва до пяти часов. Двумя часами позже битва вспыхнула с новой силой. На следующий день, 21-го мая, около шести вечера противник начал отступление. 22-го мая, в четыре часа утра, армия начала преследовать врага. После кровавой битвы русские были сломлены кавалерией Латур-Мобура. Генералу Брюйеру пушечным ядром оторвало ноги. Мы шли за русскими по дороге, и вдруг справа от нас прогремели два пушечных выстрела. Император остановился и сказал маршалу Дюроку: «Пойдите и посмотрите, что там». Они вышли на холм и там маршал был поражен осколком от срикошетировавшего ядра. Генерал инженеров, который стоял рядом с ним, был убит на месте. Дюрок прожил еще несколько часов. Император приказал гвардии остановиться. Палатки императорского штаба были установлены на поле с правой стороны дороги. Наполеон пришел к гвардии и провел остаток вечера, сидя на табурете перед своей палаткой, сложив руки и наклонив голову. Мы все неподвижно стояли вокруг него. Он молчал. «Бедняга, — говорили старые гренадеры, — он потерял своих детей».

Когда стемнело совсем, Император в сопровождении принца Невшательского, герцога Виченцы и доктора Ивана покинул лагерь. Он хотел увидеть Дюрока и в последний раз обнять его. Вернувшись в лагерь, он прохаживался туда и сюда перед своей палаткой. Никто не осмеливался подойти к нему, склонив головы, мы стояли рядом с ним.

4-го июня было заключено перемирие. Император немедленно отправился в Дрезден, где занялся активной подготовкой к новой кампании. 10-го августа перемирие закончилось, Австрия объявила о присоединении к коалиции. Союзные армии объединились в очень внушительную силу, насчитывавшую 800 000 солдат. А в противостоявшей им армии было меньше 312 000 человек. 21-го, 22-го и 23-го августа состоялось несколько сражений, в которых противник потерял 7000 человек.

В эти дни Император получил из Дрездена такую новость, что был вынужден очень быстро вернуться туда. Для защиты Дрездена был оставлен только корпус маршала Гувиона Сен-Сира. Не знавшие о возвращении Наполеона союзники 26-го августа в 4 часа дня атаковали его. Враг был отбит. В первый день он 4000 человек убитыми и 2000 взятыми в плен. Общие потери французов не превысили 3000 человек, но 5 генералов гвардии получили ранения. На следующий день, 27го, была назначена атака. Шел проливной дождь, но дух наших солдат был крепок. Император лично руководил всеми нашими маневрами. Гвардия стояла на одной из улиц слева от нас и не могла выйти из города не будучи рассеянной огнем с редута, который защищали 800 солдат и 4 пушки.

Действовать нужно было быстро. Их снаряды падали прямо посреди города. Император подозвал капитана гвардейских фузилеров по имени Ганьяр (он из Авалона). Подойдя к Императору. Несколько смущенно, этот храбрый воин представился. «Что у вас за щекой?» — «Мой „чернослив“, Сир». — «А, вы жевали табак?» — «Да, Сир». — «Возьмите вашу роту и захватите вон тот редут, который так беспокоит». — «Будет сделано, Сир». — «Идите вдоль заграждения по флангу, а потом сразу атакуйте — захватите его быстро!»

Мой храбрый товарищ бегом отправился на правый фланг. В ста шагах от ограждения редута его рота остановилась, он же, бежал дальше. Стоявший у ворот ограды офицер, видя, что тот один, и подумав, что он хочет сдаться, спокойно стоял и ничего не делал. Мой веселый товарищ проткнул его саблей и открыл ворота. Его рота в два прыжка ворвалась в редут и заставила их сдаться. Наблюдавший за всем этим Император, сказал: «Редут взят». Дождь лил сплошным потоком. Они сдались на нашу милость, и мой веселый товарищ привел их к нам.

Я поспешил к моему товарищу (потому что мы принадлежали к одной роте), и обнял его, а затем, взяв его за руку, я повел его к Императору, который знаком показал Ганьяру, чтобы тот подошел к нему. «Прекрасно, я очень доволен вами. Теперь вы будете с моими „старыми ворчунами“. Ваш 1-й лейтенант будет капитаном, су-лейтенант — лейтенантом, сержант-майор — су-лейтенантом. Идите, охраняйте своих пленников». Дождь был такой сильный, что поля шляпы Императора обвисли до самых его плеч.

После взятия редута, старая гвардия вышла из города и построилась для боя. Все наши войска стояли в долине, а наше правое крыло упиралось на дорогу во Францию. Меня и еще двух человек Император отправил по всей линии, чтобы одновременно отдать приказ об атаке. Меня отправили к кирасирам, закончив задание, я вернулся к Императору. У него в редуте на вращающемся стержне была укреплена очень длинная подзорная труба, и он постоянно заглядывал в нее. А когда в трубу смотрели его генералы, он, со своей маленькой трубой, наблюдал за общей картиной. Наше правое крыло захватило еще немного земли, теперь наши солдаты стали хозяевами дороги во Францию, а Император из жилетного кармана взял понюшку табаку. Внезапно, бросив взгляд на холмы, он закричал: «Это Моро! Это он, в зеленой шинели, во главе колонны, рядом с Императорами! Артиллеристы, к пушкам! Наводчик, гляньте в трубу! Быстрее! На полпути к вершине холма они будут в нашей власти!». На редуте установили 6 пушек. Их залп потряс землю, а Император, поглядев в трубу, воскликнул: «Моро упал!»

Атака кирасиров уничтожила колонну и генеральский эскорт, и мы узнали, что Моро мертв. Взятый во время этого боя в плен полковник, в присутствии принца Бертье и графа Монтиона был допрошен Наполеоном. Он сообщил, что Императоры предложили передать командование Моро, но тот отказался от него со словами: «Я не хочу поднимать оружие против моей страны. Но победить их одной массой вам не удастся. Вы должны разделить свои войска на семь частей, и они не справятся со всеми одновременно — если они уничтожат одну часть, другие смогут пройти вперед». В три часа дня враг обратился в бегство — по дороге и по всем самым немыслимым путям, где только можно было пройти. Это была незабываемая победа, но наши генералы дошли до предела. Я стоял среди офицеров штаба и многое слышал. Они проклинали Императора: «Из-за этого …, — говорили они, — мы все погибнем». Я просто слова не мог вымолвить от изумления. Я сказал себе: «Теперь нам крышка». На следующий день после этих разговоров я смело сказал моему генералу: «Я думаю, что нам теперь тут делать нечего, нам нужно как можно быстрей добраться до Рейна». — «Я согласен с вами, но Император упрям, он теперь глух к голосу разума».

Император преследовал армию противника до Пирны, но как только он собрался войти в город, как на него напала вызванная усталостью рвота. Он был вынужден вернуться в Дрезден, где после недолгого отдыха ему стало лучше. Генерал Вандамм, которого Император отрядил уничтожить остатки вражеской армии, рискнул дать бой в долинах Топлица и 3-го августа потерпел поражение. Это поражение, а также поражение Макдональда у Кацбаха и Удино на равнине у Гросберена, уничтожили все плоды победы под Дрезденом. 14-го сентября мы получили известие об измене Баварии, в результате чего наши войска были отправлены в Лейпциг. Император прибыл туда утром 15-го. 16-го октября, в девять часов утра, армия врага начала атаку, и по всей линии гремели пушки. Этот первый день битвы хоть и был кровавым, но кто победил, было пока не ясно.

Весь день 17-го октября две армии стояли лицом друг к другу и ничего не предпринимали. В полдень 17-го Император прислал ко мне своего адъютанта с приказом выезжать вместе с его домашним хозяйством, состоящим из семнадцати экипажей с конюхами, ценных вещей и армейских карт. Я прошел через город и пришел на поле битвы, возле большого сада, в котором я был хорошо укрыт. У меня было приказ не двигаться. Я устроился и поставил наши котлы на огонь. На следующий день, 18-го октября, рано утром, армия союзников вновь пошла вперед. С того места, где я был, я видел, как на поле боя вступают французские дивизии. Я видел всю линию фронта. Мощные колонны австрийцев выходили из леса и двигались по направлению к нашей армии. Заметив сильную саксонскую пехотную дивизию, со своими 12-ю пушками марширующую на врага, я приказал всем своим людям есть свой суп и быть готовыми к выходу. Я поскакал к центру этой дивизии, но они развернулись и залпом выстрелили в нас. У меня была такая хорошая лошадь, что смог вернуться на свой пост, который я не должен был покидать. К моменту возвращения я уже овладел собой и сказал конюхам: «Седлайте коней и немедленно обратно в Лейпциг». Через две минуты прибывший адъютант сказал мне: «Выступайте сейчас же, капитан, и переходите реку — это приказ Императора. Идите по бульварам и широким улицам». Я тотчас отправился, поставив во главе своей колонны главного конюха.

Мы вышли на бульвар, и тут я наткнулся на пушку, которую везли четыре лошади. При пушке были два солдата. «Что вы здесь делаете?» — крикнул я им. Они ответили мне по-итальянски: «Они мертвы (артиллеристы)». «Займите место во главе обоза, я спасу вас, а теперь галопом вперед, действуйте!» Я очень гордился тем, что передо мной идет пушка. На первом бульвар я дал приказ не допустить, чтобы наш обоз оказался разделенным, но впереди нас ждала большая опасность. У начала второго бульвара я пошел, чтобы взять огня от находившегося неподалеку бивуачного костра и только-только раскурил свою трубку, как рядом со мной разорвался снаряд. Моя лошадь стала на дыбы. Я удержался в седле, но ядра прошили насквозь мои повозки. Дул сильнейший ветер. Мою шляпу постоянно сдувало. Я снял ее и швырнул в ближайший фургон. Махая саблей я скакал вдоль обоза и кричал: «Конюхи, всем быть на своих местах! Первому, кто спешится, я вышибу мозги! Держите пистолеты заряженными, а что до меня, я разрублю пополам любого, кто сдвинется! Нужно уметь, если понадобится, умереть на своем посту! Сохраните вещи вашего хозяина!» Два моих конюха были поражены — одному картечь срезала две пуговицы, а другому насквозь продырявила шинель, а в мои повозки угодили 10 ядер. Тем не менее, пострадала лишь одна лошадь, и я оказался совершенно вне опасности после того, как мы подошли к ложбине, которая идет вдоль прогулочной аллеи и наполнена водой, которая поступает в нее из болот в правой половине города. Здесь был небольшой каменный мост, и нам пришлось пройти по нему, чтобы добраться до широкой улицы, которая заканчивается у длинного моста. Прямо перед собой я увидел артиллерийский обоз, который именно в этот момент шел по небольшому мосту. Я нашел полковника — командира этого обоза. Я подошел к нему. «Полковник, во имя Императора, возьмите меня под свою защиту и позвольте мне следовать за вами. Вот это — императорские повозки, деньги и армейские карты. У меня приказ переправить их через реку». — «Хорошо, мой друг, как только мы перейдем, будьте готовы, и я оставлю вам 20 человек, которые помогут вам при переходе через мост». — «Вот это, — сказал я, — пушка, ее бросили. Лошади в нее запряжены, и я отдам ее вам» «Давайте ее сюда, — сказал он двум артиллеристам. — Я возьму ее».

Я вернулся к своему обозу. «Все в порядке, — сказал я конюхам. — Мы сможем пройти по мосту. Давайте». Я стал возле моста, и затем подошли мои повозки. После того, как передние прошли, я сказал артиллеристам: «Можете вернуться в свою часть», и от всего сердца поблагодарил этих храбрых солдат.

На дороге я не встретил артиллерии, скорее, всего, он уже ушли. Зато я встретил несколько санитарных повозок, которыми командовал полковник императорского штаба, они стояли прямо на середине дороги. Мой главный конюх сказал ему: «Полковник, будьте добры, позвольте нам пройти». «Я вам не подчинен». — «Я сообщу своему командиру». — «Пусть приходит, я буду его ждать». Конюх подскакал ко мне и отрапортовал, я тотчас отправился. Я подошел к полковнику и попросил его уступить мне часть дороги. «Точно так же, как вы это сделали для артиллеристов, — сказал я, — Вы можете легко подвинуться вправо, а мы пойдем с удвоенной скоростью». «Я не обязан выполнять ваши приказы». — «Это ваш окончательный ответ, полковник?» — «Да». — «Ну, тогда, во имя Императора, примите вправо, или я сброшу вас». Я толкнул его своей лошадью, повторяя: «Возьмите правее, говорю я вам». Он положил руку на рукоять своей сабли. «Если вы достанете свою саблю, я вышибу ваши мозги». Он позвал жандармов, но они сказали: «Разбирайтесь сами с начальником императорского обоза, это не наше дело». Тем не менее, полковник все еще колебался. Я подъехал к санитарной повозке и сдвинул ее вправо. Когда я проезжал мимо полковника, он сказал мне: «Я сообщу о вашем поведении Императору». «Пишите рапорт, я подожду, и вы точно об этом пожалеете, вот вам мое слово».

Я проехал по длинному мосту. Слева от него была мельница, а между ней и мостом был брод, где вся армия могла благополучно преодолеть реку. Но эта река очень узкая и очень глубокая — берега отвесны — здесь была могила Понятовского. Со своими семнадцатью повозками я выехал на ровное место и стал под прикрытием пушек. Когда наступила ночь, армии находились в том же положении, что и в начале битвы, наши войска отважно отбили атаки четырех объединенных армий союзников. Но наши боеприпасы подошли к концу. В течение дня наши пушки сделали 95 000 выстрелов, и у нас осталось лишь около 16 000 зарядов. Мы не могли удержать это место, и нам пришлось отступить.

В восемь часов вечера Император покинул свой бивак. Он пришел в город и обосновался в гостинице «Прусское оружие», где он всю ночь диктовал приказы. Я ждал его, но до утра он не появился. Тем не менее, с приказами для армии и артиллерии пришел граф Монтион. Он спросил меня: «Ну, как ваши повозки? Как вы справились с этой работой?» «Хорошо, генерал, все хозяйство Императора в порядке, казна и армейские карты тоже. Ничего не брошено, но мои повозки повреждены десятью ядрами, а два конюха получили легкие ранения». Кроме того, я рассказал о встрече с полковником. Он заметил, что должен сообщить об этом Императору. «Не беспокойтесь, — добавил он, — завтра я увижу Императора. Пусть он придет. Он должен был быть на поле битвы, подбирая наших оставшихся на милость врага раненых. Император достойно вознаградит его, ведь вы были на своем посту, а он нет». «Но, генерал, я был довольно груб с ним. Я пригрозил свернуть ему шею. Если бы он был равен мне по рангу, я бы зарубил его. Но я, конечно, был неправ, что был так невежлив с ним. Впредь этого не повторится». — «Вы не будете наказаны. Вы выполняли приказ Императора, а не его приказ». Представьте, как я обрадовался таким словам!

Около двух часов утра на поле битвы появился огонь — это горели повозки и взрывались зарядные ящики. Ужасное зрелище. 19-го октября, после трогательного прощания с королем Саксонии и его семьей, Наполеон покинул Лейпциг. Он прошел по бульварам, ведущим к длинному мосту в предместье Линденау, и приказал инженерам и артиллерийским офицерам не взрывать мост до тех пор, пока последний взвод не покинет город, арьергард должен был еще сутки оставаться в нем. Но тиральеры Ожеро с одной стороны, и саксонские и баденские войска с другой, затеяли перестрелку, и саперы, подумав, что враг приближается, решили действовать. Мост был разрушен, и войска Макдональда, Лористона, Ренье и Понятовского утратили путь для отступления. Последний, хотя и с раненой рукой, попытался переплыть Эльстер и встретил свою смерть в водовороте. Маршалу Макдональду повезло больше, и он добрался до противоположного берега. 23 000 французов, которым удалось избежать резни, которая в Лейпциге продолжалась до 2-х часов дня, попали в плен. Кроме того, враг взял 250 пушек.

Император добрался до своей штаб-квартиры очень утомленным, ночью он не спал и был полностью измотан. «Ну, Монтион, — сказал он, — где мои повозки и деньги?» «Они в безопасности, Сир, ваш „ворчун“ прекрасно справился с этой задачей». — «Пришлите его ко мне, у него был серьезный конфликт с полковником». «Я знаю об этом», — ответил генерал. «Пусть придут оба и объяснятся». Я пришел к Императору. Генерал в общих чертах описал это дело. «Где ваша шляпа?» — «Сир, я бросил ее в одну из повозок и потом не смог найти ее». — «Итак, у вас на мосту были проблемы?» — «Я хотел, чтобы санитарные повозки уступили мне часть дороги, а полковник заявил мне, что он не обязан меня слушать. Я сказал ему: „Именем Императора, возьмите правее“. Он пропустил артиллерию, а мне отказал. Тогда я и пригрозил ему, и если бы он был равным мне, я бы убил его».

Повернувшись к полковнику, Император спросил его: «Ну, что скажешь? Тебе очень повезло. Ты будешь на 15 дней помещен под арест за то, что начал отход без моего приказа, и если тебе, что-то не нравится, мой „ворчун“ поможет тебе все понять». «Что касается вас, — сказал он мне, — вы выполнили свой долг. Идите и найдите свою шляпу».

После сбора остатков своей армии 20-го октября Император перешел Зале. Император ночевал в маленьком домике, на поросшем виноградом холме. 23-го, в Эрфурте, король Мюрат отделился от Наполеона, чтобы вернуться в Неаполь. В течение первого дня марша, вечером нас покинули последние саксонцы[82] и баварцы, верность нам сохраняли только поляки. Армия покинула Эрфурт 25-го октября и отправилась сначала в Готу, а затем в Фульду. Узнав о маневре баварского генерала Вреде, Император поспешно отправился в Ханау. Добравшись до леса, через который дорога подходит к въезду в город, Наполеон остановился там на ночь, чтобы отдать несколько распоряжений. Утром. Стоя перед своей гвардией со скрещенными на груди руками, он сказал: «Я надеюсь, что вы отправитесь со мной во Франкфурт. Будьте готовы, вы должны раздавить их. Не обременяйте себя пленными, идите вперед и заставьте их пожалеть о том, что они стали поперек нашего пути. Достаточно будет двух батальонов — егерского и гренадерского — двух эскадронов конных егерей и двух конных гренадерских. Командовать вами будет Фриан». И он обошел всех, и поговорил с каждым, но с отставшими и ленивыми он был груб. Все это происходило в густом сосновом лесу, который скрывал нас от врага, но теперь нам противостояли очень большие силы. Баварская армия, стоявшая здесь против нас, насчитывала более 40 000 человек. Император подал сигнал: сначала пошли егеря, потом гренадеры. Враг построился плотным и внушительным строем. Когда я увидел, как пошли мои старые товарищи, я задрожал. Потом пошла кавалерия — гренадеры и все остальные. Я подъехал к Императору. «Ваше Величество, вы позволите мне пойти с конными гренадерами?» «Идите, — отвечал он, — еще одним храбрецом будет больше».

Как я благодарен за свою смелость! Я никогда и ни о чем не просил его раньше, я слишком боялся его. Наши «старые пешие ворчуны» решительно шли к той огромной массе, которые ждали их по ту сторону ручья, который тек через дорогу и который нес воды нескольких больших болот. На мгновение мы оказались меж двух огней. Если бы враг воспользовался этим, нам пришлось бы сдаться. Не имея возможности шагать, мы по колено увязали в болоте. Но ситуацию изменить нам удалось. Егеря накинулись на испуганных баварцев, которые не могли противостоять им и секунды, и строй их был разорван. После появления кавалерии и мы. Как молния, рванули вперед, и вслед за тем последовала самая страшная резня, какую я когда-либо видел в своей жизни. Я оказался на самом краю левого фланга конных гренадеров, и я очень хотел идти с их капитаном. «Нет, — сказал он, — Вы и ваша лошадь слишком малы, вы помешает маневру».

Я был несколько уязвлен, но сдержался. Посмотрев налево, я увидел ведущую вдоль городской стены дорогу. С той стороны, где я был, Ханау окружен высокой стеной и дома из-за нее не видны. Я поскакал вперед. Появился взвод баварцев, их вел красивый офицер. Увидев, что я один, он подъехал ко мне. Я остановился. Он напал на меня и попытался проткнуть меня длинной саблей. Я парировал его удар обратной стороной своей сабли — она до сих пор хранится у меня дома. Затем я нанес удар сбоку и срезал половину его головы. Он замертво упал с коня. Я схватил уздечку его лошади и поскакал, а его взвод выстрелил в меня. Я словно ветер прилетел туда, где находился Император, со своей белой арабской лошадкой, с пышным хвостом. Заметив меня рядом с собой, Император спросил: «Итак, ты вернулся. А это что за лошадь?» «Моя, Сир (я все еще сжимал в руке саблю), ради нее мне пришлось зарубить прекрасного офицера, и мне посчастливилось это сделать, потому что он был храбрым человеком и атаковал меня». — «Теперь у вас есть хорошая лошадь, все мои экипажи готовы, и сегодня, как только дорога будет свободна, вы отправитесь во Франкфурт». — «Но проехать нельзя, вся дорога сплошь покрыта убитыми и ранеными». — «Я немедленно ее очищу». Подошедший адъютант сказал ему: «Полная победа». А потом он взял несколько понюшек табака. Это был еще один его счастливый день.

Чтобы его обоз мог проехать, на расчистку дороги он отправил отставших от полков солдат. Я получил приказ выступить в сопровождении большого эскорта. Было так темно, что мы совершенно ничего не видели, во Франкфурт мы прибыли в ночь с 1-го на 2-е ноября. На большой площади лежало много куч хорошего дерева, очень подходящего для костров. Император провел эту ночь на поле боя, от которого генерал Вреде отказался ради защиты моста, по которому его войска шли всю ночь. На рассвете армия пошла к Франкфурту. Баварская армия потеряла 10 000 человек, из них 6000 убитыми и ранеными, французы — 5000, в том числе 3000 больных и раненых. Император прибыл туда 2-го, и в тот же день отправился в Майнц — там он пробыл 6 дней, отдавая распоряжения. 9-го ноября он прибыл в Париж и немедленно оттуда отправился в Сен-Клу. 3-го ноября армия вошла в Майнц — жалкие остатки некогда великолепного корпуса. Солдат разместили в монастырях и церквях. На них напала желтая лихорадка, и повсюду в полном беспорядке валялось множество трупов. В своих страшных конвульсиях они вспоминали о своих родных, свой домашний скот. И мне снова пришлось исполнять этот печальный приказ — вывезти и похоронить всех умерших в течение ночи. Мы заставили каторжников связывать их словно снопы сена и грузить в повозки. Сначала они отказались это делать, но мы пригрозили, что расстреляем их. А выгружали мертвых просто опрокидывая фургоны. Как и в Москве, эта печальная обязанность свалилась именно на меня. Императорский обоз пошел дальше. Пусть такой кошмар больше никогда не повторится!

Малый штаб была перенесена в Мец, и мы долгое время прожили в этом большом городе. Все войска стояли в лагерях, и мы провели два месяца совершенно ничего не делая.

Император вывел из Испании большую часть находившихся там войск, многих офицеров и 1200 пеших жандармов, чтобы ими пополнить армию. В Париже он соединил их с гвардией, но все равно, их было слишком мало, чтобы противостоять силам всей Рейнской Конфедерации. Тем не менее, везде, где находился Император, враг терпел поражение. Если бы генералы не утратили своей энергичности, все враги нашли бы свои могилы в земле Франции, но богатство и почести расслабили их. Всю нагрузку нес на себе этот великий человек, он был везде, он наблюдал за всем.

Вражеские войска пришли к Рейну, чтобы захватить Шампань и Лотарингию. 27-го января 1814 года состоялось сражение у Сен-Дизье. Это был не обычный бой, а одно из самых страшных и кровопролитных сражений. Город был просто изрешечен пулями — их тысячи застряли в оконных ставнях и дверных косяках. Росшие на небольшой площади деревья, разбиты в щепки, все дома ограблены, жители покинули город.

Союзники понесли большие потери и были вынуждены вернуться на высоты у Бриенна. С этой позиции они могли вести по нам мощный артиллерийский огонь. Все наши атаки были отбиты их артиллерией. От постоянного маневрирования земля стала мягкой как масло. День закончился, а мы все еще оставались в этом грязном месте. Между тем Император, сидевший верхом на своей лошади около сада, готовился к попытке сделать еще одну атаку. Князь Бертье увидел справа от нас казаков — они увозили пушку. «За мной, — сказал он, — галопом!» И понесся как молния — четверо казаков сбежали, а несчастные артиллеристы вернули себе свою пушку. В этот момент Император сказал: «Сегодня я хочу ночевать в шато Бриенна, я должен положить конец этому делу. Возглавьте штаб и следуйте за мной».

Затем стал перед первой шеренгой и сказал: «Солдаты, я ваш полковник, и я поведу вас! Бриенн нужно взять!». Солдаты закричали: «Vive l’Empereur!» Темнело, времени терять было нельзя, каждый солдат уподобился четырем. Они были так возбуждены, что Император не мог их контролировать — не обращая внимания на штаб, они кинулись вперед. У холма, что стоит перед замком и главной улицей Бриенна очень крутые склоны. Для достижения этой цели потребовались почти сверхчеловеческие усилия, но все препятствия были преодолены. Окончательно стемнело и сражающиеся уже не могли отличить своих от чужих, мы дрались штыками. Находившиеся большими силами на главной улице русские были выбиты оттуда. Наши войска подошли с левой стороны так быстро, что захватили штаб генерала Блюхера, несколько офицеров погибло. Среди взятых в плен был племянник мсье де Харденберга, канцлера Пруссии. Он сказал мне, что фельдмаршал был несколько раз окружен нашими тиральерами, и сумел сбежать только своей храбрости при самозащите и своей хорошей лошади.

Затем Император скомандовал «налево», и не останавливаясь в замке, преследовал врага до Мезьера. Было темно, и рыскавшая повсюду в поисках добычи группа казаков, услышала тяжкий топот кавалерии Наполеона и его гвардии, и это заставило их пуститься в бегство. Сначала они напали на одного из генералов. Тот закричал: «Казаки!», и мужественно защищался. Увидев недалеко от себя всадника в серой шинели, один из казаков атаковал его. Генерал Корбино первым попытался помещать ему, но безуспешно. Полковник Гурго, в тот момент разговаривавший с Наполеоном, вытащил пистолет и с близкого расстояния убил казака. Услышав звук пистолетного выстрела, мы все навалились на мародеров. Настало время остановиться. Мы все были измотаны и почти падали от голода. Двадцать четыре часа в седле без еды. Я действительно могу сказать, что солдаты сражались как львы — на каждого из них приходилось четыре врага.

Из Бриенна Император отправился в Труа, держась вдоль левого берега реки Об, мы остановились там на три дня для отдыха. 1-го февраля мы встретили врага у Шампобера. Они получили хорошую взбучку, а нам пришлось отступить на правый берег Обы, к деревне Ла-Ротьер. Сражение при Ла-Ротьере было первой ничейной битвой кампании. Мы сохранили поле битвы, но не более того. На следующий день мы не смогли возобновить сражения. Однако и союзники не могли похвалиться тем, что победили нас. 11-го февраля состоялась битва при Монмирале.

Везде, где нами командовал сам Император, враг был побежден. 12-го произошла битва у Шато-Тьерри, 15-го у Женвилье. 17-го, после форсированных ночных маршей с целью опередить врага, мы достигли Нанжи. Очень значительные силы отправились перед нами в Монтро. Здесь Император разместил армейский корпус, чтобы встретить их. Но их там не было — те, кто вел их, совершили ошибку, и вся ярость противника обрушилась на нас. Это сражение состоялось 18-го. Монтро превратился в руины, пушечные ядра летели на город со всех сторон. Не слыша своих пушек, Император пришел в ярость и скомандовал: «В галоп!» Мы находились на пути в Нанжи, слева от дороги на Париж. Выйдя на вершину холма, он увидел, как враг идет по мосту Монтро. Злой и разочарованный, он сказал маршалу Лефевру: «Возьмите весь мой штаб. Я оставлю только Монтиона и еще нескольких. Скачите скорее и захватите мост, что-то пошло не так. Мне нужна помощь моей старой гвардии».

И мы пошли. Спустившись к подножию холма с этим бесстрашным маршалом, до самого места мы шли не останавливаясь. Мы повернули налево и во весь дух, в колонну по четыре, понеслись к мосту. Когда мы ехали по мосту, дыры в настиле не были большим препятствием для нас, так быстро мы неслись. Наши лошади просто летели. Я сидел на своей добытой у Ханау прекрасной арабской лошади. Здесь произошел инцидент, который заслуживает упоминания. Когда мы проходили через одну из разрушенных арок, я увидел человека, который лежал на животе у ограждения и проталкивал в дыру куски досок, чтобы таким образом нам помочь.

В конце этого очень длинного моста есть ведущая влево улица. В это предместье, проезд в которое был забит принадлежавшими арьергарду повозками, нам пришлось пробиваться с помощью сабель. Мы сметали все, что нам мешало на нашем пути. Те, кто смог избежать нашей ярости, сидели под повозками. Наш маршал сражался так яростно, что из его рта шла пена.

Выйдя на прекрасную, ведущую к Сен-Дизье, перед огромной равниной, маршал приказал нам продолжать атаку, но Император, заметив, что мы в опасном положении, приказал батальону егерей снять ранцы и поспешить нам на помощь. Этот батальон спас нас. Мы были отброшены неприятельской кавалерией. Егеря легли на землю вдоль дороги, и пролетавшая мимо них вражеская кавалерия была расстреляна их залповым огнем. Земля покрылась телами людей и лошадей, а мы вошли в предместье. Во время этой битвы Император со своей старой гвардией и артиллерией стоял на холме напротив Монтро. Перед мостом, у стены, окружавшей круглой формы участок с растущими на нем красивыми белыми тополями, наша батарея осыпала ядрами равнину. Здесь Император был артиллеристом, он сам наводил пушки. Его пытались уговорить вернуться в тыл. «Нет, — ответил он, — еще не отлита та пуля, которая убьет меня». Почему же он не встретил там славную смерть после того, как его предал человек, которого он поднял до такого высокого ранга! Он был в ярости от этой ошибки. Мы снова прошли по мостам и поднялись на холм к Императору. «Быстрота, с которой вы провели эту атаку, — сказал он, — дала мне 2000 пленников. Я боялся, что вас захватят». «Ваши егеря спасли нас», — ответил маршал.

Я был так доволен собой во время этого боя, что я спешился и обнял свою лошадь. Именно благодаря ей я смог свободно действовать своей саблей.

21-го состоялась битва у Мери-сюр-Сен, 28-го у Сезанна, 5-го марта у Берри-О-Бак, где поляки разбили казаков, 7-го у Краона. Последняя была очень кровопролитной. Несколько важных высот были взяты пешими егерями старой гвардии и двенадцатью сотнями пеших жандармов из Испании — они проявили исключительную храбрость. Ночью 13-го марта ночью мы подошли к воротам Реймса.

Русская армия засела в городе — в редутах, построенных из разного мусора и плотно набитых бочек. Ворота города были забаррикадированы. Рядом с воротами, выходящими на дорогу в Париж, был холм, на вершине которого стояла мельница. Здесь Император устроил свою полевую штаб-квартиру. Мы развели ему хороший костер. Мы ничего не видели далее двух шагов, а он так устал от безумного дня у Краона, что потребовал свою медвежью шубу и улегся в ней у огня, а мы молча смотрели на него. Русские пошли в наступление около десяти часов ночи. Они подняли страшную стрельбу слева от нас. Рассерженный Император вскочил на ноги. «Что там такое?» «Это „ура!“, Сир», — ответил его адъютант. «Где такой-то и такой-то?» (Он назвал имя командовавшего шестнадцатипушечной батареей капитана). «Вот он, Сир», — ответили ему. Капитан предстал перед Императором. «Где твои пушки?» — «На дороге». — «Приведи их сюда». «Я не могу пройти, — ответил тот, — впереди меня линейная артиллерия». «Провези пушки по канавам, я должен быть в Реймсе к полуночи. Ты … если не сможешь пробить эти ворота!» «Идите, — сказал он нам, — все, что мешает проезду, сбрасывайте в канавы».

Мы ушли. Добравшись до пушек и зарядных ящиков, мы не сбросили их, а отодвинули в сторону, со всеми артиллеристами и солдатами этого обоза. Все это было сделано за секунду, тотчас перед стоящим у костра Императором пошло 16 пушек. Они были установлены в батарею справа от дороги, на хорошей позиции, направленные в сторону ворот. Мы ничего не видели дальше чем на шаг впереди себя, и несчастье состояло в том, что те две пушки, что стояли у ворот на случай вылазки русских, мы тоже не видели. Наша батарея подавила их огонь с редутов и от ворот, снаряды летели прямо в центр города. Во время обстрела Император приказал кирасирам быть готовыми войти в город, указав им необходимые улицы. Затем он подал сигнал — кирасиры бросились вперед, чтобы построиться за пушками, потом прекратили огонь, и все они ворвались в город. Это была настолько яростная атака, что они сметали все перед собой, а запершиеся в домах люди, услышав такой шум, зажгли огни. Было очень светло, даже иголку можно было найти. В полночь Император со своим штабом был в Реймсе, а русские полностью разгромлены. Их «ура» очень дорого им обошлось. Наши кирасиры как хотели, рубили их солдат. Если бы во Франции тогда поддержали Императора, союзники были бы полностью разгромлены. Но что делать? Их было в десять раз больше, чем нас. У нас была храбрость, а не сила, и нам пришлось отступить.

Наши неудачи закончились в Фонтенбло. Мы хотели сделать последнее усилие и начать марш на Париж, но было уже слишком поздно. Враг стоял на краю леса, и Париж сдался без сопротивления. Нам нужно было вернуться в Фонтенбло. Императора предали все те люди, которых он так высоко поднял. Они заставили его отречься от престола. Я хотел последовать за ним. Граф Монтион попросил его от моего имени. «Я не могу взять его, он не в моей гвардии. Если бы моя подпись что-то значила, я назначил бы его командиром батальона, но теперь уже слишком поздно». В качестве его охраны ему предоставили 600 человек. Он построил людей и спросил, есть ли добровольцы. Все шагнули вперед, и он был вынужден заставить их вернуться на место. «Я сам выберу, стойте, как стоите». И, проходя вдоль шеренги, он сам выбирал солдата со словами: «Вы пойдете» и так далее, пока не обошел всех. Это заняло много времени. Затем он сказал: «Смотрите, вот они». «Вам нужно еще двадцать, — сказал генерал Дрюо. „Я выберу их“.

После того, как закончил свой выбор, он взял своих офицеров и сержантов и снова вошел во дворец, сказав генералу Дрюо: „После моего отъезда вы отведете мою старую гвардию к Людовику XVIII, в Париж“.

Когда все приготовления были закончены, и экипажи готовы, он в последний раз отдал приказ взять оружие. Когда-то такие блестящие, все его старые воины собрались на большом дворцовом дворе. В сопровождении своего штаба он сошел по ступеням и предстал перед своими „старыми ворчунами“. „Принесите мне моего орла!“ И, взяв его в руки, он в последний раз поцеловал его. О, как трогательно это было! Шеренги застонали, и, признаюсь, я плакал оттого, что мой дорогой Император отправлялся на остров Эльба. Раздался крик: „Теперь мы в руках нового правительства!“ Если бы Париж продержался 24 часа, Франция была бы спасена. Но в то время жители Парижа не умели строить баррикады, они только научились возводить их против собственных сограждан. Нам следовало носить белую кокарду, свою старую я сохранил.

После нескольких состоявшихся у нас в Париже забавных встреч с офицерами союзников, меня вызвал мой брат. „Не уходи, — сказал он мне, — иначе арестуют“. Я обещал ему не делать этого.

И, тем не менее, я часто думал о моем старом хозяине и его жене, которые так хорошо относились ко мне, и мне очень хотелось подробнее разузнать о них. Однажды, получив разрешение моего брата выйти, я отправился в предместье Сен-Антуан, и уже недалеко от Бастилии меня внезапно остановил крепкого сложения человек. Он спросил меня: „Вы — человек, у которого есть знакомые в Куломье, не так ли?“ „Совершенно верно“, — удивился я, — я очень хорошо знал мсье Потье в Куломье». «Значит, вы действительно, мсье Куанье?» — «Да, это я, мсье Муаро,[83] потому что, мне кажется, я тоже вас узнаю. Как поживают мсье и мадам Потье?» — «Очень хорошо. Они думают, что вас убили, и мы часто говорили о вас». — «Однако, вот он я, и, как видите, веселый и здоровый». — «Я вижу, у вас крест». — «Да, мой друг, а также звание капитана. Мы так давно не виделись, вы позволите мне обнять вас?» — «С большим удовольствием. Я еще не оправился от удивления, что снова вижу вас, мой дорогой Куанье. Мы все так долго верили, что вы мертвы. Но где вы остановились?» — «У моего брата, на рынке Агессо». — «Я продаю свою муку пекарю, что на углу этого рынка». — «Мой брат тоже сотрудничает с ним». — «Теперь, когда вы знаете мой адрес, вы должны оказать мне любезность прийти и поужинать со мной сегодня вечером, и тогда мы продолжим разговор». — «С большим удовольствием».

Я пошел не очень поздно, и Муаро рассказал мне, что больше не живет у мсье Потье, у него теперь свое дело. Он заработал на службе в этом доме 60 000, и благодаря своему хорошему поведению, женился на двоюродной сестре мсье Потье. Во время прощания, он с жаром пожал мне руку и сказал: «Ах, как я завтра обрадую их, когда скажу им, что встретил вас!»

Едва он вернулся в Куломье, как сразу помчался к мельнице на лугу. «Что такого необычного случилось, Муаро, что вы так несетесь?» — крикнул ему Потье еще издали, когда увидел его. «Ах, мсье, я нашел мсье Куанье, потерянного ребенка!» — «Что? Что вы сказали?» — «Да, мсье Куанье. Он не погиб, напротив, в полном порядке! Он награжден! Он — капитан!» — «Вы, должно быть, ошибаетесь, он не умеет читать и писать, он не может иметь такой чин. Это, несомненно, другой Куанье, которого вы приняли за нашего». — «Это он, я сразу узнал его по его большому носу, росту и голосу. Он прекрасный солдат. Он сказал мне, что у него три лошади и слуга. Он очень хочет видеть вас. Он сдержал свое слово, потому что он заслужил серебряное ружье, с которым он обещал вернуться, когда он покидал ваш дом». — «Но это просто невероятно! Я потрясен! Я должен сам увидеть его, прежде чем я в это поверю». Затем мсье Потье поведал эту добрую весть мадам, которая тоже была удивлена и счастлива узнать, что Жан Куанье, ее верный слуга, нашелся снова, и что он награжденный офицер, у которого есть слуга и три лошади. «Мы должны отправить за нашим дорогим дитя», — сказала она мужу.

Но войска союзников все еще стояли в Париже, и чтобы уехать из города мне пришлось получить специальное разрешение от префекта полиции. Благодаря вмешательству королевского прокурора, которому он сообщил свои пожелания по этому вопросу, мсье Потье получил согласие, и на следующий день его сын приехал за мной в Париж. Я был очень рад видеть этого молодого человека, который сказал мне: «Меня за вами послали родители. Вот разрешение префекта полиции. Завтра мы поедем в Куломье — и лошади, и слуги — все. Я должен привезти всех, папа сказал так». Мой брат настаивал на том, чтобы тот остался на обед. Но это было невозможно. В четыре часа он начал торопить нас. «Перед нами 15 долгих лье, — добавил он, — и они нас ждут не поздно».

Мы ехали очень быстро, и я приехал одетый в парадный мундир, потому что мое обычное платье вез мой слуга. Радость переполняла меня, и, тем не менее, я должен был хорошо выглядеть. У мельницы я сошел с коня. Я, «старый ворчун», почувствовал дрожь в моем сердце при виде всех тех людей, которых я знал. Мои руки и ноги тоже дрожали. Я побежал к дому моих добрых хозяина и хозяйки, готовый обнять их обоих. Мадам Потье была в постели. Я попросил разрешения увидеться с ней. «Заходите, — позвала она меня, ее голос дрожал от волнения, — просто заходите прямо. Бедняжка! Почему вы не написали нам, чтобы мы отправили вам немного денег?» «Я поступил неправильно, мадам, но вы видите, что в данный момент мне ничего не нужно, вы сделали меня тем, кто я есть. Своей жизнью и счастьем я обязан вам. Именно вы и мсье Потье сделали из меня человека» — «Вы много страдали?» — «Я пережил все, что может вынести человек». — «Как я рада видеть вас в таком мундире. У вас высокий ранг?» — «Капитан императорского штаба, и первый награжденный орденом Почетного легиона. Видите, вы принесли мне удачу». — «Вы всего добились сами, благодаря вашему мужеству. Мой муж заказал праздничный обед, чтобы представить вас нашим друзьям». Мсье Потье, со своей стороны, приветствовал меня, как родного сына. Он хотел посмотреть на моих лошадей. Изучив их всех, он сказал: «Вот тот, особенно красивый, должно быть, стоил вам дорого». «Он ничего мне не стоил, кроме одного сабельного удара, который я нанес баварскому офицеру в битве при Ханау. Но я расскажу вам эту историю за обедом». — «Хорошо, после обеда мы повидаемся с нашими детьми, а завтра мы поедем верхом и возьмем вашего слугу, потому что вы теперь не тот, что раньше. Вы уже больше не наш маленький Жан старых времен, вы — уважаемый капитан, и я с удовольствием представлю вас друзьям, они вас не узнают».

Затем мы отправились по округе, чтобы повидать фермеров, и везде нас встречали очень радушно. «Я пришел, — сказал мсье Потье, — чтобы просить вас присоединиться к моему эскорту и ко мне, чтобы вместе пообедать. Позвольте мне представить капитана, который приехал повидать меня». «Приветствуем вас», — ответили они. И поскольку я был солдатом, они много говорили о том, сколько вреда причинили вторгшиеся и оккупировавшие окрестности Парижа враги. До обеда мсье Потье ничего не сказал обо мне, и только после первого блюда он спросил наших хозяев, не знают ли они офицера, которого он привез с собой. Они все внимательно смотрели на меня, но меня никто не узнал. «Все вы видели его у меня дома десять лет назад, — продолжил мсье Потье. — Это потерянный ребенок, которого я нашел на ярмарке в д’Энтранс двадцать лет назад, и тот, кого я вам сегодня представляю. Как видите, время впустую он не тратил. При расставании он сказал мне: „Я добуду серебряное ружье“. Он выполнил свое обещание, потому что он заслужил его в своей первой битве, и, как видите, у него есть почетный крест и звание капитана, и лично служил великому человеку, который теперь пал … Это он — мой верный слуга пятнадцать лет спустя, так давайте выпьем его здоровье!»

Мы вместе выпили, и я был поражен их вниманием и добротой. Я рассказал им о моих приключениях, и еще много раз, в течение многих часов и дней я рассказывал свои истории, и они слушали, довольные и счастливые нашим обществом. Это были приятные дни, проведенные мной в кругу всех моих старых друзей, которые когда-то видели, как я носил мешки по триста двадцать пять ливров каждый и управлял своим плугом.

И, таким образом, завершив такой своеобразный «королевский визит» ко всем окрестным фермерам и мельникам, который я могу сравнить только с несением главного мясного блюда во время карнавала, я простился со всеми друзьями мсье Потье. Я обнял своих благодетелей и вернулся в Париж, где получил приказ немедленно приступить к работе в моем департаменте.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

НА ПОЛОВИННОМ ЖАЛОВАНИИ. — «СТО ДНЕЙ» И ВАТЕРЛОО. — ДЕСЯТЬ ЛЕТ ИНСПЕКТОРСКОЙ РАБОТЫ. — МОЯ ЖЕНИТЬБА. — 1830. Я НАЗНАЧЕН ЗНАМЕНОСЦЕМ НАЦИОНАЛЬНОЙ ГВАРДИИ И ОФИЦЕРОМ ПОЧЕТНОГО ЛЕГИОНА.

Правительство разослало нас по нашим департаментам на посадку капусты, и назначило половинную оплату — 73 три франка в месяц. Мы должны были смириться с этим. Я отправился в Осер, главный город моего департамента, и прозябал в этом городе весь 1814 год.

Я никого не знал здесь, в конце концов, меня пригласили в дом мсье Маре, адвоката на Рю-Нев, настоящего патриота. Он предложил мне поселиться в его доме. Он представлял интересы моего брата в иске против моей семьи, которая мошенническим образом лишила нас той небольшой собственности, которая осталась после смерти моей матери. Это был отчим мсье Маре, который начал это продлившееся 17 лет проклятое дело.

Я был терпелив и спокойно ждал решения земного суда. Я поселился в предоставленном мне скромном жилище, за которое не надо было платить. Я взял напрокат детскую кровать и матрас. К счастью, в этом доме имелась маленькая конюшня, в которой я мог поместить свою лошадь. По воскресеньям, чтобы не потерять часть и без того небольшого половинного жалованья, нужно было посещать мессу. Я отправился к генералу, а от него к мсье Гойону. В начале месяца мы должны были получить наши 73 три франка. За наши кресты с нас заранее удерживали два с половиной процента. Затем нам мягко нанесли последний удар. Кроме этих двух с половиной процентов, сто двадцать пять франков в год удерживал Почетный легион, так что от половинного жалования оставалась только треть. Так я жил 7 лет.

Я был спокоен и терпелив. По установившейся привычке, я часто посещал кафе «Милон». Однажды я обнаружил там нескольких старых завсегдатаев, которые разговаривали о политике. Они подошли ко мне и спросили, не слышал ли я какие-либо новости. «Нет, ничего», — ответил я. «Вы не хотите говорить, вы боитесь скомпрометировать себя». — «Клянусь вам, я ничего не знаю». «Ну, — сказал один старый толстяк, — говорят, что сбежал переодетый капуцин, а также еще один выдающийся человек, и префект хочет арестовать его». «Я вас не понимаю». — «Вы только притворяетесь, что не знаете». «Вот почему он сохраняет свою лошадь», — сказал другой. — «Он ждет „серую шинель“. Я ушел, переполненный радостью, и скажу честно, я чувствовал себя так, словно мой Император уже здесь».

Я сразу же поспешил рассказать об этих слухах мсье Маре. «Вы были бы счастливы», — сказал он. Я улыбнулся. «Я вижу, вы уже почти в дороге, и если бы это подтвердилось…» — «От всего сердца, это правда!» — «Я прослежу за окончанием дела. Оставайтесь обедать. Мне нужно еще кое-что уточнить». В следующий вторник состоялось заседание. Потом назначили еще одно — через две недели. Я еще раз пообедал со своим адвокатом, который сказал мне: «Правда на вашей стороне, они будут всячески сопротивляться». Но я совсем не надеялся, что оно закончится в 1816 году.

Буря надвигалась — радость для одних и печаль для других.

На улицах Осера говорили, что Император высадился в Каннах и шел в Гренобль и Лион. Все были объяты ужасом, но когда во главе с маршалом Неем 14-й линейный полк, стало ясно, что это правда. Говорили, что он собирается арестовать Императора. «Этого не может быть, — сказал я себе, — что человек, которого я видел в Ковно, который с ружьем в руках, и горсткой из пяти людей отбивал атаки врага, — этот маршал, которого Император назвал своим львом, способен поднять руку на своего государя». Это мысль повергла меня в дрожь. Я ходил везде, где я мог что-то услышать и не быть замеченным, я просто места себе не находил. Наконец маршал отправился в офис префекта. Сообщение было подготовлено и разослано по всему городу. Комиссар полиции, сопровождаемый полным эскортом, сообщил, что Бонапарт вернулся, и что есть приказ правительства о его аресте. И прозвучали крики: «Долой Бонапарта! Да здравствует король!» Боже мой, как мне было горько! Но великолепный 14-й линейный, нацепив кивера на штыки, закричал: «Vive l’Empereur!» Что может маршал без солдат? Ему пришлось отступить.

Вечером авангард вернулся в отель, но не таким, каким он его оставил: белые кокарды утром, а триколоры вечером. Они завладели ратушей, и при свете факелов тот же комиссар прошел через весь город, чтобы сделать другое сообщение и крикнул во весь голос: «Vive l’Empereur!» У меня чуть селезенка не лопнула.

На следующий день все собрались по дороге в Сен-Бри, чтобы посмотреть, как со своим эскортом будет проезжать Император. Крупными хлопьями падал снег, 700 его старых офицеров были сформированы в батальон, и войска прибывали со всех сторон. На площади Сен-Этьен 14-й линейный построился в каре, и Император осмотрел его. После этого он отошел в круг своих офицеров, но тут он заметил меня. «Так ты здесь, „старый ворчун“?» — «Да, Сир». — «Какие обязанности ты выполнял в моем штабе?» — «Начальник обоза главного штаба» — «Хорошо, я назначаю тебя квартирмейстером дворца и главным начальником обоза генерального штаба. Лошадь есть?» — «Да, Сир». — «Тогда следуй за мной, и найди в Париже Монтиона».

На следующий день я отправился в Жуаньи, а днем позже с десятью офицерами по реке в Санс. Река была сплошь покрыта заполненными солдатами лодками, и кроме того, войска шли и по мостам, поскольку они шли и ночью, берега были покрыты снегом. Мы причалили, и пересев на военные лодки, уже на них добрались до Парижа. Я зашел к своему брату, привел себя в порядок, а потом отправился к генералу Монтиону. Я сообщил ему, что Император назначил меня главным начальником обоза генерального штаба. «Как я рад, мой храбрый друг, что вы снова рядом со мной! Плевать на ваше назначение, это мое дело». Я пошел в Тюильри и представился. «Я хочу поговорить с генералом Бертраном». «Я позову его», — ответил генерал Дрюо. Затем пришел генерал.

«Вы уже здесь, мой дорогой? Тогда к делу?» — «Я прошу разрешения отлучиться на шесть дней, генерал, вернусь как можно скорее». — «Конечно, ступайте».

В тот же вечер я уехал в Осер и добрался туда в субботу утром. В те времена местная публика по воскресеньям ездила в Аркебуз. Около четырех часов я вышел, одетый в полную форму, чтобы показать, что я будто и не уезжал из Осера. В понедельник я зашел к своему адвокату, который сказал мне: «Ваше дело приостановлено, как и многие другие». «Но я должен уехать, через шесть дней я должен быть в Париже». — «Ну, тогда оно будет оставаться на рассмотрении». Затем я сходил на свою работу, потом побывал у своего брата. На следующий день я пошел к моему генералу. «А вот и вы, дружище! Вот ваше назначение, у вас есть право поселиться со своим слугой и лошадьми. Вам надо найти мэра того района, где живет ваш брат, чтобы быть поближе к Тюильри. Вы должны иметь две лошади, и кроме того, как один из „Священного батальона“, вы имеете право на 300 франков, которые будут выплачены вам на Плас-Вандом, 3. Каждый день вы должны приходить за приказами, а в полдень отправляться в Тюильри».

На следующий день я отправился на Плас-Вандом, 3, чтобы получить обещанные 300 франков «Священного батальона». Когда я подошел к капитану, который командовал 3-й офицерской ротой (поскольку младшие офицеры были только солдатами в ней, нужно было быть старшим офицером, чтобы командовать ротой из ста офицеров), я сказал: «Я пришел, капитан, чтобы получить мои 300 франков». «Как вас зовут?» — «Куанье». Он просмотрел список и нашел мое имя. «У меня больше нет денег, вы должны были их получить также, как и другие». — «Но ведь мои деньги у вас». — «А я говорю вам, что выплата закончена». — «Хорошо, капитан, я все уточню». Этот человек был старым эмигрантом, которому предложили место у Императора, и которое ему и было предоставлено. Я рассказал генералу Бертрану о своей неудаче. «Возможно ли, что этот старый кавалер не заплатил вам?» — «Разумеется, нет, генерал». — «Хорошо, вы передадите ему эту „poulet“[84] от меня».

Я вернулся к нему с письмом. «Капитан, для этого цыпленка вам вертел не понадобится, он совершенно готов». Его адъютант стоял рядом с ним. Он прочитал письмо и, обратившись ко мне, сказал: «Почему вы пошли в Тюильри? Это же не твое место». — «Прошу простить меня, капитан, я — квартирмейстер дворца и главный начальник обоза генерального штаба, я отвечаю за расквартирование армии. И я обещаю устроить вас так же, как вы меня приняли. Мои 300 франков, пожалуйста». Мне сразу же выдали деньги, и я пошел к моему брату. Я получил свои купоны и теперь смог получить от поставщика фураж. Я имел право получать три порции в день, это, вдобавок к ежемесячному пособию в 300 франков, за короткое время принесло мне 800 франков. Поскольку у меня должны были быть лошади, я отправился на поиски лошадей. Я нашел двух возле Плас-дю-Каррузель, в доме сбежавшего роялиста. Я купил их за 2700 франков, и они были очень красивы. Мой брат одолжил мне 2500 франков.

Затем я пошел к нотариусу моего брата, который выдал мне документ, в котором я признал, что должен своему брату 2500 франков. Пока он составлял этот документ, я написал завещание, которое тоже отдал нотариуса. Увидев копию документа о долге, мой брат упрекнул меня.

«Все в порядке, — сказал я, — и если я погибну в этой кампании, ты найдешь мое завещание у своего нотариуса».

Далее я занялся поиском хорошего слуги и сбруи для лошадей. Закончив с этим, я отправился к моему генералу верхом на лошади, а мой слуга ехал позади меня. Я был словно полководец, объезжающий свои позиции. Я вошел в отель графа Монтиона и сказал: «Генерал, посмотрите, лошади у меня есть». «Так скоро! Как у вас это получается? А какие красивые лошади!» — «Моя боевая лошадь стоила мне 1800 франков, а лошадь моего слуги — 900». — «Да вы лучше экипированы, чем я! Я очень рад, друг мой, что теперь вы готовы к кампании. А откуда деньги?» — «Мне их одолжил мой брат».

Этот хороший генерал часто приходил к моему брату, чтобы вытащить меня на прогулку, будь то на лошади или в карете, приглашал меня к себе на обед. Он вспоминал о тех больших кострах, которые я разводил для него во время отступления из Москвы.

Все мои личные приготовления к кампании были закончены, и я приступил к работе по упорядочению марша — чтобы все повозки следовали в строгом порядке в соответствии с их значимостью, дабы избежать путаницы, а также и распределения. Такая проявленная мною предусмотрительность позже с лихвой вознаградила меня.

Подготовка к Майскому полю проходила на Марсовом поле перед фасадом Военного училища. Император, в парадном мундире, окруженный своим штабом, вышел, чтобы принять депутатов и пэров Франции. После окончания церемонии Император спустился со своей величественной трибуны и отправился на другую — в центре Марсового поля. Самое трудное — было пробиться через огромную толпу, настолько громадную, что, что ее нужно было потеснить силой, чтобы мы могли пройти. И там, окруженный офицерами своего штаба, Император произнес речь. У него были орлы, принесенные ему, для раздачи армии и Национальной Гвардии. Своим зычным голосом он крикнул: «Поклянитесь защищать своих орлов!» «Вы клянетесь?» — повторил он. Но в ответном крике не было тепла, энтузиазм угас, и крики были не такими, как у Аустерлица и Ваграма, но Император принял их.

По возвращении с этой торжественной церемонии я приготовился к отъезду армии. 4-го июня я из Парижа поехал в Суассон, а оттуда в Авен, где ожидал новых приказаний. Император прибыл 13-го, но побыл там недолго, он должен был ночевать в Лане. 14-го июня он приказал идти ускоренным шагом. Прибыл маршал Ней. Император сказал ему: «Маршал, ваш любимый Бурмон со всеми своими офицерами перешел на сторону врага». Принц Московский был ошеломлен и растерян. Ему дали сорокатысячный корпус, чтобы сражаться с англичанами. «Вы можете отбросить англичан к Брюсселю», — сказал Император. Когда мы вошли в плодородную страну Бельгию, колоннам пришлось прокладывать себе путь в полях с высоко поднявшейся рожью. Передние ряды почти не двигались. После того, как мы полностью затаптывали эти стебли, он становилась пригодной только как солома, а лошади запутывались и спотыкались о них. Это было одно из наших несчастий.

Чтобы закрепиться на равнине Флерюс, Император пошел впереди — по главной дороге, со своим штабом и эскадроном конных гренадеров. Некоторое время он разговаривал с адъютантом. Он посмотрел налево, потом взял свою маленькую трубу и внимательно осмотрел нечто очень далеко от дороги, на огромной равнине. Он увидел, что там спешились какие-то кавалеристы и сказал: «Это не моя кавалерия, не так ли? Я должен выяснить, кто это. Пришлите мне офицера моей личной охраны, и пусть он немедленно выяснит, что это за войска». Так вышло, что выбор пал на меня. «Это ты, не так ли?» — «Да, Сир» — «Вперед галопом и выясни, кто это там на горе. Видишь их?» — «Да, Сир». — «Будь осторожен». Я поскакал. Подъехав к подножию крутой горы, я троих садившихся на коней офицеров, и еще мне показалось, что я видел пики, но точно не был уверен. Я продолжал медленно подниматься, и тут увидел, что к горе идут вражеские солдаты, намереваясь отрезать мне обратный путь. На полпути к вершине я увидел, как по спирали спускаются три моих веселых друга. Они наталкивались друг против друга и могли идти очень медленно. Я остановился. Я увидел, что это враги, затем вежливо приветствовал их и начал спускаться. Все трое тоже спускались с горы. Этих троих я не боялся, больше тех, кто шел мне наперерез. Я посмотрел налево, но никого не увидел. Я подошел к подножию горы, а они следовали за мной.

Выехав на равнину, я повернулся к ним, и, убедившись, что путь свободен, тепло отсалютовал им. Я сказал своей прекрасной боевой лошади: «Легче, Коко» (таково было имя этого прекрасного животного). Я был впереди, когда один из них решил последовать за мной, остальные двое остановились. Он догонял меня, и это вдохновляло его. Когда я увидел, что он преодолел половину расстояния между горой и штабом Императора (который наблюдал за моими движениями, и, увидев меня в такой затруднительной ситуации, послал мне на помощь двух конных гренадеров), я похлопал по шее своей лошади, чтобы несколько взбодрить ее. Я оглянулся и, убедившись, что я успею повернуть налево и напасть на него. Он крикнул мне: «Сдавайтесь!» И я ему тоже: «Сдавайтесь!». Я развернулся и атаковал его. Увидев, этот мой внезапный разворот, он шагнул назад, но было уже слишком поздно — вино было налито, и ему пришлось его выпить. Только он тронул в галоп, чтобы сбежать, как я, будучи уже рядом с ним, ударил его саблей. Мертвый, он камнем рухнул с коня. Отпустив висящую на запястье саблю, я схватил уздечку его лошади и гордый собой вернулся к Императору. «Ну, „старый ворчун“, я думал, что тебя схватят. Кто показал тебе такой разворот?» — «Один из ваших элитных жандармов во время русской кампании». — «Ты правильно все сделал и у тебя хорошая лошадь. Ты видел этого офицера?» — «Мне показалось, он блондин». — «Он трус, кем бы он ни был. Он вступил в бой и как младенец, позволил себя убить. Он не был достоин такого сабельного удара. Ты что-то проворчал, я знаю». — «Да, Сир, я должен был взять его лошадь и привести к вам». Он улыбнулся, и я вывел лошадь вперед. (Кто-то сказал: «Это такой-то английский полк») Все хвалили мою лошадь, и один офицер умолял меня дать ее ему. «Дайте 15 наполеондоров моему слуге, 20 франков гренадерам, и забирайте ее».

Император сказал маршалу: «Отметьте этого „старого ворчуна“». После кампании мы еще встретимся с ним.

Это было, мне кажется, 14-го, когда за Жийи мы встретили большой прусский авангард. Кирасиры пронеслись через город с такой скоростью, лошадиные подковы летали над домами. Прежде чем уйти Император наблюдал за ними. Подъем был крут, но невозможно представить себе, с какой же скоростью этот кавалерийский отряд преодолел гору. Наши бесстрашные кирасиры обрушились на пруссаков и рубили их беспощадно. Затем, понеся большие потери, они отступили. Кампания началась.

Наши войска расположились лагерем у входа в равнину перед Шарлеруа, которая называется Флерюс. Враг не мог нас видеть и не думал, что наша армия воссоединилась. Наш Император также думал, что они еще не собрали все свои силы, и 15-го, в течение всей ночи он лично командовал армией. Рано утром он разослал во все концы, чтобы провести разведку позиций противника. Только великий маршал, граф Монтион и я остались с ним. Он стоял у деревни в левой части равнины, рядом с ветряной мельницей, а прусские армии были в основном справа от него, за садами, рощами и фермами. «Они укрыты, мы не смогли их рассмотреть», — сказали все вернувшиеся офицеры. Был отдан приказ для общей атаки. Император поднялся на мельницу и, глядя сквозь дыру, наблюдал за всеми движениями. Великий маршал сказал ему: «Вижу корпус маршала Жерара». «Отправьте Жерара сюда». Тот подошел к Императору. «Жерар, — сказал он, — ваш Бурмон, за которого, как вы мне сказали, вы ручаетесь, перешел к врагу». И, указывая через отверстие в стене мельницы на колокольню справа, добавил: «Вы должны пойти к этой колокольне и вывести оттуда пруссаков так далеко, как сможете, я поддержу вас. У Груши есть мои указания».

Все офицеры штаба уехали и не вернулись. Затем Император послал меня к генералу Жерару. «Иди к колокольне и найди Жерара. Дождись его приказов перед возвращением». Я поскакал. Это была непростая задача, мне пришлось поездить вокруг. Вся это местность сплошь покрыта садами. Я не знал, куда идти. Тем не менее, я, наконец, нашел смелого генерала, сражавшегося, как и все и полностью покрытого грязью. Я подошел к нему. «Император послал меня к вам, генерал». — «Скажите Императору, что, если он пришлет мне подкрепление, пруссаки будут разбиты. Скажите ему, что я потерял половину своих солдат, но, если меня поддержат, победа будет наша».

Это была не битва, это была бойня. Отовсюду несся грохот боевых барабанов. Кричали одно: «Вперед!» Я рассказал об этом Императору. Выслушав меня, он сказал: «Ах, если бы у меня было четыре таких лейтенанта как Жерара, пруссаки были бы разгромлены». Я вернулся задолго до тех, кого отправил Император, прежде чем он послал меня. Некоторые вернулись вечером, уже после того, как битва была выиграна, шестеро вообще не вернулись. Выслушав мой рапорт, Император потер руки и приказал мне описать пройденные мной места. Там были только сады, большие деревья и фермы. «Разве? — спросил он. — Мы думали, что там есть лес». — «Нет, Сир, это только листья на дороге». Все наши колонны продвигались вперед, это была несомненная победа. Император сказал нам: «По коням и галопом! Мои колонны поднимаются на гору». Итак, мы начали. Поперек равнины пролегала канава — три или четыре шага шириной. Лошадь Императора на секунду остановилась, моя же прыгнула, и, увлеченная своей легкостью, оказалась впереди императорской. Я боялся, что меня сейчас выругают за мою смелость, но нет. Когда мы достигли вершины холма, Император посмотрел на меня и сказал: «Если бы ваша лошадь была жеребцом, я бы взял ее».

Пушечные ядра все еще падали у подножия холма, но справа от него наши войска побеждали пруссаков. Так продолжалось до вечера. Победа была полной. Император очень поздно покинул поле боя и вернулся в деревню возле мельницы. Отсюда во всех направлениях он посылал офицеров. Граф Монтион диктовал депеши, и дежурные офицеры тотчас отбывали, все были при деле.

17-го июня 1815 года, в три часа ночи был отправлен приказ наступать. В семь часов наши колонны двинулись вперед. В тот час перед нами были только англичане. Император послал офицера инженерного корпуса, чтобы осмотреть их позиции на высотах Бель-Альянса и выяснить как они укреплены. Тот вернулся и сказал, что ничего не видел. Прибывший маршал Ней получил небольшой нагоняй за то, что не уследил за англичанами, поскольку у Катр-Бра обнаружили нескольких «sans-culottes».[85] «Идите, маршал и захватите холмы, враг стоит возле леса. Как только я получу известия от Груши, я дам вам приказ об атаке». Маршал ушел, а Император поднялся на возвышенность у стоявшего возле дороги замка. С этого места он обнаружил, что против его правого крыла стоят отборные части английской армии. Он ждал новостей от Груши, но не дождался. Наконец, возле замка к нему подошел офицер и сказал: «Мы теряем драгоценное время, на своем пути я не встретил пруссаков, они не сражаются». Услышав это, Император призадумался. Потом вызвали меня и приказали отойти немного вправо от дороги на Брюссель, чтобы осмотреть позиции стоявшего в лесу левого фланга англичан. Из-за непроходимого широкого и глубокого оврага и холма, на котором стояла вражеская артиллерия, я был вынужден по небольшому уклону идти по дороге. Я должен сказать, что после сильного дождя земля стала такой сырой и вязкой, что наша артиллерия не могла двигаться. Я проехал мимо них, а когда приблизился к огромному оврагу, я увидел в дальнем его конце несколько пехотных соединений. Я перешел через овраг, взял немного правее, и подошел к стоявшему у дороге дому. Там я решил осмотреться. По правую руку от меня простирались несколько обширных засеянных рожью полей и там находились несколько вражеских пушек, но никакого движения не было. На мгновение я даже немного пошатнулся. Я подъехал ближе к полям и за ними увидел кавалерию. Я увидел вполне достаточно. Но, похоже, им не понравилось, что я подошел так близко. И они приветствовали меня тремя пушечными выстрелами. Я вернулся, чтобы доложить Императору, что справа их кавалерия скрыта за ржаными полями, их пехота спрятана в овраге, и что в меня стреляли из пушек.

Император отдал приказ начать общую атаку. Маршал Ней снова проявил чудеса смелости и доблести. Перед этим бесстрашным маршалом стоял очень грозный противник, и он не сумел одолеть его. Каждую секунду он посылал к императору за подкреплением, «чтобы закончить работу», как говорил он. Наконец, ближе к вечеру он получил кавалерию, которая обратила англичан в бегство, но особого успеха не было. Еще немного, и они окончательно были разгромлены в лесу. Зато наш центр добился прогресса. Они прошли мимо дома, несмотря на сметавшую их ряды картечь, но мы еще не знали, какая нас поджидает беда.

С правого фланга прискакал офицер. Он сообщил Императору, что наши солдаты отступают. «Вы ошибаетесь, — ответил тот, — это идет Груши». И чтобы убедиться в этом, он немедленно послал туда офицера. Вернувшийся офицер подтвердил, что колонна пруссаков быстро идет вперед и наши войска отступают. Император немедленно дал другие приказы. Сняв одну дивизию из центра, он отправил ее вправо и укрепил отступающую колонну. Но армия генерала Блюхера приблизилась, а Груши потерял время, ища ее в другом месте. Наш центр был ослаблен, англичане немного отдышались, а у Нея резервов уже не было, он, как говорили, хотел застрелиться. Прусская армия двинулась полным фронтом и в полном составе, на одного нашего приходилось двое, а может даже трое вражеских солдат, а это означало, что мы не выдержим. Император, увидев себя обойденным с фланга, отправил в центр свою гвардию. Затем, сопровождаемый всем своим штабом, он построил батальоны в каре. Закончив построение, он толкнул лошадь вперед, чтобы войти в центр этого каре, которым командовал Камбронн, но все его генералы тотчас собрались вокруг него. «Что вы делаете? — закричали они. — Разве им недостаточно побед?» Его замысел заключался в том, чтобы погибнуть. Почему они не позволили ему сделать это? Они бы избавили его от многих страданий, и, по крайней мере, мы бы погибли рядом с ним, но окружавшие его великие сановники не хотели приносить такую жертву. Тем не менее, я должен сказать, что мы уговорили его изменить решение.

Нам было очень трудно уйти, всех охватила паника. Но в Жеммапе стало еще хуже. Император попытался восстановить какой-то порядок среди отступающих войск, но его усилия были напрасны. Солдаты всех корпусов и всех родов войск со всех ног бежали по улицам этого маленького городка, никто не командовал ими, в паническом бегстве перед победоносной прусской кавалерией. Те, кто все еще сохраняли разум, знали, что им надо пройти по маленькому мосту через Диль. Ничто не могло помешать им. Было около полуночи, полная сумятица, никто и никого не мог успокоить, никто никого не слушал. Император, уверившись в своем бессилии, решил не пытаться ничего делать, он был уверен, что в свое время все закончится. Он послал несколько офицеров к маршалу Груши, чтобы объявить о поражении. Паника бушевала очень долго. Всадники стреляли в своих лошадей, пехотинцы, чтобы не попасть в плен, стреляли в себя, все смешалось. Мне казалось, что я снова как будто под Москвой. «Нас предали!» — кричали вокруг. Эта великая катастрофа обрушилась на нас из-за разбитого правого фланга. Император оценил масштаб катастрофы только в Жеммапе.

Император покинул Жеммапе и поехал в Шарлеруа, он прибыл туда между четырьмя и пятью часами утра. Он оставил приказ, чтобы все его повозки ушли — часть через Авен, часть через Филиппвиль, в Лан, куда он приехал около десяти часов. Маршалу Груши сообщили, чтобы он тоже шел в Лан. Император спешился у стен города. Там он провел длительное совещание со своими генералами. Одни хотели, чтобы он остался с армией, другие — чтобы он снова отправился в Париж. Он сказал последним: «Как вы можете мне советовать такое? Мое место здесь».

После того, как он отдал все приказы и составил бюллетень для Парижа, прибывший офицер сообщил, что идет колонна. Император послал на разведку. Это была старая гвардия, в полном порядке возвращавшаяся с поля битвы. Услышав это, Император решил вовсе не ехать в Париж, но под давлением мнения большинства генералов ему пришлось так потупить. Для него была подготовлена старая открытая карета, а для штаба несколько других экипажей. Один из его старших офицеров приказал полковнику Буасси взять на себя командование и собрать всех отставших. Национальная Гвардия подходила со всех сторон. Наконец Император вышел на большой двор, где охваченные большой тревогой находились все мы. Он попросил бокал вина, на подносе ему поднесли его. Он выпил вино, затем отдал честь нам и уехал. Больше мы никогда его не видели.

Мы еще немного молча постояли во дворе. Затем, в полной тишине мы очень быстро поехали вверх по крутому холму, измученные голодом и усталостью. Наши бедные лошади едва шли после двадцатичетырехчасовой скачки во время сражения. Люди и лошади просто валились от голода, никто не знал, что теперь с ним будет. Мы, действительно, были очень несчастны. Несколько храбрых, не бросивших свое оружие солдат, объединились. Большая же часть предпочла спасать свои жизни, покинуть главную дорогу и бежать по полям. Офицеры штаба во главе с графом Монтионом в глубоком унынии отправились в Авен. Ускоренным маршем мы добрались до леса у Виллер-Котре. Мы провели ночь в стоявшем на опушке доме врача. Граф Монтион сказал мне: «Друг мой, не расседлывайте лошадей, враг может ночью напасть на нас. Я уверен, что они преследуют нас, и мы не должны раздеваться». Я устроил всех наших лошадей, и к счастью в этом доме имелось сено. Конюхам приказали оставаться в конюшне и держать уздечки. Я расставил караулы и вернулся в комнату. После ужина я попросил генерала, чтобы ради отдыха он снял сапоги. «Нет», — ответил он. Я вытащил тюфяк: «Ложитесь здесь, так вы лучше отдохнете, чем на стуле. Я пойду и прослежу за слугами. Не волнуйтесь, я вовремя вас предупрежу». В три часа утра пруссаки напали на Виллер-Котре. Они вышли на главную дорогу, и чтобы закрыть нас в городе, внезапно повернули направо. Это и спасло нас. Они напали на наш обоз и устроили страшный разгром. Услышав этот шум, я приказал взнуздать и вывести лошадей, а потом побежал к генералу: «На коня, генерал! Враг в городе!»

Можете быть уверены, слуги быстро выполнили свой долг. Когда я вернулся, лошади уже стояли у входа. Генерал спустился вниз по лестнице и также как и я сел на лошадь. «Ну, — сказал он, — поехали». Он направился налево, на узкую и незаметную извне тропу, которая шла вдоль леса по красивой равнине. Промешкай мы еще три минуты, и нас бы взяли в плен. Два раздавшихся позади нас ружейных залпа были сделаны по нашим часовым. Затем генерал остановился и сошел с коня, чтобы немного отдохнуть и подумать. После отдыха мы отправились в Мо. Повсюду царила паника. Подходили наши дезертиры, большинство из них без оружия, ужасное зрелище. Мо был настолько наполнен войсками, что нам пришлось идти в Кле, там было совершенно пусто. Все жители покинули его. Казалось, что там прошел враг. Каждый, прихватив все ценное, шел в Париж. Дороги были битком забиты каретами. Они просто вверх дном перевернули свои дома, даже враг не смог бы сделать большего. Мы подъехали к Парижу со стороны Сен-Дени. Все въезды в город были забаррикадированы. Войска расположились на равнине Ле-Вертю и на холмах у Сен-Шамона. Штаб-квартира находилась в деревне Виллетте, где размещался маршал Даву. Он был военным министром и главнокомандующим — одним словом — правительством Франции.

Вся наша армия воссоединилась на севере Парижа на этой равнине Ле-Вертю, и туда же прибыл маршал Груши со своим армейским корпусом, который нисколько не пострадал. Нам сказали, что у него 30 000 человек. Главный штаб находился в Виллетте, там же, где и маршал. Поскольку я был начальником обоза, я имел право ежедневно приходить туда за распоряжениями и присутствовать при распределении. Таким образом, видел всех приезжавших туда — генералов и знатных особ в гражданском платье. Совещания проходили и днем и ночью. В похвалу парижанам, я должен отметить, что у нас ни в чем не было недостатка. Они снабжали нас всем, даже болонской колбасой и белым хлебом для штаба. Примерно в четыре или пять часов утра я увидел, как смелые гвардейцы Национальной Гвардии поднимаются на парижские стены, потом, чтобы не быть остановленными, отходят от деревни и идут на позиции, чтобы обменяться огнем с пруссаками. Я каждый день видел это. 29-го или 30-го июня я сказал слуге: «Дай лошади сена и оседлай ее, хочу встретиться с этими гвардейцами». Хорошо вооруженный, я отбыл. В кобурах у меня лежали два нарезных пистолета. Для их заряжания имелся деревянный шомпол, и стреляли они очень далеко. Я заплатил за них 100 франков.

У входа на равнину Ле-Вертю, старая гвардия стояла справа от меня, а Национальная — слева. Я дошел до последних наших часовых первой шеренги. Я поговорил с ними. Они были в ярости от своего бездействия. «Никаких приказов, — говорили они, — Национальная Гвардия стреляет, а мы только носим оружие, нас предают, капитан». «Ничего, дети мои, приказы будут, потерпите». — «Но нам запрещено стрелять». — «Послушайте, храбрецы, я хочу пройти на линию. Я вижу там очень шустрого прусского офицера, и я хотел бы дать ему небольшой урок. Если вы позволите мне пройти. Не волнуйтесь, я не перейду к врагу». — «Проходите, капитан».

Я увидел позади себя четырех прекрасно одетых людей. Один из них подошел ко мне и спросил: «Вы идете на линию, чтобы повеселиться?» «Как и вы, я думаю». «Это правда, — ответил он, — вы хорошо вооружены». «Вы тоже, мсье». Остальные трое повернули направо. «Что вы там нашли у пруссаков?» — спросил он. «Офицера, который всякие фокусы на лошади выделывает, и я хочу нанести ему особый визит, он меня бесит». — «Но ведь вы не сможете безопасно подойти к нему». — «Я знаю свое дело, и я заставлю его перейти линию. Возможно, рассердить его, а если он разозлится, он мой. Прошу вас, мсье, не ходите за мной, вы все испортите. Лучше отойдите подальше». — «Ну, хорошо, посмотрим». Я, тщательно все продумав, приступил к делу. Я вышел на середину пространства между двумя позициями, и, заметив, что я иду к нему, он подумал, что я, несомненно, перейду на его сторону, и поэтому он шагов на сто вышел за свою линию и остановился. Пройдя такое же расстояние, я тоже остановился, вытащил пистолет и послал пулю, свистнувшую около его уха. Он рассердился и погнался за мной. Я обернулся. Он прекратил погоню и возвращался. Тогда я резко развернулся и бросился на него. Увидев меня снова, он двинулся ко мне. Я послал ему вторую пулю. Он еще больше разъярился и тоже выстрелил. Я повернулся и поскакал назад, а он в бешенстве гнался за мной. Я резко обернулся и атаковал его. Он приблизился ко мне и попытался проткнуть меня саблей. Я отбил его клинок вверх и одновременно рубанул ему саблей по лицу с такой силой, что его нос встретился с подбородком. Как камень, мертвый, он рухнул на землю.

Я взял его лошадь и с гордостью вернулся к своим солдатам, которые тотчас столпились вокруг меня. Хорошо одетый господин, который наблюдал за всеми моими движениями, сказал мне: «Я в восторге, это один из трюков, и вы знаете, как это сделать хорошо, ведь это у вас не впервые. Прошу вас, назовите свое имя». «А зачем вам?» — «Я хотел бы рассказать об этом своим парижским друзьям. К какому корпусу вы принадлежите?» — «К штабу Императора». — «Как же вас зовут?» — «Куанье». — «А полное имя?» — «Жан-Рох». — «А ваше звание?» — «Капитан». Он достал свою записную книжку и записал все это. Он назвал мне свое имя — Борей или Бори. Он направился к холмам Сен-Шамона, где стояла старая гвардия, а я вернулся в штаб, ведя за собой свою лошадь и очень гордясь своим трофеем. Все смотрели на меня. Офицер спросил меня, где я достал эту лошадь. «Это лошадь дезертировала, а потом снова вернулась на нашу сторону, там я ее и взял». «Хорошая лошадь», — сказал он.

Добравшись до своей квартиры, я дал лошади сена и осмотрел свою добычу. Тут был небольшой portmanteau с несколькими рубашками из тонкой льняной ткани и еще несколько нужных офицеру вещей. Я снял седло с его лошади, а саму лошадь продал, поскольку у меня было три лошади, и этого было вполне достаточно. Я отправился в штаб для продолжения выполнения своих обязанностей. Я видел множество людей и маршала, одни приходили, другие уходили. Совещания шли беспрерывно всю ночь напролет. На следующий день, 1-го июля, мы получили приказ отправиться южнее Парижа, за Инвалидами, в одно место, где армия воссоединилась и хорошо закрепилась. Я отправился туда после того, как явился за новыми приказами. Генерал отправил меня туда со своим адъютантом и лошадьми. «Идите, сказал он, — Париж сдался. Враг вот-вот завладеет им. Не теряйте времени, все офицеры покидают Париж, а иначе вас арестуют. Присоединитесь к армии в Барьер-д’Анфе и там Вы получите приказ перейти Луару у Орлеана».

В Барьер-д’Анфе, где собралась вся армия, я увидел маршала Даву. Он стоял, скрестив руки, и смотрел на эту великолепную армию, а она кричала: «Вперед!»

Он, молча, не говоря ни слова, ходил туда и сюда по укреплениям, глухой к мольбам армии, которая хотела идти на врага. Войска хотели атаковать те части, которые перешли Сену — в Сен-Жермен и в Версале, и нам нужно было лишь пройти Марсово поле, чтобы попасть в Буа-дю-Булонь. С таким нашим левым крылом, в Версале ни пруссак, ни англичанин не смог бы справиться с нашими людьми. Маршал Даву колебался. Он вызвал генералов старой гвардии и приказал генералу Дрюо показать пример армии, сказав, что он последует за ним с основными силами, а потом немедленно отправится в Орлеан. Таким образом, решение было принято. Старые солдаты выступили молча. Началось движение — наше правое крыло двинулось в сторону Тура, а левое — к Орлеану. Враги немедленно попали в наш тыл, они жестоко схватили нескольких вернувшихся в свои корпуса наших людей, ограбили их, а также офицеров. На нашем первом привале они так яростно атаковали нас, что армия развернулась и напала на их авангард — их отбросили назад. После этого они стали скромнее и следовали за нами только на хорошем расстоянии.

Мы добрались до Орлеана без преследователей. Мы прошагали по мосту через Луару и основали штаб-квартиру в большом предместье, которое казалось совершенно пустым. Жители ушли в город, и мы страдали за всех. После устройства штаба мы принялись из огромных бревен и огромных ворот сооружать в центре моста мощную баррикаду от тяжелой атаки. У входа на мост мы установили пушки. Несколько дней нас никто не беспокоил — огромные ворота всегда были открыты для тех, кто выходил в город за провизией, и мы делали это. В начале главной улицы мы обнаружили постоялый двор, и каждый день мы открывали ворота. Но это продолжалось недолго. Великий маршал постоянно стоял у своих пушек — руки заложены за спину, на лице тревога. Никто не разговаривал с ним. Он уже не был тем великим солдатом, которого я раньше видел таким отчаянно смелым на поле битвы, офицеры избегали его.

Однажды, как обычно, в 9 утра, мы отправились на завтрак. Однако поставщик провизии сказал нам: «Я ничего не могу сделать для вас. У меня есть приказ быть готовым принять союзников, которые находятся у ворот и собираются войти. Власти отправили им ключи от города». В тот же момент раздался крик: «Казаки!». Мы вышли с пустыми желудками и уже на улице мы увидели медленно идущую кавалерийскую колонну и огромная толпа людей обоих полов — и мужчин, и женщин. Жуткое зрелище. Все женщины, богато одетые, с маленькими белыми флагами в одной руке и белыми платочками в другой, шли в авангарде с криком: «Да здравствуют наши добрые союзники!» Но идущая вдоль колонны толпа приблизилась к мосту и вошла в наши ворота. Затем враг поставил часовых. Ворота были закрыты, и таким образом, толпа оказалась разделена. Что касается белых носовых платков и маленьких флагов, наши солдаты все их арестовали. Некоторые из мужей пытались сопротивляться, но все они были хорошо избиты нашими людьми. Это был тот случай, когда прав сильнейший, и мужьям пришлось пересечь Луару на плотах, чтобы воссоединиться с их «добрыми союзниками», как они их называли. Их жены провели ночь на нашей стороне, потом за ними пришли лодки. Маршал не произнес ни слова, все прошло очень тихо, если можно так сказать. Со временем все прошло — и печали, и радости.

Мы получили приказ о переводе штаб-квартиры в Бурже, и туда переехал маршал Даву, но это продолжалось недолго. Не являясь фаворитом Людовика XVIII, он был смещен маршалом Макдональдом, командующим армией Луары. Затем Даву предложил свои услуги королю, но его первым отправили в отставку. Маршал Макдональд прибыл с блестящим штабом, начальником которого был граф Юло, у которого была только одна рука, и двумя адъютантами с крестами Святого Людовика. Я каждый день ходил к маршалу за приказами, а затем на почту за письмами. Я постоянно приходил в конце дня, когда маршал уже был за столом. Один из его адъютантов вышел и спросил меня о депешах. «Я вас не знаю, — сказал я, — передайте маршалу, что его начальник почтовой службы ждет его у входа». «Но маршал обедает». — «Я еще раз говорю вам, что я вас не знаю». Он пошел сообщить маршалу о моем отказе отдать почту. «Пригласите его». Я вошел со шляпой в руке. Взяв пакет, он сказал мне: «Вы знаете свой долг. Вы были совершенно правы, ответив адъютанту, как вы ответили. Благодарю вас, этого больше не повторится. Впускайте его всякий раз, когда он принесет мою почту, он должен вручить ее только мне. Вы были в России?» «Везде маршал! Я доставлял депеши Императору». (Я сделал упор на этом слове, и его благородные адъютанты воззрились на меня.) Маршал продолжал: «То была война, капитан. Где вы служили?» «В старой гвардии, с 1803-го, после четырех кампаний». «Это хорошо, — ответил он, — я буду держать вас при себе». «А наши письма?» — спросили адъютант и граф Юло. «Все ваши письма в пакете». «А мне, мсье капитан, — спросила дочь маршала, мне есть письма?» «Три, мадемуазель». — «Пусть он их тоже приносит каждый день, папа, заплатите за все». — «Да, дорогая, капитан даст мне счета. И я их оплачу. Давно пришли депеши?» — «В пять часов».

В 1815 году каждый день был только повторением предыдущего. Существующая армия была расформирована и появились новые полки. Одним, из Йонны, командовал блестящий полковник маркиз де Гане. Я познакомился с ним в Осере. Я занимался распределением пайков, и в то время, когда я был в Бурже, на мне было 200 000 пайков разных видов. Часто я мог выдать только половину из них. В таких случаях мне приходилось для поддержания порядка вызывать жандармов.

Маршал держал меня при себе сколько мог, но ему поступил приказ снова вернуть меня на мою службу с половинным жалованием. 6-го января 1816 года маршал послал за мной. «Мне приказали приехать, вы хотели поговорить со мной». — «Да, дорогой мой, я обязан вернуть вас на вашу службу. Мне искренне жаль расставаться с вами, но я получил приказ. Я старался оттянуть этот момент как можно дольше». — «Благодарю вас, маршал». — «Если вы захотите вернуться на службу в полк Йонны, я вижу вас в гренадерской роте». — «Благодарю вас, но у меня есть кое-какие дела в Осере, и кроме того у меня есть три лошади, от которых я хочу избавиться. Я прошу вас позволить мне съездить в Париж, чтобы продать их». — «С большим удовольствием». — «Мне понадобится отпуск на две недели, мои лошади ценны, я могу продать их только в Париже». — «Вы можете уехать отсюда». — «Я хотел поехать туда из Осера». — «Я даю вам полное разрешение на это».

4 января я покинул Бурже, 5-го, со своими прекрасными лошадьми я прибыл в Осер. В ратуше я получил разрешение на пятидневное проживание в «Фазане». Там был табльдот, которым пользовался маркиз де Гане. Мне предложили ужинать там за 3 франка, но для меня это было слишком дорого. Получая 73 франка в месяц, я не мог потратить на ужины 90 франков, учитывая расходы на своего слугу и трех лошадей.

Я не мог начать жизнь сначала, и поэтому я был обязан быть очень экономным. Я написал своему брату в Париж, чтобы он прислал мне 200 франков на фураж для своих лошадей, обещав ему, что как только они будут проданы, я верну ему эти деньги. Я очень скоро получил эти 200 франков и поехал в Вилльфаржо, чтобы купить фургон сена, соломы и овса, потому что этот отель разорял меня. За шесть дней проживания мои три лошади и слуга обошлись мне в 60 франков. Я пошел к Каролусу Монфору, хозяину гостиницы рядом с моим отелем, который предложил мне свои услуги. «Приходите ко мне, — сказал он. — Я поселю вас и ваших лошадей, и попрошу лишь 60 франков в месяц. У ваших лошадей будет отдельное стойло, и вы будете есть за общим столом». «Договорились, — ответил я, — я перееду к вам». «Я помню вас, в 1804-м вы жили в доме моего отца». — «Это правда, мой друг, но 60 франков многовато для меня, у меня всего лишь 73 франка в месяц». — «Вы можете уволить своего слугу, мой мальчик будет ухаживать за вашими лошадьми, и вы договоритесь за 3 франка в месяц». «Спасибо, — ответил я, я согласен». Вот потому я и поселился в доме этого прекрасного человека.

7 января я пошел к генералу Будину. «Генерал, я снова в вашем распоряжении. Маршал Макдональд дал мне отпуск на две недели, чтобы я съездил в Париж и продал своих лошадей». — «Я запрещаю вам покидать Осер». — «Но, генерал, у меня есть разрешение». — «Я повторяю, я запрещаю вам покидать город». — «Но, генерал, у меня нет денег. Как я смогу их прокормить?» — «Это не мое дело». — «Что же мне делать?» — «Оставьте меня в покое. Если вы не можете продать их, тогда пристрелите их». — «Нет, генерал, я этого не сделаю, они будут есть, пока у меня есть моя старая шинель, и я никогда не причиню им вреда. Я скорее подарю их своим друзьям». Я простился с ним и ушел сильно расстроенный, но довольный тем. Что высказался по этому вопросу и не промолчал. Вернувшись домой, я сразу же уволил своего слугу. И это было только начало. Я понятия не имел о том, что нахожусь под наблюдением приверженцев старой монархии. Однажды, уже живя в доме Монфора, я сидел во главе стола. Полк Йонны был расквартирован в здании клиники для сумасшедших, у Парижских ворот. Шестнадцать или семнадцать его офицеров из-за невысокой платы поселились в этом доме, а я был старше каждого из них. Я был обязан познакомиться с этими новыми людьми. Среди них был старый седой капитан, он каждый день сидел напротив меня. Я заметил, что он хочет познакомиться со мной, он был не в очень хороших отношениях с молодыми офицерами. Один из них, по имени Турвиль, су-лейтенант гвардии, и другой, которого называли Сен-Леже, бывшим сержант-майор полка, который должен был встретить короля в Генте, рассказали прекрасную историю о том, какую важную роль они сыграли в деле маршала Нея. Они хвастались, что они были переодеты под ветеранов, чтобы застрелить его в Люксембурге. Но мое терпение лопнуло. Я чувствовал себя готовым перепрыгнуть через стол. Однако я сдержался и сказал себе: «Ничего, при первой же возможности».

В пятницу мадам Монфор подала чечевицу с овощами. Мои неприятели моментально озверели. Они хотели выкинуть блюдо в окно. Я очень мягко сказал им: «Господа, пусть решит ваш старый капитан, я передаю ему этот вопрос». Старый капитан попробовал чечевицу. «Это вкусно господа». — «Мы не будем ее есть». «Хорошо, — сказал я, — а если, предположим, мне придется с хлыстом погонять вас по всему городу? Это вас тоже не устроит, не так ли? Но вам придется подчиниться, вы меня понимаете. Ноя больше ничего говорить не буду. Я подожду». Но ждать мне пришлось недолго. Я имел дело с оловянными тарелками, которые не могут выдержать огня. Старый капитан пожал мою руку.

Каждый день я посещал кафе «Милон», чтобы провести вечер и повидаться со старыми картежниками. Я познакомился с мсье Равено-Шамоном, мы подружились. Выпив чашку черного кофе, он сказал мне: «Пойдемте, капитан, немного прогуляемся». Выйдя через Порт-дю-Темпль, мы по самым кривым тропкам отправились посмотреть на виноградники. Я думал, что мы одни, но, как оказалось это было не так. Мы увидели человека, лежавшего на животе под ветвями винограда и прислушивавшегося к нашему разговору. Полиция наблюдала за мной, и вскоре я убедился в этом. Меня пригласили в ратушу, к мэру, мсье Бландаву, высокому и добродушному чиновнику. Это был повод поздравить себя с таким приемом, это было чрезвычайно приятно. «Поступило сообщение о вас, — сказал он. — Будьте осторожны. Вас обвиняют в том, что вы критикуете правительство». «Клянусь вам, я говорю честно, это ложь. Я отрицаю все эти обвинения. Позвольте мне оправдать себя перед тем негодяем. Приведите меня к нему. Я не прошу ни о помиловании, ни о защите. Если я виноват, арестуйте меня, вы — мэр». — «Ступайте, я верю вам, но будьте внимательны».

Несколько любителей прекрасных лошадей приехали полюбоваться на моих. Наконец, человек по имени Сигала, ветеринар, убедил меня продать мою прекрасную боевую лошадь за 924 франка его сыну Робену, конному почтальону. Она стоила мне 1800, но мне пришлось согласиться. Оставались еще две. Когда 60-й (из Йонны) получил приказ покинуть Осер и отправиться в гарнизон в Осоне, от его главного хирурга я получил следующее письмо: «Мой хороший капитан, вы можете привести двух своих лошадей. Я думаю, что я продал их, если цена вам подходит — 1200 франков и 80 франков дорожных расходов. Если вы согласны, вы найдете нас в Дижоне. Мы будем там, чтобы сопровождать герцогиню Ангулемскую. Одну из них возьмет майор, а другую — комендант. Приходите в „Шапо-Руж“, мы поселились там».

Как же мне попасть в Дижон? Если я попрошу разрешения, мне скажут: «Я запрещаю вам покидать город». Вот, черт! Это все испортит! Мне нужно было отбыть в три часа ночи. Я не спал, словно я собирался сделать что-то преступное. На следующий день, в восемь часов, я был в отеле «Шапо-Руж». В одиннадцать часов Йоннский полк прибыл сопровождать герцогиню. У меня было время на чистку и кормление моих лошадей. Им сообщили о моем прибытии, они пришли. Увидев меня, высокий майор спросил: «Хозяин этих лошадей еще не пришел, не так ли?» «Вы, без сомнения, приняли меня за слугу, но вы ошиблись, я — хозяин этих лошадей. Тем не менее, я не похож на слугу, я имею награду и был награжден намного раньше вас. Какую из этих двух лошадей вы возьмете?» — «Нормандскую лошадь». — «Вы можете получить ее за 600 шестьсот франков сейчас и 80 франков позже». — «Договорились».

На следующий день никто в Осере не знал, что я отсутствовал. Я переехал в дом отца Туссена-Армансье, на площади Марше-Неф. Там мое проживание стоило мне всего лишь 45 франков в месяц, плюс немного тушеного мяса каждые два дня. Я как обычно посещал кафе «Милон», чтобы только полюбоваться завсегдатаями, и не покупая себе кофе. Оттуда я всегда уходил со своим другом Шамон-Равено, чтобы совершить обычную прогулку, а затем я снова возвращался в кафе и оставался там до десяти часов. Такова была моя холостяцкая жизнь. Между доносами на меня не проходило и двух недель. Теперь их стало меньше. О моем поведении расспрашивали комиссара полиции. Ему в похвалу я должен сказать, что именно ему я обязан своей свободой. Он постоянно отчитывался за меня в течение всего того времени, что за мной следили. Он присматривал за мной, при этом ничего не говоря мне.

Герцогиня Ангулемская собиралась проехать через Осер, и к ее приезду тщательно готовились. Военным морякам, одетым во все белое, было приказано распрячь лошадей у Порт-дю-Темпль. Что касается меня, я получил приказ прийти к Порт-дю-Темпль, и в полном парадном мундире с саблей в руке ехать у правой дверцы кареты герцогини. Я пошел. Приказы — это не приглашения, они должны выполняться.

Явившись на свой пост, я занял место у дверцы и бедные, одетые в белое, индюки, медленно потащили коляску. Я, старый шутник, не произнес ни слова. Если бы она знала меня получше, она могла бы быть уверена, что я никогда не позволил бы ее обидеть. Я всегда уважал чужое несчастье. Добравшись до площади Сен-Этьен, коляска остановилась возле собора, и возле левого выхода появились священники — аббат Виар с крестом и большим распятием и викарий мсье Фортен. Аббат Виар поднял свое распятие, и бедный Фортен, склонив голову на плечо аббата Виара, горько плакал. Слезы так обильно текли по его толстым щекам, что даже мне захотелось плакать. Вообразите себе, сколько удовольствия я получил от всего этого! Когда все благословения закончились, экипаж герцогини, влекомый портовыми ослами, вошел во двор префектуры. У первой ступеньки ее встретили чиновники, а затем она медленно поднялась по ним. Она была очень бледна, худа и выглядела совершенно измученной. Ее отвели в большой зал, в нем могло вместиться триста человек. Там для нее был приготовлен трон. Моя миссия была выполнена, и, присоединившись к офицерам на половинном жалованье, я отправился с визитом к этой несчастной принцессе, дочери Людовика XVI. Настала наша очередь, о нас объявили, и мы выстроились полукругом. Она не обратилась к нам ни с единым словом и не смотрела на нас.

Тогда нам объявили, что нам следует искать другие способы заработка для жизни, а это означало: «Вы нам больше не нужны». Все те офицеры, которые не могли остаться в городе, уехали в деревню, чтобы жить среди обычных работников и получая 300 франков в год. Что касается меня, я сразу же решил, что должен делать. Я отправился в Муффи, чтобы в течение месяца поднять свой небольшой виноградник, и был полностью уверен, что живя скромно и экономно, я мог бы вполне счастливо жить на свои 73 франка в год. Я, как и мои два рабочих, взялся за кирку. Через месяц мои маленькие лозы были в прекрасном состоянии. Я не оставил их на попечение двух моих виноградарей. Я показал им, как солдат вновь может взяться за плуг. Мои бедные руки покрылись большими волдырями, но я работал на пределе своих сил со словами: «Я испытал многое, и я докажу вам, дети мои, что земля может прокормить своего хозяина».

Я вернулся в Осер для более серьезного дела. Я сказал себе: «Ты должен угомониться и жениться. Теперь, когда у тебя появилась возможность устроить себе свой дом, ты больше не должен оставаться холостяком». Но вот важный вопрос — где найти себе жену? С кем посоветоваться? Я пошел к мсье Море — одному из моих лучших друзей. Я ходил к нему в гости с 1814 года и всегда был принят очень гостеприимно. У него в лавке работала родственница, которую он всегда называл «моя кузина». Ее деловая хватка всегда поражала меня, но я никогда не говорил об этом. Эта привлекательная молодая женщина нашла себе небольшое дело, и ничего не сказав о нем своим родственникам, приобрела его. Долгое время я не видел ее. В один прекрасный день, когда я приехал к мсье Лабуру, кондитеру, мадам Лабур спросила меня: «Знаете ли вы одного награжденного капитана, который живет в Шаме?» «Нет, мадам». — «Он хотел жениться на дочери одного из наших друзей, которая 11 лет жила у мсье Море, и которая только что открыла свою лавку». — «Где ее можно найти?» — «На углу Рю-де-Бель-Фи. Она заплатила наличными и за дом, и за лавку, и за хорошую мебель». — «Но, мадам, я не знаком с этим капитаном, может видел его на церемониях, но я ничего не могу сказать о нем». Я распрощался и ушел. «О! — сказал я себе. — Ты хочешь, чтобы кто-то увел у тебя эту девушку? Ты не должен терять время».

В тот же день я пошел в дом мадемуазель Байе — так ее звали. «Мадемуазель, мне хотелось бы кофе и немного сахара». «Как пожелаете, мсье», — ответила она. «Я бы хотел, чтобы кофе был свежий». — «Я смелю его для вас. Сколько вам надо?» — «Ливра будет достаточно». И потом она смолола мне кофе.

После того, как она закончила и кофе был упакован, я заплатил ей. «Я не слишком много взял?» — «Неважно, мсье». — «Я собственно, не за этим пришел, я хочу поговорить с вами». — «Хорошо, говорите, я слушаю». — «Я пришел, чтобы попросить вашей руки. Я прошу простить меня, я говорю прямо, без прелюдий и лукавства. Я не умею говорить речей, и прямо, по-солдатски я прошу вас об этом». — «И я отвечаю вам так же откровенно, — возможно, я соглашусь». — «Хорошо, мадемуазель, а когда я смогу поговорить с вами серьезно по этому вопросу?» — «В шесть часов».

Ровно в 6 часов я пришел к ней. «Но у вас нет разрешения?» — «Я попрошу его, но сначала мы должны обсудить наши дела и наши возможности. Для того чтобы я получил разрешение, моя будущая жена должна иметь приданое — 12 000 франков». — «У меня есть они, — ответила она, — в том числе мой дом и мебель. Так что, тут все в порядке». «Что же касается меня, у меня нет ничего, кроме нескольких арпанов[86] земли и нескольких виноградных лоз, но зато я не в долгах. Все мои скромные сбережения были потрачены на то, чтобы мои виноград был в хорошем состоянии, ведь я не ожидал, что так скоро женюсь». — «Прекрасно, просите разрешение, я согласна выйти за вас замуж». — «И я, мадемуазель, даю вам слово. Завтра я пойду к генералу». Генерал принял меня очень любезно. «Я немедленно оформлю ваше прошение, и добавлю также от себя». — «Благодарю вас, генерал».

Через восемь дней я получил разрешение, и сразу же поспешил к мадемуазель Байе. «Вот мое разрешение, теперь мы должны назначить день для подписания контракта. Если вы согласны, мы также можем выбрать день нашей свадьбы». — «Вы слишком скоры — я должна сообщить об этом своим родителям». — «Ничего, время есть, и мы сыграем свадьбу в любой подходящий для вас день». Я хотел жениться в свой день рождения — 16-го августа. «Но это невозможно, это праздник. Давайте лучше 18-го, я напишу в Париж и приглашу свою сестру, потому что мы не будем устраивать свадьбы». — «Я так и хотел, и притом, у меня нет денег». — «И ваша семья слишком велика». — «Я не хочу, чтобы они знали день нашего венчания, я просто напишу им, что женюсь, вот и все». — «Свадьба будет стоить от 5 до 600 франков, и лучше вложить их в наше небольшое дело». — «Я согласен с вами».

Мы договорились подписать контракт 10-го, а 18-го заключить брак. Контракт был подписан. Мсье Маре был моим свидетелем, а мсье Лабур — свидетелем моей будущей жены. Мое приданое в наличных деньгах было очень скромным. Я сказал им: «Все мое богатство состоит из 4-х франков и 50-ти сантимов, а вы будете столь любезны, что добавите остальное. Я предлагаю вам часы с репитером, красивую цепочку, два серебряных ножа, вилки и ложки. Что касается моего гардероба, он в полном порядке — 40 рубашек и других вещей к ним, также 73 франка в месяц, 125 франков в год от Почетного легиона и четыре бочки с вином. Но более у меня нет ни су». — «Хорошо, мсье, мы сделаем все возможное». Все уладилось. Я сразу же пошел, чтобы попросить мсье Риволе одолжить мне 80 франков, чтобы купить шаль, который я сразу же вручил своей будущей жене. Она была в восторге. Затем я пошел к мсье Море и сообщил ему о том, что я женюсь. «Кто же ваша избранница?» — «Ваша кузина, мадемуазель Байе». — «Это та самая, о которой я думал для вас, дружище, и я буду рад сделать все, что смогу для вас». — «Мне, возможно, потребуется ваша помощь». — «Можете положиться на меня».

Затем я пошел к мадам Лабур. «Это вам я обязан своей женитьбой на этой девушке, ведь вы намекнули мне, что кто-то другой может увести ее от меня». — «Как удачно сложилось, что мы с вами говорили об этом».

Но, тем не менее, была большая неприятность. Мне нужно было исповедаться. Я навел справки, и мне сказали, что лучше всего обратиться к мсье Лелону, мне сказали, что он прекрасный человек. Я сразу же пошел к нему. «Мсье, — сказал я, — я решил жениться на мне». «Но вы были на исповеди?» — «Нет, именно для этого я пришел к вам. О чем вы можете спросить солдата? Я исполнял свой долг». — «Хорошо, тогда я исполню свой». Затем он опустился на колени на краешек стула, пробормотал короткую молитву и, поднявшись, дал мне свое благословение (такое же славное, как и другим), а также мое свидетельство об исповеди. «Скажите аббату Виару, что я дал вам благословение на женитьбу. На ком вы женитесь?» — «На мадемуазель Байе». «Ах, — сказал он, — я учился вместе с ее отцом. Она исповедована?» — «Нет, мсье». — «Пришлите ее ко мне» — «Хорошо, я хотел бы повенчаться с ней 18-го, в четыре часа утра». — «Церковь открыта только с пяти, но в половине четвертого с ключами я буду». — «Благодарю вас, я немедленно отправлю к вам свою невесту». — «Я буду ждать ее здесь».

Я был готов прыгать от радости, что избавился от этой проблемы. Я пошел к своей невесте. «Мадемуазель, я исповедался, мсье Лелон ждет вас». — «Очень хорошо, я сейчас пойду к нему». — «Он сейчас дома, он старый друг вашего отца, так он мне сказал». — «Хорошо, вы остаетесь здесь с этими девушками. Я скоро вернусь». Через полчаса это дело было закончено, а на следующий день мы отнесли аббату Виару 3 франка.

К нашему отъезду все было готово. Я нанял четырехместный экипаж — он должен был по нашему выходу из церкви ждать нас у ворот Шампино. Мы выпили кофе и в шесть часов уже сидели в карете. Мы были одни. Это было похоже на побег. Я сообщил в Муффи, что 18-го я привезу свою жену и что их вкусный pot-au-feu[87] должен быть готов к четырем. Я же позаботился об остальном. За три франка я купил пирог, и мы отправились в Муффи.

На следующий день мы отправились в Куланж в гости к мсье Леду и заказали красивый обед. Его дочь была одной из работниц лавки моей жены. Мы вернулись в Осер в девять часов вечера, и никто не заметил, что мы отсутствовали. На следующий день я поднялся в пять часов, чтобы открыть свою лавку, и мои соседи, увидев меня так рано, сказали: «Влюбленный — ранняя пташка». На следующий день произошло то же самое. Они совершенно не знали, что я женат. Я уверен, что вместе с экипажем, я за два дня на свадебные расходы потратил лишь 20 франков. Скромнее некуда.

В воскресенье мы отправились с визитами. И везде нас упрекали за то, что мы никого не пригласили на нашу свадьбу. «Не сердитесь на меня, я не мог этого сделать. Мне пришлось бы отпустить вас сразу по выходе из церкви. Мы не могли вас принять, вас слишком много. И, тем не менее, я дорожу нашей дружбой». Дамы сказали: «Если бы мы могли присутствовать только при благословении!» «Это было рано утром, мы не стали беспокоить вас». Везде мы слышали одни и те же. Семья была такой большой, что мы целых три дня только их и слышали. Когда эти утомительные визиты закончились, я сразу же начал работать. Я делал все. Я поднимался в четыре часа и обходил наше маленькое хозяйство. Я во всем помогал моей любимой жене. Мы не могли держать постоянного слугу, только экономку за три франка в месяц. Чтобы пожарить кофе я надел грубый фартук, но, поскольку я был в отставке, мне запретили его надевать и я должен был подчиниться.

Я пошел к мсье Море и попросил его предоставить мне кредит для закупки бакалеи. «Я дам вам все, что нужно». — «Но никаких расписок. Все под честное слово, я только список составлю». — «Все, что пожелаете». — «Ну, тогда давайте начнем сегодня. Я не буду покупать все. Мсье Лабур даст мне только определенные товары, такие как масло, шоколад и свечи». — «Вы получите все, что вам нужно».

Мои закупки потянули на 1000 франков. Он хотел, чтобы я покупал больше. «Если потребуется больше, я вернусь». Я пошел к мсье Лабуру и обратился к нему с той же просьбой. «Вы можете получить все, что есть в списке товаров моей лавки». — «Договорились. Я буду сотрудничать с вами и мсье Море». — «Хорошо, прекрасно». — «Давайте начнем. Вот список, который составила моя жена. Запишите на меня все эти товары. В первый месяц я заплачу мсье Море, а в следующем — вам. Вы согласны?» — «Любой способ, который устроит вас, устроит и меня». Мой счет у него составлял 800 франков.

Потом я снова вернулся к мсье Море. Он даже слегка подбросил вверх свою хлопчатобумажную шапочку, когда меня увидел. «Вот общий список». — «Хорошо, друг мой, сегодня вечером все привезут». Я взял довольно большой кредит у мсье Лабура. По четырем счетам всего получалось 3500 франков. Я был в ужасе. Но моя дорогая жена сказала мне: «Не печалься, мы добьемся успеха трудом и строгой экономией. Мы все преодолеем». Как я счастлив, что я нашел такое сокровище!

Мы навели порядок в нашем деле, и покупатели пошли со всех сторон. Объем наших продаж был таким, что мы никак не ожидали — 1500 франков в месяц. Я был очень рад, что смог вернуть 1000 франков мсье Море и 500 франков мсье Лабуру. И я с большим удовольствием сделал у них новые закупки.

Но меня постоянно мучил страх перед доносами. Когда я видел полицейского, я всегда думал, что он идет ко мне, и частенько я не ошибался. Моя жена сказала мне: «Дорогой, тебе нужен сад, где ты бы мог отдохнуть». — «Хотел бы я иметь такой», — ответил я. Поэтому я осмотрелся и поговорил с мсье Маре. Он сказал: «Я найду вам сад, тут их много». Однажды он пришел ко мне и сказал: «Я нашел именно то, что вам нужно, рядом со мной на набережной. Идите к отцу Шопару, бондарю и торговцу деревянной обувью, он хочет продать свой сад». Я пошел к Шопару. «Вы хотите продать свой сад?» — «Да, мсье». — «Покажете мне его?» — «Конечно, мсье». — «Пойдемте, и если он мне понравится и цена будет не слишком высока, я куплю его».

После осмотра я спросил его: «Сколько вы за него просите?» «1200 франков». — «Если вы пойдете со мной, вы сможете пригласить мою жену, чтобы она тоже посмотрела на него. Если ей понравится ваш сад, мы сможем договориться». Моя жена посмотрела сад и сказала: «Мне нравится, покупай его». Я пошел к этим бедным людям и заключил сделку на 1200 франков. О, как я рад, что теперь у меня есть сад! Он был в сильно запущенном состоянии, но через год все выглядело совсем по-другому. Я вложил в него 600 франков, и труд киркой и лопатой. Я сделал это своим «Champ d’Asile».[88] В моем саду я был укрыт от любых шпионов. Он был радостью, как для моей жены, так и меня самого, и ему я обязан своим крепким здоровьем. Я покинул весь окружавший меня мир (я должен сказать, что мне повсюду мерещились шпионы). В течение тридцати лет я ухаживал за своим прекрасным убежищем, не проходило и двух дней, как я появлялся, чтобы осмотреть его, и все это время постоянно в обществе моей жены.

Как же я наслаждался своим приобретением! Я посадил деревья, я благоустроил его. Главная аллея была немного уже, чем надо, но из-за красивых деревьев я не мог изменить ее. Я сделал хороший газон и три беседки. Я посадил розы — высотой в 25 пье, такие редко встречаются.

После того, как я купил сад, туда стали приходить люди. Они хотели посмотреть на «старого ворчуна», всегда при деле, в своей старой шинели и киркой в руке, и такого счастливого оттого, что у него есть свой небольшой кусочек земли.

Мне посчастливилось стать отцом мальчика, который был всем для меня, но когда ему было 14 лет, я потерял его. Его смерть убила все мои радости.

В 1818 году виноградник в Муффи принес хороший урожай. Я продал вина на 1000 франков и благодаря ему закрыл долги. Я был очень горд тем, что смог отнести 2000 франков мсье Море и мсье Лабуру в качестве дополнения к моим ежемесячным выплатам. Но за мной постоянно следили. Примерно в конце сентября 1822 года, в десять часов утра, к моему дому подошел очень импозантный мужчина с огромными черными бакенбардами и весьма изящно одетый в синее пальто и того же цвета брюки. Лицо его поперек пересекал сабельный шрам, чувствовалось, что он — истинный солдат. Я не смог удержаться и пригласил его.

«Прошу вас, сядьте и выпейте бокал вина, — сказала моя жена, — и если желаете, чашечку бульона». «С большим удовольствием», — ответил он. Подкрепившись, он показал мне список всех оставшихся в городе офицеров. «Кто вам дал вам этот список?» — «Я не знаю, кто он». — «У вас есть какие-то новости?» «О, да», — ответил он. «Дайте ему три франка», — сказал я своей жене. «Конечно, дорогой».

Я спросил его, откуда он. «Я приехал из Греции». И он вынул из кармана бумаги и прочитал мне имена главных офицеров, воевавших в Греции. «А почему вы поехали туда, позвольте мне спросить вас?» — «Мой командир взял меня с собой». — «А почему вы вернулись?» — «Потому что я видел своего командира посаженного на кол, и это так испугало меня, что я немедленно покинул страну». — «Чем вы думаете заняться?» — «У меня есть влиятельные знакомые в кабинете военного министра». Я простился с этим человеком, который пошел прямо в мэрию и донес на меня. Он сообщил мэру, что я ответил рекруту на Рю-де-ла-Драпери, будто бы рекрут сказал: «Приветствую, вас, капитан!» «Куда вы собираетесь?» — «В Испанию». — «Ну-ну! Оттуда не вернетесь ни вы, ни ваши товарищи».

Меня немедленно вызвали к мэру, об этом в полдень мне сообщил полицейский. Я пошел в своей фуражке, даже не переодевшись. «Что вам от меня нужно, мэр?» — «Вас обвиняют» — «Я протестую, я не прошу ни о помиловании, ни о защите. Я невиновен, я знаю этого негодяя. У него на лице шрам от сабли, и он сказал мне, что он приехал из Греции. Я дал ему три франка, чашку бульона и два бокала вина — это он донес на меня, и если позволите, я пойду к генералу». — «Он уже осведомлен». — «Что, уже? Было всего десять часов, когда этот негодяй покинул мой дом. Он быстро путешествовал: он шел два часа. Вы позволите мне пойти и поговорить с генералом?» — «Идите, а потом скажете мне, что он вам сказал». — «Отлично».

Я отправился на Рю-де-Шам. Я нашел генерала в его гостиной, у ярко горящего камина, и в красивом халате. «Доброе утро, генерал». — «Доброе утро, мсье». — «Я не мсье, генерал. Я лишь обвиняемый капитан Куанье, но на этот раз я знаю негодяя, который донес на меня, он — полицейский шпион из Парижа. Он пришел ко мне домой со списком всех офицеров на половинном жаловании. Мне бы очень хотелось узнать, кто это важное лицо, которое дало ему все наши имена. Я бы убил его, или он убил бы меня. Я дал ему три франка, два бокала вина, чашку бульона, и в благодарность за мое гостеприимство, он пришел и как трусливый подлец накропал на меня донос. Вам бы следовало вызвать его сюда, я думаю, чтобы я мог видеть его в вашем присутствии. Но поскольку вы позволили ему уйти, настало время положить конец этому делу. В течение последних шести лет вы постоянно и незаслуженно с моей стороны, держали меня под наблюдением. Сегодня, генерал, я решил либо умереть, либо или получить ту свою свободу, которую я требую от вас. Вы решаете, что выбрать. Я не прошу прощения у вас. Я клянусь честью в том, что я невиновен, и моего слова достаточно. Это все, что я должен был сказать. Я приеду завтра в три часа, чтобы услышать, что вы решили. Вы можете меня арестовать, если таков будет ваш выбор. Если вы позволите мне уйти, я возьму свое ружье и пройдусь по улицам, и, если я найду этого негодяя, я крикну гражданам: „Уйдите отсюда, я застрелю эту бешеную собаку!“» — «Ступайте, капитан, успокойтесь». — «Генерал, если ваш полицейский шпион солгал, дайте ему сотню хороших палочных ударов и больше вас никто никогда не обманет!» — «Вы свободны, капитан».

Он проводил меня до двери. Я был просто ошеломлен от того, что я попал прямо в цель. На следующий день, в три четверти третьего, я был в приемной и ждал часа, когда я мог увидеть генерала. Ко мне подошел мсье Рибур и сказал: «Капитан, я пришел сказать вам, что все поданные против вас доносы, были сожжены перед моими глазами, их было сорок. Вы можете говорить сейчас, и говорить все, что вам нравится, вас больше не будут преследовать».

Покой и радость вновь вернулись в мой дом, но 8-го мая град побил мой сад. Я потерял весь свой небольшой урожай. Те, кто избежал этой беды в Осере, сделали хорошее вино. Я сделал восемнадцать бочек из урожая моего маленького виноградника в Муффи, что помогло мне в 1822 году. В 1823–1824 годах урожай был средним, но в 1825 году я сделал отличное вино. Продав его, я погасил свою задолженность мсье Море и мсье Лабуру, и у меня осталось еще 300 франков, которые я сразу же выложил в бакалею, не взяв в долг ни одного су. Когда я вернулся домой, я сказал своей жене: «Я самый счастливый из всех людей. Я больше ничего не должен, а вот на 300 франков прекрасной бакалеи, за которую я заплатил наличными». Даже король не был счастливее меня. Мой маленький дом процветал, я ни от кого не зависел. Летом мы с женой вставали в три часа утра. В шесть часов я приходил из сада, чтобы открыть нашу маленькую лавку, и тотчас возвращался назад. В девять я ездил домой завтракать.

Так вот я и моя милая жена жили 30 лет. Земля ей пухом! Она всегда была доброй к беднякам. Каждый понедельник она доверху наполняла мелкими монетами большую деревянную миску, а потом раздавала их. Она вязала чулки для слепых. На это она тратила 12 франков в месяц. Я сказал ей: «Это же очень тяжело, моя дорогая». «Это принесет нам удачу», — отвечала она. Я продолжал потом это дело, но двое умерли, мне стало легче на шесть франков в месяц.

Мне невольно стало грустно, и, возможно, это здесь неуместно. Вернусь к рассказу.

С 1826-го по 1829-й год я жил совершенно спокойно, особо говорить не о чем. Мои 30 лет службы истекли. Я долго ждал этого момента. Я носил звание капитана 15 лет, 11месяцев и 9 дней. За 30 лет службы я получил 1200 франков, за 12 кампаний — около 240 франков, за 6 месяцев — 10 франков, всего — 1450. Я вышел в отставку 23-го августа 1829 года, когда истекли мои 30 лет службы. Мой друг приехал в Париж и через своего кузена, мсье Мартино де Шенеза, который отвечал за личные дела в кабинете военного министра, позаботился обо мне. Я получил эту прекрасную пенсию на улице Бель-Фи. Много людей присутствовало тогда, когда я получал эту свою пенсию — 1450 франков вместо 930-ти, как я и ожидал. Я вскрикнул от радости и сказал: «Очень хорошо! Теперь моим беднякам станет еще лучше». Я сдержал свое слово и удвоил расходы на благотворительность. Недалеко от меня жила вдова солдата, у которой были два сына и дочь. Ее сыновей я устроил в школу, она стоила мне 80 франков в год. Я отдал им всю свою старую одежду. Об одном из них я хочу сказать отдельно, его звали Шуд. Он так хорошо учился, что потом поступил в небольшую семинарию в Осере, и теперь он приходской священник. С тех пор мы ни разу не встречались, но я сделал добро, и этого достаточно для меня.

В 1830 году во Франции произошли большие волнения. Люди поднялись против старой монархии, они хотели навсегда избавиться от нее. Париж восстал — революции всегда начинались в нем. Париж желал менять правительство так же часто, как мы меняем наши рубашки. Осер также присоединился к движению, в нем тоже было неспокойно. К счастью, все происходило в нем в пределах центра города. Люди удовлетворились небольшими собраниями у Порт-дю-Темпль, ратуши и префектуры. А также на парижской дороге, чтобы перехватывать почту. Они не выходили далее холма Сен-Симеон, но почту эскортировали. Ах, эти храбрые защитники своей страны! Я тихо улыбался в душе своей и наблюдал за ними.

Власти поспешили восстановить порядок. Немедленно была создана Национальная Гвардия, и в кратчайшие сроки были проведены выборы. Я очень удивился, когда узнал, что я без своего согласия был назначен знаменосцем. Я имел все права, и закон был на моей стороне. Я сам мог решать — присоединяться к Национальной Гвардии или нет. Мне прислали свидетельство знаменосца. «Кто вам дал право назначать меня без моего согласия?» — «Все проголосовали за вас, вы были единогласно избраны, вы не можете отказаться». — «Значит, вы теперь хозяева, а кто ваш командир батальона?» — «Мсье Тюрке» — «Вы выбрали хорошего человека, и завтра я отвечу вам. Если я соглашусь принять ваше знамя, в полдень я буду в ратуше».

Я посоветовался со своей женой. «Ты не должен отказываться», — сказала она. «Но это большие расходы и очень тяжело для меня». — «Не отказывай, я прошу тебя, они подумают, что ты сердишься на них». — «Но причинили мне большие страдания своими доносами, и они заслуживают того, чтобы я отверг их». «Нет, — сказала мне она. — Не стоит об этом постоянно помнить». «Но ведь это же большие хлопоты, это обойдется нам в 200 франков». — «Не отказывай им, я прошу тебя».

В полдень я отправился дать им ответ. «Вот идет наш знаменосец!» — закричали они. «Вы пока еще не знаете этого, господа, я принадлежу самому себе, а не вам. Вы не имеете прав на меня, есть закон. Если вы думаете, что делаете счастливым, поручая мне такое трудное дело, вы ошибаетесь, но я возьмусь за него». — «Мы дадим вам помощника». — «И этот расход я тоже должен взять себя? Вы все богаты, но я нет». — «Пойдемте с нами, храбрец, ведь вы один из нас». — «Я обещаю вам немедленно приступить к своему делу, но я не вижу вашего мэра, он должен быть восстановлен на своем посту. Полицейские шпионы увезли его, а вы не имеете права вершить правосудие. Если он вам не нравится, замените его. Вы должны немедленно отправить офицера в дом префекта, чтобы защитить его — шпионы приставили к нему штыки и требуют от него отдать им все документы».

Они последовали всем моим советам. Власть была полностью восстановлена, и мэр вернулся на свой пост. Национальная Гвардия, насчитывающая от 15-ти до 18-ти сотен человек, все в простых рубахах (у портных просто не было времени), были собраны, чтобы отправиться в Аркебуз. Я получил приказ получить знамя — оно было сделано на скорую руку лишь для того, чтобы начать действия. Каждый день с этим тяжелым грузом я ходил по улицам, домой я возвращался совершенно пропотевший.

Но потом все стало еще хуже. Город заказал знамя, оно стоило 600 франков, и было просто великолепным. Флаг был размером с парус 74-х пушечного корабля. Он закрывал мне лицо. Я пытался уклоняться. И когда я вернулся домой, вся моя одежда была мокрой от пота. Представьте, сколько удовольствия получил старый капитан, который участвовал во множестве сражений. Целых два часа мне потребовалось, чтобы пройти по городу. Затем, когда я вернулся в ратушу, мне пришлось отвезти его в дом командира Тюрке в порт. Я был бы очень счастлив, если бы он был там. Я совершенно выбился из сил. Однажды я попросил мсье Матье снять его, и он не справился с этой задачей.

К счастью, королева сшила один, как нам сказали, для Национальной Гвардии Осера, его привез герцог Орлеанский. По этому случаю собрались все отряды Национальной Гвардии округа. Принц спешился у «Леопарда», и его должен был встречать почетный караул — пожарные, егеря, гренадеры и знамя (обязательно). Мы должны были ночевать по колено в воде и в качестве караульной использовать конюшню. О нас никто не думал. Мы всю ночь тряслись от холода на навозной куче. Вот так отнеслись власти Осера к своим гражданам. Если бы тут был батальон линейной пехоты, офицеры не оставили бы нас в таком положении. На следующий день мне нужно было нести знамя в ратушу. Я воспользовался возможностью съездить домой и как можно быстрее позавтракать, чтобы вновь вернуться на свой пост. У меня было много времени, чтобы осмотреться. Вся Национальная Гвардия округа должна была выстроиться по правой стороне широкой аллеи Эперон. Когда все было готово, об этом сообщили герцогу. Я был готов к вручению знамени. Принц ехал верхом, знамя он держал сам. Он остановился передо мной. Я сказал ему: «Принц, вы вручаете это знамя в руки солдата, который был первым, кто был награжден 14-го июня 1804 года под сводами Инвалидов рукой Первого консула». Принц ответил: «Тем лучше, друг мой, и это еще одно веское доказательство того, что он в полной безопасности». И его слова, и мои были напечатаны в дневных газетах. Я носил это знамя течение трех лет, и я не могу передать, что я пережил. Три четверти этого времени по моим ногам протоптались совершенно перепившиеся вином интенданты и капралы. К счастью, мне дали в помощь Шарбонье, старого и заслуженного жандарма. Без его помощи я не смог бы столько пробыть на этом посту.

По возвращении в отель, герцог Орлеанский навел обо мне справки. На следующий день мы ехали с его знаменем. Вернувшись в Париж, он рассказал королю о своей поездке и обо мне.

Король, пожелав получить обо мне дополнительную информацию, отправил запрос в департамент военного министра и обнаружил, что участвовал во всех кампаниях. Он послал в канцелярию, чтобы убедиться, что я действительно был первым награжденным, как я сказал его сыну. Все, что я сказал, было подтверждено. Он увидел, что я был включен временным правительством в офицерский состав Почетного легиона 5-го июля 1815 года. Я до самого 1847 года не знал, что герцог Орлеанский проникся ко мне такой симпатией.

31-го января того года я получил письмо, и с радостным удивлением обнаружил, что адресовано оно «Мсье капитану Куанье, офицеру Почетного легиона». Я сказал себе: «Они просто насмехаются надо мной и подсовывают подслащенную таблетку».

Я сломал печать и прочитал:

«МСЬЕ,

5-го июля 1815 года временным правительством, а впоследствии 28-го ноября 1831 года королем, вы включены в состав Почетного легиона. Следовательно, вы не должны получать 100 франков, вы должны получать 250 франков, кои будут вам выплачиваться ежегодно.

Генеральный секретарь Почетного легиона,

ВИКОНТ ДЕ СЕНТ-МАРС.»

Так я получил свое третье назначение. Но кто же мог сделать так, чтобы такое решение приняло временное правительство? Поворошив в голове воспоминаниями прошлых дней, я вспомнил 30-е июня, равнину Ле-Вертю, и красивого офицера, который записал мое имя. Возможно, это он. Он тоже назвал мне свое имя, когда увидел, как я отрезал нос прусскому офицеру. Ах! Теперь я вспомнил! Его звали Бори де Сен-Винсент. Какая я счастлив, что смог вспомнить имя такого человека!

Я получил свое свидетельство и письма от всех тех, кто интересовался мной — графа Монтиона, мсье Лараби и свояченицы Байе — управляющей сиротским приютом Почетного легиона, что на Рю-Барбет.

16-го августа 1848 года, в годовщину моего рождения, меня постигло самое большое несчастье в моей жизни. Я потерял свою любимую спутницу жизни — после тридцати счастливых лет совместной жизни. Сокрушенный горем, я остался один. Что же мне теперь делать, мне уже 72 года? Я ничего не мог сделать. Мои небольшие хлопоты не могли извлечь меня из моей глубокой скорби. Долгое время я размышлял о событиях своей ранней жизни, которые теперь кажутся такими далекими. Я сказал себе: «Если бы я умел писать! Я бы рассказал о наших прекрасных местах, о самом страшном детстве, которое когда-либо мог выдержать восьмилетний ребенок».

«Ничего, — сказал я себе. — Господь поможет мне». Решение было принято, я купил бумагу и другие необходимые вещи. Я приступил к работе. Мне было очень трудно, ведь у меня не было никаких образцов, ничего, что могло бы помочь мне Никто не может представить себе, сколько я думал и как волновался, чтобы найти способ описать всю свою военную карьеру. Как же мне было трудно описывать самого себя! Если мне это удалось, я буду считать себя вполне вознагражденным, но мне пора заканчивать. Моя память исчерпала себя. Это история не о других, это — история моей собственной жизни, которую я поведал со всей искренностью солдата, который выполнил свой долг и пишет совершенно бесстрастно. Мой девиз — «Честь превыше всего».

А теперь позвольте мне обратиться к отцам семей, которые прочтут эту книгу. Пусть они сделают все, чтобы их дети умели читать и писать и хорошо учились. Это самое лучшее наследство и притом необременительное. Если бы мои родители даровали мне этот драгоценный дар, я мог бы стать выдающимся солдатом. В 33 я не знал ни А, ни Б, а если бы я был грамотен, все дороги были бы открыты передо мной. Смелости и разума у меня хватает. Я никогда не был наказан, всегда присутствовал при перекличке, неутомим на маршах и контр-маршах, и я мог не жалуясь обойти весь мир. Чтобы стать хорошим солдатом, нужно быть мужественным, когда трудно и подчиняться всем офицерам, независимо от того, какого они звания. Кто был хорошим солдатом, тот всегда будет хорошим офицером. Я заканчиваю историю своей жизни 1-го июля 1850 года.

Написано мной собственноручно,

Жан-Рох Куанье.

ПРИЛОЖЕНИЕ

Послужной список Жана-Роха Куанье, капитана Генерального штаба, родившегося в Дрюйе (Департамент Йонна), 16-го марта 1776 года и отправленного в отставку в Осере — административном центре департамента Йонна.

Поступил на военную службу рядовым солдатом в 1-й вспомогательный батальон Сены-и-Марны 6-го фруктидора VII года. (23-го августа 1799 г.).

В составе 96-й полубригады с 21-го фруктидора VII года (8-го сентября 1800 г.) — 1 год и 12 дней.

В гвардии со 2-го жерминаля XI года (23-го марта 1803 г.) — 2 года, 6 месяцев, 15 дней.

Капрал, с 14-го июля 1807 года — 4 года, 3 месяца, 21 день.

Сержант, с 18-го мая 1809 года — 1 год, 10 месяцев. 4 дня.

Линейный лейтенант, с 13-го июля 1812 года — 3 года, 1 месяц, 25 дней.

Капитан Генерального штаба, с 14-го сентября 1813 года — 1 год, 2 месяца, 1 день.

Вышел на пенсию в свой дом, согласно письму герцога Тарентского к маршалу, начальнику Генерального штаба, написанного в Бурже 31-го октября 1815 года — 2 года, 1 месяц, 16 дней.

Всего лет службы — 16 лет, 2 месяца, 4 дня.

Примечание: К этому списку должно быть добавлено время службы уже после 31-го октября 1815 года, когда маршал и начальник Генерального штаба граф Юло, подписал решение об отставке.

Сверено с предоставленным нам оригиналом, и немедленно скопировано нами, мэром города Осер, 2 декабря 1816 года.

(Подпись) ЛЕБЛАН

Итальянские кампании, годы VIII и IX — 2 года.

Годы X., XI., XII., XIII. и XIV. В обсервационной армии в Жиронде, против Испании, Португалии и Англии — 5 лет.

1806 и 1807 гг. — Пруссия и Польша — 2 года.

Годы 1808, 1809, 1810, 1811, 1812, 1813 и 1814, а затем Пруссия, Польша, Испания, Германия, Россия, Саксония, Польша и армия Севера — 7 лет.

Всего кампаний — 16

Легионер, с 25-го прериаля, года XII. (14-е июня 1804 г.).

КОНЕЦ

~ ~ ~

Примечания

1

Ныне Славков-у-Брна (Чехия). — Прим. перев.

2

Т. е. суп уступил место хлебу. — Прим. ред.

3

Лье — примерно, 4,4 км. — Прим. перев.

4

Денежная единица и монета Французского Королевства во второй половине XIII–XVIII веков. Поначалу су чеканились из серебра, впоследствии из биллона и меди. Составляла 1/20 ливра (фунта) или 12 денье. В связи с переходом Франции на десятичную денежную систему в 1795 году была заменена на монету в 5 сантимов, равной 1/20 франка (ливр прекратил своё существование в 1799 году) Впрочем, до самого перехода Франции на евро в народе 5 сантимов нередко называли «су». — Прим. перев.

5

Четыре года, проведенные на природе, действительно должны были изменить нашего героя, если никто из его семьи не узнал его. Но нужно заметить, что в деревенских семьях, особенно в семьях, где много маленьких детей, и нелюбящие их родители, лицо ребенка не так запечатлевается в памяти, как в городских. Кроме того, между восемью и двенадцатью годами ребенок очень сильно меняется. — Прим. ред.

6

Мателоте (или «а-ля мателот»; фр. matelote — матроска). Рыбное блюдо французской кухни, получившее международное распространение и ставшее общересторанным европейским блюдом в разных вариантах. Мателот — буквально означает «по-матросски» и состоит из отварной любой (чаще морской) рыбы (отваренной, как правило, целиком или нарезанной крупными кусками), залитой (наполовину замаскированной) густым соусом. — Прим. перев.

7

Тогда не было пэров, но потом выяснилось, что он говорил о Директории, о которой более или менее знали в сельской местности страны. — Прим. ред.

8

Французский ливр — 0,489 кг. — Прим. перев.

9

Пус (pouce) — примерно 2,7 см. — Прим. перев.

10

Пье (pied) — примерно 32,5 см. — Прим. перев.

11

Конечно, это был не сам председатель, а кто-то из высокопоставленных чиновников. — Прим. ред.

12

Под всеми этими названиями — Глава Директории, уполномоченный, пэр Франции, достойный человек, etc., Куанье имеет в виду одного человека. — Прим. ред.

13

23 августа 1799 года. — Прим. перев.

14

Декади заменил собой воскресенье как день отдыха, но случался только раз в десять дней. Петь «Победа ликует» («Chanter la victoire») означало исполнять «Походную песню» («Chant du Départ»), которая начиналась словами «La victoire en chantant…» etc. — Прим. ред.

15

Кирасиры, называемые так из-за их тяжелых сапог («gros talons» — «большие каблуки»). Впоследствии их называли «gilets de fer» («железными жилетами») из-за их кирас. — Прим. ред.

16

Солидные господа были представителями нации. — Прим. ред.

17

Плащ и шляпа с пером тогда являлись частью костюма парламентария. — Прим. ред.

18

Эта история не совсем правдива. Войска были направлены по требованию председателя Ассамблеи. Но хвастливый гренадер не историк. Его эпитет «птиценогие», несомненно, возник от того, что обувь этих господ была украшена бантами. — Прим. ред. Тут необходимо отметить, что здесь Куанье, видимо не слишком понимая ситуацию, довольно грубо и с ошибками приводит события 18-го брюмера VIII года (9-е ноября 1799 года). — Прим. перев.

19

Встреча (франц.) — Прим. перев.

20

Тем не менее, в октябре 1793 года «Moniteur» пишет о Шамбарлаке, командире батальона, что благодаря своему мужеству он способствовал оккупации территории у Монблана. Но «часто блистает на вторых ролях тот, кто меркнет на первых.» (Вольтер. — Прим. перев.). — Прим. ред.

21

«Спаситель жизни» (франц.), или, проще говоря, фляга с коньяком. — Прим. ред.

22

Почетное оружие украшалось декорированными серебряными накладками. — Прим. ред.

23

Это означает, что мы ободрали дубы, чтобы сделать из их листьев лавровые венки. — Прим. автора.

24

Куанье тогда не умел ни читать, ни писать. — Прим. перев.

25

Городок Виадана, по правой стороне дороги между Кремоной и Брешией, возле Монтекьяри. — Прим. ред. Сегодня, однако, это район города Брешия. — Прим. перев.

26

Действительно, польский легион уже сражался за Францию, но поскольку закон запрещал использование иностранных войск, этот легион сражался от имени Италии. — Прим. ред.

27

Такие случаи случались и с другими нашими солдатами, им тоже казалось, что они кого-то видят. — Прим. автора.

28

Инкруаябли и мервейёзы (фр. les Incroyables et Merveilleuses) — во Франции периода Директории (1795–1799) название модников и модниц из роялистски настроенной «золотой молодёжи», вызывающе эксцентричных в одежде и манере разговора.

У парижской «золотой» молодёжи директории появилась новая мода: юноши, элегантные денди, мюскадены и инкруаябли стали носить длинные косички до плеч или нарочито растрёпанную причёску с коротко стриженым затылком и длинными волосами по бокам, получившую название «собачьи уши» («oreilles de chien»). В ухо вдевали огромное кольцо, на носу носили большие очки или приставляли к глазам лорнет, держа его за длинную ручку, как если бы страдали близорукостью.

Не довольствуясь появляться близорукими, убогими и болезненными, юноши той эпохи начали картавить, ведь на букву «р» начиналось слово «революция». Если они слышали что-то их удивлявшее, они восклицали, картавя: «Сэт инк’уаябль!» (франц. «C’est incroyable!» — «Это невероятно!») За то они и были так названы. — Прим. перев.

29

Согласно двум договорам 1801 года — июньскому и сентябрьскому, Португалия обязалась выплатить Франции 25 000 000 франков. — Прим. ред.

30

Квартирмейстеры идут впереди войск, чтобы подготовить для них жилье. — Прим. ред.

31

Этот инцидент, произошедший в мирное время, стал предвестником будущей войны. — Прим. ред.

32

Намек на награду, закрепляемую в петлице. — Прим. ред.

33

В наши дни с простым гренадером столько бы не возились. Эта история показывает, сколько трудностей надо было преодолеть, чтобы создать нового гвардейца. — Прим. ред.

34

Это «чистое золото» существовало только в воображении Куанье. Но я не горю желанием опускать какие-либо его наивные высказывания, которые придают столько очаровательного своеобразия его повествованию. — Прим. ред.

35

Впоследствии известное по названием «Cafe des Aveugles» («Кафе слепых»), названное в честь игравшего в нем оркестра слепых музыкантов. — Прим. ред.

36

Бернар Жермен Этьен де ла Виль, граф де Ласепед (фр. Bernard Germain Étienne de Laville-sur-Illon, comte de Lacépède (parfois appelé de la Cépède) — французский ихтиолог и государственный деятель. С 1791 года — депутат Законодательного собрания, затем сенатор, великий канцлер ордена Почётного легиона. — Прим. перев.

37

Фиакр (франц. fiacre) — наёмный городской экипаж на конной тяге, использовавшийся в странах Западной Европы как такси до изобретения автомобиля. — Прим. перев.

38

Нанка (от названия китайского города Нанкин) — прочная хлопчатобумажная ткань, в основном буровато-жёлтого цвета. Применяется при пошиве меховых изделий, головных уборов и пр. — Прим. перев.

39

«Голубиные крылья» — Мужская прическа, а впоследствии парик. Была популярна в 1740-е — 1750-е годы — два-три ряда тщательно закрученных локонов укладывались на висках. Сзади — небольшая косичка или хвост, стянутый лентой. Именно с такой завивкой мы можем видеть на портретах Людовика XV и Фридриха Великого. Существовал также одноимённый парик неизменно — белого цвета. — Прим. перев.

40

Jardin des Plantes — Государственный Ботанический сад. — Прим. перев.

41

Доминик Жан Ларрей (фр. Dominique-Jean Larrey; 1766–1842) — французский военный хирург, выдающийся новатор военно-полевой хирургии, главный хирург армии Наполеона. — Прим. перев.

42

Ярь-медянка — зеленый основной карбонат меди, который образуется на предметах из меди и бронзы, подверженных атмосферной коррозии. Термин также относится к зеленовато-голубому порошку (этанат меди, или ацетат), образующемуся при воздействии на медь этановой (уксусной) кислоты. — Прим. перев.

43

Точнее, Вино Кот де Нюи — красное сухое бургундское вино. — Прим. перев.

44

Кадудаль (Cadoudal) Жорж (1771–1804), один из руководителей контрреволюционных роялистских восстаний периода Великой французской революции. Сын крестьянина. Участвовал в 1793 в контрреволюционном мятеже в Вандее, после подавления которого возглавил движение шуанов (контрреволюционное движение в северо-западной Франции). В июне 1794 был арестован якобинским правительством, после Термидорианского переворота 1794 освобожден. В 1797–1803 (с перерывами) находился в эмиграции в Великобритании. В декабре 1800 и августе 1803 организовывал покушения на Наполеона Бонапарта. 9 марта 1804 был арестован в Париже и после судебного процесса казнён. — Прим. перев.

45

Папильотка (фр. papillote) — небольшой жгут ткани или бумаги, на который до изобретения бигудей накручивали прядь волос для их завивки. Папильотки использовали как женщины, так и мужчины. — Прим. перев.

46

У кавалеристов это было не только украшение. Гусары, например, имели обыкновение прятать под ними золотые монеты. — Прим. ред.

47

Баталер — в морском флоте: лицо младшего (старшинского) командного состава, ведающее на корабле или в части продовольственным и вещевым снабжением. — Прим. перев.

48

Boujaron — небольшой стаканчик, которым на флоте отмеряли алкоголь. Примерно 55–60 мл. — Прим. перев.

49

Барон Карл Мак фон Лейберих (1752–1828) — австрийский фельдмаршал-лейтенант. Участвовал в войнах с Турцией и Францией. В 1805 году, с началом новой войны, Мак двинулся во главе австрийской армии к Ульму, чтобы укрепить этот город, но по приближении к реке Иллеру был атакован французами, потерпел поражение и укрылся в Ульме. Здесь он был окружён и капитулировал с двадцатитысячным войском. Отпущенный под честное слово, он вернулся в Австрию и был отдан под военный суд, по приговору которого лишён чинов и орденов. В 1819 году по ходатайству князя Шварценберга Маку был возвращён его чин фельдмаршала и орден Марии-Терезии. — Прим. перев.

50

Брно (Чехия). — Прим. перев.

51

Ренар (франц. Renard) в переводе на русский «Лисица». — Прим. перев.

52

Наверное, жена какого-то высокопоставленного чиновника. Судя по ответу Куанье, он предполагал, что ему могут сделать подарок. — Прим. ред.

53

Кле-Суйи, Франция. — Прим. перев.

54

Жан-Жак Режи де Камбасерес (1753–1824) — французский государственный деятель, один из трёх консулов в период Консульства (1799–1804, фактически власть принадлежала первому консулу Наполеону Бонапарту). После коронации Наполеона — архиканцлер Империи, титулярный герцог Пармский (1808–1814). — Прим. перев.

55

Это необыкновенное событие действительно имело место быть. Этого доброго гражданина звали Нароцким, и он утверждал, что родился в 1690 году. И именно его большой возраст являлся основанием для получения им пенсии по старости. — Прим. ред.

Полное имя этого человека — Франтишек Игнатий Нароцкий. В 1807 году он получил известность благодаря аудиенции у Наполеона. Нароцкий, как феномен долголетия и носитель польских национальных традиций, был представлен императору 28-го января 1807 камергером Наполеона, князем Александром Сапегой. Нароцкий просил Наполеона о пособии по старости (117 лет!) И получил положительный ответ — французский император предоставил ему пожизненную пенсию в размере 100 луидоров (около 3600 польских злотых) в год. — Прим. перев.

56

Финкенштейн — ныне Каменец — деревня в городско-сельской гмине Гмина Суш, в Илавском повяте (уезде) Варминско-Мазурского воеводства, на севере Польши. В деревне проживает около 430 человек. — Прим. перев.

57

Довольно туманное место у Куанье. Дворец Финкенштейн — дворец в стиле барокко, построенный архитектором Джоном фон Колласом в 1716–1720 годах. Дворец прославился в 1807 году, когда стал резиденцией Наполеона с апреля по июнь того года. Когда он впервые увидел этот дворец, он сказал: «Enfin un chateau» («Наконец-то, замок»). Здесь между Францией и Персией был подписан «Финкенштейнский договор». 22-го января 1945 года был разрушен Советской Армией. От него остались только руины. Собственно в этом дворце и жил Наполеон, и тогда упоминание о каком-то новом строительстве непонятно. Возможно, капитальный ремонт, или нечто подобное, но никак не новое строительство. — Прим. перев.

58

Именно так — на «ты». — Прим. перев.

59

Эперн — это декоративная композиция, украшение праздничного стола, устанавливаемое обычно в его середине. Представляет собой либо вазу, в которую ставят цветы, либо декоративное блюдо с фруктами. — Прим. перев.

60

Судя по автографу, Куанье немного хвастался. — Прим. перев.

61

Шапки переносились в привязанных к ранцам футлярах. — Прим. ред.

62

Ольмюц (нем. Olmütz) — теперь Оломоуц, Чехия. — Прим. перев.

63

Евгений Богарне был не сыном, а пасынком Наполеона. — Прим. перев.

64

Намек на известную песенку «Bon voyage, monsieur Dumollet», etc. — Прим. ред.

65

Déshabillé (франц.) — нижнее белье. — Прим. перев.

66

О такой церемонии, как женитьба «par procuration», в казармах никто, конечно, ничего не знал. — Прим. перев.

67

Пунктуация по французскому тексту. — Прим. перев.

68

Отель-де-Виль (фр. Hôtel de Ville) — парижская ратуша, где с 1357 года размещаются парижские муниципальные органы власти. — Прим. перев.

69

Квинкунс (лат. Quincuns) — Композиция в квадрате — четыре элемента по углам и пятый в центре; расположение в шахматном порядке. — Прим. перев.

70

Символическая солдатская церемония. Она провозглашала, что повышенный в звании солдат больше никогда не будет носить ранец. — Прим. ред.

71

Portmanteau (портманто) — Баул продолговатой формы, предназначенный для хранения и перевозки личных вещей. Помещался позади седла на крупе коня. — Прим. перев.

72

Они получили имущество расстрелянных. — Прим. перев.

73

Несмотря на то, что повествование Куанье привлекает читателя именно изложенными в нем фактами, то в этом месте, как и во многих других местах, многое неверно. Ключи города никто никому не давал. «Отцами города» были всего лишь несколько иностранных торговцев, а русский генерал был всего лишь офицером, посланным для заключения перемирия — для того, чтобы облегчить русским отступление через город. Поскольку авангард французов уже почти коснулся последних рядов русского арьергарда, Мюрат вызвал его командующего и обменялся с ним любезностями. Он получил от него большую меховую шубу и взамен дал ему часы Гурго, которые Куанье, стоявший на некотором расстоянии, несомненно, принял за украшенную бриллиантами шкатулку — так красивы были эти часы. — Прим. ред.

74

18-го октября атаки русских фактически поставило под угрозу само существование нашей кавалерии, и Мюрат был очень близок к тому, чтобы его взяли в плен. На следующий день французская армия начала отход из Москвы. — Прим. ред.

75

Было произведено более пяти взрывов. Взорвать Кремль было поручено маршалу Мортье. Рапорт о том, что приказ выполнен, Наполеон получил 27-го октября. — Прим. перев.

76

В полтора раза больше. — Прим. ред.

77

По Реомюру. -21 по Цельсию. — Прим. перев.

78

Эта толпа состояла из отставших, отказавшихся, перейти реку накануне, предпочтя заночевать на берегу. Только русские пушки заставили их это сделать. — Прим. ред.

79

По Реомюру. -35 по Цельсию. — Прим. перев.

80

У Красного враг взял 1 294 000 франков. В Вильно могло бы пропасть все, если бы не энергия и честность одного германского офицера (из Бадена или Вюртемберга), который положил 400 000 золотых франков на свои сани и честно сдал их 24-го декабря армейскому казначею в Кенигсберге. — Прим. ред.

81

Да, это правда, что Ней и Жерар, сжимая в руках ружья, с горсткой людей, укрывшись за оградой, несколько часов защищали идущих по ковенскому мосту отступающих солдат. — Прим. перев.

82

На тот момент, за исключением саксонской кавалерии. — Прим. ред.

83

Муаро был слугой у мсье Потье в те же времена, что и Куанье. — Прим. ред.

84

Poulet (фр.) — курица, цыпленок. В разговорной речи — небольшая записка. — Прим. перев.

85

Sans-culottes (фр.) — санкюлоты, то есть, шотландцы, прозванные так из-за их неприкрытых ног. — Прим. перев.

86

Арпан (фр. arpent) — старинная французская единица измерения длины, равнявшаяся 180 парижским футам, то есть примерно 58,52 м. Также единица измерения площади, равнявшаяся квадратному арпану, то есть 32 400 квадратных парижских футов или около 3424,5904 м^2. — Прим. перев.

87

Потофё, пот-о-фё (фр. Pot-au-feu, букв. «котелок на огне») — одно из самых известных и популярных горячих блюд традиционной французской кухни. Представляет собой, практически, два блюда в одном: мясной бульон и сваренную в нём говядину с овощами и приправами.

88

Champ d’Asile — «Обитель покоя». — Прим. перев. (В то время много говорили об одноименной колонии в Техасе, основанной там старыми воинами Империи под командованием генерала Лаллеманда — Прим. ред.)

Content

Жан-Рох Куанье
Воспоминания старого капитана Императорской гвардии
1776–1850

ПРЕДИСЛОВИЕ ПЕРЕВОДЧИКА

ПРЕДИСЛОВИЕ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ПРИЛОЖЕНИЕ

~ ~ ~

Примечания