Орли Кастель-Блюм

Египетский роман

Памяти Фабианы Хейфец

(1958–2011)

Перевод с иврита Вениамина Ванникова

Фотография на обложке ©Reli Avrahami

Перевод с иврита Вениамина Ванникова

אורלי קסטל-בלום I הרומאן המצרי

Copyright © Orly Castel-Bloom, 2015. Published by arrangement with The Institute for the Translation of Hebrew Literature

© ИД «Книжники», 2019

© В. Ванников, перевод, 2019

© И. Бурштейн, оформление, 2019

Глава 1

Свадьба в Каркуре

Он приедет на тракторе прямо по полям, так и сказал, мысленно повторяла Вивиан, причесываясь перед зеркалом в туалете банка. Обидно, что волосы никак не желают укладываться, да еще в день свадьбы! Правда, платья у невесты нет, и церемонию проведут на максимальной скорости в доме каркурского раввина, но все же это свадьба! Будет разбит стакан, будут произнесены обеты. И она сравняется со всеми, с подругами из «египетского ядра»[1]. Некоторые уже беременны, а кое у кого и ребенок бегает, и не за материной юбкой, а сам по себе! И сестрам она больше не будет завидовать, хоть обе выходили замуж в «Небесных вратах» – роскошной каирской синагоге. Какая жалость: не могла она тогда приехать, жила в Стране Израиля, в кибуце.

В свои двадцать шесть Вивиан ужасно отставала от других, хоть плачь.

Чарли был младшим из пяти братьев, которые родились у Флор и Давида Кастиль еще в Египте, в первой половине прошлого века. Первыми родились три дочери, но они умерли одна за другой: не было тогда хороших лекарств. Одна в семь лет от тифа, другая в десять от черной оспы, третья в одиннадцать от аппендицита. Сама Флор умерла от горя в пятьдесят, ее похоронили в Каире, а не в Газе, как сначала думала Вивиан.

Мать Вивиан тоже звали Флор, но их семья жила в Египте много сотен лет, может, слишком много сотен лет, а то и тысячелетия, ведь, по словам матери, они происходили от того единственного семейства, что не упомянуто в истории народа Израиля: во время великого Исхода это семейство отказалось следовать за Моисеем и осталось в рабстве. Только спустя столетия они освободились и стали вольными охотниками, а когда изгнанные из Испании евреи добрались до Египта, этот род поспешил соединиться с ними, ибо мистическим образом ощутил древние узы крови.

Чарли был худой и очень молчаливый, погруженный в себя. Он так и не оправился от потери трех сестер и особенно от того, как мать вела себя после их смерти. Она до последнего дня не отпускала от себя Чарли – младшего, восьмого ребенка, отраду своей старости.

Вивиан догадывалась, что Чарли все еще в плену прошлого – он молчал, часто моргал и очень много курил, но она верила, что как раз из-за таких утрат ее избранник станет образцовым семьянином. Уж конечно Чарли постарается найти постоянную работу и будет приносить деньги в свою единственную семью и не станет орать во все горло, как ее парочка братьев: их вопли разносились по всему каирскому кварталу Гелиополис, маленькая Вивиан и ее сестры Сесиль и Соланж не смели нос на улицу высунуть от стыда.

А еще Вивиан надеялась, что муж не склонен к побоям и изменам. Бить – ну это она еще, может быть, стерпит, хотя, наверное, постарается побольнее отомстить, а если муж обманет? Если у нее соперницы появятся, и ведь все будут знать, что она обманута? Такого позора ей не вынести.

Вовек не забыть, какую сцену закатила мать, когда отец был разоблачен и вдобавок выяснилось, что он делил свои доходы на две части, притом не совсем равные. Чуть ли не двадцать лет отец вытворял свои фокусы у всех под носом, об этом никто не упоминал, но почти все знали. Нет, с Вивиан ничего подобного не случится. Она с Чарли глаз не спустит ни днем ни ночью. Ну максимум одна измена, ну максимум две, но чтобы такое тянулось пятнадцать-двадцать лет, чтоб он завел детей на стороне? Уж Вивиан будет всегда начеку, уж она-то не проглядит ни малейшего признака измены; все эти тревожные сигналы они с сестрами в свое время обсудили в кафе «Рич». Девушки недоумевали, как это мама могла ничего не замечать, и, тщательно разобрав всю историю, пришли к выводу, что мать была слишком поглощена заботами о первенце.

Не только сестры Вивиан обзавелись уже семьями. Вита, брат Чарли, тоже был женат. Его Адель не любила яичный желток и рассказывала всему «египетскому ядру» кибуца, что наполовину она ашкеназка. Все знали, что Адель ест только белок, поэтому в столовой ей давали два яйца. Желток она отдавала мужу, который теперь станет деверем Вивиан. Что общего между ашкеназским происхождением и нелюбовью к желтку, не поймешь, однако Адель всегда упоминала об этих двух своих свойствах одновременно.

В шесть надо быть у раввина. Хоть он из Ирана, в обряде ничего иранского не будет, а Вивиан все равно, какие выберут напевы для молитв, лишь бы это поскорее завершить и оказаться замужем, как все. Чарли тоже сказал, что ему без разницы, как будут петь молитвы. Он захватит несколько фунтов и сунет тайком раввину, пускай тот без лишней мороки сделает свое дело и поскорее их отпустит. По правде говоря, Чарли слишком настроен против веры. И слишком коммунист. Голова у него совершенно этим забита. Все твердит «Га-шомер га-цаир» да «Га-шомер га-цаир»[2].

Вивиан рассчитала, что выехать из Тель-Авива надо не позже трех. Накраситься прямо в Каркуре, у раввина в ванной есть зеркало. Все причиндалы можно сложить в косметичку, да их и немного. Кто станет ее фотографировать? Уж она сама точно этого делать не собирается.

Она вернулась на свое рабочее место в банке и сказала начальнику:

– Господин Конфорти, сегодня мне нужно раньше уйти с работы.

– Почему? – спросил господин Конфорти («Болгарская фамилия», – отметила она про себя).

– Свадьба.

– У всех то и дело свадьбы. Что будет, если каждый раз все станут отпрашиваться пораньше? Вроде как «день кончился, и все»?[3]

– Нет-нет, это я выхожу замуж.

Вивиан всегда была застенчивой, но сломить себя никому не позволяла.

– Ты? – поразился Конфорти? – Сегодня?

– Да. В Каркуре. Чтобы успеть, надо уйти раньше. Поеду на «Эгеде»[4].

– Что это за свадьба?

– Свадьба у раввина. Раз-два, и все. Завтра буду здесь.

– А где жених?

– В кибуце, он там служит.

– А ты, значит, в Тель-Авиве?

– До свадьбы. – Она усмехнулась и отогнала тревожные мысли, не стала бередить больное место. Вивиан не имела ни малейшего представления о том, что предстояло после свадьбы. У них с Чарли об этом речь не заходила. Свои заветные мечты у Вивиан были, но к согласию с женихом она не пришла. Она оставила кибуц Эйн-Шемер вместе со всем «египетским ядром», а ему еще предстояло завершить четыре года в кибуце, которые приравнивались к обязательной армейской службе. Жизнь в кибуце его околдовала, особенно по душе Чарли пришлась работа в поле и в кухне.

«Вот ведь странно, – думала Вивиан, – каких-то два-три года назад Чарли в феске, с видом гордым и независимым, выходил на каирские улицы, участвовал в демонстрациях египетских левых и выкрикивал проклятия королю Фаруку». Сама Вивиан не видела в короле ничего плохого и восхищалась монаршим великолепием, хотя именно его люди выселили ее семью буквально за сутки из приличного квартала в простонародный. И вот теперь Чарли, словно у него нет внутреннего стержня, заделался вдруг сионистом и страстно полюбил кибуцные порядки, совершенно нелепые, как считала Вивиан. Она всю жизнь мечтала о том, как у нее появится наконец что-то свое, чем не надо делиться с сестрами или «товарищами».

Члены «египетского ядра» происходили из разных каирских кварталов. «Га-шомер га-цаир» всех объединил и вывел из Египта в кибуц, а потом вышвырнул из кибуца в Хадеру, запихав в автобус, но об этом после. Вита, брат Чарли, и другие ребята уже устроились в большом городе Тель-Авиве или в новом городе Холоне, где дома растут прямо на глазах. Казалось бы, дело ясное: после свадьбы Чарли должен последовать за ними.

– Иди сейчас, – сказал ей в час дня начальник-болгарин, из кожи вон лез, чтобы помочь. – Будет в запасе время приготовиться. Платье свадебное надеть.

– А у меня нет свадебного платья, – засмеялась Вивиан. – Вот что я надену.

Она потянулась за пакетом и показала содержимое: шикарный костюм-двойка серо-белых тонов и кокетливые туфельки на высоких каблуках, последний крик моды.

– Что ж, поздравляю, – протянул господин Конфорти, а потом, словно пытаясь ее разбудить, словно пытаясь разбудить весь мир, воскликнул: – Нет, я не понимаю, почему ты не взяла отгул?!

– Незачем, – сказала Вивиан и смущенно опустила голову.

– Уходи в четверть второго. Когда у тебя автобус в Каркур? Откуда он отходит?

– Раз в два часа, каждый четный час, с центральной станции.

– Поезжай на двухчасовом. – Начальник с тревогой посмотрел на часы. – Во сколько свадьба?

– В шесть, у раввина…

Он явно расстроился:

– Так что же ты будешь делать все это время?

– Не беспокойтесь за меня.

Она вышла в полвторого, чтобы забежать к парикмахеру, который сделал ей прическу в рассрочку, половину взял сразу, половину подождет до следующего месяца. Очень красивая укладка, до Каркура продержится. Вот и хорошо, а то волосы очень непослушные. У Чарли волосы не такие. Вивиан видела почти всех братьев, и у всех волосы были хорошие. Она очень надеялась, что дети пойдут в отца, особенно девочки, тогда им не придется, когда вырастут, тратиться на парикмахера. Вивиан толком не знала Чарли и все же мечтала, чтоб дети больше унаследовали от него, а не от нее. Вот до какой степени старшему брату удалось подорвать ее самоуважение.

Что касается внешности, то, если родятся дочки, пусть будут похожи на ее среднюю сестру, а если сыновья – на старшего брата, высоченного красавца. Одно время он требовал, чтобы сестры ему все в кровать приносили на подносе. Если Вивиан отказывалась его обслуживать, он колотил ее по ночам и отговаривался тем, что якобы делает это во сне. Чуть ли не каждую ночь, не просыпаясь, приходил из комнаты, где спал с младшим братом, в комнату девочек, набрасывался на Вивиан и лупил до полусмерти. От ее криков просыпался весь дом, а поскольку брат пребывал в лунатическом сне, отцепить его от жертвы было нелегко. И вот так, не просыпаясь, искалечил ей не тело, а душу.

Вивиан накинула плащ поверх костюма: день выдался совсем холодный. Сразу же после свадьбы отдаст плащ сестре, что живет с мужем в Иерусалиме. Вивиан даже в голову не пришло пригласить сестру на свадьбу в Каркур. Она ведь такая красавица, а муж-усач – любитель рассуждать, он всегда прав, и в подтверждение своих слов смотрит пристально и грозно и ссылается на разные словари, что у него всегда под рукой.

Без четверти шесть дом раввина оказался пуст, и некому было открыть дверь. Вивиан осторожно присела на каменную ограду у входа, достала из сумки зеркальце, поправила макияж, сделанный в парикмахерской за счет заведения. Успела выкурить сигарету. Раввин пришел без пяти шесть и провел ее в гостиную. Чарли немного опоздал: приехал на тракторе, незнакомые Вивиан девушки тряслись на подножках по обе стороны от кабины. Чарли надел белую рубашку с рабочими брюками, был чисто выбрит и надушен дорогим одеколоном, изрядный запас которого раздобыл во Франции, по пути в Израиль, и хранил в тайнике где-то на кибуцных складах. Тяжелой связки ключей от всех складов, которую он берег как зеницу ока, сейчас при нем не было; разумеется, эту огромную связку он скрепя сердце оставил в надежных руках. «На свадьбу он приедет на тракторе прямо по полям…» – твердила про себя Вивиан. Стали появляться гости, они приехали обычным путем, по шоссе. Не исключено, что кто-то из тех пятерых, что жили в центре страны, как раз и прокладывал дорогу, по которой добирался сейчас на свадьбу. Всего собралось двенадцать мужчин и женщин. Чтобы прочесть «Семь благословений», нужен был миньян – десять мужчин, и добровольцев пришлось искать на улице среди прохожих.

Во время церемонии много шутили. Кто-то что-то скажет – и все засмеются. Сама Вивиан все время улыбалась, не выставляя напоказ зубов: в свое время родители не позаботились их выровнять. Чарли рассеянно вертел головой по сторонам, как невнимательный ученик на уроке, раввин даже сделал ему замечание, чтобы он успокоился и не нарушал ход собственной свадьбы. Поцеловались наскоро. Когда гости стали расходиться, Чарли сказал:

– Тебе в Тель-Авив, с Витой и Аделью, мне – в кибуц с Мирьям и Полой. – Он говорил по-французски: – Мне на все дела еще две недели в кибуце. Глупо ездить каждый день туда-сюда, туда-сюда. Через две недели приеду.

– Конечно, – согласилась Вивиан. – Очень глупо ездить каждый день туда-сюда, туда-сюда.

А она-то надеялась, что он хотя бы приедет с ней в Тель-Авив в этот вечер, и они пойдут в кафе, и он останется ночевать и уедет в кибуц первым или вторым автобусом. На второй она его проводить не могла, потому что на работе не предупредила, но уж на первый проводила бы.

Глава 2

Чемодан Адели

В Адели сионизма не было ни капли. Кибуц или Сталин – ей все равно. Сионизм, коммунизм, социализм казались ей чем-то вроде тараканов, которых надо извести, чтобы обеспечить чистоту и освободить место для значимых вещей. К их числу относились любовь, покой, красота, здоровая и умеренная пища (она никогда не переедала), красивая одежда, а при надобности, как постепенно выяснилось, и врачи.

Адели не так уж хотелось в Израиль. Да, она не пропускала ни одной встречи «Га-шомер га-цаир» в ячейке Жавеса в Каире, но только из-за наставника, из-за Виты. В будущем она планировала переехать во Францию, поселиться рядом с Беатрис, своей сводной сестрой, и поступить на химический факультет Сорбонны.

Все планы порушила любовь к прекрасному и благородному Вите. Усердный и преданный активист «Га-шомер га-цаир» в Каире, проповедник равенства и братства обещал Адели верность до гроба, если она присоединится к нему в Израиле, куда он страстно стремился. Так Адель оказалась в Израиле и начала строить свою жизнь здесь.

Еще подростком она поняла, что Вита человек необыкновенный, редкий, ради него стоило отказаться от любых правил и пропитаться любыми идеалами, лишь бы завоевать его сердце.

Когда отец Адели женился на ее матери, ашкеназке из Германии, сефардская семья отреклась от него. Отец умер, едва Адели исполнилось два месяца, а теперь у нее самой настоящий чистокровный сефард. Эдипов комплекс, или как его. Адель знала о семейной истории Виты больше, чем Вивиан о семье Чарли. История-то была та же самая, но Чарли никогда ничего не рассказывал, семейные корни его мало интересовали. А Вита снова и снова пускался повествовать о своих предках.

В пору изгнания евреев из Испании семеро братьев после долгих мытарств сели на корабль, а потом перешли на другой корабль, и, скорее всего, потом еще на один, и наконец добрались до порта Газы, где и поселились. Праотцы Виты боролись с саббатианцами[5] и после того, как удалось их победить, рабби Шмуэль Кастиль построил в Газе первую синагогу.

Хотя Адель ничего не знала о саббатианцах, пока не услышала о них из уст своего любимого Виты, она сразу же признала историческую истину. Будущий химик с научным складом ума, она уважала факты и никогда не кривила душой. А если не оставалось выбора и надо было солгать, тут же меняла тему.

Романтическая история о семи братьях, изгнанных из Испании и переходящих с корабля на корабль, пока не добрались до берега Газы, да и сам Вита, пышноволосый, смуглый от природы, с медным оттенком загара (признак светлой пигментации в роду), Вита и его беззаветная преданность – все это покорило Адель. Она знала: на руках у нее козырь, которого хватит на всю жизнь.

Ради его уверенных и убедительных речей, ради обещания защищать ее от всего на свете она забыла о Сорбонне и о Париже – но не о химии. Если понадобится заползти под брюхо к корове и подоить ее, она ляжет на солому, подоткнет под спину чистую подушку в наволочке с цветочками, вышитыми маминой рукой. Она будет лежать там, среди репатрианток из Румынии, которых она не переносит, и дергать коровье вымя голыми руками, потому что в перчатках не получается извлечь ни капли молока. Только незащищенными пальцами, невзирая на завещанные мамой правила немецкой гигиены.

– Ни то ни другое, – ответила Адель на вопрос раввина из Пардес-Ханы, который явился в общежитие «египетского ядра» кибуца Эйн-Шемер, чтобы сочетать Адель браком с ее Витой. «Мой Вита» – именно так чувствовала Адель! Одновременно женились еще шесть пар, и вовсе не каждая невеста могла сказать «мой» о своем женихе, но большинство все-таки могли. Раввин привез одно кольцо для всех, которое переходило от одной пары к другой.

Раввин повторил вопрос. Адель учила иврит в кибуцном ульпане[6] и прекрасно поняла, что он спросил – сефардка она или ашкеназка.

– Ни то ни другое, – повторила Адель, а потом сказала: – Я знаю, что отец умер, когда мне было два месяца.

Раввин принялся расспрашивать: девичья фамилия матери, полное имя отца – и выяснил, что Адель сефардка по отцу и ашкеназка по матери, происходившей из Германии.

Через неделю после свадьбы Виту вдруг перевели на дойку. Адель встревожилась: она знала доярок из «румынского ядра». Для нее женская красота определялась белизной кожи, а румынки были светлее, то есть красивее, чем она. Им было по шестнадцать – семнадцать лет, Вита будил их утром, если они не просыпались сами, примадонны этакие. А если они не просыпались от стука в дверь, он имел право отворить дверь, войти в комнату и легонько их потрясти.

Адель никак не могла понять, что за нравы такие в кибуце? Женатый мужчина входит в комнату, где спят девушки, здоровые, все, как говорится, при них, и он их трогает, чтобы разбудить и отправить в коровник?

Когда кончалась дойка, у Виты начиналась пастушеская смена. И лишь тогда, когда Вита оставался наедине с животными, Адель могла позволить себе спокойно вздремнуть.

Вите жизнь на новом месте нравилась, но Адель мучилась и не видела конца кибуцным тяготам. Ей приходилось носить уродливую одежду, выданную на складе, а Нина или Хигеле носили платье, что Адель купила во Франции, где они провели несколько недель на «тренировочной» ферме в Ла-Рош, между Парижем и Дижоном, прежде чем добрались до этой дыры в Израиле. Нине платье очень шло, а на Хигеле висело: Хигеле лопает все подряд, но остается тощей, как жердь. Может, это оттого, что она болтает без умолку.

Платье прибыло в Израиль в Аделином чемодане. Уже в кибуце, когда пришлось разделить имущество с товарищами, Адель сражалась именно за чемодан, а не за его содержимое. В бараке «египетского ядра» из-за чемодана разгорелись жаркие споры. В тот день заседание вела дылда Лизетта, девица очень радикальная насчет общности имущества. Адель билась за чемодан, как будто он из чистого золота, как будто в мир не пришел социализм, но дылда Лизетта дала ей отпор с яростным сталинистским пылом.

Это был твердый, красивый кофр, обтянутый клетчатой тканью. В открытом виде он превращался в шкафчик со множеством полочек и ящичков с восхитительными прозрачными, словно бриллиантовыми, ручками. Чемодан был очень дорог Адели, ведь она вместе с мамой укладывала в него вещи перед отъездом на ту ферму в Ла-Рош.

Адель никак не могла взять в толк, с какой стати Лизетта прицепилась к чемодану. Они ведь уже в кибуце, и должны прожить здесь лет пятьдесят – шестьдесят, верно? Так какое Лизетте дело до чемодана, который Адель сохранит в память о маме? Она же никуда больше не уедет в ближайшие пятьдесят – шестьдесят лет!

Через день Лизетта организовала голосование: кто за и кто против личного чемодана. Она подобрала доводы, на которые Адель не сумела возразить. Лизетта умела говорить красиво, с выразительными интонациями, могла даже стукнуть кулаком по столу; Адель же была не оратор: будущий химик может справиться с множеством пробирок, а не с множеством слов.

Она не сердилась на Виту за то, что его не было на обсуждении чемодана: он тогда работал на прокладке шоссе в Негеве. Тот редкий случай, когда Адель боролась одна против всех. Правда, на голосование Вита успел. Там были все: Вивиан, Чарли, Роза, Барбара, Анриетта, Лизетта, Одетта. Чтобы сохранить чемодан, Адели не хватило одного голоса, и она, конечно, не знала, чьего именно, потому что голосование было тайным.

Это случилось в 1951 году. Через год и несколько месяцев все кибуцы национальной организации «Га-кибуц га-арци» устроили то, что называлось иностранным словом «референдум», – тогда для этого еще не придумали термина на иврите. На повестке дня стоял вопрос об отношении членов кибуца к пражским процессам: большинство подсудимых на этих показательных процессах в Чехословакии были евреи. Их обвиняли в троцкистско-сионистско-титовском заговоре, в служении американскому империализму. Члены левого крыла кибуцного движения верили обвинениям и поддерживали процессы. Среди них оказались и некоторые члены «египетского ядра»: коммунисты, преданные Сталину, «Солнцу народов», были убеждены в существовании троцкистско-сионистско-титовского заговора в пользу Америки, хотя в том числе арестовали и двух приехавших в Прагу израильтян, одного даже из руководства «Га-кибуц га-арци». Их также обвиняли в шпионаже против Советского Союза. Члены «египетского ядра» решили, что будут голосовать по своему усмотрению. Одни отстаивали свободу идей, другие преданность партии и Сталину, третьи ухитрялись совмещать оба принципа. Они не знали, что их ожидает.

Вскоре те, кто проголосовал в поддержку пражских процессов, были вынуждены покинуть кибуц, где прожили уже три года и собирались остаться до конца своих дней. В автобус, что вез изгнанников на центральную автобусную станцию Хадеры, вместилось двадцать три члена «египетского ядра», поддержавших пражские процессы, и почти шестьдесят их товарищей, присоединившихся из солидарности, но Чарли там не было. Всякий, кто помнит размеры тогдашних автобусов, поразится: небывалое дело, чтобы столько человек набилось в один автобус. Адель поднялась в салон одной из первых. Обернувшись, она увидела дылду Лизетту, коротко и неряшливо постриженную, с тем самым чемоданом в руке. Вне себя от ярости, Адель накинулась на нее:

– Поздравляю с обновкой.

Лизетта горько усмехнулась:

– Это я вечером сама постриглась, а Джо сзади подровнял. Как получилось – ничего?

– Я бы сходила к парикмахеру, убрать, где торчит, – сказала Адель и добавила: – Я о чемодане.

– А, чемодан. – Вот же дылда эта Лизетта, под метр восемьдесят. – Внутри все раздолбано. Не знаю, что с ним делали. Наверное, поставили в детском доме[7] как шкафчик для игрушек.

– В детском доме? – ужаснулась Адель.

Они говорили по-французски.

– Нас вышвырнули из кибуца, потому что мы нарушили идейное единство, а ты жалуешься, что твой чемодан стоял в детском доме! – рассердилась Лизетта. – Адель, очнись. Хватит в облаках витать!

Лизетта всегда соображала быстрее прочих, спорить с ней не имело смысла. Но как Адель объяснит маме, встречающей ее на центральной автобусной станции в Тель-Авиве, что нет у нее больше того чемодана, похожего на гардероб с полочками и ящичками? А рядом на автобусной станции будет крутиться дылда Лизетта с этим самым чемоданом, и мама непременно заметит такой редкостный чемодан в руках у такой бросающейся в глаза девушки.

Взбудораженная, Адель уселась в автобусе рядом с Витой и шепотом поделилась с ним своими тревогами. Он поднялся и стал пробираться по проходу к сидевшим неподалеку Лизетте и ее мужу Джо.

– Куда вы едете? – спросил он.

– В Тель-Авив, – ответила Лизетта. – Вивиан уже нашла для всех нас односпальную квартиру в Шабази с туалетом на улице. А вы куда?

– К матери жены, в Холон. Она живет там с братом Адели. Только что закончила строить дом. Потом посмотрим.

– Что с работой?

– Я об этом не беспокоюсь, – сказал Вита. Он изо всех сил вцепился в кожаный ремень, свисавший с перекладины на потолке: автобус сделал резкий поворот, и Виту повело в сторону.

Вита все еще не оправился от горечи изгнания. Странное это государство – Израиль, думала Адель, тут «пятьдесят – шестьдесят лет» оканчиваются за два-три года. Но, по правде говоря, она была рада вырваться из кибуца, хоть и знала, как переживает из-за этого муж.

– По дороге остановимся на два-три дня у сестры в Хадере, – добавила Лизетта, пока автобус разворачивался.

Вита переждал поворот, выпрямился и вернулся к Адели. Он принес ей прекрасную новость: мама не увидит Лизетту.

В Хадере они пересели на автобус до Тель-Авива. Мама пришла встречать Адель и ее сефардского мужа вместе с Фреди, Аделиным братом. Фреди оказался в Израиле из-за Адели, потому что не хотел оставлять ее одну, но теперь, когда у нее есть Вита, он сможет поездить по свету, вот только окончит курсы стюардов. Фреди уговаривал Виту поселиться в Холоне, но тот уперся. Он хотел жить на берегу Яркона, потому что привык к берегам Нила. В Каире у них был дом у реки на улице Каср-аль-Эйни, неподалеку от площади Тахрир, где обитала семья Адели.

Яркой совсем не похож на Нил, но Виту это не смутило. В окрестностях Яркона все еще строили очень мало, и квартиры там были дешевы. Вскоре Вите Кастилю удалось купить трехкомнатную квартиру на четвертом этаже на углу улиц Йеуды Маккавея и Маттафии-первосвященника. Окна выходили на восток, и всю первую половину дня квартиру заливал свет.

После поцелуев и объятий, когда иссякли обычные вопросы, мать посмотрела на их жалкий багаж и спросила: «А чемодан где?»

Глаза Кастиля светились добродушной усмешкой, когда он ответил:

– Остался в кибуце. Нам его не вернули вопреки всем идейным принципам. Очень уж он красив.

Матери понравился грустный с виду, но оптимистичный зять. Она по-новому взглянула на Адель, которую всегда считала неудачницей по сравнению с двумя сводными сестрами и двумя братьями: один – вот он, в Холоне, другой уехал в Канаду. И надо же, именно Адель нашла себе отличного мужа. Молодчина, Адель! Теперь я за тебя спокойна.

Глава 3

Вивиан

Вивиан училась в католической школе для девушек – Школе Непорочного зачатия, каирское отделение. В эту же школу ходили и дети соседей-армян. Вивиан очень нравилась школьная форма. Глянешь – сразу видно: элитарная школа. А еще там учили английский. Вивиан очень любила английский язык.

В школе думали, что отец у нее христианин, а отцу, еврею и атеисту, было все равно, в какой школе учится дочь. Он был инженер-мостостроитель, всегда с тетрадью и карандашом в сумке. Со временем некоторые его мосты будут разбомблены Израилем. Мать была набожна – они с отцом страшно ссорились из-за веры, – но все-таки согласилась отдать дочь в христианскую школу с условием, что та не будет заходить в церковь и осенять себя крестом, а если уж придется, пусть крестится в противоположную сторону. Разумеется, Вивиан заходила в церковь, этого никак нельзя было избежать, но креститься не крестилась ни в ту, ни в другую сторону.

Форма и впрямь прекрасная. Зимой – темно-синяя юбка-плиссе хорошего качества и того же цвета блузка из плотной ткани, а на ней витиевато вышито английское название: The Immaculate Conception School. Летом – большая соломенная шляпка со школьным гербом, юбка та же самая, а блузка – хлопковая, кремовая, с круглым воротником. И галстук на шее в любое время года.

Преподавали монахини-францисканки, миссионерки из Ирландии. Они вели занятия по-английски. Хор девочек выступал тоже на английском языке, пела в нем и Вивиан. На одной из репетиций ее похвалили перед всеми, сказали, соловьиный голос, поставили в первый ряд петь сопрано. Потом она много раз исполняла соло. Монахини относились к ней как к обладательнице Божьего дара.

Восхищение монахинь пробудило в Вивиан огромную гордость, несовместимую, казалось бы, с побоями и унижениями, которым подвергал ее старший брат, а отчасти и мать, превратившаяся в тень при своем первенце. Монахини внушали, что Вивиан предстоят великие дела, что она будет выступать перед полными залами, а дома ей говорили, что она должна сидеть тихо, не открывать рта и делать, что велят. Наверное, из-за этого противоречия и разочарования – в итоге она собирала не огромные залы, а всего лишь банковские квитанции – у Вивиан, уже когда она стала взрослой, начались внезапные вспышки ярости. В безжалостном «плавильном котле»[8] Государства Израиль эта банковская служащая, не поднимавшая глаз от бумаг, могла при случае мгновенно взорваться и обрушиться на коллег. У себя дома она управляла дочерьми по принципу «разделяй и властвуй».

Большую часть жизни Вивиан не здоровалась и не прощалась, просто из принципа, просто потому, что ей не нравилось произносить «шалом». В доме само собой понятно, что прощаться незачем, достаточно просто закрыть дверь, и не обязательно тихо. В банке и в других местах, где приходилось здороваться, она заставляла себя это делать, еле слышно и совершенно неестественно, на языке, так и не ставшем для нее родным: «Всем шалом». Иногда ей потом приходилось долго спорить, сказала она «шалом» или нет.

С дочерьми она не здоровалась, но начинала разговор с какого-нибудь эпитета или предлога, за которым шло дополнение, и оно-то как раз и было для нее главным, как бы подлежащим. Иногда она начинала фразу словно после запятой, опустив то, что должно было стоять до того, – пусть дочери подключаются к потоку ее сознания, других сознаний для Вивиан не существовало, для девушек же такая форма общения была довольно-таки изнурительной. Иногда внезапно, без предуведомления, упоминалось название обанкротившейся компании, или даже часть названия обанкротившейся компании, или имя покойника, чью одежду делят наследники, сведения о погоде в далекой стране, просмотренные накануне телепрограммы, имя выступившего с речью президента Соединенных Штатов – а потом шел набор слов, из которого было трудно воссоздать ситуацию. Вивиан соединяла эти слова синтаксисом, совершенно не похожим на общепринятый: предложения без главных членов, с эмфазисом, предшествующим основной мысли.

Не исключено, что этому синтаксису ее научили монахини в школе, или же такая затейливая манера выражаться получилась из сочетания синтаксических правил английского, французского и арабского.

В доме главенствовал французский. Арабский и иврит пребывали в подполье. Вивиан учила своих дочерей французским строфам, которые привезла с собой из Египта. Например,

Vive les vacances,

Point de penitence,

Les cahiers au feu,

Les livres au milieu[9].

Чарли и Вивиан с двумя дочерьми проживали на углу проспекта Нордау и улицы Александра Янная, неподалеку от проспекта Ибн-Гвироля. Вита и Адель с единственной дочерью жили в начале улицы Йеуды Маккавея, тоже неподалеку от проспекта Ибн-Гвироля, только с восточной стороны. Обе квартиры размещались на четвертом, верхнем этаже. У Чарли и Вивиан балкон выходил на запад, а у Виты и Адели – на восток. Мужчины не мыслили своего существования без изрядной доли солнца. К Вите солнце приходило в первой половине дня, а к Чарли – во второй.

Старшая Дочь Чарли и Единственная Дочь Виты все детство постоянно курсировали между двумя квартирами. Единственной Дочери очень нравились блюда, которые готовил Чарли, и она приходила подкормиться, потому что в их доме насчет съестного царила жесткая дисциплина.

Смерть трех дочерей побудила Флор Кастиль, мать Чарли, цепляться за младшенького, не заставшего сестер в живых. Целые дни он проводил вместе с ней на кухне, пока горе не одолело мать и смерть не унесла ее. Всего пятьдесят лет прожила Флор. Уцелела ли поныне могила на еврейском кладбище Каира?

Флор Кастиль научила Чарли готовить пятничную и субботнюю трапезы и на каждый день недели тоже что-нибудь особенное. Ее блюда из года в год становились все острее. Она учила сына регулировать огонь, использовать тмин и куркуму, а главное – побольше черного перца.

В итоге блюда, которые готовил Чарли, были остры и неподражаемо вкусны. Благодаря такой выучке он полностью взял на себя стряпню в квартире на проспекте Нордау. Обвязавшись фартуком, он резал, строгал, жарил, перемешивал на маленькой кухне с таким суровым видом, словно речь шла по меньшей мере о предотвращении семейной катастрофы. Все его движения – к полке, к холодильнику, к плите – были стремительными и нервными. Категорически запрещалось его отвлекать.

Когда Чарли, отлучившись от плиты, выходил на балкон выкурить несколько сигарет подряд, Вивиан пробиралась на кухню и отливала немного соуса в раковину, разбавляя остаток подсахаренной водой. Застав ее на месте преступления, Чарли разражался страшным криком, а потом долго возился с пострадавшим блюдом, исцеляя его с помощью куркумы, горчицы и черного перца.

Квартира Чарли и Вивиан была всего лишь двухкомнатной, зато с огромным балконом, намного шире и выше, чем у Виты и Адели. Сюда залетал морской бриз, и дух захватывало от вида: угловой балкон одной стороной выходил на проспект, усаженный красивыми кряжистыми деревьями, а другой – на маленькую кипарисовую улочку. Толстые стволы кипарисов снизу были облеплены белыми грибами-паразитами. Дети давили грибы, пытались извести их, но безуспешно: симбионты появлялись снова и снова.

Существенным недостатком квартиры на проспекте Нордау было отсутствие комнаты для родителей. Им приходилось спать в гостиной на раскладном диване. От продавленного матраса у Чарли болела спина. «У меня люмбаго», – говорил он.

Большой западный балкон был разделен ровно пополам несущим столбом. В углах посадили растения, за которыми Чарли усердно и преданно ухаживал. Время от времени наведывался садовник Захария, подрезал кусты, добавлял удобрение. Он был дальним родственником певицы Шошаны Дамари и жил вместе с матерью на улице Пророка Амоса, у детского сада, куда ходила Старшая Дочь. Его мать была помешана на алюминии, она заполнила весь двор алюминиевыми кастрюлями и тазами. Иногда она лупила по ним, и в детском саду все застывали в изумлении.

Вивиан и Чарли мало в чем придерживались единого мнения. Он остался, как был, социалистом, а она со временем стала прожженной торговкой, умеющей биться за свой интерес и брать противника измором. Она интуитивно боялась капитализма, который может лишить человека всего, и потому берегла каждый грош. Обоих больше всего страшили долги, а поскольку Чарли имел странную склонность покупать всякую всячину, вовсе не так уж необходимую, вроде полок, металлических уголков, инструментов «Блэк энд Декер», в результате ночных дискуссий было принято решение предоставить Вивиан монопольное право распоряжаться доходами и расходами. Под ее умелым руководством удавалось сводить концы с концами и даже появилась надежда скопить кое-что дочерям. Кухню Вивиан практически полностью уступила мужу. За покупками они ходили все вместе и брали с собой девочек, только одежду в «Ата» и в «Бейт Романо» покупали без Чарли. Иногда Вивиан покупала в этих дешевых аутлетах одежду второго сорта. Это было разумно, ведь оба они наемные служащие, хотя и получали подарочные сертификаты к праздникам и тринадцатую зарплату, которую откладывали на отдельный сберегательный счет.

Будущее квартиры на проспекте Нордау тоже виделось ими совершенно по-разному. Вивиан рассматривала ее как промежуточный этап на пути к трехкомнатной квартире с двуспальной кроватью, которую не придется раскладывать, но Чарли никуда переезжать не собирался.

Заветной мечтой Чарли было получить от муниципалитета разрешение на постройку комнаты на крыше, а может, еще и прикупить участок крыши у соседей для второго балкона и этот балкон заполнить кадками с кустами, чтобы они стояли на солнце весь день, в отличие от кустов на их большой лоджии, которым солнце доставалось лишь во второй половине дня. Однажды Чарли взял остро очиненный карандаш и уселся чертить план: где разместить деревянную, но прочную спиральную лестницу в комнату на крыше, как соединить комнату с открытым балконом, чтобы белье тоже оказалось под прямыми лучами солнца и быстро сохло, а проволоку для белья не требовалось делить с соседями.

Когда он поднялся и стал мерить гостиную шагами, Вивиан сказала, что нет ни малейшего шанса получить разрешение от муниципалитета, что все соседи будут против, зачем же ссориться с ними. Он ответил, что все возможно, если подмазать нужных людей в муниципалитете.

В начале семидесятых Чарли без ведома Вивиан обратился к работавшему вместе с ним в «Эль-Аль» архитектору, и тот с очень большой скидкой выполнил самый настоящий профессиональный план комнаты на крыше. План на пергаментной бумаге долгие годы хранился в полке секретера в особой коричневой папке с черной резинкой, среди других пергаментных бумаг, на которых не было никаких чертежей. На полях чертежа красивым почерком Чарли с наклоном вправо было надписано: «Нордау».

Он напрасно взывал к соседям, убеждая их одобрить постройку на крыше. Соседи не понимали, чего хочет этот худой нервный усач, который возвращается домой в пять, а по субботам вешает белье на крыше и целиком занимает общую проволоку. Чарли прекрасно понимал, что, если он попытается заплатить кому-то в муниципалитете, Вивиан его застукает. Поэтому он попросил троих своих братьев – в Тверии, Хайфе и Кирьят-Моцкине – заплатить вместо него члену муниципальной Комиссии по строительству, но все трое ответили: если нынешняя квартира стала тесна, пусть переедут в квартиру побольше.

Через несколько месяцев после войны Судного дня цены на недвижимость, к радости Вивиан, упали. В пику Чарли, отказавшемуся покидать проспект Нордау, она приобрела трехкомнатную квартиру в Бат-Яме в двухстах метрах от пляжа. Квартира пока существовала только на бумаге, но строительство уже началось.

Она скрыла покупку от всех, указав в договоре свое имя и имена двух дочерей.

Лишь когда у квартиры уже появились прочные стены, Вивиан призналась Чарли. От изумления он лишился дара речи. Вивиан сказала в свое оправдание, что рассуждала так: когда большая трехкомнатная квартира в Бат-Яме недалеко от моря станет свершившимся фактом, Чарли и девочки радостно устремятся туда, в эту новую, просторную квартиру на четвертом этаже в доме с лифтом.

Установилось новое семейное расписание. Раз в неделю, каждую субботу, Вивиан и Чарли с дочерьми садились в «Фиат-600» и ехали взглянуть, как подвигается строительство в Бат-Яме. Каждую субботу они вчетвером взбирались по доскам, установленным временно вместо лестницы, и входили в квартиру через отверстие без двери. Отец и две дочери получали от Вивиан подробные объяснения: здесь будет ваша комната, а здесь спальня родителей. Она особенно гордилась балконом. Вдвое меньше балкона на проспекте Нордау, зато с него видно море. Судя по размаху строительства вокруг, было понятно, что любоваться морем с балкона придется недолго.

Чарли рассказал о квартире в Ват-Яме своему брату Вите, Вита – своей жене Адели, а та распространила эту новость дальше, через Бруно, Лизетту или Анриетту, среди всех членов «ядра». Вивиан стали считать специалисткой по недвижимости. Это бесило, но и было лестно, добавляло румянца на щеках.

Перед друзьями по «ядру» Вивиан отрицала, что стала владелицей собственности, но Чарли не помогал жене выбраться из затруднительного положения. Она выдумала, будто купила квартиру для матери, это мать просила ее присмотреть жилье в Израиле. Та действительно как-то приехала из Парижа и, на взгляд Вивиан, чересчур сблизилась со Старшей Дочерью.

Старшая Дочь решительно противилась переезду в Бат-Ям и подстрекала Младшую, обе сделались пламенными ненавистницами новой квартиры.

В итоге много лет квартира служила летним пристанищем для родственников Вивиан, ежегодно приезжавших из Франции в Израиль, провести тут отпуск.

Перед их приездом вся семья отправлялась в Бат-Ям убирать и отмывать квартиру. Драили пол и натирали до блеска краны из нержавейки. Поднявшись в лифте с ведрами и тряпками, они проводили субботу за уборкой квартиры. Родители, не дочки. Те удирали на ближайший пляж, из квартиры уже не видный.

Через два-три года после того, как они переехали в Бат-Ям, им приглянулся угловой коттедж в Рамат-га-Шароне, две основные спальни и гостевая, удачное приобретение. Правда, Старшая Дочь кривилась: оказывается, к одной из стен примыкал дом ее учительницы Писания. Старшая Дочь никак не могла понять, что все меняется: сегодня она твоя учительница, а завтра – соседка.

Чарли казалось, что они нашли идеальный дом: два этажа, большой сад. Не надо проводить отпуск за границей на дальних островах. Тут все под рукой, есть сад и солнце. Он очень хотел, чтобы садовник Захария приезжал в Рамат-га-Шарон подрезать и удобрять кусты. Все прочие работы он готов был выполнять сам. Чарли знал, что здесь на него снизойдет покой и он сможет переносить тяготы жизни и напряженную обстановку в «Эль-Аль».

Они ответили согласием подрядчику и вернулись домой, чтобы снова провести все расчеты. За ночь курс фунта резко упал, и инфляция победила мечту.

В конце концов Вивиан и Чарли купили трехкомнатную квартиру на четвертом этаже в Вавилонском квартале. Как было принято, они сразу же сломали стену между гостиной и балконом, чтобы расширить гостиную. Так завершилась балконная эпоха. Цветы не выживали в кадках Вавилонского квартала, хотя и здесь солнце светило на них с запада: без облегчающего летнюю жару бриза солнце выжигало растения. Уцелели только кактусы и суккуленты.

Девять лет прожил Чарли в квартире в Вавилонском квартале. Но без проспекта, без больших развесистых деревьев, без морского ветра, без симпатичной маленькой улочки, без балкона с растениями, без Захарии это была совсем другая жизнь.

На большом участке напротив дома высились три огромные акации, каждый год покрывавшиеся желтыми цветами. На поле за участком росли красные маки, желтые хризантемы и полевая горчица. Иногда на поле неведомо откуда забредал пастух-бедуин с козами.

К югу от поля находилась автобусная остановка. Раз в полчаса приезжал автобус номер 14 до центра. Несколько лет угроза «упустить четырнадцатый» преследовала мать и дочерей: это означало утомительную прогулку до улицы Хайфы и изматывающее ожидание автобусов номер 24 или 25, которые приезжали из Рамат-Авива набитые битком.

Уже ясно, что заброшенное здание бывшего кинотеатра «Декель», с которого никто не удосужился снять рекламные афиши вышедшего много лет назад фильма, однажды будет разрушено, а на его месте возведут небоскребы, что только увеличит стоимость квартиры на Вавилонской улице.

Будь Вивиан помоложе, она бы поспешила вместо нынешней купить квартиру в одном из небоскребов. Ей нравилось здесь все: интенсивное движение, хорошее соседство, ощущение респектабельности – ведь это как-никак Вавилонский квартал.

Поле напротив давно исчезло, на его месте появились невысокие здания со стенами, отделанными белой мозаикой, а не простой штукатуркой. Правда, несмотря на мозаику и иные приметы престижа, из окон отлично видно все, что делается у соседей напротив. Чарли уже не было в живых, когда дома с мозаикой заполнили поле.

Вивиан пятьдесят два года проработала в центральном отделении банка в центре города. Она поступила туда на должность машинистки, а под конец перешла в международной отдел. И, выйдя на пенсию, продолжала работать почасовиком в кредитном отделе, но тут грянула эра новых технологий и компьютеризации. Юмор и жизнелюбие на сей раз не выручили: для этой усердной женщины больше не осталось дела.

Глава 4

Взрослые

Начинались осенние субботние сумерки. Почти вся листва на проспекте облетела за три ночи непрекращающегося листопада. Дворники целыми днями подметали улицы, работали сверхурочно.

Снизу послышался свист товарищей, два коротких свистка и один длинный. Все семейство пришло в состояние полной готовности.

Чарли отправил дочерей в другую комнату, чтобы не болтались под ногами, и позвал Вивиан на кухню. Оба надели фартуки, он – клетчатый, она – с большими цветами.

Поднимаясь на третий этаж, приятели разговаривали во весь голос. Бруно не умолк и входя в открытую дверь с красивой ручкой из нержавейки. Эта ручка была зафиксирована по диагонали на тонкой металлической пластинке в форме прямоугольного треугольника: если дверь захлопывалась, а кто-то застревал снаружи, с помощью ручки открыть ее не удавалось.

Никто не мог состязаться с жизнерадостностью Бруно Леви. Душа их компании, хотя в «египетском ядре» были и другие заводилы – например, Анриетта, а еще Одетта, жена Бруно, с темными, коротко постриженными по моде волосами. Одетта единственная избрала себе специальность, связанную с эстетикой: сначала работала парикмахером, а потом прошла курсы и стала торговать недвижимостью в Холоне и окрестностях.

Друзья все прибывали. Раскрывали складные алюминиевые стулья со спинками и сиденьями из поблекших перекрещивающихся красных и белых пластиковых нитей. Разложили хорошо сочетавшийся со стульями стол – его красное пластиковое покрытие выцвело под падавшими с западной стороны солнечными лучами. Чарли уже нес из кухни первую порцию красиво нарезанных и аккуратно разложенных на тарелках закусок.

Друзья высыпали на балкон, и Чарли широко распахнул асбестовые ставни, чтобы все могли подышать морским бризом и ощутить высоту.

Вивиан не хотела открывать ставни из-за шума с проспекта и из-за шума с балкона: дружеские разговоры и смех могли помешать соседям. Но кто-то уже сказал: «Какой у вас здесь воздух!» – и стало ясно, что ставни останутся открытыми.

За друзьями тянулись их дети. Взрослые быстро отправляли их во вторую комнату. Там дети восхищались новой мебелью, приобретенной Вивиан и Чарли для дочерей. Сверху книжные полки, а внизу две откидные кровати. Когда их убирают, появляются два письменных стола: их можно разложить, если сложить кровати. Под каждой столешницей два вращающихся деревянных треугольника для упора, но все же небольшой наклон остается, и если положить карандаш, он обязательно скатится. Книги, а также тетради в прозрачных обложках тоже скользили по пластиковому покрытию.

Вита и Адель пришли пешком с улицы Йеуды Маккавея. Адель в очередной раз повторила, что это заняло ровно семь минут, и продемонстрировала свои дорогие часы. Вивиан аккуратно опустила шесть яиц в полную кастрюлю с водой и зажгла на белой плите среднюю из трех конфорок. Заметив, что она сначала налила воду, а потом опустила туда яйца, Чарли отчитал ее, потому что это надо было сделать в обратной последовательности.

– Не хочу видеть детей в гостиной, она только для взрослых! – заявил Бруно, когда кто-то из детей вошел в кухню, где в воздухе витали и сталкивались политические лозунги.

– Мы были космополитами! – воскликнула Анриетта, продолжая нескончаемый спор. – Мы выступали за прекращение дискриминации, за равенство, за солидарность и борьбу с расизмом. Вот нас и вышвырнули из кибуца.

– Расисты, – подхватил Бруно. – И при этом все еще выступают за всеобщее равенство.

– Только в теории, – поправила его Лизетта и усмехнулась. Большая часть друзей тоже понимала, о каком лицемерии идет речь. Хотя и не все.

– Ты о чем? – спросила Одетта, которой вдруг захотелось поучаствовать в беседе, но Лизетта не ответила. С тех пор как она стала учительницей французского и английского в городской школе номер 4, она отвечала не каждому. В голове у нее бурлили и сталкивались идеи. В учительской Лизетта наслушалась новых мыслей, резко отличавшихся от тех, что были приняты в кибуце и «ядре». У нее, как и у остальных, выработался комплекс: она ни словом не упоминала об изгнании из кибуца – разве что намеками и в самом близком кругу.

Обвинение в антисионизме, которым кибуц заклеймил их, было слишком серьезным пятном на репутации, нельзя было допустить, чтобы о нем узнали в банках или в учительской школы номер 4. Что, в сущности, произошло? – думала Лизетта. Двадцать три человека, идейное ядро восьмидесяти «египтян», проголосовали за, а не против, в то время как Национальное кибуцное движение «рекомендовало» по этому вопросу голосовать против. Как могло такое голосование, выражавшее исключительно личное мнение и не имевшее никакого влияния ни на что на свете, оказаться столь судьбоносным? Неужели только ей это кажется абсурдом?

Вита разложил вторую порцию закусок на сервизной тарелке. Этот сервиз Вивиан купила на распродаже в магазине рядом с отделением банка. Ей не нравился универсам «Шалом» по соседству: то, что там продавалось, можно было найти за полцены в соседнем квартале. Она любила пройтись по магазинам на улицах Герцля, Нахалат-Биньямин, Грузенберга, Ахада га-Ама, Лилиенблюма, там она получала истинное удовольствие и всегда возвращалась домой с пакетами.

Узкий и высокий небоскреб «Шалом» много лет оставался самым высоким зданием города, а по мнению газеты «Давар» был также самым большим и модернизированным офисным зданием на всем Ближнем Востоке. Он располагался рядом с тем зданием, где работала Вивиан, на улице Ахузат-Байт. Когда кто-то бросался вниз с его крыши, это уж наверняка. Адель не раз сообщала дочерям о том, что кто-то опять спрыгнул с башни «Шалом», а в те дни, когда этого не случалось, порой вынуждена была парировать подначки Старшей Дочери:

– Ну что, сегодня кто-то прыгнул с универсама?

– Сегодня нет. Вчера. Ей было тридцать семь.

Вита не встречался взглядом с женой, потому что знал: по ее мнению, он наложил себе в тарелку слишком много. Потом, дома, он ответит за все, но уж очень еда вкусная, острая, пряная, все как он любит.

Он стал большим начальником в банке «Дисконт» и продвигался по служебной лестнице, но счастье ускользало. У них с женой была единственная дочь, раскрасавица, но вот же – в двенадцать лет у нее диагностировали диабет, и девочка сделалась страшно капризной. Ела то, что запрещено, и ставила над собой опасные эксперименты.

Сейчас он сидел со своим добрым другом Бруно, который работал в банке «Поалим». Вите нравился Бруно. Сам он с годами, все более разочаровываясь, замыкался в себе, словно предоставив Бруно говорить и от его имени, над чем Дидье и его жена Нелли уже потихоньку посмеивались. Одетта, жена Бруно, каждые три месяца меняла цвет волос, хотя сейчас уже была риелтором, а не парикмахером. Вивиан считала, она слегка свихнулась.

Одетта пыталась расспросить Чарли, как готовится одно из поданных угощений, но тот не обращал на нее внимания.

Вита жевал быстро, чтобы успеть все попробовать, пока не начнется великий спор с женой, который продлится до утра, а может, затянется и на весь завтрашний день, заранее неизвестно. Но уж сейчас-то ничто ему не помешает поглощать приготовленные братом блюда, вкус которых так напоминает стряпню их матери.

Чарли попросил Вивиан принести на балкон нарезанные соленые огурцы, но очень рассердился, когда она внесла тхину[10] до других солений, приготовленных им по рецептам матери.

В другой комнате дети заскучали и разнесли комнату не хуже Содома и Гоморры: все перевернуто вверх дном, книги и энциклопедии скинуты с полок и разбросаны на полу и по столам. Желающие погружались в чтение, а нежелающие делали что хотели. Например, выжимали на кровати стойку, опираясь на северную стену. В ту пору дети были худые и веселые.

Голос Бруно заглушил писк Анриетты, но все равно ничего нельзя было разобрать. Много лет тому назад, в кибуце, «египтяне» были полны воодушевления и радовались жизни. Сейчас чувствовалось, как они тщатся доказать, что всем довольны. Чарли погрузился в глубокую тоску. Все шло не так, как надо. Его не устраивала сизифова жизнь: утром он мчался на рабочее место бухгалтера в «Эль-Аль», вечером возвращался домой с работы бухгалтером «Эль-Аль». Иногда он оставался на дополнительные часы из-за проблем, которые создавал огромный, занимавший целый зал компьютер.

В кибуце Эйн-Шемер в начале пятидесятых Чарли был почти что царем. У него хранилась тяжелая связка ключей от всех складов кибуца, а кроме того, он имел право заходить в конюшни. Ему нравилось вывести лошадь и прокатиться на ней, не слишком быстро и, конечно, не по асфальту, чтобы животное не поскользнулось. Он увиливал от черной работы, за исключением инспекции склада, конюшен, а иногда и сельских работ, которые ему нравились, – и вместо этого готовил в кибуце пикантную еду, пока однажды после бурного выяснения отношений между «египтянами» и старожилами кибуца «поляками» не было решено, что блюда не должны быть такими острыми, а если «египтянам» уж очень хочется, пусть сами добавляют себе в тарелки пряности, купленные Чарли в Ум-эль-Фахме.

Члены «египетского ядра» считались в кибуце рабочими лошадками, они трудились в две смены, утром и вечером. Юноши работали на тракторах Ди-2, Ди-4 и Ди-6, а кроме того, и юноши и девушки без передышки занимались удобрением почвы, жатвой, дойкой, кормлением птицы, изготовлением компоста, а некоторые работали и вне кибуца, прокладывая новые дороги в новой стране. Как-то раз Бруно заблудился в Негеве на тракторе Управления общественных работ и случайно пересек границу с Египтом, но его тут же обнаружили и вернули.

Жизнь бурлила. Вечерами члены «египетского ядра» дискутировали с другими кибуцниками, дискуссии заканчивались голосованием: является ли кибуцное движение ядром пролетариата, станет ли оно авангардом, который поведет городских и заводских рабочих к социалистической революции в Стране Израиля, и когда это произойдет. Обсуждения сопровождались криками до небес и продолжались до поздней ночи.

«Египтяне» постепенно превращались в кибуцников, и, превращаясь в кибуцников, они все активнее участвовали в дурацких дискуссиях, раздиравших кибуцное движение. В своей наивности они слишком серьезно относились к свободе мнений и взглядов и не предвидели, что этническую группу сурово накажут, если она проголосует за, когда кибуц получил от национального движения инструкцию голосовать против.

Мятежных «египтян», которые таким образом не подчинились Национальному кибуцному движению, отстранили от работы. Вита, Бруно, Лизетта и Лазар Гуэта ворвались в секретариат и потребовали разъяснений, что означает эта «идеологическая чистка». Их голосование выражало всего лишь свободу взглядов и космополитизм, а отнюдь не отсутствие преданности кибуцу или государству.

Но ничто не могло их спасти. Старожилы постановили: «советские египтяне» впали в левый уклон и идут за «Солнцем народов», а потому их следует отстранить от работ в кибуце. Намек был ясен.

Он был ясен и «египтянам», которые взбунтовались против такого решения. Лазар объявил однодневную голодовку всех членов «египетского ядра». Быть может, им казалось, что они на Красной площади и на них устремлены взоры пролетариев всего мира, но для кибуца они остались просоветским антисионистским подпольем. Теперь уж дело дошло до открытого мятежа, а мятеж следует подавить в зародыше, безотлагательно.

Короче говоря, «египтянам» не удалось напугать старожилов. Был создан комитет по изгнанию, в который вошли двое: двухметровый верзила Михке, ответственный за садовые работы, и невысокий Игнац, работавший в поле. На заседание прибыли четверо представителей от подлежащих изгнанию. Они стояли на своем, пытались бороться. Им все еще казалось, что есть смысл спорить, попытаться разъяснить комитету: голосование было направлено исключительно против американского империализма (хотя и то правда, что сионизм порой склоняется к нему), и «египтяне» не представляют никакой угрозы ни для кибуца, ни для государства. Напротив, они обеспечивают столь необходимую рабочую силу, именно ради этого они покинули Египет: чтобы приносить пользу в кибуце.

Но комитет по изгнанию создавался не для того, чтобы отменить изгнание. После краткого и пристрастного обсуждения он занялся практическим вопросом о процедуре выдворения. Посоветовавшись с третьим ответственным лицом, Майтеком, Михке и Игнац постановили, что каждый отверженец получит матрас, постельное белье, несколько предметов из своей комнаты и сто пятьдесят фунтов. Из Египта они вывезли больше, но когда они покидали кибуц, бывшие товарищи перерыли их вещи: а вдруг прихватят какую-нибудь чашку или еще что-нибудь без особого разрешения.

Яков Рифтин, левый активист из кибуца, который вел за собой «египтян», сам был последователем Моше Снэ[11], именем которого потом будут называть улицы, не вспоминая о его просоветской позиции и о том, что он передавал Советам не предназначенную для разглашения информацию. Рифтина, в отличие от «египтян», из кибуца не изгнали, только заставили помалкивать.

Изгнание, которое Вита назвал серьезной ошибкой, превратило «египтян» в горожан с новыми жизненными навыками. Многие из поселившихся в Тель-Авиве или даже в Холоне смогли хорошо устроиться. У других проявился посттравматический синдром. Напряженный ритм большого города и необходимость тяжело работать, чтобы сводить концы с концами, вызывали нервный тик, особенно в области шеи. Бедолаги запрокидывали голову – затем снова наклоняли ее вперед, захлебисто кашляли и сплевывали, непроизвольно мотая головой теперь уже из стороны в сторону, словно в знак несогласия.

Нет, не они хозяева этой земли. Им лучше заткнуться и обмениваться мыслями только друг с другом – и то не на иврите, – сидя на солнечных балконах, над которыми постепенно сгущается тьма.

Глава 5

Тантура

Единственная Дочь всегда повторяла: «Дни мои сочтены».

У нее были страшные боли. Теперь она от них избавилась, думала Старшая Дочь, стоя у ее тела. Она вошла в палату Единственной Дочери, чтобы забрать ее большую сумку и вещи, и, бросив взгляд на обожаемую двоюродную сестру, заметила, что у той волосы все еще завязаны в хвост. Она слегка потянула за хвост, потом сказала себе: «Черт, она умерла, она ничего не чувствует», – и потянула сильнее, но все-таки осторожно. Она суетилась у тела Единственной Дочери, словно они все еще там, на улице Маттафии-первосвященника, как когда-то в семидесятые, а не в больнице «Ихилов», в начале двухтысячных. Единственная Дочь была мертва. Больше ничего нельзя сделать.

В больнице принято оставлять тело на два часа в палате за ширмой, а потом приходит санитар и увозит его в морг. Через полтора часа после смерти Единственной Дочери в терапевтическое отделение вошел ее отец Вита с букетом цветов. Старшая дочь и Амация, муж Единственной Дочери, ждали его и бросились навстречу, чтобы не дать ему войти в палату. «Несчастье, случилось несчастье!» – сказали они хором, а он спросил: «Какое несчастье?» Они молчали и ждали, пока он поймет сам. Он понял и тут же сказал: «Теперь она умрет», – имея в виду Адель.

Но Адель умерла не так быстро. Она только стала ходить на бесконечные медицинские проверки, чтобы у нее нашли неизлечимую болезнь, и это объяснило бы ее самочувствие. Она не упустила ни одной проверки и всюду ездила на такси в сопровождении мужа, Виты, всецело преданного своей миссии. Но результаты всякий раз были нормальными, врачи говорили, что она физически здорова, и прописывали разные таблетки от депрессии. Она отказывалась их глотать и принимала лишь полтаблетки вабена против тревоги и бессонницы.

Раз в три недели, поздним утром, Адель и Вита ездили на могилу дочери в Кирьят-Шауле. Постоянный водитель отвозил их и потом ожидал неподалеку, на узкой дорожке между тесно расположенными могилами, не выключая мотора, чтобы работал кондиционер. Они приезжали общаться с Единственной Дочерью, но Вита не произносил ни слова, потому что был уверен, что говорить не с кем, а Адель упорно говорила с ней, рассказывая хорошие и плохие новости, чтобы та была в курсе. Вита стоял рядом, наготове: если Адель рухнет, он позовет водителя на помощь, они отнесут ее в машину и поедут прямо в больницу.

Он всегда был деятельным, особенно по сравнению с женой и дочерью. Когда Единственная Дочь еще была жива и у нее был тяжелый период в жизни, он говаривал ей: «Вперед, вперед, на Килиманджаро» или: «Вперед, на Эверест».

Адель часами рыдала на могиле. Вита ворчал и покачивал головой из стороны в сторону. Потом помогал жене убирать могилу и попутно ссорился с ней из-за всякой ерунды. Давило в груди – он знал, что ожидает его дома: плач на весь день, до отвращения к жизни.

Однажды, лет за семь до своей смерти – наверное, ровно в двухтысячном, – Единственная Дочь Виты и Адели спросила Старшую Дочь Чарли и Вивиан, не хочет ли та поехать с ней в Тантуру. Вита и Адель отдыхали в Тантуре с внучками, Левоной и Тимной, двумя дочерьми Единственной Дочери, и мать решила их проведать.

Когда Старшая Дочь была еще подростком, Единственная Дочь добивалась для нее разрешения посещать гостиницы или пансионаты, где она жила, потому что знала: Старшая Дочь в такие места сама не попадет. К примеру, однажды она тайком провела ее в какое-то прилегавшее к пляжу медучреждение в Ашкелоне для нуждавшихся в особой диете. Другая подруга Единственной Дочери даже осталась там на ночь.

Да, Единственная Дочь была для Старшей Дочери светом в окошке и важнейшей связью с жизнью. Старшая Дочь так многому у нее научилась – и простым вещам, ведь та была на пять лет старше, и убежденности, что от судьбы можно убежать, если хватит куража и отчаянности.

В тот день Старшая Дочь растрогалась, потому что ей еще ни разу не предлагали поехать в Тантуру, никогда она там не бывала.

Несмотря на цвет волос родителей, обе они выросли блондинками: наверное, сказывались гены предыдущих поколений. Светлый цвет волос прекрасно скрывал египетское происхождение и давал им преимущество даже перед темноволосыми ашкеназскими одноклассницами в начальной и старшей школе. В некоторые периоды жизни они казались скорее родными сестрами, чем двоюродными. Каждую пятницу в доме родителей Единственной Дочери они вместе с ее отцом Витой смотрели по единственному каналу телевидения еженедельный фильм на арабском, потому что там разрешалось его смотреть с нормальным звуком, а в доме Старший Дочери под строгим контролем Вивиан звук надо было сильно приглушать.

В семидесятые годы они поднимались загорать на крышу дома на улице Йеуды Маккавея, предварительно осветлив волосы, чтобы стали блондинистее. Единственная Дочь знала, как сделать цвет волос естественным, и ловко обрабатывала их перекисью водорода и каким-то синеватым порошком, порекомендованным аптекарем.

Старшая Дочь ей завидовала, потому что сама выглядела анорексично, кожа да кости, а вот Единственная Дочь была прекрасна, женственна, изящна, умна, забавна, жизнерадостна и шаловлива. Из-за диабета ее не призвали в армию, но она проявила патриотизм на иной лад, подружившись с несколькими новоиспеченными генералами, получившими звания после войны Судного дня. Это раздосадовало Старшую Дочь, и на нервной почве она еще больше схуднула, но этого не заметил никто, кроме военной комиссии, которая велела ей набрать три килограмма, иначе не призовут.

Машину до Тантуры пришлось вести Старшей Дочери, она к тому времени уже была более энергичной в этой паре. С годами Единственная Дочь чувствовала себя все хуже. Юность осталась позади, а юношеский диабет усугублялся. Похоже, так уж устроена эта болезнь: она продолжается, когда и детство проходит, и молодость, но при этом словно консервирует некоторые признаки отрочества: склонность к шалостям, необъяснимую жизнерадостность, любопытство, авантюризм – и терзает физической и душевной мукой.

Ревматические боли повсюду, где ни прикоснись. На ногах незаживающие раны, глаза тоже плохи, но пока она еще сохранила зрение и даже читала.

Днем анорексия, ночью булимия. Худая и слабая, передвигающаяся с палкой, она по-прежнему была красива, но теперь ее красота стала совсем другой, не такой, как в молодости. Черты лица заострились, карие глаза сидели глубже.

А Старшая Дочь после родов располнела и стала здоровее, чем в ту пору, когда походила на скелет. Присущее ей раньше чувство юмора вымывалось из организма, как кальций из костей Единственной Дочери. Такой обмен ролями вполне ее устраивал.

Она спросила Единственную Дочь, удобно ли той в «Форде-Фиесте», и они еще немного задержались, пока не устроили Единственную Дочь удобнее. С ними ехал Надав, младший сын Старшей Дочери. Тогда ему было пять.

Всю дорогу по прибрежному шоссе Старшая Дочь, несмотря ни на что, пыталась развеселить кузину, но Единственная Дочь угрюмилась. У нее были боли, она стонала, охала и вскрикивала. Иногда Старшей Дочери приходилось запирать на замок свое сердце, чтобы не попасть в аварию. Ее сын, затянутый ремнями, сидел сзади. Она объяснила Надаву, что у тети сильные боли и она очень страдает, но скоро примет лекарство, и боли пройдут. Мальчик спросил, почему же не принять таблетки сейчас, и Старшая Дочь ответила, что лекарства – в Тантуре, у родителей тети, и поэтому она гонит машину, чтобы попасть туда как можно быстрее. Она рассказала ему про Левону и Тимну, дочерей Единственной Дочери, его троюродных сестер, которые ждут его в Тантуре, и про то, как приятно будет купаться в заливе, а Единственная Сестра в это время продолжала вскрикивать и причитать: «Боже мой, я больше не могу».

В Тантуре Старшая Дочь нашла стоянку рядом с бунгало и морем и припарковала машину. Она распахнула дверь сыну, который сразу же бросился к воде, а потом, открыв дверь переднего сиденья, взяла палку Единственной Дочери и помогла ей выйти.

– Повезло, что мы нашли стоянку так близко, – сказала Единственная Дочь.

– Повезло, – повторила Старшая Дочь и протянула ей палку.

Единственная Дочь навалилась на палку всем своим крошечным весом и пошла к родителям, Адели и Вите, которые уже спешили ей навстречу. Как только родители избавили Старшую Дочь от спутницы и ответственности, та огляделась по сторонам и, вобрав в себя всю картину, воскликнула с тоской и страстью:

– Тантура!

Она слышала об этой Тантуре всю жизнь, но никогда еще здесь не была. Друзья ее родителей, бывшие члены кибуца Эйн-Шемер, ездили в Тантуру на праздники и снимали бунгало у моря, как когда-то в детстве ездили в Порт-Саид или в Ливан, но у Чарли и Вивиан не хватало денег на жилье с трехразовым питанием, или, возможно, они просто себе этого не позволяли. А Вита и Адель на сей раз сняли даже не бунгало, именуемое здесь иглу, а комнату с кондиционером в гостинице.

Песок в Тантуре был не желтый, а белый; на пляже, как и в воде, людей немного. Уже после нескольких шагов море становилось очень чистым и глубоким. Волнореза не было, а потому не было и мола. Все располагались на удобных шезлонгах. Казалось бы, вот счастье – море, дети, солнце, – но все здесь было предвестием беды. Тимна плавала в море и не умолкая плакала. Успокоить ее не удавалось. Все пытались по очереди, даже ее мать, Единственная Дочь, вошла в воду по колено, рискуя занести инфекцию в раны, и принялась уговаривать свою младшую дочь не плакать или хотя бы выйти из воды, чтобы поговорить с ней на берегу. Но девочка хотела оставаться в воде и плакать. Это всем досаждало, на девочку злились, не подозревая, что как раз в эти дни у малышки развивается собственная хроническая аутоиммунная болезнь и потому-то она и плачет в воде.

Днем все собрались в комнате под кондиционером и уселись за обед, принесенный из гостиничной кухни. Уплетали за обе щеки все, кроме страдавших анорексией или сидевших на особой диете, как Единственная Дочь, или имеющих при себе надсмотрщика: ничего из того, что Вита клал в рот, не ускользало от взгляда Адели. По правде сказать, никто не мог пообедать нормально, кроме младшего сына Старшей Дочери – его аппетиту ничто не могло помешать.

После обеда Старшая Дочь отправилась спать, потому что это мероприятие нагнало на нее тоску. Единственная Дочь тоже прилегла. Ее родители ушли с детьми, но не к морю, а на площадку, где можно было обсудить новости с теми из «египетского ядра», кто еще жив и тоже приехал в Тантуру.

Едва Старшая Дочь и Единственная Дочь проснулись, Старшая Дочь впала в истерику и потребовала немедленно вернуться в Тель-Авив. Единственная Дочь рассердилась, потому что она одна в семье имела право на истерические требования, как из-за болезни, так и из-за ее славного прошлого, полного безумных капризов. Старшая Дочь теребила Единственную Дочь, а та велела ей угомониться, но Старшая Дочь отправилась на поиски сына, который гулял со взрослыми из «ядра». Взрослые спросили Старшую Дочь, что такое случилось в Тель-Авиве, почему она туда так рвется, и тогда она выдвинула неопровержимый довод, против которого, она знала, никто не посмеет возразить:

– Мне не нравится вести машину в темноте.

Действительно, довод был признан убедительным и даже законным. Кто-то заметил по-французски, что и ее отец, Чарли, благословенна его память, тоже, насколько помнится, не любил водить машину в темноте.

Старшая Дочь взяла младшего сына за руку и вернулась с ним в комнату посмотреть, как там Единственная Дочь. Единственная Дочь сказала, что Старшая Дочь ее довела и что ей хватает собственных нервов и болячек. Договаривались уехать в пять, а сейчас только четыре. Еще целый час. Но Старшая Дочь стояла на своем: на дороге пробки.

Единственная Дочь глянула сердито на Старшую Дочь. Она была вспыльчива, как порох, но слишком ослабла.

Через двадцать минут к машине брела маленькая процессия. Впереди Старшая Дочь, за ней ее сын, за ним ковыляла, опираясь на палку, Единственная Дочь.

Старшая Дочь еще издали заметила красновато-медный блеск окна автомобиля. Отражение заката? Но солнце еще не приблизилось к закату, и невозможно было понять, что это за оптический эффект. Солнце в лобовом стекле казалось красно-коричневым в отличие от солнца на небе. Она вглядывалась в лобовое окно и в небо, пытаясь припомнить законы оптики. Стекло прозрачное, а солнечный свет нейтрален, почему же это сумасшедшее отражение так отличается от источника? Старшая Дочь приближалась к машине, словно к одному из чудес света. Она обернулась к Единственной Дочери:

– Посмотри, как красиво отражается солнце в лобовом стекле. Гораздо краснее настоящего.

А Единственная Дочь сказала:

– Это не отражение солнца. Тебе распылили краску на окна машины. Ты не видела, где паркуешься?

Теперь Старшая Дочь уже разглядела, что на все окна и зеркала нанесена золотисто-коричневая краска. При этом неизвестные постарались не затронуть ни корпус машины, ни пластиковое обрамление зеркал.

Проходивший мимо кибуцник бросил ей на ходу:

– Магазин еще открыт. Идите туда и купите скипидар и много ваты. Эта парковка только для членов кибуца.

– Но здесь нет никакого знака, – сказала Старшая Дочь, все еще пораженно оглядывая машину с разных сторон.

– Потому и нет, что это парковка для членов кибуца. Она на территории кибуца.

– Но так поступать…

– А вы бы предпочли, чтобы вам шины проткнули? Посмотрите, корпус невредим.

Пока Старшая Дочь покупала скипидар в магазине, ей сообщили, что она заняла парковку ювелирши, дочери капитана, который как-то раз обнаружил на своем корабле «зайца» из Нигерии и спустил его за борт на плоту посреди моря.

Купленный в магазине скипидар не помогал, а состояние Единственной Дочери стало резко ухудшаться. Она опять оставила инсулин в холодильнике в Рамат-Авиве. Старшая Дочь бросилась к дяде Вите, который нашел араба из Фарадиса, справившегося с краской за четверть часа с помощью воды из кибуцного шланга, что также возмутило проходивших мимо кибуцников.

Меж тем Единственная Дочь слабела на глазах. Ее отец заплатил арабу из соседнего городка за работу, и Старшая Дочь с сыном и с Единственной Дочерью вернулись домой. На сей раз Единственная Дочь успела принять инсулин вовремя, и все кончилось хорошо. С тех пор прошло десять лет, в течение которых она не раз была на волосок от смерти из-за избытка или нехватки инсулина. Вновь и вновь от верной смерти ее спасал муж, и поэтому он был признан святым, обладателем сверхъестественных способностей: иногда он приходил домой в неурочное время, сам не понимая, что толкнуло его вернуться, и успевал вовремя.

Однажды ночью, почти десять лет спустя, она сидела одна на кухне и поглощала один за другим кексы с шоколадной начинкой. Наевшись и выйдя из кухни, она вколола себе инсулин, но ошиблась в расчетах и ввела слишком большую дозу. Под утро муж услышал ее тяжелое дыхание и увидел, что жена без сознания. Он вызвал скорую помощь, и красивую квартиру в Рамат-Авиве вновь заполонили санитары, а две дочери проснулись в панике. Ее отвезли в реанимацию и там три недели держали на аппарате искусственного дыхания. Все думали, что ей конец, но она пришла в себя и тут же написала на бумаге «Jeu de Раите» – название французского музея, который, как она думала, все еще выставляет работы импрессионистов.

Она писала еще несколько дней, пока к ней постепенно не вернулась способность говорить, но это был не ее голос. Она говорила очень хрипло из-за трубок, которые ей ввели в дыхательные пути, когда подключали к аппарату искусственного дыхания.

Когда она попала в больницу в последний раз – и уже не вернулась обратно, – скорую помощь никто не вызывал. Единственная Дочь позвонила Старшей Дочери и сказала, что они едут в больницу из-за ревматических болей в ноге, а поскольку Старшая Дочь хотела знать первой, она ставит ее в известность. Она все еще говорила очень хрипло, и ее голос надрывал сердце.

Единственная Дочь была женщина добросердечная. Поскольку Старшая Дочь всегда отстаивала свое положение в семье, которое казалось ей ненадежным, Единственная Дочь сообщила о том, что едет в больницу, ей первой. Они еще встретятся там.

Ее положили в терапевтическое отделение, сделали обезболивающий укол и ингаляцию. Старшая Дочь (мы и дальше будем называть ее Старшей Дочерью, потому что за пятьдесят с лишним лет она так и не ощутила себя полноценной личностью за пределами семьи, но видела себя в основном глазами своей матери, Вивиан, и все еще боролась за ее признание) была привязана к Единственной Дочери и приходила к ней по утрам, приносила капучино из кафе на первом этаже. Она видела, как та уходит, и говорила про себя: пусть это поскорее закончится, пусть она отойдет, ведь она так страдает; помилуй ее и прибери, чтобы она отмучилась. Боли были страшные. Старшая Дочь хотела сама вколоть морфий, а потом пусть придет медсестра и завершит начатое. Единственная Дочь по-прежнему говорила хрипло и называла Старшую Дочь «душа моя», чего раньше никогда не делала. Было ясно, что конец близок.

В четверг поднялся уровень сахара, но медсестры сказали, что они знают – да-да, они знают, – и не стали вводить инсулин. Как можно не дать инсулин больному с уровнем сахара шестьсот единиц?[12] Непонятно. Муж хотел ввести инсулин из их домашнего запаса, но когда он сделал это неделю назад, сестры накричали на него, дескать, он может убить больную. Он не врач, и пусть не прикасается к ней. Старшая Дочь снова и снова ходила к сестрам и к врачу, говорила им про высокий уровень сахара, это опасно, если не дать инсулин, возникнут необратимые последствия, но при этом знала, что лучше всего не бороться за жизнь Единственной Дочери, а воспользоваться сбоем системы. В пятницу в шесть утра в доме Старшей Дочери зазвонил телефон, и муж Единственной Дочери сказал ей: «Все кончено». Старшая Дочь закричала в голос, и испуганные соседи постучались в дверь, спросили, что случилось.

Глава 6

Начальная школа

Чарли и Вивиан отдали дочерей в школу имени А. Д. Гордона[13]. Там учились дети рабочих, уроки шли до без пяти час, обед до полвторого, а потом до четырех дети выполняли домашние задания – словом, ученики пребывали в учреждении по максимуму.

Располагалась школа на улице Лассаля, между улицами Бен-Йегуды и Га-Яркон, неподалеку от проспекта Бен-Гуриона, который тогда еще назывался проспектом Керен-Кайемет. На Бен-Йегуды, возле магазина дорогих ковров, покупали круглую синюю жевательную резинку. Продавщица была родом из Персии, как и ковры.

Обеды в школе – «рациональные» и скудные. Школа исповедовала идеологию социалистического сионизма, но сохраняла еврейский колорит в виде странных, непонятно к кому обращенных молитв. Если бы не иудео-христианская среда дома, Старшая Дочь решила бы, что совершает языческие камлания.

В те дни, в Израиле периода холодной войны, кое-кто сдвинулся левее левого, и в школе учились дети родителей, которые уже тогда верили, что два государства для двух народов есть жизненная необходимость. В школе это даже считалось бонтоном. Впрочем, такая идеология уравновешивалась непрестанным потоком песен «о Стране Израиля», которые исполняли в любую свободную минуту под руководством учителя музыки Меира Мора. Он играл на аккордеоне, нагоняя страх на всех учеников, и, похоже, на себя самого. Неудивительно: всю Вторую мировую войну он скрывался в яме.

Из-за того, что пережил Меир Мор, ни один ученик и ни одна ученица не осмеливались взбунтоваться. Всякий раз, когда он вешал на грудь аккордеон, двести учеников средних классов школы, с четвертого по восьмой, покорно подхватывали куплеты, хотелось им того или нет. Например, каждый день в столовой перед обедом или целый час в воскресенье утром, чтобы неделя началась «с правильным настроением».

Вивиан, работавшую мать, весьма устраивало, что девочки пристроены до четырех. Чарли обедал в закусочной авиакомпании, девочки обедали в школе, самой ей хватало бутерброда, который она получала на работе к чаю. Так что дома даже раз в день не приходилось накрывать на стол: с легким ужином можно примоститься перед телевизором. Если Вивиан что-то и ненавидела в этом мире, так это (помимо еще некоторых вещей, которые она тоже ненавидела) необходимость накрывать на стол – ведь потом же все убирать, поясняла она.

Из банка Вивиан возвращалась в полчетвертого, уработавшаяся, с головной болью, терзавшей тело и душу, и тут же принимала таблетку. Чарли, который в глубине сердца был феллахом, или пастухом, – только флейты и книги ему недоставало, – доставлял домой служебный автобус «Эль-Аль» ровно без четверти пять. За три четверти часа, отделявшие начало действия таблетки от прибытия Чарли, Вивиан должна была убрать квартиру до блеска, и горе ей, если не успеет. Этот человек не способен понять, что она весь день работала в банке, а не сидела дома нога на ногу. Но она драила только то, что ей под силу.

До пятого класса Старшая Дочь отвечала за благополучное возвращение домой Младшей Дочери. В шестом классе, как раз когда она избавилась от этой обязанности, в классе появилась новенькая, с очень длинными распущенными волосами. Они подружились. Бойкая, полная энергии, новенькая то и дело что-нибудь себе ломала, ногу или руку, и тогда в школу вызывали маму, у которой волосы тоже были длинные и распущенные. Девочка отказывалась собирать волосы в хвост даже на физкультуре. По этому поводу у них с учительницей постоянно шли ожесточенные споры. Но главное, она ломала руки и ноги и неделями сидела дома, а Старшая Дочь приносила ей уроки и рассказывала новости. Поэтому вся семья девочки с длинными волосами считала Старшую Дочь подругой дивной, преданной, сущим ангелом в человеческом обличье. Это до невозможности нравилось Старшей Дочери и утешало ее в сомнениях о собственном праве на существование.

По правде говоря, Старшая Дочь родилась после смерти настоящей Старшей Дочери, которая – так рассказывала ей Вивиан – умерла через несколько часов после рождения, потому что была слишком маленькой. Услышав в детстве о другой Старшей Дочери, Старшая Дочь заключила, что само ее право на существование проблематично. С годами умершая превратилась в «Настоящую Старшую Дочь», вторая старшая дочь стала просто «Старшей Дочерью», ну а младшая как была, так и осталась «Младшей Дочерью».

Длинноволосая подруга была младшей дочерью в семье. Ее длинные волосы были каштановыми, как у матери. У средней сестры были каштановые волосы средней длины, а у старшей сестры – каштановые короткие. Все три сестры и мать пользовались популярным кондиционером «Кройтер». От них исходил его запах. Во всех трех ванных комнатах их квартиры стояло по большой зеленой бутылке.

Трем сестрам безумно нравилось имя Старшей Дочери: такое простое. У них были слишком уж «ханаанские», древние имена, к тому же крайне редкие, встречавшиеся в Писании не больше одного раза. Хотя эти имена были призваны подчеркнуть разницу между сестрами и уникальность каждой, редкость имен как раз усиливала сходство. Было ясно: родители долго корпели над библейским конкордансом[14], выбирая имена дочерям.

Раньше Старшая Дочь и не подумала бы, что можно тратить столько усилий на такую ерунду, как выбор имени ребенку, но когда ее здесь называли по имени, собственное имя казалось ей красивым. Ей было в диковинку, чтоб ее окликали особым именем, она всегда видела себя частью семьи – частью, которую не так-то просто отделить от целого. Но вдруг оказалось, что индивидуальное отношение к ней возможно, еще как возможно, прямо тут, в нашем мире, всего лишь в нескольких кварталах от дома, в семье длинноволосой девочки, где пользовались «Кройтером» в больших длинных бутылках. Хотя эти люди придерживались правых взглядов и выступали за неделимость всей территории Палестины, Старшая Дочь была для них личностью, а не ходячей метлой, как ее порой называли. Это было что-то совершенно новое, потрясающее.

Здесь ее впервые в жизни спросили, не родственница ли она художнику Кастелю[15], чья картина висит у них в гостиной. Старшая Дочь, как ни старалась, не ощутила близости ни с художником, ни с картиной. Дома, на углу Нордау, отец, нарезая лук, буркнул сквозь усы, что художник – какой-то их дальний кузен. При случае, в доме длинноволосой девочки, она пролепетала что-то о своей семейной истории и вознеслась на седьмое небо, заметив, что ее слова произвели сильное впечатление на главу семьи, высокого и худого Йегошуа. Йегошуа любил рассказывать про учебу в Оксфорде, и никогда нельзя было понять, кто его слушает, а кто всего лишь тихо сидит.

Старшая Дочь полюбила всей душой семью трех сестер с редкими библейскими именами. Она полюбила и мать, очень добрую, несмотря на раздражительность, вызванную скачками сахара, и отца, который принял ее в лоно семьи, словно так и надо. Ей нравилось бывать в этом доме, явно получше ее родного. Между гостиной и кухней стоял двусторонний шкаф: с одной стороны хранился парадный сервиз, с другой – склад шоколадок и всяческих орехов. Никто никого не стеснял, не давил, было принято постучать в дверь, прежде чем войти.

Благодаря общению с этой семьей Старшая Дочь на всю жизнь избавилась от потребности карабкаться вверх по общественной лестнице. Они были членами партии «Свобода» – «Херут»[16] и голосовали за Бегина. Старшая Дочь действительно ощущала у них в доме свободу, еще как ощущала! Во-первых, простор! Это была огромная квартира, созданная из двух. Старшая Дочь отродясь не видела ничего подобного. Когда старшая из сестер захотела фиолетовую комнату, пригласили специального дизайнера. Сколькому она у них научилась! Целые трапезы без хлеба. Салфетки, красиво сложенные рядом с ножом и вилкой, а иногда подавали серебряные столовые приборы, дедушкино наследство. Впрочем, праздничный серебряный набор казался ей не таким красивым, как повседневный, сияющий оттого, что его мыли швейцарским порошком в электрической посудомойке.

А как она однажды опозорилась! Мать, добрая, но со странностями, очень старавшаяся всем угодить, протянула руку за ее тарелкой, а Старшая Дочь подумала, что она хочет, как говорится, «дать пять», и «дала пять» в ответ.

Ей было тогда тринадцать.

В перерыве между блюдами мать зажигала сигарету. За столом говорили о Кафке, и все участвовали в беседе. А еще выяснилось, что педикюр можно сделать на дому, не обязательно ездить в школу косметики в Холон.

Даже иврит в их доме звучал необычно, отличался от того, какому их учили в школе. Вообще, чувствовалось что-то необыкновенное во всем. Дом был полон книг, но то были книги на иврите, некоторые новые, например «Блошиный цирк»[17] и другие неизвестные ей названия. Ох, несдобровать бы ей, произнеси она там имя Сталина! Но ведь они же отдали длинноволосую дочь в школу, где даже после того, как все узнали об ужасах сталинизма, некоторые учительницы порой заменяли в столовой бюст Гордона бюстом Сталина. Сторонники «Херут» отправили привыкшую к изысканным блюдам девочку в школу с обедом для рабочих. Не ужилась она в прошлой школе, вот ее и перевели в эту, известную своей готовностью принимать всех, а девочка в отместку ломала себе руки-ноги.

В большой квартире убирался работник по имени Рами. Этот высокий мужчина запутался в долгах, а теперь взялся за ум и возвращал их. Если Старшая Дочь и ее подруга проходили мимо, а он мел улицу, они игнорировали его, хотя в доме болтали с ним о том о сем. Старшая Дочь игнорировала его и тогда, когда одна встречала его на улице, потому что понимала, что так принято. Однажды на улице Дизенгофа она все-таки поздоровалась, но он не ответил.

Для Старшей Дочери это были люди, которые умеют жить правильно. От «Херут» они перешли к «либералам»[18], и от этого их свобода в глазах Старшей Дочери еще более возросла, потому что стала теперь универсальной. За едой они смеялись над словами друг друга, то есть один что-то говорил, а другой смеялся, как будто первый рассказывал анекдот. Иногда они и правда рассказывали анекдоты. Кто-нибудь говорил: «Послушайте, какой анекдот», – и все слушали, не перебивали.

Им принадлежала шоколадная фабрика, поставлявшая шоколад одного качества в армию и шоколад другого качества в самые изысканные городские кондитерские. В их большом холодильнике «Вестингхаус» всегда можно было найти большой кремовый торт, который им посылала одна из кондитерских. Порой там обнаруживалось два разных торта, а то и все три. Тогда Старшая Дочь получала три куска, по одному от каждого торта, в точности как ее длинноволосая подруга. Когда из-за сломанной руки или ноги подруга не могла носиться на улице и выпускать скопившуюся энергию, она становилась очень нервной, и вся семья превозносила терпение Старшей Дочери, которая каждый день часами сидела у них, лишь бы не возвращаться домой. Старшая Дочь и не думала, что так можно кого-то хвалить, тем более ее. И располагался их дом очень удобно: на Га-Яркон, почти на углу Нордау, напротив Сада Независимости, прилегающего к Средиземному морю. Два дома отделяла друг от друга только красивая аллея. Старшая Дочь была худого сложения, тоньше Твигги[19] у нее были тонкие длинные ноги, и она ходила большими шагами. Расстояние было таким коротким, а деревья такими величественными и прекрасными, что у нее поднималось настроение, и вдруг улетучивалась и скука, и бессмыслица существования. Много километров она отшагала взад-вперед по этой красивой аллее.

Школьная столовая представляла собой большой прямоугольник, с краю которого на деревянном пьедестале возвышался бюст А. Д. Гордона. Длинные и узкие столы стояли в два ряда. Стульев не было, только спартанские скамейки. В центр стола ставили огромный котел, куда дети сливали остатки первого, прежде чем наложить в ту же тарелку второе. Идея этой кастрюли, именуемой «универсал», была позаимствована школой из кибуцной культуры совместного питания. Сегодня «универсалы» уже исчезли, а то же слово стало обозначать мастера на все руки или того, кто исполняет много разных дел по мере надобности.

В школе был заведен порядок. Перед тем как дети отправлялись в столовую, директор Цви трижды бил в гонг, возвещая, что уже без пяти час. Откуда взялся этот гонг? Действительно ли это был древний гонг из Китая? Никто не спрашивал, и никто не знал. По сигналу гонга дети заполняли столовую. Усевшись на скамейках по обе стороны длинных столов, они, разумеется, сначала пели под аккомпанемент учительского аккордеона, а потом директор хриплым прокуренным голосом зачитывал школьную газету «Ежедневные события».

В эти минуты в столовой воцарялась тишина. Дети были дисциплинированные, а Цви читал, не кашляя и не запинаясь.

Один день в неделю был посвящен физическому труду, потому что школа как бы руководствовалась учением Гордона: работай и учись. На деле там процветали самые разные и причудливые идеологии, поди разберись в намеках учителей.

В день труда класс разделяли: треть учеников училась плотничать или шить (независимо от пола), треть отправлялась на сельхозработы на ферму, и треть изучала домоводство, то есть виды продуктов и их ценность, и училась готовить. Все знали, что это день отдыха, потому что к нему не надо было выполнять задания, разве что по домоводству: по нему обычно требовалось письменно ответить на какой-нибудь легкий вопрос, например что такое белки. Но большинство учеников не делали и этого, потому что их затягивала общая атмосфера безделья.

Ходили слухи, что учительница домоводства тоже пережила Катастрофу, и дети ее очень боялись. В то время уже было принято бояться тех, кто пережил Катастрофу, потому что от них можно всего ожидать. Учительница была очень строгая, но не плохая, это было видно по наказаниям. Родители шлепали детей, если те говорили дома, что учительница набралась опыта в гестапо. В некоторых домах вообще было запрещено произносить слово «гестапо». Учительницу домоводства все уважали, и жаловаться на нее было нельзя. Классная руководительница тоже пропускала мимо ушей жалобы на эту учительницу, словно после того, что сотворили с ней, надо было терпеть то, что творила она.

Тридцать пять лет спустя длинноволосая подруга, все эти годы сохранявшая свою прическу, лишь изредка подрезая концы волос, так что у нее была все та же пышная темно-каштановая шевелюра, теперь с несколькими седыми волосками, решила удалить Старшую Дочь из числа своих знакомых.

Решение вызрело в ее сердце не сразу. То событие, после которого она сообщила о своем решении, стало, понятное дело, лишь последней соломинкой.

Двадцать с лишним лет отношения у них не ладились, но обе все-таки тянули волынку в память о добрых старых временах. И вот как-то раз длинноволосая подруга пригласила Старшую Дочь на обед в субботу. Присутствовали также несколько израильских воротил и знаменитостей: одни облысевшие, с закрученным в хвост остатком волос, другие стриженные под бокс, по последней моде их сыновей, хотя волосы у них были редкими и седыми.

Длинноволосая подруга ни разу еще не ставила такого эксперимента, не сталкивала Старшую Дочь с людьми своего круга. Они всегда встречались с глазу на глаз, и общение их строилось на общей памяти о прошлом и надежде на чудо.

Тот субботний обед все изменил. Старшая Дочь не поспевала за ходом беседы, ее брошенные невпопад реплики не имели никакого отношения к обсуждавшейся теме, совершенно она оказалась несветская, совсем не такая, как все. В результате этого обеда длинноволосая решила дать ей отставку и так и поступила.

Но сообщила она об этом прежней подруге лишь задним числом, через несколько месяцев, по телефону. Она уточнила, что это из-за того, что в тот прекрасный субботний день Старшая Дочь не смогла ни втянуться в беседу, ни смаковать вместе с другими баранину из магазина «Хинауи» и повествование мужа подруги о том, как он достал мясо дешевле обычного. Также она не наслаждалась рассказом мужа длинноволосой о том, как он по смешной цене купил фрукты или, может, каштаны у некоего араба в третьем ряду толкучки в Яффо. Пока хозяин дома повествовал о своих яффских приключениях, Старшая Дочь встала со своего места, наклонилась и вытащила из встроенного в стену стеллажа томик Оскара Уайльда. Она даже не читала, только листала, а заметив, что ее поведение всех шокирует, тут же захлопнула книгу и вновь прислушалась к словам рассказчика, но было уже поздно.

На одном из уроков по домоводству Старшая Дочь и длинноволосая сидели рядом, как лучшие подруги. В тот день у длинноволосой подруги не было никаких переломов, все конечности были целы. Учительница домоводства расхаживала по классу взад-вперед и искала, на кого бы наброситься. Ее взгляд упал на Старшую Дочь, учительница наклонилась над ее тетрадью и стала листать, проверяя, имеется ли ответ на вопрос, что такое углеводы. Нет, задание не выполнено. Вопрос, записанный на прошлом уроке, был выделен красной чертой, а под ним – пустая страница. Учительница домоводства наклонилась ниже, и очки соскользнули на горбинку ее носа. Она почти коснулась тетради Старшей Дочери кончиком носа, и с этого уровня (теперь она была той же высоты, что и сидевшие за столом подруги) повернула голову к нерадивой ученице и спросила, выпрямляясь:

– Сколько заданий у тебя было на сегодняшний урррок?

Вопрос был риторическим, а звук «р», как всегда, раскатистым, из-за ее происхождения. Как всегда, учительница домоводства не удовлетворилась одним замечанием. Она пошла к доске, спрашивая на ходу другую ученицу: «Сколько заданий у тебя было на сегодняшний урррок?» Развернувшись, она пошла по другому проходу между столами, обращаясь уже ко всему классу: «Сколько заданий у вас было на сегодняшний урррок?» По классу пробежал смешок, а длинноволосая подруга встряхнула головой. Продвигаясь вперед, учительница домоводства поддернула замок на молнии платья, и тут раздался резкий крик. Учительница домоводства застыла на месте.

Волосы длинноволосой подруги застряли в молнии учительницы. Застежка у молнии была толстая и неподатливая, такие раньше пришивали дома, а теперь уже не используют. Даже призванная на помощь учительница шитья и вышивания не смогла вытащить волосы длинноволосой подруги. Невозможно описать ни вопли девочки, ни противодействие всем попыткам как-то ее успокоить. Пришлось звать директора, чтобы тот позвонил матери.

Мать, явившись, потребовала, чтобы вырезали кусочек застежки или даже платья – после этого она пойдет к специалисту, который осторожно вынет волосы, но учительница домоводства сердито ответила, что ничего страшного, если у этой избалованной девочки отрежут прядь волос. Волосы отрастут! Снова отрастут! Разве у нас не еврейское государство? Услышав это, девочка снова завопила как резаная, а мать все повторяла: «Не волнуйся, не волнуйся» – и сулила учительнице десять платьев взамен нынешнего, но и учительница умела стоять на своем.

– Я же говорила ей постричься коротко, – твердила мать. – Пусть отпустит длинные волосы в старших классах. В старших классах носят длинные волосы. Я отпустила в старших классах. В начальных классах не отпускают длинные волосы. Вот, посмотрите. – Она показала на Старшую Дочь, у которой были светлые, кудрявые, но не слишком короткие волосы. – Ее родители понимают. Они из Египта, но дома говорят по-французски. Египетские не такие, как другие восточные.

Дружба между ними продолжалась еще много лет, но в отсутствие родителей постепенно угасала, пока тот субботний обед не положил ей конец. Понятно, что длинноволосая пригласила Старшую Дочь, чтобы та поболтала о том о сем так же свободно, как в детстве, но Старшая Дочь словно онемела. Это было просто выше ее сил. Разговор был пустым, сводился к разной похвальбе. Один гость признался, что принимает виагру, хотя в этом нет особой надобности, и тем не менее это улучшает его половую жизнь, а тем самым и качество жизни в целом. Еще один сказал, что тоже принимает виагру по той же причине. Женщины засмеялись и пустились в интимные сплетни. Мужчины были довольны откровенностью своих жен. Длинноволосая хозяйка бросила сердитый взгляд на Старшую Дочь. Неприятно упускать из-под контроля ситуацию. Ей было не по себе оттого, что ее дочери-подростки тоже сидели за столом и слушали эти речи, а когда ее давняя подруга скривилась, услышав, что покупатели мяса в «Хинауи» живут регулярной половой жизнью, длинноволосая хозяйка уже смотрела на нее как на чужую.

В конце концов учительнице шитья и вышивки удалось вытащить из застежки длинные волосы, и лишь несколько утраченных волосков все еще торчали из молнии.

Все вздохнули с облегчением, кроме Старшей Дочери. Она хотела, чтобы сегодня что-то было отрезано: или платье, или волосы. Когда урок по домоводству продолжился как ни в чем не бывало (только длинноволосую подругу увели домой) и учительница вернулась к углеводам, Старшую Дочь охватила тоска разочарования: рутина восторжествовала. Учительница записала на доске домашнее задание: ответить на вопрос, что такое жиры, и сказала, что через две недели будет контрольная по всем видам пищи.

Глава 7

Революция

В воздухе ощущалось приближение революции. Начались массовые забастовки хлопкоробов, добытчиков белого золота. Другие египетские рабочие тоже были на пределе. Митинги подавлялись с крайней жестокостью, зачинщиков забастовок и демонстраций арестовывали и пытали.

Только феллахи, жившие в глиняных хижинах, всегда говорили: «Мактуб, мактуб»[20]. Они не могли себе представить, что есть где-то на свете иная форма жизни, не такая выматывающая и безнадежная. Они все так же, несмотря на шистоматоз, пили воду из нильских каналов, у детей была трахома, а у взрослых – болезни печени, и они умирали, не доживая до старости.

Члены каирского отделения «Га-Шомер га-цаир» шли к нильским феллахам, чтобы подготовить молодежь к жизни в кибуце. Там они впервые в жизни сталкивались с пахотой, удобрением почвы, засеванием полей, огородничеством. Правда, посланцы из Израиля предупреждали, что в Израиле все будет по-другому, но главы египетского молодежного движения все-таки хотели принести из Египта «что-то свое».

Эти поездки произвели огромное впечатление на Виту Кастиля, и он задумался над серьезными проблемами, не только сельскохозяйственными. Как можно так жить – без туалета, без электричества, без проточной воды?! Посещения феллахов нагоняли на Виту глубокую тоску.

Теперь он по-настоящему ощущал, сколь глубока пропасть между бедными и богатыми, видел, что такое коррупция, несправедливость и эксплуатация, понимал, о какой классовой борьбе говорил Карл Маркс. Как гражданин Египта, он принимал участие в бурных демонстрациях против монархического режима Фарука, а как сионист организовывал нелегальный вывоз евреев из Египта, в обоих случаях рискуя жизнью.

Лишь немногие из «Га-Шомер га-цаир» ходили на демонстрации против короля Фарука. В основном туда ходил Вита, иногда он увлекал за собой брата Чарли и своего лучшего друга Бруно. Но Вита чувствовал свою ответственность и потому отправлял младшего брата домой, прежде чем станет слишком опасно, или же специально забывал о Бруно и, вливаясь в общую колонну, устремлялся к площади Исмаилия (сегодня – Тахрир), где в основном и происходили столкновения с полицией и армией.

Однажды демонстрация оказалась особенно многочисленной. Бурный людской поток, изливаясь из Каирского университета, приближался к площади Исмаилия. Карманы Виты были набиты игрушечными шариками разных размеров. Убегая от полицейских, он бросал их за спину. О них спотыкались полицейские, а главное, лошади полицейских.

Он убегал через мост Аббаса – разводной мост через Нил. Когда Вита вместе с сотнями демонстрантов оказался на мосту, полиция начала поднимать мост. Люди скатывались по наклону с обеих сторон моста прямо в руки полицейских и солдат, а те поджидали их внизу и беспощадно избивали дубинками. По тем, кто зацепился за поднимающиеся пролеты моста, солдаты открыли огонь. Некоторые выстрелы попадали в цель, и люди падали в воду. Сотни падали или сами прыгали в воду, многие утонули. Некоторые демонстранты входили с берега в воду и плыли к середине реки, чтобы спасти тонущих.

Вита висел в воздухе, держась за ржавые перила поднимающегося моста. Его ладони побелели и ослабли. Надо было прыгать. По его прикидкам, до воды было метров двадцать, опоры моста стояли уже почти перпендикулярно Нилу. Он видел, что другие, кто держался выше его и кто ниже, прыгают в воду. Некоторые, изловчившись, прыгали вниз головой, словно спортсмены на Олимпиаде, а не мишени для расстрела.

Падать в воду с такой высоты – он чувствовал это – все равно что падать на бетонную плиту. Он видел лодки, подбирающие внизу спрыгнувших.

«Мактуб», – сказал он себе и разжал руки.

Падение было стремительным и запомнилось навеки. Казалось, голова хочет отлететь назад, оторвавшись от тела. Он попытался защитить затылок руками, вытянул плечи и шею вперед, но при этом его руки и ноги бесконтрольно задергались во все стороны. Он пытался сохранить хоть какой-то центр тяжести, но для природы это было обычное падение, ей все равно, что там падает, – человек или камень.

Когда Вита погрузился в воду, сознание вернулось к нему, и он поплыл вверх с открытыми глазами, хотя и не видел ничего, кроме пузырей и ила. К нему прицепились какие-то водоросли, и он изо всех сил старался не наглотаться воды. Добравшись до поверхности и отдышавшись, он заметил рядом с собой еще одного демонстранта. Этот египетский паренек направил его к маленькой лодке. По воде чиркнула миновавшая его пуля. Вита не был хорошим пловцом, но теперь забыл об этом и плыл изо всех сил, следуя наставлению паренька. Тот обернулся, посмотрел на Виту, колотившего руками по мутной воде, и закричал ему: «Вперед, на Килиманджаро!»

Только когда они поднялись на лодку, в ожидании других подплывавших к ним ребят, Вита заметил в воде трупы. Его охватило отчаяние. Он уже не радовался, что остался в живых после прыжка, но паренек еще раз крикнул: «Вперед, на Килиманджаро!»

Эта фраза стала жизненным девизом Виты. Он даже обогатил ее знаниями, приобретенными на уроках географии. В начальной школе Катауи-паши Вита был любознательным учеником. Он особенно любил историю и географию. Потом в торговом училище учитель истории, месье Хабиб, предоставил ему свободный доступ в библиотеку и рекомендовал ему книги. Вита часами сидел в библиотеке и брал книги домой. Однажды месье Хабиб даже одолжил ему на несколько дней глобус, и Вита досконально его изучил.

Так он изготовил себе снаряжение на все случаи жизни: с одной стороны – Килиманджаро, Эверест, Монблан, Охос-дель-Саладо, Аконкагуа, а с другой – «мактуб».

На исходе своих дней, в третьем терапевтическом отделении, когда спросили имя, он внезапно ответил: «Давид», – хотя так звали его отца. Он был в полном сознании и повторил еще раз: «Запишите – Давид, меня зовут Давид Кастиль».

В его удостоверении личности было написано еще и «Эмиль», как в поддельных документах, по которым он выехал из Египта, но это имя он не любил. Правда, в банке «Дисконт», где он в конце концов очутился, всем нравилось, как звучит «Эмиль», и даже после смерти в официальном некрологе его назвали так. Однако в семейных извещениях о смерти стояло имя Виктор – по словам Адели, таково было полное имя Виты.

Поминальная речь по дяде, которую Старшая Дочь произнесла на кладбище Кирьят-Шауль, была отпечатана на оранжевой бумаге. Следующей говорила ее сестра, Младшая Дочь. Чудесно говорила о седом чубе, усах, добродушной улыбке и об уверенности или даже безопасности, которую он неизменно внушал окружающим.

Затем на площадку вышел Цви Тирош, хороший друг Виты, с которым он делился сокровенными тайнами, один из тех, кто составлял самую сердцевину «египетского ядра». Обратившись к молодому поколению, он стал рассказывать о находчивости Виты в качестве египетского борца за справедливость и активиста «Га-Шомер га-цаир», о том, как он, рискуя жизнью, вывозил евреев из Египта по фальшивым паспортам. Это было уже после создания Государства Израиль, он вывозил их не только в Израиль, но и в другие страны, например во Францию, Канаду и Аргентину, потому что ему не нравилась процедура отбора кандидатов для Израиля, которую руководство «Га-Шомер га-цаир» навязало доктору Марзуку – тому самому, казненному в 1955 году по приказу Насера, хотя мать доктора была кормилицей Насера. Доктор тщательно осматривал всех кандидатов и отбирал для бегства в Израиль только здоровых и способных к тяжелому физическому труду. Всех прочих пока что оставляли в Египте.

Обращение Цви Тироша к молодому поколению было трогательно, тем более что едва трех-четырех из собравшихся можно было отнести к молодежи. Он попросил их не забывать о деятельности Виты и о его мужестве, которое проявлялось как в участии в демонстрациях против коррумпированного египетского режима, так и в организации подпольной эмиграции десятков тысяч евреев в самые разные уголки света под эгидой «Га-Шомер га-цаир». Он был самым смелым из всех. Он был человек действия. Сам стучался в двери домов Харт аль-Ягуд[21] и убеждал родителей отпустить с ним детей, потому что ему каким-то сверхъестественным образом удалось раздобыть для них фальшивые паспорта. Он провожал их до самых кораблей, прямо на глазах египетских полицейских!

Тирош отметил и огромную душевную стойкость Виты, которому пришлось за четыре года до собственной смерти перенести ужасный удар – смерть Единственной Дочери. Тирош поведал молодому поколению, что последние двадцать пять лет своей жизни Единственная Дочь большую часть времени проводила в больницах и что Вита говорил ей во время тяжелых процедур, ужасных болей и тех проблем, с которыми ей приходилось бороться: «Вперед, на Килиманджаро! Вперед, на Эверест!» И это продлило ей жизнь как минимум на десять лет. Пока дочь была жива, он и себя так подбодрял: «Вперед, на Монблан! На Охос-дель-Саладо! На Аконкагуа!» Когда перечень высоких гор иссякал, он начинал сначала.

Тирош забыл, что, помимо призыва покорять житейские горы, Вита не раз говорил и себе, и дочери: «Пасьенсия»[22]. Всякий раз в жизни, когда он сталкивался с какой-то нелепицей или с непосильными трудностями, он говорил «пасьенсия», а иной раз еще и посмеивался, не давая себя запугать.

После смерти дочери он не вспоминал про Килиманджаро. Убитой горем жене, Адели, он несколько раз сказал «мактуб», но Адель не вняла. Она продолжала говорить с Единственной Дочерью, словно та жива. Это очень тяготило Виту, он не верил в общение с духами. За эти четыре года от смерти дочери до собственной смерти он много раз говорил «пасьенсия» самому себе.

Виту похоронили неподалеку от нее. Он оставался последним из пяти братьев.

Глава 8

Год свиньи

Все мы слышали и читали про изгнание евреев из Испании. В 1492 году короли Испании решили навеки отделить евреев от «конверсос»[23] марранов (впрочем, потом они занялись и этими насильственно обращенными). Точно так же они отделили мусульман от насильственно обращенных из их числа, морисков.

С тех пор написано множество книг, авторы которых приложили немало труда, описывая страшные бедствия, постигшие евреев в конце XV века – сначала изгнание из Испании, а затем и из Португалии. Сотни страниц написаны и о насильственно обращенных в христианство, которые тайно придерживались иудаизма. Им разрешили остаться в стране, но они не избежали преследований инквизиции. Также изображались мытарства изгнанников, их утраты, их мужество. В книгах описаны маршруты их скитаний и удачные или неудачные попытки осесть в других местах.

Но трудно себе представить, чтобы тот необычный ракурс, в каком описал события Джонатан Цадик из Университета Беркли, пришел в голову кому-нибудь еще, кроме него.

В статье, которую Цадик распространил в интернете в первом десятилетии третьего тысячелетия, он аргументированно доказывал, что в Испании 1492 год был годом свиньи. Он не задавался вопросом, распространялся ли год свиньи на другие королевства, не интересовался, бывали ли в Испании или еще где-то годы лисы, енота или филина. Его выводы относились только к свинье и исключительно к тому году в Испании.

По словам Цадика, в течение десятилетия, начавшегося в 1492 году, Испания исторгла из себя двух основных врагов свиньи, живших на ее территории: иудеев и мусульман.

Так оно и было, но какой странный подход!

Не следует забывать, что в мусульманскую эпоху темно-коричневая щетинистая иберийская свинья была «персона нон грата». Ее разведение было запрещено; ее выращивали и питались ее мясом только в закрытых монастырях в забытых Богом уголках страны.

Североамериканский ученый приводит дополнительную информацию: в год изгнания евреев из Испании Колумб отправился в морскую экспедицию, приведшую к открытию Америки. Что же он взял с собой? Он взял восемь иберийских свиней, которых оставил на новом континенте. В итоге эти свиньи расплодились и распространились по всей Америке. Вместе с открытием острого красного перца это привело к изобретению свиных колбасок чоризо. В результате дешевое и питательное мясо стало доступно даже низшим слоям населения.

Описываемая ниже история произошла в тот же год или год-два спустя. Семеро братьев Кастиль выжили при изгнании из Испании и благополучно достигли берега Газы, но, по правде сказать, изначально братьев Кастиль было восемь. Семейная традиция предпочитает – справедливо или нет, судите сами – умалчивать о судьбе восьмого брата, которую мы и хотим поведать.

В те дни большая часть членов семьи Кастиль жила в Торре-де-Мормохоне, небольшом городке в Кастилии, или Кастале, как называли страну арабские историки. У старшего сына, Йуды, была процветающая мастерская по производству лавандового мыла. Вокруг этой мастерской, основанной их отцом, или неподалеку от нее жили семеро его братьев со своими семьями. Некоторые ухаживали за широкими лиловыми полями лаванды, другие выращивали и пасли скот, в основном мериносных овец. Их жены занимались расчесыванием шерсти или производством тканей.

Как только король Фердинанд II и его жена королева Изабелла опубликовали указ, обязывавший евреев принять католическую веру или покинуть Кастилию и Арагон в течение четырех месяцев, старший брат Иуда послал свою дочь Эстер созвать всех членов семьи на срочный ночной совет. Ночь была очень холодная. Члены семьи прибывали со всех сторон Торре-де-Мормохона. Из их ртов выходил пар и тут же рассеивался в воздухе.

Сошлось человек сорок. Эти люди ходили друг к другу в гости по субботам и праздникам и вместе оплакивали умерших. Но они еще ни разу не собирались с такой срочностью и таинственностью. Иуда говорил медленно, голос его срывался. Он сказал, что предвидит грядущее, потому что не верит, что министру финансов, дону Ицхаку Абраванелю[24], удастся убедить Фердинанда и Изабеллу отменить указ. В лучшем случае он добьется отсрочки, но какой смысл оттягивать неизбежное?

Он пришел на встречу с уже вызревшим решением: надо немедленно уезжать, не используя предоставленное время. Лучше спасаться сейчас, не дожидаясь того часа, когда все евреи отправятся в путь, и во всеобщей панике и суматохе ничего нельзя будет сделать. Братья решили, что, если уж старший, преуспевающий брат, который так гордится семейной мастерской и своими умениями и так привязан к Торре-де-Мормохону и к лиловым полям лаванды, решил, что надо бежать, нет смысла колебаться. Само собой разумеется, никто из братьев Кастиль и членов их семьи и не думал изменить вере предков.

Йуда дал им двадцать дней на сборы. Он договорился с раввином Ицхаком Абуавом, что тот присоединится вместе с немалым числом последователей.

Братья Кастиль решили перебраться в соседнюю Португалию и осесть среди португальских евреев. Поживут там какое-то время, попробуют купить поля и воссоздать мастерскую по производству лавандового мыла. Чем быстрее соберутся, тем больше удастся выручить за имущество, и они возьмут с собой ткани и, разумеется, золотые монеты.

Было решено, что Сара, жена Йуды, сошьет им нательные кошели – каждому, включая младенцев. На кошелях малышей будут вышиты птенцы, чтобы те всегда помнили, что происходят из состоятельной семьи и что их любили.

Ведь невозможно предсказать, думала она, что с ними произойдет после того, как они покинут Торре-де-Мормохон. В самом деле, она поступила мудро и предусмотрительно. В конце концов, именно малыши оказались в хороших семьях. Что же до взрослых, не раз случалось так, что один из Кастилей опустошал сшитый Сарой кожаный кошель другого, как только тот отдавал душу Творцу.

Итак, Кастили пустились в путь, забрав все, что было возможно увезти. Они двинулись сначала на север, а потом на запад, в Португалию, вместе с другими евреями, надеявшимися на убежище в Португалии. Но вскоре выяснилось, что они были наивны, что надежда влиться в еврейские общины Португалии была химерой. Португальцам хватало своих евреев, им не требовались новые «смутьяны». Кастили были поражены тем, как небрежно с ними обходились португальские власти, будто не понимая, что к ним явился не какой-то сброд, а уважаемые люди, в частности мастер, владеющий секретами производства одного из лучших на всем полуострове сортов твердого мыла.

Они оказались ненужным балластом, париями, которых надо изолировать. Для них организовали лагеря, условия жизни – хуже некуда. Многие погибли от эпидемий, среди них и рабби Ицхак Абуав. Сара тоже чуть не умерла в лагере беженцев, но выжила. Ее муж и трое детей: близнецы Нисим и Натан и старшая дочь Эстер – переболели, но выздоровели.

Вскоре португальские власти уступили давлению жителей страны и посадили уцелевших беженцев на двадцать пять больших кораблей, которые должны были увезти их как можно дальше от Португалии.

Хроники сохранили трагические истории. Капитаны некоторых кораблей были столь жестоки, что, не внемля мольбам несчастных, высаживали их в пустынях Северной Африки и на находящихся в стороне от морских путей островах. Детей и женщин похищали и продавали в рабство.

Один из кораблей, переполненный измученными и тощими, как скелеты, евреями, прибыл в Малагу. На нем была семья Йуды и Сары. Разумеется, евреям не дали высадиться на берег. Их заставляли креститься. Каждый день на корабль поднимался священник и спрашивал евреев, готовы ли они уже принять таинство. Измученный и голодный человек сначала говорит: нет-нет, – а потом: да. Капитан сделал Йуде и Саре предложение, от которого они не могли отказаться: продать ему свою дочь Эстер за умеренную, не слишком большую, но и не чересчур маленькую сумму. Это было наименьшим злом, потому что им оставляли близнецов, Нисима и Натана. В отчаянии они согласились по просьбе самой Эстер, которая, не противясь, покорилась судьбе. Вскоре ее перепродали по более высокой цене, ведь она была здорова и к тому же хороша собой.

Когда Саре пришлось расстаться с дочерью, она за одну ночь совершенно поседела. Наутро ее лицо покрылось глубокими, скорбными морщинами. Йуда говорил ей, что их дочь святая и принесла себя в жертву ради семьи, а это равнозначно мученичеству, но Сара не могла утешиться.

Через два дня родители и близнецы сдались и приняли христианство. Они вернулись в любимый Торре-де-Мормохон и выкупили немалую долю проданного имущества – в значительной мере благодаря деньгам, полученным за Эстер.

Городской священник Оноретто де Мендоса радушно принял блудных сыновей, хоть такое милосердие и не соответствовало духу времени и руководящим указаниям инквизиции. Де Мендоса являл просвещенную терпимость к насильственно обращенным, потому что понимал: Рим не в один день строился. Он требовал от них присутствия на воскресной мессе и соблюдения всех обрядов, но не приходил на дом проверять, действительно ли они стали христианами. Он исходил из того, что, если взять их в оборот, этот процесс продлится одно поколение, а если оставить в покое – два, и потому не видел смысла портить людям жизнь.

Де Мендоса очень помог семье в переговорах о возвращении мастерской и полей. Сумма, которую им пришлось заплатить, была лишь немногим выше той, что они получили при продаже. Их просторным домом завладела Бонита, вдова с пятью сыновьями. Бонита согласилась переехать, когда священник пообещал ей благое будущее и после смерти, и в бренном мире.

Иуда хотел посвятить близнецов в тайны производства мыла, но Сара не соглашалась. Она хотела, чтобы сыновья все время были с ней в доме, потому что боялась оставаться одна. Этот страх был ей раньше неведом, он охватил ее лишь после возвращения.

Однажды на исповеди она рассказала де Мендосе о том, что случилось с их дочерью Эстер и о преследующем ее страшном чувстве вины.

– Дома, – сказала Сара, не видя его лица, – никто не упоминает ее имени. Мы даже совершенно переделали ее комнату. Мы молчим, но мой муж не тот, каким был прежде, а я не могу оставаться одна и гублю Диего и Педро. Я знаю, что попаду в ад из-за того, как обошлась с Эстер. Останься я еврейкой, я бы все равно попала в ад.

Диего и Педро были новыми именами близнецов Нисима и Натана, но дома ими не пользовались.

– Ты спасла всю семью от ада, – сказал ей де Мендоса.

– По ночам мне снится, что она возвращается, – сказала она и запнулась, а потом зарыдала. Ее нескончаемый плач дал де Мендосе время подумать. Он сказал:

– Ты обещаешь, что, если Эстер вернется, ты будешь участвовать во всех таинствах сверх обязательных?

– Как это будет? Разумеется, я обещаю делать гораздо больше, чем требуется. Я стану образцом для новообращенных всей Кастилии, – торжественно пообещала она.

– Я узнаю, чем можно помочь, – сказал де Мендоса.

Сара не знала, говорит ли он всерьез или просто хочет ее успокоить. Но добросердечный де Мендоса задействовал свои связи в церкви и в бенедиктинских монастырях, в одном из которых жил в молодости, и не забывал о ее просьбе.

Он давно уже хотел найти повод для праздничной мессы, которая бы наглядно продемонстрировала, кто настоящий хозяин Торре-де-Мормохона, и теперь решил, что возвращение Эстер – подходящее для этого событие. Это предоставит жителям городка хорошую возможность пересмотреть их отношение к новообращенным. Возвращение, казалось бы, безвозвратно утерянной дочери к отцу и матери, новым христианам, станет кульминацией в жизни общины, знамением, которое наполнит сердца заблудших чистой христианской верой.

В конце концов Эстер нашлась. Она была жива-здорова и жила на острове Тарифа – крошечном островке в Гибралтарском проливе, самой южной части Европы. Испанцы всячески поощряли желающих поселиться на острове, потому что хотели создать щит против возможного вторжения из Северной Африки, а церковь со своей стороны предоставляла всем, кто проживет на острове хотя бы год, отпущение всех прошлых и будущих грехов.

Эстер рассказала, что капитан Хуан Лопес тут же перепродал ее баску по имени Франсиско Мальядо, который ждал на берегу. Эстер стала его наложницей и забеременела от него, а потом бежала, и в пути у нее случился выкидыш. Мальядо преследовал ее и вернул, но после выкидыша она тяжело заболела, и Мальядо передал ее своей сестре Эльвире, жившей на острове Тарифа. Ее глухонемой муж Херонимо был там смотрителем маяка.

На острове Тарифа Эстер второй раз была принята в лоно христианской церкви. Она медленно выздоравливала благодаря заботам Эльвиры, которая была к ней добра. Эльвира научила ее выращивать иберийских свиней, объяснив, что они едят и какие они любопытные и умные. Эльвира научила ее их языку тела и показала, как приручить свинью: подходящую палку найди и за тем следи, чтобы справа всегда от нее быть, с пути не сходить. Эльвира поставила Эстер на ноги и сообщила ей много нового и о жизни, и о свиньях.

Херонимо не нарушал сна Эстер, и все трое мирно жили на маяке. По правде говоря, завершила Эстер к всеобщему изумлению, это была лучшая пора ее жизни. Она добавила, что Эльвира с пониманием относилась к ее нежеланию ухаживать за свиньями по субботам.

Эстер посоветовала родственникам разводить иберийских свиней в Торре-де-Мормохоне. Это не только принесет большую прибыль, но и докажет всем, что они настоящие христиане, и не надо будет никому объяснять, почему они моются и убирают дом по пятницам или отделяют от мяса седалищный нерв.

– Мама, если мы заведем такое стадо, – обратилась Эстер к Саре, которая лишилась дара речи от всех этих новостей и от мысли, каковы будут последствия для всей семьи, – никто не посмеет связываться с нами. Положись на меня. Я столькому научилась у Эльвиры. Я смогу выращивать свиней, если вы построите для меня хлев.

– Придется выделить для этого часть лавандового поля, – воскликнул Диего-Нисим.

– На вырученные за свиней деньги мы сможем купить много лавандовых полей, – уверенно заявила Эстер.

Сара тревожно следила за Йудой, погруженным в глубокое молчание.

– По-моему, отличная идея, – сказал Педро-Натан.

– По-моему, тоже, – согласился Диего-Нисим.

– Хряк-производитель стоит дороже матки, но не волнуйтесь. – Эстер, возможно, преждевременно стала выкладывать все, что знала. – Свиньи размножаются быстро. Свиноматка, как прекратит выкармливать, через несколько дней снова может понести. Сильные поросята оттесняют слабых к дальним соскам, где молока обычно остается мало, и слабые быстро умирают от голода. Но их можно отделить и продать заранее. Богачи считают их мясо изысканным лакомством.

– Сама-то я, – поспешно добавила она, – свинины, конечно, ни разу не ела, только растительную пищу и много хлеба. Хлеб, который там пекут, на Тарифе, похож на мацу, только он толще.

В доме «конверсос» воцарилось молчание. Эстер поняла, что наговорила слишком много, но все же добавила:

– Свиньи очень послушные. Они сильные и не болеют. А еще они умные и забавные.

– А что они едят? – Иуда наконец-то прервал молчание. Его глаза покраснели от гнева.

– Все, – сказала Эстер. – Деревья, кусты, мясо, все.

– И лаванду? – Казалось, он вот-вот ударит дочь.

– Не волнуйся, папа. Лаванда невкусная для свиней. Я знаю, как заставить свиней слушаться, я буду пасти их подальше от дома, а для верности назад их буду приводить, только когда они вдоволь наедятся.

Иуда отрицательно покачал головой, но Сара была довольна. Иудеи они или христиане, но все ее дети с ней, все живы. Все обернулось к лучшему. К тому же за время отсутствия Эстер овладела ремеслом, которое станет лучшим подтверждением того, что они не иудеи. Саре казалось, что их беды остались позади и теперь для нее начнется новая жизнь. В ближайшее воскресенье состоится праздничная месса, и Эстер будет крещена в третий раз со времени ее похищения.

Отец де Мендоса хотел изменить имя Эстер на Мария, но Сара убедила его дать ей распространенное среди новообращенных имя Беатрис. После обряда она рассказала де Мендосе о планах расширить дело и построить свинарник. Он посоветовал купить на рынке свиней поплоше и потом откормить. Это окупается. Получается больше свиней за те же деньги.

Возведение свинарника и ограды продолжалось три дня – эти дни Йуда провел в посте, соблюдая траур. Сара обещала ему, что теперь они будут ходить к мессе только раз в месяц и самая главная месса уже позади.

– Обещаю тебе, что я не притронусь к этим нечистым животным, – внезапно сказала она. – Ты мне веришь?

С тех пор Эстер-Беатрис каждое утро отправлялась пасти свиней как можно дальше от дома. Она возвращалась домой к вечеру, но и тогда продолжала ухаживать за ними. Свиньи толстели и размножались.

Но события в доме «конверсос» приняли непредвиденный оборот. Йуда не мог выносить присутствия своей дочери Беатрис из-за сильного свиного духа, исходившего от нее и ее одежды. Напрасно мать драила ее семейным лавандовым мылом и поливала розовой водой. Встречая дочь, Йуда непроизвольно корчился, будто его вот-вот вырвет, и издавал такой звук, словно его душа расставалась с телом.

В конце концов Диего и Педро построили хижину, у которой была лишь одна общая стена с домом. Удобная тропа вела от хижины к свинарнику. Пусть сестра там живет, пусть спит и ест вне дома, пусть разводит, пасет и режет свиней.

Но Йуда погрузился в черную меланхолию и перестал ходить в мыловарню. Постепенно прибыль от свинарника стала основным доходом семьи, которая шла в гору и богатела благодаря проклятым деньгам отвергнутой дочери. Даже Сара, которая тем временем стала именоваться Констансой, отдалилась от Эстер-Беатрис, но о ее существовании было трудно забыть из-за свиного духа, въевшегося в стены дома и мебель, несмотря на все усилия Сары избавиться от него.

То была ужасная пора в истории семьи. Понятно, почему об этом предпочитают не вспоминать. Хорошо еще, что рядом всегда был добросердечный отец де Мендоса – небесный ангел, редкостный священник в эпоху, когда повсюду свирепствовала инквизиция. Посоветовавшись с ним и учитывая полное безразличие Йуды, Сара-Констанса сдала мастерскую и лавандовые поля в аренду доброму приятелю священника, а работницами там стали монахини из соседнего монастыря.

В те времена большая часть информации распространялась в виде слухов. После великого изгнания заброшенные еврейские кладбища породили множество разнообразных причудливых верований. Согласно одному из них, кусты между надгробиями укрепляли здоровье и крепость свиней и служили питательным кормом. Многие свинопасы приводили свои стада на еврейские кладбища, и иногда животные ложились отдохнуть на надгробия. Только Эстер никогда не водила туда своих свиней и не давала им вкусить от кладбищенского изобилия. Как-то раз трое ребят видели, как Эстер лупила трех свиней и чуть не проломила им головы, крича, чтобы они не смели приближаться к еврейскому кладбищу. Ребята поспешили донести. Вот тайное и стало явным.

Так и вышло, что именно Эстер навлекла на Торре-де-Мармахон инквизицию. Правда, другие доносчики сообщали, что городским «конверсос» кошерное мясо поставляет семейство Арахель, а Констансу-Сару видели в четверг, когда она возвращалась из дома Арахель со свертком в руках, причем по дороге туда свертка у нее не было. А в другой раз видели, как она вешает простыни рано утром в пятницу – говорили, что она это делала, чтобы простыни высохли до вечера, когда у иудеев наступит шабат. Так что инквизиция следила прежде всего за матерью, а не только за дочерью. Тем не менее добровольцы, доставлявшие еретиков в инквизицию, предпочли начать с дочери, молодой и крепкой: желательно разделаться с ней, пока она не принесла потомства.

Напрасно Сара кричала, чтобы вместо дочери забрали ее. Йуда подхватил жену, когда та упала и потеряла сознание. Отец де Мендоса слышал крики из дома новообращенных, но что он мог сделать? Однако под покровом ночи Констанса постучалась в его дверь и спросила, не может ли он как-нибудь помочь им и сейчас, как в прошлом. Может, у него есть связи в инквизиции? Она много раз так и этак повторяла этот вопрос, но на него священник ответил отрицательно. Однако он посоветовал ей известного адвоката Хуана де Хосиса, который может представлять свинопаску перед инквизицией.

Диего и Педро поспешно распродали свиней, чтобы их, как тогда было принято, не конфисковали, а деньги пошли на оплату расходов по содержанию Эстер в тюрьме. Йуда продажу свиней одобрил и вообще словно воскрес из мертвых и обнаружил в себе новые силы. Он вернулся в мастерскую, отослал монашек, вернул прежних работников и договорился с монастырем, что прибыль будет делиться поровну. На щеках у него снова заиграл румянец; казалось, он помолодел на десять лет.

Сара не радовалась воскресению мужа, который не хотел нанимать адвоката, потому что тот требовал высокий гонорар. В конце концов Йуда поддался мольбам жены и согласился.

Де Хосис сам был выкрестом и знал слабые места обвинений на процессах инквизиции. Это был сморщенный и хилый человек со впалыми щеками, несмотря на свои тридцать пять лет, он выглядел так, словно его дни сочтены. В оправдание Эстер он пытался сослаться на ее пребывание на Тарифе. Она жила там больше года и имела права на привилегию полного отпущения грехов. Однако обвинитель инквизиции заявил, что нет никакого основания считать, что она жила на Тарифе как христианка: ведь ее крестили в Торре-де-Мормохоне. Эстер напрасно повторяла, что ее крестили и на Тарифе, причем вторично, а первое крещение она совершила в Малаге. Ей не поверили.

Де Хосис послал человека на розыски Эльвиры, жены Херонимо, чтобы она свидетельствовала в ее пользу, но посланец вернулся ни с чем. На острове Тарифа не нашлось ни Эльвиры, ни Херонимо. Отчаявшись в этой линии защиты, адвокат уверенно заявил, что ни один преданный иудейской вере еврей не дотронется до свиньи и тем более не станет возиться с целым их стадом. Весь его вид показывал отвращение, потому что ему самому был противен такой род занятий.

Но Эстер под пыткой созналась в ереси. Правда, признание, сделанное под пыткой, считалось недостаточным, и обвиняемый должен был повторить его в ясном сознании и не в пыточной камере. Сидя перед инквизитором, она подписала свое признание «по свободной воле и в ясном уме».

Следствие и суд тянулись около двух лет. В конце концов было решено, что Эстер должна примириться с церковью, то есть вернуться в лоно христианства и в течение года носить одеяние позора, санбе-нито. Вначале она наденет его на процессии во время аутодафе, затем проведет полгода в надежной христианской семье, это будет что-то вроде домашнего заключения (инквизиция испытывала постоянный недостаток в тюрьмах, и приходилось довольствоваться пребыванием осужденных под домашним арестом), а потом ей предстояло еще полгода ходить в санбенито по городу. Через год санбенито повесят на посрамление осужденной и всей ее семьи в церкви, и оно будет висеть там, пока она жива.

Санбенито представляло собой что-то вроде желтой рясы до колен. На нем были изображены драконы, черти и адское пламя. Если языки пламени смотрели вниз, значит, осужденного не сожгут живьем, а сначала задушат. Так выглядело санбенито осужденных на смерть. У Беатрис-Эстер, признавшейся и раскаявшейся в грехах, санбенито было проще: желтая грубая туника с красными крестами на груди и на спине. Обязательной принадлежностью одеяния грешника был заметный издали нелепый остроугольный колпак из той же ткани.

Проведя шесть месяцев у «старых» христиан в соседней деревне, Беатрис вернулась домой. Два ее брата уже возобновили разведение свиней и стали владельцами стада. Ей самой теперь запрещалось владеть стадами или даже заниматься мыловарением, но от братьев не исходило зловония: они не приближались к стаду, а наняли вместо себя выполнять эту работу христиан.

В семье никогда не забудут того дня, когда Беатрис возвратилась из изгнания в остроконечном колпаке на маленькой голове. Этот день был чернее мрака. На их долю ни разу еще не выпадал такой позор, и они не знали, как быть. Каждый нашел способ уклониться от встречи с Беатрис. Братья заявили, что, если она тут же не поселится в построенной ими когда-то для нее хижине, они уйдут из дома. Мать, Сара, тоже проявила жестокосердие и велела дочери держаться на расстоянии хотя бы пятьдесят шагов, как будто люди не знали, что они мать и дочь. А Йуда, как водится, молчал и не сказал дочери ни слова – ни хорошего, ни плохого.

Педро и Диего места себе не находили от гнева, когда поняли, что через полгода позорный наряд будет вывешен в местной церкви навсегда, по крайней мере до смерти их сестры, и им придется видеть его каждое воскресенье. Это помешает им найти жен-христианок. Напрасно взывали они к де Мендосе. Тот потерял терпение и захлопнул перед ними дверь. С растерянными лицами они вернулись домой.

Эстер снова стала семейной свинопаской. Она старательно держалась от родных на расстоянии, как они того требовали. Каждый день она выводила стадо на выпас, с трудом удерживая на голове остроугольный колпак и тяжело шагая в своей тунике. «Если б хотя бы не этот колпак», – думала Сара-Констанса, глядя на дочь, возвращающуюся со свиньями. В Торре-де-Мормохоне все замечали ее колпак издали и оповещали, что она приближается и надо зажать нос.

Как добрая христианка, Сара-Констанса тогда же прервала всякую связь с другими «конверсос». Она снова и снова ходила к де Мендосе и на исповеди признавалась в своем чувстве вины. Она все еще вставала в пятницу раньше обычного и основательно убирала дом, а по субботам красиво одевалась – так же, как и на христианские праздники.

Эстер, которая прекрасно понимала чувства своей семьи, уводила свиней на все более дальние пастбища и иногда возвращалась лишь через день или два. Поэтому когда однажды она запоздала, никто не задавал вопросов, и даже неделю спустя никто не отправился на поиски. Де Мендоса сказал Саре, что, в конце концов, это благословение для всей семьи, потому что теперь санбенито не будет висеть в церкви, и еще сказал, что, если Констанса и другие члены семьи будут хорошо себя вести, инквизиция навсегда оставит их в покое. Поэтому Сара держала язык за зубами, стирая окровавленные одежды своих сыновей.

Через два месяца сосед принес им санбенито. Он нашел его в лесу, грязное, прогнившее, покрытое пятнами. В тот же день Педро и Диего разожгли костер и сожгли санбенито дотла. На следующий день они сожгли пустой свинарник. Свиньи, которых пасла Эстер, разбрелись по всему Иберийскому полуострову и влились в дикие стада – порой они забегали и на улицы больших городов.

Глава 9

Девушка за прилавком

Девушка за прилавком магазинчика «Йеллоу», предоставляющего клиентам автозаправочной станции «Роках» – «Выставочные сады» – возможность быстро подкрепиться, выглядела не так, как всегда. Обычно взгляд у нее был сосредоточенный, глубокий. Не отвлекаясь, она подавала товар, который у нее просили. Но в тот очень жаркий сентябрьский день, почти в час дня, когда за прилавком самая запарка, глаза продавщицы потускнели, ее взгляд перебегал с предмета на предмет. Даже на Старшую Дочь, которая иногда болтала с ней о всякой всячине, она уставилась пустыми и печальными глазами, крепко сжимая губы.

Старшая Дочь поняла: кто-то разбил сердце девушки за прилавком, та с трудом держится. Девушка выслушивала просьбы клиентов и как можно быстрее все исполняла, чтобы избавиться от посетителей, но их количество не уменьшалось, а, наоборот, увеличивалось. Что и неудивительно, когда в «Выставочных садах» проходит выставка и туда стекается множество людей со всего центра страны.

Отношение Старшей Дочери к черноглазой кассирше из продмага на автостраде было особым по ряду причин. Во-первых, та была ровесницей ее старшей дочери. Во-вторых, она варила отличный кофе с молоком, и во всем районе «Роках» только у нее можно было получить хороший кофе в три часа ночи. В-третьих, она хотела бы заразиться ее трудолюбием. Ошрат работала каждую ночь, а иногда по схеме: ночь, утро, ночь – почти без передышки.

Старшая Дочь оставляла щедрые чаевые, словно покупая ее внимание. Так получилось, что иногда ей удавалось разговорить Ошрат и подарить ей непрошеные советы. Например, не оставлять монеты по десять агорот в металлической миске для чаевых, потому что это побуждает посетителей в подражание оставлять такие же чаевые. Так она никогда не накопит денег и не сможет избавиться от этой нелегкой рутины. Старшая Дочь посоветовала Ошрат немедленно забирать из миски монеты по десять агорот и даже по полшекеля, а оставлять только монеты по шекелю, по два и по пять шекелей. Если там будут только серебряные монеты, все будут следовать этому примеру.

Черные глаза девушки за прилавком всегда блестели. Черные волосы она прятала под каскеткой, которую почти никогда не снимала.

У нее немного выпирали зубы. Она никогда не говорила о своем прошлом, о доме, о планах на будущее, но было понятно, что провести всю жизнь за кассой она не собирается.

Часто парни, возвращавшиеся после слишком рано завершившихся ночных развлечений, усаживались прямо напротив прилавка и пытались завести с Ошрат разговор, чтобы та рассказала им о себе и пофлиртовала с ними. Она смущенно смеялась, словно с запозданием постигая науку жизни, и еще сильнее надвигала каскетку на лоб. Юноши, порой подвыпившие, просили Старшую Дочь помочь им убедить эту девушку снизойти до них и поболтать с ними.

Старшая Дочь всегда нахваливала им девушку за прилавком, но при этом говорила, что та должна сама решать, как ей поступить. Не раз глаза юношей загорались, когда Старшая Дочь, заметив, что ее наконец-то слушают, пускалась в преувеличенные описания великодушия и отваги девушки за прилавком. Эти поэтические описания были, безусловно, гиперболой, но слушателей они задевали за живое.

Похоже, на сей раз продавщица кому-то из них уступила – и этот негодяй разбил ей сердце.

Старшая Дочь не знала, как поступить (ничего не поделаешь, сделанного не воротишь), и уехала со своим кофе в одноразовом стаканчике. Быть может, и она виновата в переживаниях девушки за прилавком? Быть может, напрасно она подталкивала ее к выходу в мир, где нет места невинности?

На следующий день Старшая Дочь появилась там снова, очень поздно, почти на рассвете, чтобы выпить кофе и пополнить кончившиеся дома продукты. Ошрат не было. У самого края прилавка, с внутренней стороны, сидел заправщик из Эфиопии Демасалал с ноутбуком, погруженный в блуждания по интернету. За прилавком стоял обычный израильтянин смешанных кровей без всяких эмигрантских комплексов: его родители родились в этой стране. Его руки двигались уверенно: этот человек – хозяин своей жизни, все у него ладится.

– А где Ошрат? – спросила Старшая Дочь.

– Здесь нет.

– Она придет?

– Не знаю. Что вы хотите?

Послышался шум приближающегося фургона.

– Газеты привезли, – сказал израильтянин без эмигрантских комплексов, и Демасалал выстроил круглые пластиковые столики в ряды, перпендикулярные прилавку.

Пятничное утро, по пятницам газеты толстые и тяжелые из-за обилия приложений.

Назавтра, субботним утром, Старшая Дочь специально остановилась на заправочной станции проверить, не пришла ли Ошрат. Оказалось, она появилась, но как раз в это время была занята каким-то клиентом и не отрываясь смотрела на него, так что нельзя было узнать, о чем говорят ее глаза.

Клиент ей долго что-то объяснял. Старшая Дочь терпеливо ждала, пока он закончит, а потом наконец-то смогла поймать взгляд девушки за прилавком. Старшая Дочь улыбнулась и поздоровалась.

Ошрат что-то еле пробормотала в ответ. Ее взгляд не принимал, отталкивал внешний мир.

Теперь было ясно, что один из парней обошел ее. Девушка откликнулась на ухаживания – отдалась.

Продавщица была рассеянна, но не до такой степени, как в среду, когда масса посетителей осаждала прилавок. Черные глаза снова внимательно смотрели, но то была поверхностная, минимальная сосредоточенность, словно теперь девушка постигла мир, и поэтому в ее взгляде оставалась ровно та доля сосредоточенности, которая требовалась, чтобы видеть нужное, не больше.

Теперь она даже избегала смотреть на Старшую Дочь, печально отметившую в ее взгляде и разочарование, и легкую, едва заметную горечь. Ошрат явно не удалось достичь блаженства. Старшая дочь вздохнула и сказала что-то, чтобы привлечь внимание девушки. Все тщетно.

Она хотела, чтобы Ошрат улыбнулась. Это было так важно – это вернуло бы ей бодрость. Но Ошрат не улыбнулась.

Наконец она снизошла – или же просто посмотрела на клиентку по долгу службы – и спросила так, словно Старшая Дочь много месяцев не появлялась на заправке:

– Вам кофе с молоком?

– Нет, – сказала Старшая Дочь и взяла конфетки с мятой. – Только это.

Настал канун Нового, 5770 года[25]. В часы перед праздничной трапезой дороги были забиты машинами.

Старшей Дочери предстояло забрать свою мать Вивиан, тетю Адель и дядю Виту, которым не удалось заказать такси на нужное время.

Они ехали в Рамат-Авив, к Амации, овдовевшему мужу Единственной Дочери. Он и две его дочери, Левона и Тимна, пригласили всех к себе на новогоднюю трапезу. Еду заказали в магазине «Мизра».

По дороге Старшая Дочь остановилась в магазине на автозаправочной станции. Как раз выпала смена той девушки. Ее не ждала праздничная трапеза – ни дома, ни у родных, ни в какой-нибудь другой семье. Старшая Дочь подошла. Ошрат подняла голову, посмотрела на нее и улыбнулась.

У Старшей Дочери отлегло от сердца.

– Я хотела только пожелать хорошего года, – сказала она, и девушка за кассой кивнула, не переставая улыбаться.

Каким-то образом ущерб был сведен к минимуму. Может, девушка нашла другое утешение, а может, просто прошло время, сказала себе Старшая Дочь и поехала в Вавилонской квартал забирать Вивиан, а потом на улицу Йеуды Маккавея за Витой и Аделью. В этом году ее дети проводили праздник у отца.

Старенький «Хендай-Гетц» Старшей Дочери не был как следует вымыт и прибран в честь такого праздничного события, как Новый год. Все безропотно теснились в машине рядом с выцветшими на солнце газетами, пустыми бутылками из-под сока и тяжелыми пыльными папками со старыми налоговыми отчетами за много лет. Вот уже восемь месяцев, как бухгалтер отдал их Старшей Дочери, чтобы она хранила их дома, а они до сих пор в машине.

Машина была вся помята, и от бампера осталась только половина, зато движок у нее был что надо. Старшая Дочь поехала к Рамат-Авиву. Ей было очень неловко за такой беспорядок в машине, словно она в ней и жила. Она пыталась оценить ситуацию, поглядывая в зеркало. Похоже, все смирились со своей судьбой, и это принесло ей несколько мгновений покоя.

Как только машина пересекла улицу Вейцмана, их обогнало такси, и Вивиан сказала:

– Такси!

Чуть позже, когда они повернули на улицу Намира, мимо проехало еще одно такси.

– Еще такси, – сказала Вивиан.

Она насчитала еще два на улице Намира. В недрах «Хендай-Гетца» начали ерзать. Ехали все-таки на новогоднюю трапезу, несмотря на тяжелые воспоминания и внутрисемейные конфликты.

– Клянусь тебе, Вивиан, – сказала Адель дрожащим, как всегда в последние годы, после смерти Единственной Дочери, голосом. – Я час сидела у телефона, обзвонила все фирмы в округе. Мне говорили: нет, машин нет.

– А вот и еще одно такси, – не унималась Вивиан.

– Мама, перестань, – сказала Старшая Дочь.

– Совсем пустое.

– Это после первой перевозки, – объяснила Старшая Дочь всем попутчикам. – Они высадили пассажиров, а теперь едут за вещами.

Вид у Адели был несчастный. Лица Виты она не видела, потому что сидела за рулем и должна была смотреть вперед. Но в последние месяцы глаза дяди Виты затуманились, так что трудно было понять, где у него зрачок, а где роговица.

– Вот и седьмое такси, – сказала Вивиан. – Наверняка эти люди вспомнили про такси не в последний момент, а заказали еще днем, – добавила она, словно удивляясь тому, что творится в мире.

Когда на следующий день Старшая Дочь спросила мать, почему она так изводила Адель этими такси, Вивиан изрекла:

– А ты знаешь, что Адель говорила о тебе? «Почему она только сейчас пошла в ванную? У нее был целый день, чтобы помыться. Она ведь знала, что вечером праздничный ужин, почему же не вспомнила раньше, что надо принять душ?» Я должна была смолчать? Если бы я была твоей дочерью, ты пропустила бы это мимо ушей?

– Прости, прости, – поспешно извинилась Старшая Дочь.

Следующим вечером на исходе праздника Старшая Дочь подъехала к круглосуточному магазину. За прилавком снова стояла Ошрат. Казалось, она живет здесь, между полок с товарами. У нее были влажные волосы, словно она только что из-под душа. Впрочем, может быть, это из-за геля для волос. Было очевидно, что она предпочитает магазин дому.

Старшая Дочь попросила кофе с молоком и посмотрела на миску для чаевых. Там лежали серебристые монеты по одному, два, пять и десять шекелей. Никаких монет по десять агорот или даже полшекеля. Старшая Дочь оставила пять шекелей и была довольна. Девушка за прилавком начинает копить на что-то. Она использует миску для осуществления своих планов.

Через много месяцев – кто знает, сколько их прошло, – Старшая Дочь в четыре часа утра подъехала к круглосуточному магазину. Под черной каскеткой Ошрат виднелось очень аккуратное каре. Ее уверенность в себе взлетела до небес, и она отдавала указания рабочим, раскладывающим товары перед появлением утренних клиентов.

– Вы совсем пропали, – сказала она Старшей Дочери.

– Пропала? – удивилась та. – А, да, верно, меня не было.

– Целый год, – сказала Ошрат.

– Год?

Завязалась беседа. Оказалось, девушка за прилавком через несколько месяцев начнет учиться в институте Вингейта[26] на инструктора по фитнесу.

Прошло не то несколько лет, не то всего два года. Девушка за прилавком завершила учебу с отличием, но по ночам продолжала работать в магазине – правда, теперь только в конце недели и по праздникам.

Должно быть, как-то раз Ошрат неудачно упала – может, при прыжке с шестом, – потому что два месяца ходила с эластичным бинтом на запястье. Тем не менее она продолжала работать по праздникам и в конце недели.

Потом она попала в аварию на велосипеде. Старшая Дочь и вправду видела как-то утром, как она, привстав на велосипеде, стремительно крутит педали и едет по встречной, как будто на свете нет никаких законов.

После аварии Ошрат долго не появлялась за прилавком. Когда Старшая Дочь спрашивала о ней, ей говорили, что она поправляется, что таких, как она, не найти. Ей дали время и ждут ее возвращения.

Прошло несколько месяцев. Однажды ночью перед рассветом Старшая Дочь поехала в круглосуточный магазин за кофе с молоком, хотя дома были и кофе, и молоко. Дома она чувствовала удушье, словно стены угрожали обрушиться и погрести ее под собой. Она села в «хендай», завела мотор, поехала, приехала, вошла в магазин на заправочной станции и громко попросила кофе с молоком, хотя за прилавком никого не было видно.

– Я почти здесь не бываю, – сказала Ошрат, появившись откуда-то из темноты, из-за стойки со снеками. У нее на голове была каскетка. – Совсем редко остаюсь на смену.

– А как насчет кофе? Я думала, вы уже не работаете. Как последняя травма? Все в порядке? Вы вылечились?

– Почти, – сказала девушка и принесла Старшей Дочери свой превосходный кофе с молоком. На этот раз каскетка сидела на голове неплотно, и длинные черные волосы, струясь, падали ей на плечи.

Глава 10

Вьетнам

После череды засушливых зим – результат глобального потепления – нынешняя зима и вовсе расстроила. Дожди всего пару дней, а потом опять перерыв на две недели хамсина. Но в прогнозах стеснялись употреблять слова «хамсин» или «жара» и говорили, что температура «выше обычного».

Никогда не бывало такой погоды. Кондиционеры включены. Август в разгар ноября.

Был поздний вечер. Старшая Дочь почти бегом вышла из учительской городской школы номер 14 в пригороде Тель-Авива, где читала лекцию. Она спешила домой. За ней бросились две религиозные женщины, одна настолько похожая на куклу, что даже не открывала рта. Вторая сказала:

– Простите, а правда ли, что в одной из ваших книг вы критикуете хасидов Хабада? Я так слышала.

Старшая Дочь тут же ответила:

– Нет, что вы! Совсем не критикую, как раз наоборот. Наоборот.

– Ой, как хорошо, – обрадовалась хабадница. – Тогда я смогу читать ваши книги.

Старшая Дочь в очередной раз почувствовала, что она – какой-то пережиток. Писательское ремесло – слишком духовное занятие в нашу эпоху.

Ей хотелось как можно быстрее добраться до машины и уехать. «Поторопись, – сказала она себе. – Домой, быстрее. Отрубиться и уснуть».

Как только она села в машину, разверзлись хляби небесные и дождь полил как из ведра. Потоки ливня громко молотили по крыше и стекали на лобовое стекло, так что почти ничего не было видно. Ей стало страшно. Она чувствовала, что эта буря – не обычный израильский дождь. Такого ей видеть еще не приходилось.

Она посмотрела на верхушки пальм. Пальмы были почти обезглавлены. Фильм ужасов. Дворники на лобовом стекле тоже не справлялись, струи обрушивались вниз, словно сдавались силе тяжести.

Дороги превратились в бурные потоки, упорно текущие к Аялону – той самой реке, которую, осушив, превратили в огибающее Тель-Авив шоссе. Теперь его наверняка затопит. Вода забирала всю летнюю сухость и уносила ее с собой, казалось, навсегда. Как глупо было осушать реки, подумала она. Да еще и прокладывать на их месте шоссе. Вот и довели природу – теперь она дает о себе знать, сначала засухой, потом бурей, потоками воды и оглушительным громом, чтобы человек сразу понял: ей ничего не стоит стереть его с лица земли.

Постепенно дождь начал утихать и стал обычным ливнем. Даже можно было уже назвать его «благословенным дождем». Водостоки функционировали прекрасно, и светофор на следующем перекрестке работал, но из-за какой-то произошедшей еще до дождя аварии лежал на земле и посылал сигналы небу. Перекресток стал опасным местом. Улучив промежуток в потоке машин, она поехала домой. Повернула налево, на недавно заасфальтированную дорогу, и, как всегда, припарковалась под прямым углом.

С южной стороны длинного старого здания, параллельного ее дому, начали пристраивать солнечные балконы (солнца там все равно не будет из-за высоких деревьев). Некоторые собирались превратить новый балкон в комнату, одна пара решила оборудовать среди крон деревьев вторую кухню. Из-за строительных работ грузовики заезжали на газон, и еще после прошлых дождей там образовались болотца грязи. Кто-то положил несколько каменных плиток, временную тропинку. Шагая по этим плиткам к дому, она вымокла до нитки. Она поклялась себе, что больше не выйдет из дома без зонтика и сапог. Летний мираж рассеялся, пришла зима.

На следующий день вышло солнце, и температура поднялась до двадцати пяти, а то и двадцати семи.

Грузовики с бетоном и без бетона, тягачи с разнообразными подъемными кранами разъезжали по лужам и месили грязь. Если смотреть только на коричневые лужи и следы грузовиков, можно подумать, что это Вьетнам времен войны, а не тихий деревенский квартал, где с юга к фасаду одного из домов между высоких деревьев пристраивают солнечные, вернее, тихие балконы. На фоне пасторального облика квартала газон казался ареной боевых действий. И все ради каких-то балконов! Да уж, похоже, у жильцов сильная мотивация и они полны энтузиазма.

Миновал еще один засушливый день. Было около семи утра. Все птицы давно покинули гнезда в строго установленном порядке: первым вылетал зимородок с белой грудкой, его долгий крик прорезал тишину еще до рассвета. За ним просыпались нектарницы, наполнявшие воздух высоким, обрывистым щебетом. Потом раздавалось карканье ворон, осваивавших свою зону обитания на кронах деревьев и на крышах домов. Иногда над деревьями и домами, не останавливаясь, пролетали чайки. В промежутках воздух наполнялся чириканьем воробьев.

Новоиспеченные молодожены баалей тшува[27] (женщине, казалось, было лет под сорок) шли из синагоги на главном шоссе. Они бодро шагали и оживленно разговаривали, подкрепляя слова широкими жестами.

«Как одинок был он раньше», – подумала Старшая Дочь, глядя на них из окна.

Этот высокий и статный сефард носил большую кипу, характерную для недавно обретших веру, говорил с выраженным израильским произношением и каждое утро ездил на велосипеде в синагогу и обратно. А в Йом Кипур[28] такая торжественность! И, конечно, никакого велосипеда.

Он жил в пристройке единственного частного дома в квартале – этот дом никак не назовешь виллой, он весь состоял из пристроек и надстроек и напоминал лоскутное одеяло, сооружения с асбестовыми и жестяными крышами кое-как лепились друг к другу. В большей его части уже три поколения жила религиозная, очень набожная семья. У них было два дунама земли, и они обрабатывали их по старинке. Вааль тшува снимал у них одну из лоскутных пристроек.

Он здоровался со Старшей Дочерью и спрашивал: «Как дела?» Это было до первой засухи, тогда она еще решалась ухаживать за растениями в общем саду. Потом махнула на это рукой из-за опасения, что соседи, которым тоже приходилось оплачивать счет за воду, поймают ее за поливкой, да еще из шланга. С тех пор все растения во дворе погибли от жажды.

Не считая обмена приветствиями, они разговаривали лишь однажды. Он рассказал, что развелся, потому что жена была против возвращения к религии. Дети жили с ней в Кфар-Саве, он платил алименты, все по закону. Было понятно, что если она станет религиозной, он может вернуться, что для них еще не все потеряно. Но сначала она должна работать над собой, много работать над собой.

И вот теперь к ней приближается пара уже не молодых молодоженов. Новая жена одета скромно и набожно, волосы под платком. Встреча в районе вьетнамских луж. Бааль тшува и его жена стоят, держась за руки, каждый на своем клочке сухой земли.

– Здравствуйте, – сказал сосед.

– Здравствуйте.

– Как дела?

– Хорошо, спасибо. – Мгновение спустя у нее вырвалось непрошенное: – Поздравляю.

– А, – засмеялся сосед. – Большое спасибо. Правда, как дела? – Казалось, это его действительно интересует.

– Все в порядке, – пробормотала она, следя за тем, чтобы не свалиться во Вьетнам. Они повернулись и пошли по тропинке из гравия. Он не представил ей жену, а та смотрела на нее так, словно хотела отогнать.

Теперь между супругами воцарилось молчание. Это молчание установила между ними Старшая Дочь, причем без особых усилий. Впрочем, разговор вскоре возобновился, и они продолжили прерванные теологические умствования.

Через несколько дней, проходя перед их домом, Старшая Дочь увидела, что бааль тшува вскопал всю землю и отметил границы участка рядом треугольных красных камней. Однако за годы религиозных штудий он забыл о том, как растения нуждаются в солнце, а здесь не было ни капли солнца. Участок выходил на север, с восточной стороны был новый квартал; деревья, здания и пристройки заслоняли от солнца и участок, и весь дом. Тем не менее он посадил семена и саженцы и принялся ждать.

Это не настоящая зима, а какая-то подделка. Если в январе пользуются поливочным устройством, значит, с отсутствием зимы все уже смирились. Отчаяние наполняло сердца. Кто-то вырезал целую семью, включая трехмесячного ребенка, из мести за то, что глава семьи его уволил. За все годы страна не знала такой жестокости. Отчаяние. На коробках сигарет лучше было бы написать не о том, что курение вредит здоровью и может привести к смерти, а что оно вызывает отчаяние. Страна не знала еще такого отчаяния. Вот и Старшая Дочь полюбила умствования, но бааль тшува читал только религиозную литературу.

Строительство солнечных балконов все никак не заканчивалось. Иными словами, прошло несколько месяцев, которые казались вечностью. Все дома здесь начинались как длинные, многоквартирные здания, похожие на вагоны, потом к ним добавились симпатичные пятиугольные пристройки, а теперь с юга возводили еще и прямоугольные балконы. Изначальный вид домов-поездов постепенно забывался, и складывалось модульное здание. Возможно, если посмотреть сверху, с высоты, окажется, что у его очертаний есть какой-то смысл. Строительство солнечных балконов в доме напротив тянулось целый год. Между тем чувства молодоженов друг к другу погасли. Теперь они шли на расстоянии шага друг от друга и молчали.

Их садик, который должен был бы сейчас цвести, оставался пустым и жалким. Можно было предположить, что изначальная влюбленность померкла, потому что жена забеременела, но дело было не в этом. Ненастоящая зима прошла, а она все еще не была беременна. Вааль тшува ходил в синагогу один, как прежде, но казалось, без былого воодушевления. Раньше в нем жила надежда, но жена убила ее. Но ее нельзя в этом обвинять, он тоже в ней что-то убил. Погруженная в меланхолию, она бродит по улицам в одиночестве, склонив набок покрытую платком голову. Она недовольна. Не на это она надеялась.

Владельцы квартир еще не проложили дорогу в новые пристройки и даже не начали их осваивать. Только сейчас были установлены розетки и проложены каналы для труб. Судя по тому, что Старшая Дочь видела в других домах, где строительство уже завершилось, это балконы только по названию. Жильцы просто поставят электрожалюзи и добавят к квартире дополнительную комнату.

Если молодожены не обратятся к семейному психологу еще до ввода солнечных балконов в эксплуатацию, их дела будут плохи. Вид солнечных балконов будет портить им настроение и пробуждать зависть. Семейный психолог подсластит пилюлю и наговорит много разной чуши, но не скажет главного: «Переезжайте! У вас нет солнца. Квартал с высокими деревьями заслоняет от вас восток».

Отсутствие солнца вызывало у жены бааль тшува депрессию, но он отказывался переезжать. А ведь раньше говорил, что они поселились здесь временно, иначе она ни за что не согласилась бы жить в этой развалюхе. Теперь она поняла, что влипла. Оказывается, он дальний родственник набожной семьи и помогает им удерживать дом и землю. Он держится за землю, как араб, потому что земля здесь стоит миллионы. Это здание времен перевалочных лагерей для новых репатриантов. Он поселил ее в лачуге.

Неудивительно, что она никак не может забеременеть. Ни солнца, ни дома, на душе кошки скребут. Что тут делать младенцу? Если она пустит ребенка ползать на газоне вместе с детьми нерелигиозных женщин, на нее будут косо смотреть: ведь она не платит за поливку газона и у нее есть собственная дорожка. Она не будет растить ребенка в этом месте. Ее обманули при сватовстве. Сказали: разведенный, религиозный, красавец. Мужчина без лысины и брюшка, владелец земли, которая стоит миллионы, – вот и развесила уши. Чиста была и невинна, дурнушка тридцатидвухлетняя.

Глава 11

Смерть родственника

Если ты в приемном отделении больницы «Ихилов» у одра умирающего восьмидесяти с лишним лет и он уже без сознания и подключен к аппарату искусственного дыхания и ко всем возможным аппаратам и трубкам, а над ним, за прямоугольным стеклом в тонкой металлической раме, горит очень яркая белая флуоресцентная лампа, не смей просить персонал выключить лампу, чтобы яркий свет не падал налицо умирающего. Свет необходим для работы!

Но он уже при смерти. Какая тут может быть работа? Этот безжалостный свет! Такой свет лился двадцать четыре часа в сутки на Мордехая Вануну[29], потому что тот раскрыл государственную тайну! А этот человек не выдал никаких тайн. Напротив, он обычно молчал.

– Доктор, что он сделал? Он из строителей этой страны, один из великих людей! Таких, как он, почти не осталось! Он прокладывал дороги. Он своими руками копал землю, пахал и сеял. Много лет он руководил семнадцатью отделениями банка «Дисконт», но остался справедливым и честным человеком!

Теперь можно назвать имя умирающего, чтобы показать этой лекарше, что он реальный человек из поколения ишува. Может, если доктор услышит его имя и фамилию, она смягчится.

Но спорить бессмысленно. Здесь собрался весь персонал, и сила на их стороне. Сейчас они у постели умирающего, за задернутой занавеской. Пичкают его массой антибиотиков вместо того, чтобы оставить в покое. Ему ведь все равно конец, что же они делают?

Но они не могут иначе. Они принесли клятву, и у них нет выбора. Благодари Бога за то, что тебе досталась именно эта врач – с очень длинными волосами разной длины, с сожженными кончиками, которая давно не была в парикмахерской, немного полноватая, с хорошо очерченной линией бровей над веками. Благодари Бога, что это не та, другая – хирург с подведенными карандашом глазами. С той действительно лучше не связываться. Она профессионалка и делает свое дело. И очень занята. Неудивительно.

У той волосы собраны в высокий хвост на затылке, а потом обернуты и уложены вокруг головы. Только этот шар и прячется под зеленой шапочкой хирурга, снаружи видна копна жестких волос.

Хирург с зеленым хвостом высока и изящно сложена, в отличие от работающей в приемном отделении. У этой полная талия, фигура напоминает бочонок и лицо покрыто отеками.

Если тебе досталась врач бочкообразная, надо успокоиться и постараться добиться максимума для спокойствия умирающего. У нее, у этой, запал короткий. Перейдешь какую-то незримую грань – она может вспылить и вызвать охранников, чтобы тебя выставили вон, будто ты разбушевалась и трясла кровати. Может, ей в детстве не хватало любви, а может, просто все обрыдло. К тому же с нее станется внезапно спросить:

– Вы утверждаете, что это ваш дядя, но откуда мне знать, что этот человек действительно приходится вам родственником?

В этот момент надо застыть на месте и посмотреть ей прямо в глаза. Ни в коем случае нельзя говорить: «Ну, разумеется. Я пришла с улицы и подхватила первого попавшегося умирающего, чтобы было по ком поплакать». Надо сохранить дистанцию и, достав удостоверение личности, показать на фамилию, такую же, как у больного. Ни в коем случае не меняться в лице. Можно бросить взгляд на умирающего и постараться скопировать его выражение лица.

Пожалуйста, друзья! Дайте ей побыть десять минут наедине с умирающим за занавеской и вколоть ему то, что она считает нужным. Он без сознания. Он все равно ничего не почувствует.

Важный совет: ни в коем случае нельзя иронично бросать в сторону занавески что-нибудь вроде: «Ну вот и ты наконец-то за ширмой наедине с мужчиной».

Пусть она проведет несколько минут с твоим умирающим. Помни: она может вышвырнуть тебя из приемного покоя, а снаружи только бродяги, пьяницы и прочий люд.

Да, ты хочешь быть рядом с ним в его последние минуты, говорить с ним с особенной мягкостью, словно с невесть откуда взявшимся младенцем, петь ему песни до самой смерти. Но тебя опять просят отойти от занавешенной больничной койки.

За занавесом врачи собрались на консилиум.

Прямо рядом с больным.

Почему надо устраивать консилиум рядом с больным? Почему нельзя обсудить его на несколько метров подальше? Ведь он все равно не слышит и не сможет поучаствовать в беседе.

Так принято. Теперь мы хотим обсудить между собой состояние больного. Занавес укроет нас, и просьба не беспокоить.

Из-за занавеса выступают локти и плечи. Иногда заметно движение голов: они разговаривают. Ничего нельзя понять. Иногда они жестикулируют, и занавес колышется.

Наконец, исполненные решимости, они отдергивают занавес и выходят. Может, нашли чудесное лекарство? Нет. Было единогласно решено перевести его в восьмое терапевтическое отделение. Его перевозят бегом со всеми приборами и трубками.

Как близкую родственницу умирающего тебя радует перевод из приемного отделения в терапию. Может, еще не все потеряно.

Трое устремляются бегом в восьмое отделение, в терапию, толкая койку с больным, к которому в приемном покое прикрепили разнообразные трубки и два монитора. Надо подняться на этаж плюс два с этажа минус один. Забег начинается у лифта, в конце приемного покоя хирургического отделения. Их сопровождает женщина-врач на шестом месяце беременности и медбрат. Они бегут – кажется, иногда развивают скорость до восьми километров в час. Беременная врач у входа в лифт заявляет, что лишнего места нет, и они исчезают за закрывшейся дверью. Где тут второй лифт? Сколько ни жмешь на кнопку, он не приезжает. Так ты упускаешь из виду их и умирающего, рядом с которым упрямо хочешь остаться.

Происходит невозможное – когда ты, наконец-то добравшись до второго этажа, принимаешься за розыски, вся команда внезапно появляется еще из какого-то лифта. Они заблудились в лабиринте больничного здания, тоже построенного как лоскутное одеяло. Теперь вы все вместе дружно вваливаетесь в восьмое терапевтическое. Дверь сама собой раскрывается перед ними.

Бег с препятствиями пошел тебе на пользу. Ты давно уже не бегала. При всем ужасе положения бег стимулировал здоровый обмен веществ в мозге и улучшил твое настроение.

В восьмом отделении бывшего кибуцника направляют в реанимацию. Тебе говорят подождать снаружи. Его подключают ко всем установленным в палате аппаратам, а те, с которыми его сюда доставили, отсоединяют, чтобы везти обратно в приемный покой.

– Пока вы можете выпить кофе, – говорят тебе. Но кофе нет, потому что сегодня суббота. Надо идти в кафе «Арома» рядом с больницей, а это так утомительно.

Когда ты наконец возвращаешься из кафе, сменившийся персонал восьмой терапии вообще не впускает тебя в реанимационную. Зачем же сказали: «Пока вы можете выпить кофе»? Ты еще больше отдалена от бывшего кибуцника, и ты не находишь себе места от собственного бессилия. Вот, похоже, молодой голубоглазый врач решил прийти тебе на помощь, но вместо этого он смотрит на тебя добрым взглядом и говорит, что ему очень жаль. Они сделали все, что могли, задействовали всю технологию, но, как ни прискорбно, больной умер. Вы хотите его увидеть? Пока ты стояла в длинной очереди в кафе «Арома», он ушел в мир иной. Но тебе все равно нельзя было к нему приближаться, и ты не могла его спасти. Он же поэтому и оказался в приемном покое.

Внезапно все отделение меняется. Извергается вулкан сочувствия к усопшему, бывшему кибуцнику, и к его близким. Теперь они позволяют войти всем, кто хочет «его видеть». Но что теперь можно увидеть? Жалко, что он постригся за день до смерти. Умирающие не должны стричься перед смертью! Пусть лучше запомнится его пышный чуб, а не короткая стрижка, сделанная домашней машинкой.

Глава 12

Присяга

Сказали, что надо быть в шесть, потому что церемония начнется в семь. Ясное дело, если армия сообщает место и время, значит, так тому и быть, придется менять все планы. Из-за пробок в это время на прибрежном шоссе надо выехать самое позднее в пол пятого, а может быть, даже раньше. Они приедут на двух разных машинах: в одной отец, в другой мать – Старшая Дочь. С ней будут Ирис, ее собственная старшая дочь, и Тимна, младшая дочь Единственной Дочери.

Левона, старшая сестра Тимны, сейчас путешествует по Латинской Америке, и бабушка Адель следит за ее маршрутом по большой карте, разложенной на темном, отполированном до блеска деревянном столе в собственной гостиной, в доме на углу улиц Йеуды Маккавея и Маттафии-первосвященника.

Тимне уже исполнилось восемнадцать. У нее артрит, и состояние становится все хуже и хуже. Она не росла и так и осталась низенькой. А еще у нее остеопороз тазобедренного сустава и слабая иммунная система. Любая вирусная хворь тянется месяц.

Ко всему этому добавляется распространенное в семействе еще со времен испанского изгнания пищевое расстройство, которое не позволяет ей набрать вес и округлить формы.

Как и ее мать, Тимна остроумна и резка. Всезнайка, такую не переспоришь.

Между Старшей Дочерью и отцом ее детей, который едет один в своей машине, давно уже нет никаких отношений. Даже в Хайфу он ее не подвезет. Они в разводе уже почти столько же, сколько были женаты.

Надав, их сын-солдат, будет ожидать их в белой форме на базе военно-морского флота.

Старшая Дочь попросила Ирис спросить своего отца, не сможет ли он по дороге купить сыну гамбургер в «Макдоналдсе».

Нет, не сможет, ответил отец, когда-то спортивный журналист, а теперь редактор крупного еженедельника. Он едет прямо на базу. Из-за запарки в редакции еженедельника у него нет времени никуда заезжать.

«Раз такое дело, отыскать «Макдоналдс» придется нам самим, только не слишком рано, чтобы гамбургер не остыл», – заключила Старшая Дочь, как всегда, с чрезмерной озабоченностью, и направила «Хендай-Гетц» к прибрежному шоссе.

Ее дочь Ирис сидела рядом с ней, а Тимна – на заднем сиденье. У Старшей Дочери было хорошее настроение, только иногда закрадывалась тревога, что ее кредитную карточку «Исракарт дайрект» не примут на автозаправочной станции. Тогда придется воспользоваться кредитной карточкой Тимны, которая решила проехаться с ними, а ее отец, Амация, может рассердиться на Старшую Дочь и усмотреть в этом вымогательство на грани мошенничества, так что им придется держать эту финансовую операцию в строгой тайне.

С кредитными карточками «Дайрект» есть две основные проблемы: их не везде принимают, а если и принимают, у компьютера уходит много времени на то, чтобы получить добро от кредитной компании, что порой приводит к долгим мгновениям напряженного ожидания.

На сей раз прошла почти минута. Наконец в кассу пришло подтверждение оплаты, и на душе у Старшей Дочери полегчало. Правда, не до конца.

Тимна и Ирис пошли покупать диет-колу с помощью кредитной карточки Тимны. Из-за двух бутылок газировки Амация не решит, что Старшая Дочь – «мошенница» и «сволочь». Так Амация называл всех, чью общественную, финансовую или нравственную добропорядочность он подвергал сомнению. Иногда он говорил «сукин сын» или «сучья дочь», в зависимости от пола сомнительной особы.

Теперь, когда девочки шли за покупкой, в глаза бросалась хромота Тимны. Она страдала от страшных болей в тазу. Говорили, что необходима операция, но непонятно, какая и где именно. Пока что пробуют все остальные возможности.

Меньше чем за сутки да смерти Единственная Дочь позвонила Старшей Дочери и попросила ее заботиться о Тимне и Левоне, когда она уйдет в мир иной. Старшая Дочь как раз подвозила Тимну на частный урок, а в машине было включено разговорное устройство, так что Тимна слышала весь разговор и плач матери. У Старшей Дочери не оставалось выбора. Она согласилась, хотя не годилась для подобной миссии, да и обстоятельства не позволили ей выполнить обещание даже наполовину.

То тут, то там она все-таки старалась что-то сделать. То тут, то там.

Единственный «Макдоналдс», который попался им на побережье, находился в больнице имени Рамбама[30]. Старшая дочь не могла поверить, что они вновь на больничной парковке, но Тимна, прекрасно ориентировавшаяся в любой больнице, мгновенно разобралась и в больнице имени Рамбама, хотя никогда здесь не была. Они с Ирис довольно быстро вернулись с завернутым горячим гамбургером и бутылкой обычной колы.

Надав с отцом стояли у входа на базу. Увидев их троих, они стали о чем-то шептаться. Движения их тел выдавали неудобство, как будто хотели сказать: шли бы вы отсюда. Ирис дала Надаву гамбургер, но он сказал, что не голоден и оставит его на потом. Все солдаты уже наелись пиццей, которую принесли им добровольцы Общества помощи военнослужащим.

Там стояли со своими семьями и другие солдаты в белом. Все семьи были как на подбор, запаслись навороченными видеокамерами. Дул прохладный ветер. Надав расчувствовался, но старательно не обращался к матери в присутствии отца, будто это запрещено.

Старшая Дочь была поражена. Разве она не мать этого солдата? Почему же этот солдат не обращает на нее никакого внимания?

Отец говорил с ним и все толковал о важности события, которое знаменует начало его взрослой жизни.

Не было ни малейшей возможности приблизиться к мальчику.

Потом все пятеро сели за столик ККЛ[31]. Надав заставил себя съесть гамбургер. У него был автомат с магазином. Старшая Дочь выразила восхищение оружием и заметила, что оно может пригодиться. Она показала на редактора еженедельника и засмеялась.

– Не волнуйся, папа, – усмехнулся Надав. – Если понадобится, я с ней справлюсь.

Плац был озарен прожекторами. Он тянулся вдоль берега, и в сумраке темные волны резко контрастировали с белоснежной формой новобранцев Военно-морского флота.

Старшая Дочь с девочками искали сидячие места напротив отделения Надава. Морской ветер стал еще холоднее, и Старшая Дочь в первый раз бросила взгляд на куртку Тимны и увидела, что это жакет из тонкой джинсовой ткани. Как и покойная мать, Тимна всегда носила легкую одежду, ей все время жарко, и с ее матерью так же было. Но сейчас у нее на лице было написано, что она мерзнет. Церемония еще не началась, а лицо уже белое.

Старшая Дочь надеялась, что церемония будет короткой и все обойдется. Они молча смотрели и слышали только свист ветра и приказания старшины.

Отделения солдат в белой форме покидали плац и снова возвращались и выстраивались. Командир вызвал следующую по званию, и она вышла к нему строевым шагом, а потом вызвала следующего по званию, который тоже вызвал следующего по званию и так далее. В итоге дело дошло да самых младших по званию командиров отделений. У Тимны посинели губы, и Старшая Дочь отдала ей свою шерстяную куртку. Отец Надава снимал его на смартфон и все время отправлял сообщения и снимки своей новой жене.

Казалось, то была церемония памяти погибших, а не праздничное завершение курса молодого бойца. Несколько раз собравшихся просили встать: при чтении поминальной молитвы, при появлении какого-то командира и при декламации стихотворения Альтермана «Серебряное блюдо»[32]

Отделения выполняли приказы старшины: смирно! вольно! на плечо! равнение на знамя! равнение на середину!

Надав выполнял все движения точно.

Тут кто-то сказал несколько слов в мегафон, и все новобранцы повторили за ним. Запрещено транслировать церемонию по интернету, но вкратце: они принесли присягу и поклялись исполнять законы государства, жертвовать собой ради него, и все в том же духе. Отец Надава все фотографировал и фотографировал и все отсылал снимки новой жене.

И после окончания церемонии, когда Надав съел еще одну пиццу и стал мил со всеми, суетливые движения отца по-прежнему казались ей непостижимыми.

Тимну ожидала неделя высокой температуры, а потом еще глубокий кашель и крайняя слабость – в общей сложности на полтора месяца. Никогда больше не пойдет она на присягу Военно-морского флота.

Глава 13

Изгнание из Бирмингема

Воскресное утро, начало недели. Солдаты торопливо разъезжаются по своим базам. Озлобленно, но в основном разочарованно Надав завершил выходные дома, поднял гигантский рюкзак и вышел из машины, захлопнув за собой дверь. Не попрощавшись с подвозившей его матерью, он вошел в туннель к поездам в Хайфу.

Старшая Дочь развернулась и пересекла белую линию. Водители такси на Университетской станции тель-авивской железной дороги проводили ее понимающими взглядами. Какой идиот потащится до площади разворачиваться там, чтобы не нарушить правила?

Всю дорогу до дома были пробки, и кругом звучал отвратительный иврит, но ничего страшного. Пусть говорят, что хотят и как хотят. Кроме того, началась холодная осень, в прогнозах сообщали, что сейчас холоднее обычного, и половина населения страдала от хрипоты или насморка.

И ортопед, и почтенный раввин Фирер[33] советовали Тимне пройти операцию по замене тазобедренного сустава в бирмингемской больнице, специализирующейся на сложных пересадках суставов. Вначале Тимна с отцом и сестрой Левоной поехали в Бирмингем на обследование. Потом они вернулись в Израиль, и через два месяца им позвонили из больницы и сообщили дату операции. Сейчас они собирались в дорогу.

Старшая Дочь должна была прилететь к ним в Бирмингем, чтобы помогать Левоне возить Тимну на инвалидном кресле-коляске по улицам Бирмингема и Лондона, как она помогала в Израиле после их возвращения с обследования. Но в те дни Старшая Дочь была поглощена переездом. Из-за долгов пришлось продать квартиру, потому что она понимала: в ближайшие лет пятнадцать никаких доходов у нее не предвидится. Даже грозное налоговое управление изменило ей статус и освободило от выплаты налога на добавленную стоимость.

Ее дочь Ирис переехала, сняв в складчину квартиру в Тель-Авиве, а для себя и Надава она арендовала квартиру с садом. Хотя это временное жилье, она собиралась вырастить там удивительный сад, чтобы когда-нибудь потом было приятно смотреть на цветы и проходить между кустами шалфея высотой в человеческий рост.

Семья ее презирала. Все-то у нее временно! Даже сто восемнадцать квадратных метров в жилом здании в пределах Зеленой черты удержать не сумела!

Раньше она время от времени звонила Адели поинтересоваться ее самочувствием. Она позвонила и теперь, за несколько дней до операции, выкроив момент между упаковыванием коробок. Рассказала, что тоже планирует поехать, чтобы ухаживать за Тимной и помогать Амации и Левоне. Билет купит на деньги из второго взноса за квартиру.

Но Адель тут же сказала, что ей незачем ехать в Бирмингем и помогать Амации и Левоне. Если так уж хочется сменить обстановку, пусть едет на Кипр, в это время года там очень солнечно.

На следующий день после этого совета отдохнуть на Кипре от Адели пришло голосовое сообщение. Адель уточняла, что, в сущности, она лишь хотела сказать, что не хочет, чтобы Старшая Дочь мешала налаживанию связей между сестрами. Им выдалась возможность укрепить отношения. В чужом городе, после операции.

Правда, отношений-то между сестрами как раз никаких и нет. Чем тут помешает Старшая Дочь? Наоборот, поможет помириться. Кроме того, она хочет иногда выполнять предсмертную просьбу Единственной Дочери, та просила заботиться о ее дочерях. Никаких сомнений, понятно, что она поедет в Бирмингем.

– Сиди дома, – сказала ей Адель с обычной дрожью в голосе. – Ты ведь переезжаешь? Вот и пакуй-ся, занимайся своими делами.

Адель умела поставить на место. Еще когда Старшая Дочь была ребенком, Адель отмечала, что она порой слишком настырна.

Но это еще не все.

Рина, соседка с верхнего этажа, наконец-то добилась развода и за несколько дней до того, как Старшая Дочь должна была покинуть Маоз-Авив, провела полную дезинсекцию. Вся лестничная клетка и даже дорожки к подъезду и между подъездами были усыпаны издыхающими или уже безжизненными тараканами.

Зимородок с белой грудкой в разгар дня сидел на электрическом столбе с тараканом в клюве. Почему он не летит к Яркону, ведь его место там? Может, он позовет своих друзей на пир с тараканами? Интересно, устоит ли их пищеварительная система против дезинсекционных средств Рины?

Издыхающие тараканы в подъезде внесли в процесс сборов атмосферу нервозности. Старшая Дочь взяла веник и вымела их в сад. Пусть удобряют почву. По мере приближения даты операции она раз за разом откладывала завершение сборов и вызов грузчиков, думая, что ее вызовут в Бирмингем. Но это были ее фантазии. Она осталась в Израиле с коробками и скотчем. За тридцать лет квартира превратилась в склад. Она не собиралась ничего разбирать, а решила просто перевезти все как есть на другую квартиру.

За три дня до операции, когда Амация с дочерьми уже были в Бирмингеме, Адель позвонила Старшей Дочери и спросила, как та посмела назвать ее сволочью.

– Я не называла тебя сволочью, с чего ты взяла?

Адель не поверила, но согласилась сменить тему. Видно, смутно припоминала какую-то ссору, но забыла, в чем там было дело.

Прошло два дня. Операция началась в два часа по израильскому времени и в полдень по английскому. Через два с половиной часа Адель убедила себя, что Тимны больше нет.

Крик вырвался у Старшей Дочери, когда Адель сообщила ей об этом:

– Да что ты говоришь? Конечно, она жива.

– Ее больше нет, – упорствовала Адель на другом конце провода.

– У нее операция. Протезирование тазобедренного сустава. Это требует времени. Амация сказал, что, если операция будет долгой, это признак того, что заменяют весь сустав.

– Почему там не так, как в Израиле? – сказала Адель дрожащим голосом. – У нас каждые четверть часа врачи выходят и сообщают, что происходит. Нет-нет. Моя девочка умерла.

– Конечно, она жива! Не надо так говорить.

– Чудесно, что ты можешь так думать. Чудесно…

Через четыре часа операция успешно завершилась. С этим суставом все пришло в норму на ближайшие пятнадцать лет.

Через двенадцать дней отец с дочерьми вернулись в Израиль. Тимна проходила реабилитацию в больнице «Тель га-Шомер». Амация постепенно стал ездить из Рамат-Авива в «Тель га-Шомер» не каждый день, а два раза в неделю.

Прошел месяц, за ним другой. Внезапно Старшая Дочь поняла, что неведомо как главную роль тут играет совсем другой, только что появившийся на сцене, но все-таки давний персонаж, в то время как она сама изображает нелепого прохиндея-шута, ни одно слово которого не заслуживает доверия.

Дрора Маккей – двоюродная сестра Единственной Дочери, благословенна ее память, со стороны Адели. Правда, она и в худшие времена почти не давала о себе знать, потому что жила в Эдинбурге со своим мужем, шотландским лордом Маккеем.

При этом о существовании Дроры Маккей не забывали. Все понимали: Дрора Маккей всех превзошла. Ясное дело, она поймала удачу за хвост, неожиданно выскочив замуж за лорда Маккея в начале восьмидесятых и став настоящей леди. Лорд Маккей отличался высоким ростом, замечательной внешностью. К тому же он скрупулезно относился к одежде – всем бы так! Даже в палящую жару являлся на похороны в смокинге с галстуком и в черной шляпе.

По каким-то своим соображениям, уходящим в прошлое на много десятилетий, Адель не хотела, чтобы Старшая Дочь и Дрора Маккей пересекались, и на протяжении всех этих лет они почти не видели друг друга – разве что на похоронах, куда Дрора приезжала иногда с лордом, а иногда одна.

Маккей не жили в Бирмингеме, но чувствовали себя там как дома, в отличие от Старшей Дочери, не имеющей ничего общего с этим местом.

Дрора действительно показала себя и устроила Амации и дочерям квартиру в Бирмингеме на время операции и послеоперационный период. Теперь все стало ясно – Амация рассказал Старшей Дочери, что Адель заявила прямым текстом: она не хочет, чтобы Старшая Дочь жила в квартире, найденной Дророй Маккей. Поэтому Адель тогда наговорила ей с три короба: оставайся в Израиле, занимайся своими делами, как все люди, то есть готовься к переезду. А Старшая Дочь постеснялась спорить и уступила, отказавшись от идеи поехать в Бирмингем.

Настал вечер пасхального седера. Семья разделилась следующим образом: Амация с дочерьми поехали к друзьям в кибуц, Ирис и Надав – к Младшей Дочери, у которой все в жизни упорядочено, и она умеет двигаться вперед, не отвлекаясь на всякие там подлинные или вымышленные драмы. В последние годы она стала суеверна и поэтому скрывала все, что покупала или делала, не считая разве что ремонта, который было невозможно утаить.

Конечно же, Вивиан отправилась с ними на пасхальный седер к Младшей Дочери.

Старшая Дочь поехала к двум приятелям в центре Тель-Авива.

Надав и Ирис подвезли ее туда в ее машине, потому что достать такси было невозможно. Во всех крупных компаниях такси не брали трубку, словно хотели этим сказать: такси нет. Потом Надав и Ирис на ее машине поехали к Младшей Дочери, забрав по дороге Вивиан. Все молча соглашались с тем, что Старшей Дочери незачем приезжать к Младшей, потому что она может все испортить. Старшая Дочь не хотела ничего портить, но портила, да еще как. Выйдя на перекрестке, она смотрела вслед машине, направлявшейся на север, в Кфар-Саву, вместе с ее детьми, к которым скоро присоединится и ее мать.

Наверху, на пятом этаже, ее ждали друзья, приготовив вкусную еду, но на душе у Старшей Дочери внезапно сделалось очень плохо. Глубоко в ней сидело что-то, чему не находилось исцеления. Кроме того, стол был накрыт красной скатертью, а на подоконнике стоял ханукальный подсвечник, в котором горели все восемь праздничных свечей и девятая, шамаш, от которой зажигаются остальные, а мацы не было. С точки зрения традиции – сплошная эклектика.

Но не ханукальный подсвечник и отсутствие мацы были причиной ее слез. После двух стаканов вина лежавшая на душе тяжесть дала себя знать, и Старшая Дочь разразилась горьким плачем на глазах у двух друзей, которые так старательно готовили праздничный ужин. Они изо всех сил пытались ее успокоить и вернуться к подобию седера. Один принес стакан воды. Другой сказал: «Я не понимаю». Наконец тот из них, с кем были более близкие отношения, поймал проезжавшее мимо уже пустое такси, озабоченно сказал водителю: «Доставьте ее по адресу…» – и с облегчением захлопнул за ней дверцу.

Но хуже всех в тот пасхальный вечер пришлось не Старшей Дочери, а старой Адели. Она лежала на кровати одна в обществе сиделки-филиппинки и смотрела в потолок. Уже несколько месяцев, не желая вставать с постели, она лежит и смотрит в потолок. Она больше не вписывается в окружающий мир, не может вынести этот мир без Виты и Единственной Дочери. И телевизор она не хочет смотреть, ей только все время холодно. Или жарко. Рядом с ней стоит маленький цветной вентилятор, навевающий прохладу, и конвектор, излучающий тепло.

В семье вспыхнула борьба, которая едва не дошла до суда. В итоге часть наследства Адели досталась Амации. То есть он стал официальным владельцем своей квартиры, записанной на родителей его покойной жены еще при жизни Единственной Дочери. И теперь, когда он владел этой квартирой, а в перспективе должен был унаследовать еще две, Амация полностью изменил свое мировоззрение. Он не позволяет Тимне и Левоне даже говорить с ней, чтобы не нарушать установившийся порядок.

Она пытается контактировать с ними по телефону и через фейсбук, но они не реагируют. Ну ладно, может, он-то им позволяет и ей все это кажется, но они больше не нуждаются в ее обществе.

Прошел целый год со времени первого изгнания из Бирмингема. Сейчас Тимне должны сделать операцию по замене тазобедренного сустава с другой стороны. Нет смысла звонить ни Амации, ни Тимне с Левоной. Амация их настроил, или они сами по себе, но обе вычеркнули Старшую Дочь из своей жизни.

Она и не просилась в Бирмингем во время второго раунда. Обо всем она узнавала от Адели, которая опять упала и лежала ничком, пока сиделка-филиппинка бегала трусцой по парку Га-Яркон. Кто знает, сколько времени она провела на полу?

Когда пришла Старшая Дочь, Адель лежала не двигаясь, приходя в себя, на кровати, застеленной простынями с цветами: большие темно-синие цветы на белом фоне. Справа и слева стояли серые тумбочки с множеством полочек, прикрепленные к изголовью прямоугольной кровати – все с пластиковым покрытием. Филиппинка спала в комнате покойной Единственной Дочери. Комната дочери оставалась такой же, как в пору ее юности.

– Когда уже все это кончится! – сказала Адель Старшей Дочери.

Та промямлила что-то вроде:

– Держись, – но мысленно отметила: «Она ведь не хочет держаться», – и поэтому добавила: – Пусть все будет легко.

Когда она собралась уходить, сиделка-филиппинка по имени Оливия вызвала лифт поворотом ключа. Такой ключ был не у всех жильцов дома на улице Йеуды Маккавея, а только у тех, кто участвовал в оплате установки лифта. Другие не имели права им пользоваться.

Прошло много всяких дней. Настала жара, когда все вокруг словно пылает и обессиленные люди с трудом дотягивают до сумерек. После долгого разрыва отношений с этой частью семьи Старшая Дочь наконец-то приехала навестить Адель. Она нажала на кнопку с именем «Кастиль» на домофоне, но ответа не было. Она нажала еще раз и долго не отпускала. Не может филиппинка бегать трусцой в такую жару. Вдруг послышался голос Адели, спрашивающей: «Кто там?» Она ответила, и на том конце провода воцарилось молчание.

Она была почти уверена, что, ответив по домофону, Адель упала. Поэтому Старшая Дочь позвонила на мобильник Оливии, но попала на автоответчик. Она позвонила на домашний телефон Адели. Снова автоответчик. Ей стало ясно, что Адель упала и беспомощно лежит на сияющих чистотой каменных плитках пола терраццо. Оставалось понять, где именно она ушиблась и как тяжело ее состояние.

Она позвонила Амации. За несколько месяцев до этого они разругались в пух и прах, и он оборвал с ней все контакты.

Но на звонок он ответил и сразу же набрал новый номер Оливии. Оказалось, она в супермаркете, делает покупки.

Старшая Дочь ждала ее возвращения еще пять минут, застыв на крыльце подъезда. Ее переполняло сознание вины: ведь Адель упала из-за нее. Внезапно чудесным образом появилась спешащая филиппинка. С каждой руки у нее свисало по два полных пакета из супермаркета. Она быстро набрала код на двери подъезда.

– Я уверена, что она упала, – сказала ей Старшая Дочь на ломаном английском. – Я должна была позвонить заранее и предупредить, что приеду.

Адель лежала на полу гостиной. Она была в сознании. Старшая Дочь стала задавать необходимые вопросы, вроде того: где болит? Оливия подложила Адели подушки – под голову и под шею, и та вздохнула.

– Нельзя ее трогать, – сказала Старшая Дочь филиппинке, которая хотела поднять упавшую.

– Я вызову тебе скорую помощь, – сказала Старшая Дочь, немного придя в себя. Адель покивала, насколько ей позволяли ее поза и боль.

В приемном покое больницы «Ихилов» Адель сказала, что уже две недели не видела ни одной живой души, кроме Оливии, и поэтому ей оставалось только разговаривать с призрачными существами, приходившими ей на помощь. В последнее время она говорила с матерью, умершей в шестидесятые.

К счастью, переломов не оказалось. Ни в спине, ни в конечностях.

Через несколько дней ее выписали. Связь между ней и Старшей Дочерью вновь оборвалась. Но однажды Старшая Дочь решила, что, пусть посещения и наводят на нее грусть, нельзя же так долго избегать Адель. Слишком давно она не появлялась на четвертом этаже дома на углу улиц Йеуды Маккавея и Маттафии-первосвященника. На сей раз она заранее предупредила филиппинку. Адель лежала на кровати, на простынях с нежными голубыми цветами, снова на белом фоне. Время от времени она вздыхала: боль после падения все не проходила. Она смотрела в потолок, всякая другая поза вызывала у нее мучения. На стене были вперемешку развешаны фотографии со всеми членами семьи: мертвые и живые, здоровые и больные.

Она сказала:

– Знаешь, после операций в Бирмингеме Тимна выросла на семь сантиметров.

– Чудесно, – обрадовалась незваная, но желанная гостья. Она сидела и рассказывала Адели истории из прошлого, а Адель радостно улыбалась, глядя в потолок. Старшая Дочь напоминала ей о счастливых временах: как она каждый день ездила в институт Вейцмана, где работала химиком, как возила дочерей Единственной Дочери, куда бы те ни захотели: на кружки, в бассейн клуба в Вавилонском квартале, на частные уроки.

Когда через час Старшая Дочь собралась уходить, даже на лице Оливии отразилось сожаление.

– Придешь еще? – спросила Адель.

– Да.

– Обещаешь?

– Да.

– Можно и на полчасика.

Но Старшая Дочь почти не заглядывала. Внучки тоже почти не появлялись. Одна учится на магистра, другая готовится к вступительным экзаменам. Ну а Старшая Дочь – придется ей быть в неискупимом долгу перед Аделью и девочками.

Глава 14

Смутная весна

Десятилетний Фарид аль-Амрави вытянулся в полный рост – он был немного ниже своих сверстников – перед пирамидами в Гизе. Для него они оставались такими же, как прежде (он впервые увидел их, сидя на плечах у отца). Как и раньше, это чудо света вызывало у него восхищение. Внезапно в голове промелькнула мысль о внутренней части пирамиды: не об оформлении, захороненных саркофагах и внутренних залах, но о тех камнях, которые никому не видны.

Ведь древние рабочие сплавляли на плотах из далеких каменоломен в южных районах Нила не только гранитные камни для внешнего покрытия пирамиды, но и точно такие же гранитные камни, которые, невидимые нам, заполняют пирамиду изнутри. Но внешние камни подверглись дополнительной обработке и оказались на виду, а внутренние были забыты, хотя, погребенные, они многие тысячелетия выполняют самую тяжелую задачу: на них держится вся пирамида. Им предпочли их товарищей. «Это вечная несправедливость, – думал аль-Амрави. – Как и сами пирамиды». Его сердце сжалось при мысли о судьбе безымянных, загнанных вглубь камней, о которых не удосуживаются подумать туристы.

В родительском доме в Каире мальчик пришел к выводу, что ничего не поделаешь: законы пространственной геометрии обрекают внутренность пирамид Хеопса, Хефрена и Менкаура на мрак и молчание. Аль-Амрави опережал в развитии сверстников и оттого страдал: еще одна причина, по которой и дети, и взрослые считали его изгоем. Правда, в подростковом возрасте он резко вытянулся и достиг среднего роста, но было уже слишком поздно.

Он перенес несколько бойкотов в школе и, чтобы не впутываться в драки с обидчиками заведомо сильнее его, придумал выход, который надолго обеспечил ему покой. Он сосредоточенно думал о внутренних камнях пирамид, об исчезнувших гигантских гранитных глыбах – тех, что тайно от всех поддерживают пирамиду и не дают ей упасть, – и проникался их величием. Это привело его к выводу, что прилежание, настойчивость и упорство должны оставаться скрытыми. Он так усердно изучал книги по древнеегипетской истории, что не выходил из дома и мало ел. С годами он все более уподоблялся пауку, проворно плетущему свою паутину. Он выглядел безразличным, казался безгранично спокойным, но душа его напоминала разворошенный муравейник и металась, ожидая своего часа, словно рвущееся наружу чудовище в хорошо закрученном фильме.

Вырос он крайне честолюбивым, со склонностью к уединению. В тринадцать лет он забрался на вершину великой пирамиды Хеопса, мысленно запечатлев точную дату и час этого события. Четыре попытки оказались неудачными, то была пятая.

Стоял весенний день, дул легкий ветерок, но на вершине пирамиды ветер стал сильнее и развевал его черные кудри. Мальчик отбросил волосы с лица, чтобы лучше разглядеть открывавшийся с высоты вид.

Он был счастлив. Вновь и вновь он наполнял легкие горным воздухом, пока не ощутил головокружение. У его ног простерлась большая часть Каира. Каирская башня, дворец Салах ад-Дина, здание телевидения. На юге Саккара. Долгие мгновения он оставался наверху, потом проворно спустился и больше не пытался залезть на пирамиду. Ни Хеопса, ни Хефрена, ни Менкаура. Зато он прочел о них много книг. Как все, кому трудно ужиться с современниками, он увлеченно читал о героях прошлого и о славной культуре Древнего Египта. Тот факт, что Египет был колыбелью культуры, наполнял его гордостью, потому что он чувствовал кровное родство с этой колыбелью.

Как жаль, что он не застал эпоху фараонов! Ему казалось, что он рожден быть фараоном или хотя бы одним из высокопоставленных придворных. Аль-Амрави так выделялся на школьных занятиях, в том числе и по естественно-научным предметам, что в старших классах ему разрешили помимо обычных уроков посещать курсы археологии и истории в Каирском университете.

Само собой разумеется, он поступил на отделение египтологии и получил диплом бакалавра. Тогда как раз был подписан мирный договор между Израилем и Египтом, и аль-Амрави откликнулся на объявление израильского посольства, предлагающее стипендию Тель-Авивского университета.

Ответ не замедлил прийти: жилье и стипендия в течение двух семестров.

В Тель-Авиве начала восьмидесятых аль-Амрави ощутил себя свободным, как никогда. На родину он вернулся, уже хорошо говоря на иврите. В те времена в Египет приезжало множество израильских туристов, и он сразу же начал работать гидом для израильтян. Он говорил с ними на образцовом иврите – осторожно подбирая слова, порой сомневаясь, вплетая новые выражения, которые узнавал из израильских газет, и жаргонные словечки, подхваченные у самих туристов. У него был постоянный заработок, и он даже начал копить на черный день.

Ему часто доводилось устраивать экскурсии какой-нибудь важной израильской особе или нескольким особам с сопровождающими лицами во время секретных визитов.

Он выработал постоянный маршрут, начинающийся с осмотра пирамид Гизы, потом пирамиды в Саккаре и возвращение в Каир: рынок Хан аль-Халили, где израильтяне обычно покупали шарфы, Египетский музей и, наконец, апогей экскурсии в глазах израильтян – коптские церкви и древняя синагога Бен-Эзры в Харт аль-Ягуд, на чердаке которой была найдена гениза[34] Последнее обстоятельство убеждало израильтян в том, что и самый древний квартал Каира принадлежит им.

Аль-Амрави прекрасно разбирался в книгах Ездры и Неемии. Его познания в важных диспутах, происходивших в иудаизме на протяжении поколений, не оставляли израильтянам шанса поспорить – они-то ничего не знали или, в лучшем случае, нахватались поверхностных знаний. А стоящий перед ними египтянин, с чертами лица, напоминающими Анвара Садата, общался на иврите, время от времени добавляя слова и выражения на арамейском, которые они сами не понимали, и разбирал по косточкам борьбу между хасидами и миснагедами[35].

В то прекрасное время аль-Амрави встречал израильских туристов разных типов. Он с антропологическим интересом наблюдал за тем, как всюду, куда ни ступала нога израильтян, проявлялось присущее им чувство господства. Пирамиды построили их предки в египетском рабстве. Нил тоже каким-то образом принадлежит им: ведь Моисея нашли там в корзине. Не раз попадались нахалы, которые интересовались, идентичны ли нынешние египтяне древним или же они потомки какого-нибудь кочевого племени, прибывшего на верблюдах из пустыни после того, как подлинные египтяне вымерли.

– Сегодняшние египтяне – прямые потомки древних, – повторял он, и как-то раз сравнил свои черты с лицом мумии в Египетском музее.

Но в целом израильтяне были ему по душе, и он находил с ними общий язык, хотя нигде больше и не сталкивался с таким высокомерием в сочетании с такой снисходительностью по отношению к самому себе, что иногда, очень редко, вызывало у него отвращение и гнев. Он научился различать, кто из Хайфы, кто из Иерусалима, кто из кибуца; кто урожденный тель-авивец, а кто случайный житель этого города.

Сегодня Фариду кажется, что его тогдашние жалобы звучали из уст другого человека. В те дни он смог купить маленькую квартирку в Каире. Вначале из окон открывался вид на пирамиды, но потом все заслонили новые здания. Когда с течением времени поток израильских туристов уменьшился, Фарид нашел себе других. Но все же туристы-евреи нравились ему больше остальных.

Так протекала его жизнь более четверти столетия. Возможно, она продолжалась бы так до сих пор, если бы не «арабская весна». Он никогда не ощущал такого прилива адреналина, как в дни демонстраций на площади Тахрир. На демонстрациях аль-Амрави был не похож на себя, он размахивал руками вместе с массами демонстрантов. Но в ноябре 2011 года его отношение к демонстрациям в корне изменилось. Египетская армия открыла огонь по демонстрантам. Пуля, просвистев рядом с ухом аль-Амрави, впилась в горло бежавшему рядом с ним. До аль-Амрави долетели капли его крови. Он хотел помочь, но не мог. Залпы следовали один за другим. Он не останавливался, пока окольными путями не добрался до дома.

Эти события потрясли египетского экскурсовода. Он чувствовал, что крушатся самые основы его мира. Возможно, это сказалось даже на его поведении. Он стал молчаливее. И оказался без работы.

Началась борьба за выживание. Израильтяне перестали приезжать в Египет открыто. Их не было ни в посольстве, ни в других организациях. Почти не приезжали и другие любопытные туристы, даже из арабских стран, испытавших потрясение новых порывов «весеннего» ветра.

Из-за грянувших в жизни изменений Фарид физически ослаб и провел немало дней на диване. Он исчерпал все сбережения и уже начал продумывать махинации по добыванию денег.

Аль-Амрави понял, что погребен в недрах «арабской весны». Кто знает, сколько еще продлится эта весна! Работа приказала долго жить, и все идеи, где бы добыть еще двадцать фунтов, у него иссякли. Друзья, у которых он раньше занимал, теперь требовали вернуть долги.

После расстрела демонстрации он долго раздумывал, стоит ли ему выходить на улицы вместе со всеми или лучше, лежа на диване, следить за происходящим по телевидению и интернету.

Иногда до него доносились звуки творившегося на соседних улицах, и он тут же слышал это еще раз по телевизору или читал о случившемся в фейсбуке.

Он много думал о демонстранте, которому пуля попала в шею. Не было шанса его спасти. Задержись он, чтобы остановить кровотечение, – сам схлопотал бы пулю, и мертвы были бы оба. Решение было мгновенным, оно пришло без размышлений, за долю секунды, и в результате он остался в живых, а сейчас не знает, как заработать себе на жизнь.

Несколько раз он пробовал обратиться за помощью в израильское посольство, не стеснявшееся использовать его в лучшие времена. Отвечал автоответчик, предлагавший позвонить после праздников, но в ближайшее время никаких еврейских праздников не ожидалось.

После десятилетнего перерыва он снова начал курить. У него отросли спутанные космы, и он много спал. Просыпаясь, не мог вспомнить, кто он, и ощущал страх, а затем, когда приходил в себя, – отчаяние. В те дни он очень похудел и напоминал тяжелобольного.

Каирский зоопарк был основан в XIX веке, и животные в те дни выглядели не лучше, чем в XIX веке. Кожа до кости, почти безжизненные скелеты сидели по ржавым, устарелым, тесным клеткам. Бассейн для черепахи в точности соответствовал диаметру ее панциря. Все иссохло, провоняло, пришло в упадок. Цветы на клумбах увяли, и только деревья пока держались и отбрасывали тень. На некогда зеленом газоне, где раньше устраивались многочасовые семейные пикники, почти никого не было. Когда стреляют на улицах, никто не рискует водить детей в зоопарк.

– Нормально, – сказал себе Фарид аль-Амрави, входя в ворота зоопарка. Он пришел сюда по объявлению в интернете о том, что зоопарку требуется директор, профессиональный опыт не обязателен. Он позвонил, и ему предложили прийти. Вначале он не хотел идти, но все-таки пришел и тут же был принят на работу. Он сам устроил себе краткую экскурсию по зоопарку и был поражен запустением. Как и во всем Египте, в зоопарке царил хаос.

Уже много лет, как легендарный зоопарк утратил свой блеск. Размеры клеток не увеличивались, животные худели. Молодой ветеринар Абдалла, недавно закончивший учебу в Риме и поступивший на работу в зоопарк еще до начала «весенних» беспорядков, впал в депрессию после целого ряда трагических событий.

Новый директор аль-Амрави велел в первую очередь провести операцию по уборке территории и отделить трупы от живых животных. Во-вторых, он принял меры по соблюдению основного закона зоопарка. Он с детства помнил таблички: «Кормить животных запрещено». В прошлом зоопарк патрулировали специальные сторожа, в чью задачу входило обеспечивать порядок и следить, чтобы животные ели только то, что им положено. За небольшую мзду они разрешали детям кинуть обезьянам несколько орехов или банан. Но сейчас не было сторожей. С тех пор как старая власть ослабла, в зоопарк приходили всякие чудаки и любители животных и кормили зверей чем попало.

Обезьяны страдали от поноса, а гиены стали какого-то ржавого цвета, под стать клеткам. Еще со времени своей работы экскурсоводом по пирамидам и Висячей коптской церкви аль-Амрави привык ходить всюду с блокнотом. Теперь он переходил от клетки к клетке и записывал замечания. Он увидел, что шерсть тигра поблекла, а сам он похудел до неузнаваемости, так что походил не на тигра, а на большую кошку с чужими костями. Каракал не двигался с места, даже если помахать прямо перед носом мертвым кроликом. В прямоугольной, длинной и узкой клетке он обнаружил двух львов и четырех львиц, которые еле перемещались в этом тесном пространстве. Было очевидно, что у двух львиц катаракта, а лев… Вокруг него кружились сотни мух из-за гноящейся раны на лапе, которая расползалась и сводила его с ума. Лев открыл пасть, чтобы зарычать, но испустил только жалкое подобие рыка. Серая крокодилиха прижалась к серому стеклу клетки, игнорируя прочие аксессуары: три камня и два кустика клещевины между ними. Директор долго стоял перед ней и не мог понять, животное это или чучело, потому что она совсем не двигалась. В конце концов, после того, как он стал колотить по стеклу, крокодилиха изволила дернуть передними конечностями. Бассейн морской черепахи был таким зеленым, что черепаху в нем можно было разглядеть, только когда она шевелилась. Худая змея свисала с ветки совершенно симметрично, половина с одной стороны, половина с другой, и невозможно было без тщательного осмотра понять, каково ее состояние. Фламинго, которые обычно розовеют в неволе, стали в этом зоопарке почти красными. Бывший экскурсовод записал, что фламинго, как и другим животным, надо срочно сделать анализ крови. Среди фламинго бродили уличные кошки, ожидающие, пока какой-нибудь из них ослабеет, но, к счастью для птиц, уличные кошки тоже были измождены.

В последующие дни ситуация только ухудшилась. На страусов плохо действовал шум стрельбы на улицах, иногда совсем рядом с зоопарком. После одной особенно бурной ночи половина страусов умерла от болезни, похожей по симптомам на грипп, но, судя по всему, бывшей следствием паники. Слона в ту ночь задела пуля. Правда, ранение было поверхностным, но он нуждался в лечении. Обезьяны разражались дикими воплями. Носорог выглядел так, будто страдает кишечными спазмами. Короче говоря, Фарид пришел к выводу, что ничего не поделаешь, придется вызвать Абдаллу, ветеринара, несмотря на его нервный срыв. Впрочем, Абдалла согласился и был только рад наконец-то выйти из дома. Работа пошла ему на пользу, и он вновь посвятил себя заботе о животных, делая все, что требовалось. Но, хотя он приходил на работу каждый день и, казалось, вернулся к нормальному образу жизни – ему даже удалось вылечить носорога, – через месяц он исчез и не отвечал на звонки. Бремя заботы о животных легло целиком на аль-Амрави, бывшего экскурсовода, работавшего в основном с израильскими туристами. Он делал все возможное, чтобы улучшить ситуацию.

Однажды, вскоре после выборов, когда старая власть поменялась на новую, да и та скоро тоже сменится, аль-Амрави стоял в зоопарке и, словно прикованный к месту, размышлял о чудесах и о необъяснимости мироздания. Неужели вон та стройная женщина, стоящая рядом с ланями и кормящая их чем-то, издали напоминающим долму, – это действительно Селеста Сануа, дочь легендарной главы еврейской общины, Анетты Сануа, которая умерла в девяносто один год вскоре после падения старого режима? Долгие годы старая Сануа не давала спуску посетителям, пытавшимся пройти в женскую часть синагоги Бен-Эзры. «Властная женщина была», – подумал на иврите бывший экскурсовод, использовав правильное слово «холешет», несмотря на его корень «хет – ламед – шин», обозначающий слабость, – ее дочь теперь тоже властная женщина.

Когда-то он видел фотографии их обеих в газете «Аль-Ахрам», в статье про богатых и уважаемых жителей столицы. В статье сообщалось, что матери и дочери принадлежит много домов в Каире. Со времени работы с израильскими туристами он знал, что у матери был ключ от женского отделения синагоги. Когда-то именно через отверстие в стене этого отделения в пыли проползали на чердак, где была обнаружена гениза, стоящая миллионы и миллионы.

Показывая туристам синагогу Бен-Эзры, он понял, что большая их часть ничего не слышала о генизе, что они не знают собственной истории. Аль-Амрави не раз хотел сказать им, что они невежды, но не решался. Он поражался тому, что невежество отнюдь не мешало израильтянам ощущать свои права на синагогу Бен-Эзры, потому что в ней молился Маймонид.

Аль-Амрави умел думать очень быстро. Иногда он после первых двух слов понимал, куда клонит собеседник. И сейчас его мозг работал с головокружительной скоростью, складывая воедино разные части.

Эта женщина отличается высоким ростом. Худа, хотя талия полновата. Сравнительно большие, но удручающе плоские ягодицы.

Все действительно от генов. Высокий рост Селеста унаследовала от отца, который умер, когда она была еще девочкой. Его рост был метр девяносто один, он был спринтером и представлял Египет на Олимпиаде. Она унаследовала от него не только метр восемьдесят три роста, но и способности бегуна и, не решаясь бегать трусцой по улицам Каира, бегала на домашнем тренажере, связав волосы в болтавшийся из стороны в сторону конский хвостик. Свою сравнительно широкую талию она унаследовала от матери. Селеста была хороша собой, хотя ей и не досталось умопомрачительной красоты ее матери: на слишком широком лице расплывались совершенные черты Анетты, отчасти они терялись.

Ей всегда было неприятно, что она возвышается над всеми. Ах, забрали бы у нее двадцать сантиметров!

Еще у нее были крупные кисти рук и сорок третий европейский размер обуви.

Она росла единственной дочерью. Как только она родилась, ее мать, Анетта, решила, что у нее больше не будет детей. Только еще одной дочери ей не хватало! Она не хотела, чтобы дочери конкурировали друг с другом (у нее самой были две сестры; они переехали в Марсель и вышли замуж за состоятельных людей). Хотя и единственная дочь, Селеста не была избалованной. Анетта поддерживала в доме железную дисциплину, которую называла «европейской». Ее отец умер от инфаркта, когда она была еще девочкой, но он успел научить ее жалеть животных. Нарушая дисциплинарные правила своей жены, он разрешал дочери кормить зверей в зоопарке.

Она продолжала кормить животных после его смерти и кормит их и поныне. Фарид не решился вглядеться в то, что именно она достает из сумки, которую держит в руке. Ему было неловко.

Тем не менее до того, как он окончательно ее узнал, он хотел закричать: «Уважаемая, кормить животных запрещено!» Но женщина повернулась к нему большим приятным лицом, и ее широкая светлая улыбка, цветастый платок, завязанный на шее, словно она стремилась подчеркнуть контур лица, уменьшив тем самым его размеры, побудили его вежливо и приветливо сказать:

– Здравствуйте, госпожа Сануа. Я Фарид аль-Амрави. Соболезную по поводу кончины вашей матери, Анетты.

Селеста сохранила серьезный вид, но в глубине души возликовала: наконец-то! Ее назвали «госпожа Сануа»! Это тут же наполнило ее счастьем, предвестьем грядущих перемен.

– Спасибо, – ответила Селеста, сияя. Она чуть сутулилась; казалось, ей тяжело носить свое большое лицо. Вышитым ею самой платком она вытерла руки от остатков еды, которой кормила ланей.

Чтение и вышивка помогали успокоиться Селесте, всегда ощущавшей, что ей не удается идти в ногу с действительностью. У нее был красивый сад, там она читала и вышивала. В этом саду у нее росла египетская пальма с шестью верхушками, которой было шестьдесят с лишним лет. Отец посадил эту пальму через несколько дней после ее рождения.

– Благодарю за соболезнование, – сказала Селеста со слегка искусственной приветливостью. – Простите, что я вас не припоминаю, – извинилась она без всякой причины. – После смерти мамы приходило так много людей.

Она была выше его на полторы головы, и с этим ничего нельзя было поделать. Всю жизнь эта голова отделяла ее от людей. Она считала, что из-за этого она не вышла замуж и не родила детей. «Мужчины не любят женщин, которые их выше», – твердила ее мать и была права. Постепенно, где-то с десяти лет, у Селесты начался долгий процесс самоотрицания, и все, что предсказывала ей суровая мать, сбылось.

На третьем-четвертом десятках ее жизни благодаря стараниям матери найти ей жениха у нее было несколько опытов общения с мужчинами, совершенно ужасных, повергших ее в состояние полной прострации, так что она перестала выходить из дома, а дома все за нее делала домработница. Селеста проводила дни за чтением и вышиванием, а если требовалось, бралась и за шитье, и спала больше, чем надо. Она то вышивала, то не вышивала, но ее мозг работал постоянно, потому что она всегда читала какую-нибудь книгу. Чего только она не прочла за все эти годы! Она познакомилась с шедеврами итальянской, французской, русской и американской литературы. Она их читала и перечитывала. У них в доме скопилась огромная библиотека. То, что было переведено на арабский, она читала по-арабски, а чего по-арабски не было – читала по-итальянски, который знала с детства. Она тщательно обернула все книги их красивой библиотеки со стеклянными дверями, в прозрачный полиэтилен, чтобы не трепались.

Искусству изящно вышивать Селеста научилась у матери. Часто они сидели у телевизора с вышиванием. В последнее время она вышивала на черной сатиновой ткани цветы по образцам из интернета, а потом делала из этой ткани красивые подушечки с невидимой застежкой, скрытой за складкой. Надо отметить, что она была виртуозом не только ручной, но и машинной вышивки и шитья. Она заказывала нити и иглы из Франции по интернету, и они приходили через два дня.

Селеста провела несколько лет за пределами большого дома, в разных принадлежащих ей квартирах в Каире, но, когда ее матери исполнилось восемьдесят лет, вернулась в большой дом, чтобы быть с матерью в ее последние годы. Так она объясняла это себе.

Мать Анетта и дочь Селеста не ощущали никакой связи с Государством Израиль. Напротив, они тщательно избегали всяких контактов со своими собратьями по ту сторону пустыни и с их посланцами в Каире. Они сразу выкидывали в мусор приглашения посетить на праздники израильское посольство. Они считали себя принадлежащими египетской нации египтянками иудейского вероисповедания.

– Кормить животных запрещено, – все-таки сказал директор.

– Вы здесь работаете? – спросила Селеста и продолжила, не дожидаясь ответа: – Да, кормить животных запрещено. – Она показала на выцветшую табличку с этими словами. – Но как их не кормить? Посмотрите, как они выглядят.

– Их кормят работники зоопарка, – автоматически ответил директор и пошел за ней. Он замолчал, видя, как гиены набросились на остатки принесенного ею мяса.

Селеста кормила гиен нарезанными куриными шейками. У аль-Амрави разболелась голова. Она снова кинула гиенам шейки, и они набросились на еду.

– Они умирают от голода, – сказала Селеста.

– Видно, сегодня о них забыли, – попытался объяснить Фарид.

Он сразу же распознал ее трогательную слабость и огромную потребность в любви и в признании и решил, что не будет с ней спорить.

Ему показалось, что она старше его как минимум лет на десять. Может быть, больше. Очень может быть, что ей за шестьдесят, но она в хорошей форме. А ее высокий рост словно делает его ниже! «Интересно, замужем ли она», – подумал он и тут же понял, что, будь она замужем, муж ни за что не разрешил бы ей в эти дни слоняться одной по зоопарку, как бы она ни сочувствовала животным.

– Я проверю, что там сегодня с кормежкой, – сказал он, взяв старенькую «Нокию», чтобы отдать указания начальственным голосом, но батарейка села, и, попрощавшись, он направился к себе в офис.

Вечером он изменил своему обыкновению сидеть дома и вышел на улицы, посмотреть, что где творится. Улицы, даже центральные, были тихи, и он спокойно шел вперед. Его переполняло хорошее чувство, казалось, вновь появилась надежда. По дороге он понял, что легко может влюбиться. Он попадется в ее сети, даже если они немного истрепались. Что здесь такого? Он тоже устал от жизни. Особенно кстати, что у нее уже не может быть детей, так что тут она его не подставит.

Ее глаза, в которые он смотрел сегодня, были красивыми и большими, они излучали приветливость и холодок. «По ней видно, что ее сердце не раз было разбито, – подумал аль-Амрави, и холодок не отпугивал его. – Мир изменился, – сказал он себе, – не надо ожидать от людей слишком многого».

Примерно раз в неделю Селеста приходила в зоопарк кормить зверей. Иногда она надевала одноразовые перчатки, которые выбрасывала в самом зоопарке. Однажды она даже принесла львам кебаб. Они тут же его сожрали, и лев попытался зарычать, но в итоге только зевнул. Она приносила оленям рис, а обезьянам орехи. Однажды она появилась только с горлышками из мясной лавки для хищников и с кукурузными хлопьями для всех остальных. Фарид не мог понять, что означает это изменение, то ли оно свидетельствует об ухудшении финансового положения, то ли просто временный каприз, результат чего-то вычитанного в интернете.

Потом настал еще один кровавый день, когда убили ее бухгалтера. Из винтовки, на демонстрации против законности прошедших выборов. Селеста была в шоке. Она еще не успела переварить смерть Анетты, а тут Дионисий, ее бухгалтер, наполовину грек, который был доверенным лицом семьи. Она перестала выходить из дома, даже в зоопарк. Потеря матери и преданного бухгалтера в течение года – для нее это была зловещая шутка мироздания над той, чью жизнь и так нельзя назвать прекрасной.

Она уволила кухарку и садовника, потому что не хотела видеться с ними каждый день. Бывали часы, когда их присутствие было ей тяжело: оно обязывало проявлять вежливость, когда ей хотелось поскорее оказаться в постели. Она оставила только коптскую уборщицу, которая приходила дважды в неделю, убирая зараз половину дома. У нее начались новые страхи. Она особенно боялась открывать приходящие по почте письма. В сущности, у нее развилась фобия по отношению ко всем деловым бумагам, и они накапливались. Счетами и деньгами всегда ведала ее мать с помощью Дионисия. Анетта много лет нахваливала его дочери, ее слова и сейчас звучали в ушах Селесты: Дионисий, Дионисий, Дионисий.

Но Дионисия не стало, в бухгалтерии воцарился хаос. У Селесты не было и близких подруг, которые могли бы ей помочь. Несколько зануд из еврейской общины, для которых Селеста была мостиком к Анетте, а не самостоятельной личностью, исчезли после смерти ее матери.

Однажды – утро было прохладным – Слеста внезапно снова появилась в зоопарке с горлышками в пластиковой коробке. Со слезами на глазах она рассказала Фариду о смерти бухгалтера и тут же вынула из сумочки солнечные очки. Фарид задумался, не прописаны ли окулистом эти дорогие солнечные очки и не привезла ли она их сама из Швейцарии.

В этот раз они ходили от клетки к клетке, он показывал ей достигнутые изменения к лучшему, а она рассказывала, что наконец-то вывезла из дома вещи покойной матери. Он про себя отметил, что у нее наверняка есть психолог, очень уж это походило на указание психолога.

Селеста и не помнила, когда ее в последний раз по-настоящему интересовал мужчина. Она в этой области не блистала. Ее реальные связи были какими-то неуклюжими и порой запретными. Например, студенткой Каирского университета она воспылала страстью к женатому профессору, читавшему лекции по философии. Долгие годы тот не выходил у нее из головы, хотя и не обращал на нее никакого внимания, несмотря на то что она была молода и красива. Ей приходилось довольствоваться сновидениями о нем, пока интерес постепенно не сошел на нет. Большая часть мужчин, которых жаждала душа этой египетской еврейки, были недостижимы или жили за морем, как тот, кого она встретила на Корсике, когда отдыхала там вместе с Анеттой. Целых два года после этого он владел ее воображением, пока она наконец не отпустила его с миром, выкинув из головы.

Если бы она послушалась мать, то давно бы уже была замужем и с детьми, но она хладнокровно и собственноручно лишила себя девственности в восемнадцать лет, когда мать предложила ей тридцатидвухлетнего еврейского бизнесмена из Марокко, искавшего девственницу-еврейку.

Но удивительным образом, стоя рядом с этим служащим зоопарка с древнеегипетскими чертами лица, она ощущала не изведанную ни с кем легкость – возможно, потому, что он был профессиональный экскурсовод. Селеста смотрела на него и хотела быть его туристкой. Она думала, что ей конец, но он возродил ее к жизни. Внезапно ей захотелось, чтобы хоть какое-то время в течение дня она могла общаться с другом, тенью, чье присутствие было бы не слишком ощутимо, в отличие от былой властности ее матери. По правде говоря, еврейка в Каире нуждается в защитнике. Но что именно ей от него надо? Почему рядом с этим египтянином у нее пылают щеки? Неужели она краснеет?

– Как-то вдруг потеплело, – сказал аль-Амрави. – Утром было приятно, и я было подумал, что и весь день таким будет – с легким ветерком.

– Вы правы, – сказала Селеста. – Откуда-то вдруг жара. Бедные звери.

На его лбу выступили капли пота. Она посмотрела ему в лицо и вновь различила черты древнего египтянина, которого изучала в школе и которого не раз видела старшеклассницей, приходя в Египетский музей.

– Тогда как же вы справляетесь? – спросил аль-Амрави и посмотрел наверх, ей в лицо.

– С Божьей помощью.

Но он настойчиво расспрашивал, кто ведет ее дела, и она рассказала, что в бухгалтерском управлении ее передали в ведение молодого, начинающего служащего.

Аль-Амрави нахмурился и сказал:

– Нехорошо, что вашими делами ведает начинающий бухгалтер. Откуда вам знать, что он хороший специалист?

Он надеялся, что одиночество приведет Селесту к нему. Его самого давно уже изматывало собственное одиночество.

Это заняло больше времени, чем он предполагал. Помогло не ее одиночество, но другая проблема. Селеста начала получать от раздираемого на части государства сообщения о наложении ареста на имущество. На улицах шли сражения, но взыскание долгов работало как часы. Селеста игнорировала приходящие письма, и теперь это ударило по ней.

– Вы не представляете себе, что у меня творится, – рассказывала она Фариду у клетки с ланями. – Бумаги на тумбочке в прихожей, горы счетов, нераспечатанные конверты в ящиках. После смерти мамы, когда Дионисий еще был жив, я, не открывая, передавала ему всю корреспонденцию. Но я не могу передавать всю корреспонденцию начинающему бухгалтеру, которого почти не знаю. Я не была готова к смерти Дионисия.

– Это действительно было некрасиво с его стороны, – улыбнулся аль-Амрави, и щеки Селесты снова вспыхнули.

Лани жались поближе к ней, но она забыла их покормить.

Около жирафов Селеста рассказала Фариду об угрозе ареста имущества из-за неоплаченных счетов, о которых у нее не было никакого представления. Она тонет в бюрократической переписке. Ей нужна помощь какого-нибудь порядочного человека, который ходил бы вместо нее по инстанциям.

Конечно, Селеста не была дурочкой. Она сначала его проверила. Она предоставила ему упорядочить свои долги перед каирским муниципалитетом. Он молниеносно выполнил поручение, проявив расторопность и заинтересованность. Она показала ему нераспечатанные письма, накопившиеся в ящиках стола со времени смерти матери. Вначале он изумился, но любезно согласился забрать их к себе домой и за три дня разобрать, отделив нужные бумаги от всякой ерунды.

Короче говоря, в возрасте шестидесяти пяти лет, через три месяца после гибели ее бухгалтера на демонстрации, Селеста назначила аль-Амрави кем-то вроде младшего счетовода и по-черному платила ему небольшую ежемесячную зарплату. Все-таки для него это было неплохое дополнение к заработку директора зоопарка. Он уже понял, что набрел на золотую жилу и стоит вложить в нее силы и энергию. Даже оставаясь наедине с собой, он не решался думать о том, сколько денег у нее может быть в египетских фунтах или в евро. К тому же он понимал, что не знает всего. Он предполагал, что у нее имеется и счет в Женеве с целым состоянием. Он знал, что ей принадлежат три квартиры на дорогих улицах Каира – там, где жили египетские киноактеры. Еще она владелица фабрики, за аренду которой платит немалые деньги бизнесмен из Абу-Даби. Не говоря уже о ключе от женского отделения синагоги, который сам по себе может стоить невообразимую сумму. А кто знает, сколько там вообще денег на разных счетах!

Селеста довольно скоро решила, что может на него положиться, потому что не хотела быть подозрительной, как мама, и к тому же, мысленно просуммировав его различные качества, пришла к неоспоримому выводу, что человек он надежный. Возможно, он действительно был надежным. Его познания в области древнеегипетской истории, которыми он охотно с ней делился, производили сильное впечатление. Да ведь и его никто больше не просил вновь и вновь рассказывать истории из египетского прошлого. Она никогда не учила иврита, да в этом и не было никакой надобности.

Они поцеловались у клетки с поблекшим тигром. После поцелуя, который не был ни слишком коротким, ни слишком длинным, она отступила на шаг, словно отдаляясь в смущении. Кровь прилила к щекам, и они снова стали пунцовыми.

Вечером того дня он припарковал свою старую синюю машину около виллы с египетской пальмой. Войдя в дом, он вел себя идеально. Он выпил приготовленный ею прекрасный кофе и не пытался затащить ее в постель. Более того, он весь вечер помогал ей разбирать бумаги, раскладывая их по папкам матери, почерк которой мог легко разобрать. Они работали до поздней ночи, а потом он уехал.

Постепенно Селеста влюблялась. Невозможно описать ту страсть, которая охватывала ее при каждой их встрече. Пульс ее долго не успокаивался. Она хотела, чтобы он появлялся в любое время по первому ее зову – она свободная женщина, нуждающаяся в ангеле-хранителе, который позаботился бы о ней в этом суровом мире.

В первые несколько раз все было прекрасно. Она легко уступила, все произошло быстро и под прикрытием темноты, словно было грехом. Была между ними хорошая «химия» – совместимость, хотя потребовалось больше усилий, чем она ожидала.

Но однажды в воскресенье ветеринар Абдалла покончил с собой. Аль-Амрави не отвечал на звонки, потому что был все утро занят организацией похорон, которые пришлось оплатить из бюджета зоопарка. Потом он пошел на похороны вместе с горсткой сотрудников и во время похорон тоже не мог ответить на звонок.

Селеста обиделась, что он не отвечает, и решила, что ей тоже нужна пауза. Она никогда еще не впускала мужчину в материнский дом, и теперь ей надо было о многом подумать.

Президента, отправленного в тюрьму, не приговорили к смертной казни, чего, по мнению некоторых, он заслуживал, но отпустили домой по состоянию здоровья. Постепенно выяснилось, что новый президент тоже не пользуется всенародной поддержкой, и началась новая революция. Улицы стали еще опаснее, чем раньше, и Селеста не возвращалась в зоопарк и не отвечала на звонки. Она не отреагировала ни на одно из сообщений, оставленных ей Фаридом на автоответчике. Это его очень раздосадовало, но он терпеливо ждал конца месяца. Наверняка у нее найдутся дела для него.

Действительно, в конце месяца она его вызвала. Три часа они сидели на балконе, и она доставала папку за папкой, которые никто из них еще не видел. Большая часть документов была на арабском, некоторые на английском и на немецком – как раз швейцарские счета. Он принес калькулятор с бумажной лентой. Они засели за расчеты.

Он сосредоточенно и серьезно занимался делом. Селеста не осмеливалась ему мешать.

– Много людей должны тебе деньги, ты это знаешь? – спросил он.

Так он стал ее коллектором, и в нескольких случаях ему удавалось наверстать пропущенные платежи за целый год. Всюду, где он появлялся с ее доверенностью, перед ним распахивались все двери в реальном мире и все файлы в мире виртуальном. У него имелись серьезные причины копировать эти файлы в свой ноутбук, где всегда было открыто окно, подключенное к установленным в зоопарке камерам, так что он постоянно был в курсе того, что там происходит.

Каким небесным даром стал для нее лысеющий мужчина, думала Селеста. Теперь она платила ему неплохой оклад за все, что он для нее делал, причем уже официально. Он всегда внимательно ее слушал. Они совещались и принимали решения. Разумеется, все очень вежливо и культурно. Наконец-то у нее есть мужчина, который, в довершение ко всему, говорит ей, что делать. Он говорит «мы», имея в виду ее и себя.

Но вскоре их мирок снова зашатался. Произошел очередной переворот, и армейские подразделения атаковали его противников, утверждавших, что их президент был избран демократическим путем. Погиб пятьдесят один демонстрант. Аль-Амрави, стоявший за новую власть, был потрясен резней. Через восемь дней после того, как армия открыла огонь по противникам переворота, он вышел из дома вместе со своим ноутбуком, и с тех пор от него не было ни слуху, ни духу. Возможно, он погиб, попав в перестрелку, и был похоронен в безымянной могиле? Селеста пару раз ходила в полицию, но не нашла его и так и не узнала, что с ним стряслось. Неизвестно также, не уходили ли раз в два-три месяца деньги с одного из ее полузабытых банковских счетов. Во всяком случае, она этого не замечала.

Глава 15

Люсия

Полная и подлинная история Люсии не подлежит огласке, но все-таки несколько слов о ней сказать можно. Свои леопардовые туфли она купила в том самом магазине, где делала маникюр и педикюр, на улице Царей Израилевых, напротив площади Рабина и здания тель-авивского муниципалитета. Когда ей исполнилось пятьдесят, после долгих, почти невыносимых мучений она переехала в квартиру на проспекте Хен. Изначально это была трехкомнатная квартира, которую переделали в люкс, состоящий из спальни и гостиной, соединенной с кухней. Она прожила в ней меньше двух лет.

В последние дни, хотя она и родилась в Буэнос-Айресе и знала испанский, португальский, английский, французский, итальянский и основы санскрита, а также в совершенстве владела ивритом, она примирялась со своей судьбой именно на арабском и не раз тихо повторяла «Аллах акбар» хриплым и глубоким голосом.

В сущности, как только ей стало известно о болезни, она пристрастилась к речитативу муэдзинов. Она любила в основном муэдзинов из заброшенных уголков пустыни. Они помогали ей выносить холод одинокой смерти. Вскоре она научилась напевать их мелодии в самых разных вариациях: муэдзин забытой Богом деревни в Сахаре, муэдзин-экстремист, подстрекающий к бунту, муэдзин умеренных взглядов в тихий день, когда на душе у него неспокойно, и так далее.

Покидая квартиру, чтобы уже в нее не вернуться, она всюду оставила свет, который так и горел все это время. Только через день после ее смерти туда приехала ее подруга-психиатр и погасила свет.

Пока она умирала, там горели все лампы и днем, и ночью.

На второй день госпитализации она вызвала парикмахера, чтобы приготовиться к парику и процедурам. Парикмахера звали Джеки. Он сделал ей короткую прическу и сказал, что подберет парик бесплатно. «В этой стране таких, как ты, больше нет», – то и дело повторял он.

Квартира долго пустовала. Лишь через семь месяцев хозяйке квартиры – польской уроженке, владелице преуспевающего кафе – удалось снова сдать ее.

Агония продолжалась четыре дня. Два дня Люсия была в сознании и еще два дня без сознания. Каждый выдох сопровождался болезненным стоном. В первые два дня, когда она еще была в сознании, лежавшая рядом с ней старушка из России попросила оставить разделяющую их занавеску открытой и не задергивать, но Люсия заупрямилась:

– Нет, ты придешь, когда я сама приглашу.

Она контролировала происходящее, даже потеряв сознание. Она приходила в себя на несколько мгновений и тогда спрашивала дежурившую врача из Аргентины, почему сознание покидает ее и словно размывается. Она говорила с этой кудрявой женщиной по-испански, иногда опять теряя сознание прямо посреди фразы.

Люсия была сенсуалисткой. Она любила еду, секс, духи. Она восхищалась производителями сложных изысканных духов, запах которых менялся в соответствии с часом дня и временем года или был подобран под тот или иной сезон. Досконально изучив все прочие занимавшие ее темы – она даже занималась санскритом и была в курсе его этимологических и семантических связей с другими языками, – она принялась тщательно исследовать мир духов и покупала духи Сержа Лютена под названием «Fleurs de Citronnier».

– Запах духов устроен так же сложно, как пирамида. Поэтому нельзя просто нанести духи повсюду, а потом вытереть рукой. Надо побрызгать духами только те места, где это требуется, и оставить их там. Вытирая духи, мы разрушаем вершину пирамиды. Духи теряют глубину и не меняются вместе с женщиной в течение дня, – провозглашала она.

На записанном ей сообщении на автоответчике она произносила по-испански своим низким приятным голосом: «Синко, куатро, куатро, зеро, нуэве, зеро, очо». А затем: «Дехе ун менсахе деспуэс де сеньял соноре»[36].

В двенадцать лет она буквально поглотила энциклопедию «Иудаика», что привело к столкновению континентов на бескрайних просторах ее сознания и потребовало столь же значительных действий. Она в одиночку убедила целую ветвь семьи покинуть Буэнос-Айрес и приехать в Израиль. В Израиле, в Бат-Яме и в интернате «Гадасим», она поутратила иллюзии, но не отчаялась и продолжала воодушевлять ту ветвь, которую отсекла от ствола в аргентинской столице и привезла сюда ради бегства от фашизма и во имя возрождения еврейского народа, как наставляла «Иудаика».

В Израиле она всегда была в курсе происходящего, трезво разбирая контекст и обстоятельства. Она записалась на классический и неклассический психоанализ и всегда хотела докопаться до истины и понять, что на самом деле происходит вокруг и где во всем этом ее место. Свои выводы она провозглашала во всеуслышание громко и уверенно. Она не обходила вниманием и членов своей семьи и не только готовила им блюда на пасхальный седер, но и проводила сеансы психоанализа по-испански, особенно во время праздничных трапез в Новый год и на Песах. Время от времени – иногда это продолжалось довольно долго – она выглядела сбитой с толку, но вместе с тем была исключительно сосредоточена. Это указывало друзьям, что Люсия «кое-что» поняла о человеческой натуре или о природе и Боге, а теперь поглощена всеобъемлющим самоанализом по поводу открывшихся ей этоса и логоса.

В конце концов, когда казалось, что сирены тревоги – это только учения Службы тыла, грянул гром: рак груди. Он вызвал утолщение в области грудины, там, где находится чакра сердца, и метастазы в легких, о которых лучше не говорить.

Поэтому она попросила Старшую Дочь ее рассмешить. Та изобразила, как Люсия говорит по телефону со своим английским другом, Чарльзом, и расспрашивает его о погоде. Она показала и как Люсия рассказывает о погоде в Израиле, снова и снова упоминая о холодном дне в разгар израильской зимы – жарком летнем дне по английским стандартам. Обе покатывались со смеху. Держась за больное место на груди, Люсия приговаривала: «Чудесно, чудесно. Пожалуйста, покажи кого-нибудь еще».

Старшая Дочь копировала ей всех, кого могла. Она перегибала палку, но главное было – высвободить скопившееся в груди давление.

За месяц до смерти Люсия поехала в Англию на занятия по новым духам, выпущенным в продажу. Там у нее перестал видеть правый глаз. Вернувшись, она сделала компьютерную томографию, и выяснилось, что весь мозг наполнен метастазами. В том же положении печень и легкие. Но Люсия решила, что, несмотря ни на что, она принадлежит к числу здоровых, и пошла в кафе, захватив сигареты «Парламент», которые прикуривала одну от другой. Заказав эспрессо, она снимала на мобильник прохожих и посетителей кафе.

Только на второй день своего пребывания в «Ихилове», после того как Джеки поднялся в отделение и сделал ей короткую прическу, она поняла, что скоро умрет. Услышанные ею разговоры родных и врачей о разнице в ценах между частным и государственным хосписами заставили ее нажать на газ по дороге к смерти.

Вышло так, что похоронами занимался брат, а неповоротливая подруга-психиатр взяла на себя разбор личных вещей, в том числе одежды, духов и косметики, которые Люсия и Старшая Дочь покупали через интернет с помощью разных хитроумных операций. У обеих не было ни израильских, ни международных кредитных карточек, и они нуждались в соучастии третьей стороны – владельца кредитки, который согласился помочь в трансатлантической сделке в обмен на будущее теплое местечко в раю. Люсия говорила, что он проявляет к ним доброту и Вселенная вознаградит его за это.

Работавшая на постоянной ставке в больнице «Шалвата» врач-психиатр с длинными растрепанными волосами и круглыми очками на красном лице, умевшая профессионально связывать буйных больных, организовала разбор вещей так, чтобы ни одна из пятидесяти девяти подруг Люсии не забрала лишней бутылочки духов. Вместе с братом она контролировала происходящее. Разумеется, надо было быстро освободить квартиру, поскольку оплачивать дополнительный месяц родственники не хотели.

Но понятно, что в основном черную работу взяли на себя брат и его жена. По указанию психиатра Старшая Дочь прибыла только к концу разбора. Она побрызгалась крепкими духами, привезенными Люсией из последней поездки в Лондон. Полностью выдвинув ящик, она с изумлением обнаружила там запасы духов в картонных коробках, уложенные в образцовом порядке. Хватило бы еще на десяток лет. Вдруг ее взгляд упал на серую пепельницу с тоненьким пепельным цилиндром от сигареты, которую Люсия, как обычно, зажгла и оставила догорать в пепельнице.

Она открыла следующий ящик. Там тоже лежали духи, а рядом – косметические средства для омоложения кожи и придания блеска разным частям лица, маленькие пудреницы, крем «Шанель» для предотвращения сухости кожи и возвращения ей естественного розового оттенка.

Она позвонила подруге-психиатру узнать, что делать с одеждой и духами, явно показывающими, что Люсия не ожидала столь скорой смерти. Подруга-психиатр, рыдая на том конце провода, сказала ей ничего не трогать. Если Старшей Дочери так хочется, пусть возьмет два-три флакона духов, пробники косметики и несколько блузок, но вот к этому, этому и этому пусть не притрагивается. И, пожалуйста, еще и к этому. Только пусть она заберет черный плащ, который они вместе купили на распродаже в Лондоне, она не может его видеть. Подруга-психиатр стала на мгновение такой сентиментальной, не похожей ни на себя, ни на психиатра.

Во время недели траура семью навестил профессор из Открытого университета, которому недавно исполнилось семьдесят пять. До семидесяти он работал полгода в Израиле и полгода в Ратгерском университете в Нью-Джерси. Когда ему исполнилось семьдесят, он решил, что будет жить и работать только в Израиле. За все время болезни Люсия не получила от него ни единой весточки и, конечно же, он не приехал, когда она лежала при смерти, ведь у него уже был другой роман. Все-таки он навестил семью в неделю траура: вошел в открытую дверь и пожал руку брату, который проявил большое уважение и церемонно поклонился. Жена брата тоже разволновалась: все-таки профессор, да еще и многократный лауреат. Он посидел на диване, покрытие для которого Люсия купила в «ИКЕА» (она покупала его дважды: после первой покупки Старшая Дочь случайно пролила на него кофе, и пятно было невозможно отстирать), выразил соболезнование семье, в том числе престарелому отцу, и поспешил обратно по своим делам.

Поскольку она умерла зимой, весьма вероятно, он был в длинном черном шерстяном пальто, шея закутана черным шерстяным шарфом, а на голове – черный берет. После стольких лет в Иерусалиме, где он работал до пенсии, и на Манхэттене (когда он преподавал в Нью-Джерси), он, конечно же, надел черный берет.

Умная и щедрая Люсия дарила ему превосходные идеи для толстых книг в обмен на его любовь. Она не скупилась и на ценные советы: как ему вести себя с проблемным сыном и с ненормальной женой, которую он со временем бросил, предварительно избив. Ее советы были умело вплетены в его книги и его жизнь, никаким пинцетом их оттуда не вытащить.

Одно можно сказать наверняка: когда у профессора Открытого университета начинается роман, он вначале хочет убедиться, что это серьезно, и лишь потом ищет презервативы хорошего качества со скидкой.

Как-то раз на Манхэттене он зашел в аптеку и приобрел там сто двадцать пять качественных кондомов по акции: «Сто и двадцать пять бесплатно».

Профессор и Люсия всегда занимались сексом на тонком сохнутовском[37] матрасе, разложенном у нее на полу. Люсия стелила на матрас самые дорогие простыни, которые ухитрялась достать, и перед его приходом опрыскивала их духами, подходящими к времени года.

Пять лет профессор приходил к ней на этот матрас, и ни разу ему не пришло в голову купить ей матрас потолще, не говоря уже о настоящей кровати. Матрас ему не мешал. Может, ему даже нравилось заниматься сексом на матрасе.

Люсия отдавала ему часть себя, и однажды он тоже принес подарок: две тяжеленные статуэтки Кадишмана[38], которые Старшая Дочь хранила у себя в тот год, который Люсия провела в Англии. Люсия уехала за границу, чтобы прийти в себя после завершения романа.

Как-то раз, еще до поездки в Англию, один из купленных профессором по акции презервативов порвался, и Люсия забеременела. То были две недели огромного счастья для нее и бесконечных препирательств с его стороны. Профессор хотел, чтобы она сделала аборт, а Люсия хотела ребенка. Ее часики тикали, ей было уже под сорок.

В те две недели тишину квартиры постоянно нарушал звук телефонного звонка. Профессор звонил много раз в день. Попадая на автоответчик с испанским акцентом Люсии, он делал вид, будто не в курсе такой технической новинки, и бесконечно повторял: «Алло, алло, алло», – пока не кончалось время записи.

Когда она брала трубку, профессор кричал, требуя, чтобы она избавилась от плода. Он кричал, что она разрушает жизнь будущему ребенку, потому что у нее нет никого, кто помог бы его растить. Ведь он, профессор, не будет ей помогать. Разумеется, он не будет помогать ни ей, ни ребенку.

– Что у тебя есть? Две статуэтки Кадишмана, которые дал тебе я, – сказал он ей однажды.

Эти слова так ужаснули ее, что случился естественный выкидыш. Дело было доведено до конца гинекологом, учившимся в восьмидесятые годы вместе с подругой-психиатром на медицинском факультете Тель-Авивского университета.

В течение траурной недели появилась и психоаналитик школы Лакана, коллега умеющей при надобности связывать людей подруги-психиатра классического направления в больнице «Шалвата», где та наконец-то получила постоянную ставку. Отношения психиатра и подруги Люсии с ее коллегой-психоаналитиком, терапевтом Люсии, были сдержанными. Когда на похоронах Люсии они сидели рядом на камне, каждая из них всем своим видом показывала, что давно уже терпеть не может другую.

Психоаналитик, как и профессор, не навестила Люсию, когда та была при смерти. Наверное, агония не входит в область психоанализа. Психоанализ заканчивается, когда человек теряет сознание или уезжает в больницу в леопардовых туфлях, чтобы больше никогда не вернуться. Более того, за два года до смерти Люсии, в ту неделю, когда стало известно, что она тяжело больна, психоаналитик сказала Старшей Дочери (также ее пациентке), что ей второй раз доводится помогать пациентке готовиться к смерти. Один ее глаз пролил слезу, но второй только покраснел; слеза так и не появилась, несмотря на все усилия.

Каждый установил время прихода для выражения соболезнования в соответствии с границами и нормами, диктуемыми его жизненной теорией. Например, поэтесса с ужасающим взглядом, словно позаимствованным из фильма «Сияние» – Люсия редактировала в кафе ее стихи и вообще была движущей силой этой сомнительной особы, – не появилась ни на похоронах, ни в доме во все дни траурной недели. На вопрос Старшей Дочери, что помешало ей прийти, она ответила: «Разве это вернет умерших?»

В передней части дома, где жила Люсия, было восемь квартир. После косметического ремонта во всех окнах поставили одинаковые стекла. На стеклах квартиры Люсии все время появлялись городская пыль и плевки летучих мышей с фикусов проспекта Хен. Окна постоянно протирал нанятый домовладелицей уборщик.

На сей раз хозяйка настаивала на беспрекословном соблюдении всех требований. После того как прежняя жилица умерла быстрой и загадочной смертью, она подыскивала обычного, не загадочного жильца не старше сорока, желательно лет тридцати пяти, который бы хорошо зарабатывал в крупной и известной компании.

Когда Люсия въехала в квартиру и заплатила наличными за год вперед, строгая хозяйка поверила, что судьба ей улыбнулась, послав превосходную жилицу, которая никуда не денется как минимум лет десять. Но прошло всего полтора года, и она умерла в пятьдесят два, в расцвете сил и красоты, не то что та, другая, в таком же состоянии, которая после тяжелого многоэтапного лечения давно уже катается в кресле-каталке по аллее с сиделкой-филиппинкой.

Но сейчас хозяйке никак не удавалось найти подходящего жильца. Даже те, что проявляли интерес к квартире, услышав, что прошлая обитательница безвременно умерла, призадумывались: может, тут что-то не то в этих стенах, в карме или в кондиционере, и поспешно уносили ноги.

Домовладелице принадлежат несколько квартир на лучших улицах Тель-Авива – Хен, Иммануэля Римского, Сотина и Цейтлина. Кроме этого, пентхаус на улице Царя Давида, где живет она сама. Хотя один и тот же мастер работает на нее во всех квартирах вот уже двадцать лет, она платит ему не напрямую, а через агентство.

Все-таки через семь месяцев хозяйка нашла нового жильца, который казался совершенно заурядным. Опрятный, выглядит здоровым, ни слишком полный, ни слишком худой, с постоянной и оформленной по всем правилам работой в надежной компании. Правда, он не платил ей наличными, как та жилица, зато выдал чеки на год вперед. Хозяйка подписала договор на год с опцией на продление. Арендная плата высокая, как она и хотела.

Впрочем, очень скоро стало понятно, что о новом жильце толком ничего неизвестно, а он сам не хочет, чтобы про него что-нибудь знали. Жильцам других квартир передней части дома нравились западный свет и вид зеленых деревьев на проспекте Хен, а этот появился и повесил кремовые рулонные римские занавески до самого пола и никогда их не раздвигал.

Тогда стало ясно: найденный хозяйкой жилец с самого начала был ходячим мертвецом.

Хитроумная, она вывела его на чистую воду. В Люсии ощущался избыток жизни, любознательности, воодушевления и творческой энергии, а хуже всего – огромные познания, с помощью которых она постоянно выстраивала новые связи, делавшие ее слишком трезвой и проницательной, что вызывало у собеседников чувство, будто они ничего не знают о жизни. Она расточала всеобъемлющие познания, делясь ими с каждым, кто был готов обогатиться, и не раз просвещала даже хозяйку квартиры.

Теперь квартира номер пять надолго избавлена от переездов. Квартира нуждалась в обитателе с застоявшимся ци[39] и получила такого. Отныне хозяйка может спать спокойно. На худой конец, новый жилец будет донимать требованиями мастера, но для того она мастеру и платит: он исполнителен и что она ему говорит, то он и делает.

Примечания

1

Поселенческое ядро – сплоченная группа, члены которой собираются вместе переехать в сельскохозяйственное поселение или создать новое поселение. В описываемый период многие такие группы создавались за границей среди будущих репатриантов под эгидой различных политических и молодежных движений. – Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.

2

«Юный страж» – еврейская молодежная организация скаутского типа и левой ориентации.

3

Господин Конфорти цитирует популярную армейскую песню. – Примеч. ред.

4

Автобусный кооператив.

5

Движение последователей Шабтая Цви, лжемессии, принявшего ислам (XVII в.).

6

Курсы по изучению иврита для новых репатриантов.

7

Дети в кибуцах с самого младенчества жили в детском доме под надзором воспитателей, отдельно от родителей.

8

Официальное наименование правительственной политики, направленной на культурную интеграцию репатриантов из разных стран.

9

Каникулы, ура! Учеба, нас не мучай. Тетрадки сжечь пора, и книжки – в ту же кучу!

10

Кунжутная паста.

11

Моше Снэ (1906–1972) – израильский политический деятель, радикальный противник сотрудничества с англичанами, одно время входил в число лидеров израильских коммунистов. Впоследствии способствовал расколу партии, чтобы отмежеваться от проарабской партии Вильнера. По ставшим известными в 1996 г. документам Снэ и его соратник, упомянутый выше Яков Рифтин (1907–1978), работали на КГБ СССР. – Примеч. ред.

12

Скорее всего, имеется в виду 600 мг/дл, что по принятой у нас системе измерений соответствует 33 ммоль/л. – Примеч. ред.

13

Арон – Давид Гордон (1856–1922) – идеолог рабочего сионистского движения, находившийся под сильным влиянием идей Льва Толстого, основатель этического учения, получившего название «религия труда».

14

Сборник всех слов и имен, упомянутых в Писании, с указанием мест.

15

Моше Кастель (1909–1991) – еврейский израильский художник, сочетавший в своем творчестве элементы абстракционизма с архаическими восточными и еврейскими мистическими мотивами.

16

«Херут» (свобода, ивр.) – правая партия, созданная в 1948 г. на основе идеологии Зеэва Жаботинского членами бывшей подпольной организации «Эцель» и возглавляемая Менахемом Бегином.

17

«Блошиный цирк» – вышедший в 1976 г. роман Мордехая Горовица о столкновении яркой личности с косным, ограниченным обществом. – Примеч. ред.

18

Израильская либеральная партия, основанная в 1964 г., придерживалась либеральных принципов в экономике и политике и, как правило, выступала в блоке с партией «Херут»; участвовала в формировании правительства Менахема Бегина и в 1988 г. влилась в партию «Ликуд».

19

Твигги – культовая британская супермодель и актриса 1960-1970-х гг.

20

Здесь используется в значении «предначертано».

21

Еврейский квартал.

22

Терпение (псп.).

23

Термин, использовавшийся в Испании и Португалии для обозначения перешедших в христианство евреев и их потомков.

24

Дон Ицхак бен Йегуда Абрабанель (Абарбанель) (1437–1508) – еврейский ученый, министр финансов при Фердинанде II. Король предлагал ему остаться, но дон Ицхак предпочел разделить участь своих единоверцев.

25

Год по еврейскому летоисчислению, ведущемуся от сотворения мира; дата соответствует сентябрю 2009 г.

26

Израильский национальный институт физической культуры и спорта.

27

Бааль тшува (мн.ч. баалей тшува) – человек, вернувшийся к религии и к исполнению религиозных обязанностей в полном объеме.

28

Йом Кипур, тж. День Искупления или Судный день – день покаяния и особых молитв, вскоре после еврейского Нового года.

29

Мордехай Вануну – израильский техник, работавший на ядерном объекте и сообщивший журналистам об израильской ядерной программе. В 1986 г. был похищен в Риме израильскими спецслужбами, доставлен в Израиль и осужден за госизмену и шпионаж.

30

Акроним имени рабби Моше бен Маймон, Маймонид. – Примеч. пер.

31

Акроним названия Еврейского национального фонда, «Керен кайемет ле-Исраэль».

32

Это стихотворение, навеянное словами первого президента Израиля Хаима Вейцмана «Государство не преподносят народу на серебряном блюде», имеет символическое значение в израильской государственности и всем сионистском движении.

33

Авраам Элимелех Фирер (р. 1954) – израильский раввин, основатель и председатель некоммерческой организации «Эзра ле-марпе», предоставляющей комплексные услуги (медицинские, транспортные, информационные и т. д.) всем, кто нуждается в лечении, без дискриминации по национальному или религиозному признаку. Лауреат Премии Израиля (1997) и др. Имеет большой авторитет в медицинском сообществе и обществе в целом.

34

Гениза – хранилище для ветхих или вышедших из употребления документов, написанных еврейскими буквами. С такими документами, независимо от их содержания и состояния, следует обращаться почтительно, и их складывают в генизу. В каирской генизе, о которой идет речь, было обнаружено несколько сотен тысяч документов разных времен, от обрывков древних пергаментов до идишских первопечатных книг, и в первую очередь именно из этих документов современные медиевисты-востоковеды (не только гебраисты, хотя в первую очередь они) черпают сведения о материальной и духовной жизни средневекового Ближнего Востока.

35

Миснагеды – «противящие» – так хасиды называли своих оппонентов, придававших большее значение раввинистической учености лидера общины, чем его харизматической личности.

36

«Пять, четыре, четыре, ноль, девять, ноль, восемь. Оставьте сообщение после звукового сигнала».

37

«Сохнут» – Еврейское агентство для Страны Израиля, международная еврейская организация, в частности помогающая репатриантам в Израиль и снабжающая их предметами первой необходимости.

38

Израильский художник и скульптор (1932–2015).

39

Ци – энергия мыслей и эмоций в цигуне.

Content

Орли Кастель-Блюм
Египетский роман

Глава 1 Свадьба в Каркуре

Глава 2 Чемодан Адели

Глава 3 Вивиан

Глава 4 Взрослые

Глава 5 Тантура

Глава 6 Начальная школа

Глава 7 Революция

Глава 8 Год свиньи

Глава 9 Девушка за прилавком

Глава 10 Вьетнам

Глава 11 Смерть родственника

Глава 12 Присяга

Глава 13 Изгнание из Бирмингема

Глава 14 Смутная весна

Глава 15 Люсия

Примечания