Элеонора Гильм

Волчья ягода

© Гильм Э., 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Посвящается материнской любви, самой сильной на свете

Пролог

1. Чудо

Матвей зашел в избу, отряхнул кровянисто-алые сапоги, оглядел нехитрое убранство.

– Тетка, как вы живете-то? – спросил он, и коричневый рот растянулся в невеселой улыбке. – Далече я был, скучал по вас…

Аксинья не могла ответить племяннику, только сокрушенно пожимала плечами. Она силилась остановиться, но тело не поддавалось ей и продолжало странный обряд: и плечи совершали все более резкие движения, и боль змеилась на лопатках, сковывала спину железным ободом.

Матвей сел за стол, перекрестился на иконы, потом заметил Нюту, свернувшуюся на земляном полу.

– А с ней что? – Он подошел к девочке, перевернул скукоженное тельце. Белое лицо с синими губами не давало возможности усомниться – она видела последний сон. Стылая вечность поглотила тело, а душа отправилась на небеса.

– И ее уморила? Что ты за человек? Всех, всех уморила!

Аксинья с утробным стоном очнулась, ощупала дочь – теплая, дышит.

Все сон. Сон.

Иногда убедить себя было сложно – столь живыми были образы, что возникали в голове. Смерть матери и Матвейки, потеря родного дома забрали ее право на искупление, лишили возможности быть счастливой. Словно засунули в темную кротовую нору.

Только забота о дочери не позволяла заблудиться в сумрачном зимнем лесу меж высоких сосен. Аксинья гнала дурные сны прочь, шептала молитвы, занимала голову и руки повседневными хлопотами.

Ветер бесновался за бревенчатой стеной, сотрясал голые ветви осин, шуршал бурьяном, выросшим за окном прошлым летом. Изба Глафиры привыкла жить без хозяев. Тринадцать лет и тринадцать зим ветшала, проседала вниз, таращилась пустыми оконцами на тропу, что вела из деревушки Еловой. Огород давно порос травой, сарай и сенник зияли проломанными досками. Ни один из обитателей Еловой не решился утащить что-то из проклятого дома ведьмы Гречанки.

Осенью 1612 года Аксинья и дочь ее Сусанна, Нюта, несчастные погорелицы, переселились в пустую избу, и прошедшие месяцы оказались худшими в их несладкой жизни. Деревушка Еловая, Пермь и весь белый свет страдали от голода, разбойников и нескончаемых войн. И рассчитывать в лихую годину приходилось лишь на себя.

Аксинья прижала к себе тонкое тельце дочери, напоролась на острые лопатки. Нютка с каждым днем становилась все бледнее, хребет выступал, словно кочки на болоте, западали глаза. Недавно еще они сверкали голодом, молили о похлебке, о горсти зерна, о куске хлеба. Сейчас Нюта молчала, и глаза ее были тусклы и бессмысленны.

Аксинья обратилась в зверушку, белку или лесную мышь, что заботится лишь о жизни своей и детеныша, о сухой теплой норе и сытой утробе. Она выбросила из памяти темные кудри, белозубую улыбку, юные надежды и обугленное тело на белом льняном покрывале. Она не корила себя за грехи, не проклинала Семена Петуха, что исчез где-то на пути из Соли Камской в Москву[1]. Она со страхом и надеждой встречала каждый день и думала лишь о том, как накормить Сусанну.

К Филиппову посту закончились рожь, капуста, репа. К Рождественскому мясоеду Аксинья выварила старые сапоги, ремни, поршни[2]. В разгар колядок она пришла к Катерине – не кланяться, а напомнить о злодеянии Илюхи, сына Семена Петуха. Прошлой осенью девятилетний неслух пустил красного петуха и спалил дотла двор Вороновых: избу, хлев, сарай, большую часть добра, нажитого основательным Василием, отцом Аксиньи. В хлеву живьем сгорел Матвейка, мужской отросток оскудевшего рода Ворона.

Катерина, мать Илюхи, молча привела Аксинью в погреб, показала сусеки в амбаре – запасов еле-еле хватало до середины весны. Она кивнула на тощего Илюху и стриженого Ваньку, свернувшихся на печи под овчиной. Как можно было винить Катерину за то, что судьба мужниной любовницы и малолетней Нютки не волновала ее ни капельки?

Аксинья заваривала в кипятке травы: тонколистный кипрей, мать-и-мачеху, подорожник, – настаивала их на печи. Отвар пах летом и солнцем, освежал пересохшее горло, но не унимал болезненные стоны утробы, которую сводило денно и нощно. Плоть просила еды.

Ягоды шиповника и рябины размачивали в теплой водице и грызли, смаковали пресные, горьковатые ягоды. Аксинья в который раз кляла себя за пагубную забывчивость. В тот осенний вечер, когда огонь пожирал дом, она не вытащила из погреба кадушки с солеными груздями и рыжиками, лохани с моченой брусникой. Металась от сундука к сундуку в судорожном тщании спасти добро, а припасы оставила в закромах. Пожар уничтожил то, что сушила, солила, заготавливала на всю зиму.

– Хоть травы уцелели, – подумала вслух и удивилась своему шипящему голосу.

Они с дочерью берегли силы и разговаривали лишь по необходимости. Тишина нарушалась только ободряющим треском дров, насмешливым воем ветра.

Аксинья раз в день выходила во двор, выливала ведро с нечистотами в яму близ повалившегося забора, чистила крыльцо, узкую тропу до того места, что было лет десять назад воротами – теперь лишь пухлый сугроб напоминал о них.

Она боялась остаться без живого тепла. К весне Аксинья начала подсчет дровяных запасов, потому не разрешала себе взять больше, чем охапку поленьев. В месяцы трескучих морозов Аксинья протапливала печь днем, закрывала волоковое оконце раньше срока, чтобы дым не уходил наружу вместе с теплом. Порой они с Нютой кашляли до слез, и с буханьем выворачивало их наружу, до самых кишок. Ночь мать с дочерью проводили нацепив всю одежду, словно луковицы в подполе. А было одежек немного: тулуп, теплая да холодная телогреи, старая беличья шуба Аксиньи, в которую она кутала дочь, два летника, медвежья шкура, добытая где-то Тошкой.

Печка уже прогорела, и последние угольки чуть потрескивали. Нюта провалилась в сон, Аксинья стояла на краешке пропасти сновидений. Она упала, но что-то вернуло ее в темную избу.

В доме сгустилась черной кошкой тьма, но по неуловимому отблеску Аксинья поняла, что утро уже наступило. Несмелое солнце обычно с трудом пробивалось сквозь толстый лед, которым было забито единственное окошко. Только к полудню изба и ее обитатели получали толику света.

Голова шумела от бесхлебья и дурных мыслей, а сквозь этот тонкий, обременительно-назойливый звон пробивался какой-то другой звук. Она приподнялась, тряхнула головой, будто движение могло усмирить писк нескольких дюжин комаров.

Иногда Аксинье казалось, что она сошла с ума.

* * *

Последнее, что еловчане слышали о Москве, о необъятной России, внушало надежду.

– Ляхи-то в Кремле сидят, наши казачки их со всех сторон обложили. Скоро выкурят басурман да бошки им посносят, – словоугодничал староста Яков на последнем деревенском сходе в самом начале зимы.

Народ хорошим вестям не верил, потому за внушительной спиной старосты парни и мужики корчили похабные рожи и шептались:

– Княжонок из ляхов[3] на престол сел, вот те крест.

– Царство антихриста, вестимо.

– Не из ляхов он, а из демонов, тех, с рогами и копытами.

– Конец света не за горами. Митька-юродивый, знаешь, что говорил?..

За много лет неурядиц и смуты народ не просто привык к голоду и лишениям – он другого не помнил. Каждый год с неурожаями, высокими податями, болезнями сливался с предыдущим в одну сплошную слякотную дорогу, сойти с которой – значит лишиться жизни. Но и продолжать путь представлялось многим сплошной маетой.

Еловское кладбище каждый год ширилось, захватывало новые земли у чахлого березняка, топорщилось кособокими крестами. Покойников не отпевали, поминки не устраивали… Все силы отдавались живым.

* * *

Нюта уткнулась лицом в теплый бок матери. Аксинья поддернула одеяло, чтобы оно накрывало дочь до самой макушки. За избой кто-то ходил, молчаливый и настойчивый.

Зверь?

Человек?

Тать?

Еловчане редко появлялись на пороге ее дома, две версты[4] до избы знахарки казались в зимнюю бескормицу дорогой, которую не осилить.

Молчаливые гости разверзли уста.

Двое или боле мужчин переговаривались меж собой. Сколь ни напрягала она слух, ничего не могла разобрать. Скрипение снега, шорохи, скрежет. Будто зверь скреб когтями по доскам. Кажется, гости расчищали подступ к двери, заметенной выпавшим за ночь снегом.

Резкий стук в дверь. Аксинья вздрогнула и, соскользнув с лежанки, схватила рубаху и душегрею[5]. Она металась по избе испуганной птицей. Подхватила на руки дочь. Осоловелая Нюта таращила глаза и пыталась что-то пискнуть. Мать спрятала ее в сундук, приговаривая:

– Сиди тихо, ни слова чтоб я не слышала. Тихо!

Незваные гости затарабанили в дверь, принялись долбить ее подкованными сапогами. Грохот отдавался в груди, сердце билось в том же настойчивом ритме. К Аксинье вернулись силы, будто влил кто-то в утробу мясной навар – страх заставлял жидкую, голодную кровь шибче бежать по жилам.

– Иду я, иду, – сказала Аксинья.

Она спрятала за спину нож, откинула засов и распахнула дверь. Та поддалась с возмущенным скрипом.

– Здравствуй, хозяйка. Уморились, пока дорогу к терему твоему расчищали. А что ты, голуба, такая неприветливая?

Аксинья угрюмо смотрела на незваных гостей и берегла слова, пыталась понять, кто нарушил ее покой. Два крупных мужика еле поместились в хилой избенке. Один – тот, что затеял разговор, – лет тридцати от роду, бритый, будто нерусь, говорливый сверх меры. Второй мужик казался куда серьезнее своего товарища, лет на десять постарше, основательный, с усами и полуседой бородой. Оба в добротной, хоть и не новой одеже. Не простые крестьяне, а служилые[6] казаки или слуги богатого хозяина.

– А что руку-то правую прячешь? Хлеб-соль забыла предложить? – Бритый ловко зашел Аксинье за спину. Она, кулема, и повернуться не успела.

– Зря так с людьми добрыми обходишься, – покачал он головой, разглядывая нож в ее руке.

Мужики с усмешкой смотрели на Аксинью, оглядывали ее затрапезный наряд, спутанные волосы, впопыхах не покрытые платком. Впору ей смутиться, запунцоветь, прощения слезно просить.

– А что мне вас привечать?

– Эх, голуба, не повышай голоса. Мы с добром пришли, – оскалился бритый. Аксинья увидела, что вместо двух передних зубов сияла дыра. Потому разговаривал он так, будто жевал гороховую кашу.

– Не надо мне от вас ничего, ни худа, ни добра. Идите туда, откуда пришли – и на том разойдемся.

– Бойкая ты! Даром что еле на ногах держишься. Не можем сразу уйти, поручение у нас, серьезное поручение.

Он замолчал, уставился на своего бородатого спутника. Кажется, спрашивал у него совета: мол, дальше-то что делать?

– Дай дух перевести, умаялись от деревни по свежему снегу-то идти, – спокойно сказал бородатый.

Аксинья занялась растопкой печи. За укладкой дров в разверстый зев она пыталась успокоиться.

– Растапливай, да поскорее… Мороз до самых костей жжет, – торопил бритый.

– Ребенок у тебя, что холодом-то его моришь? – поддержал бородатый.

Женщина не отвечала. Она вытащила из холщового мешочка трут, кресало, похожее на витой бублик, тяжелый кремень и настороженно посмотрела на гостей. Подвинув лавку к печи, мужики мирно расселись, стянули на пол немалые заплечные сумы – мешки из рогожи с крупной вышивкой на пузатых боках.

Аксинья била кресалом о кремень, но непослушная искра не падала на жженый огрызок льна, что служил ей трутом. Руки тряслись, кресало вихлялось, и Аксинья стукнула себя по пальцу, но даже не поморщилась. Она с трудом вытряхнула из мешочка кусок трута побольше.

– Чего трясешься, голуба? – возмутился бритый, вырвал из ее рук кресало и кремень, вмиг высек искру на льняной огрызок, поднес к дровам. Скоро изба наполнилась горьковато-пьянящим запахом сосновых дров и робким теплом.

Аксинья налила в горшок воду, засыпала траву, поставила посудину поближе к огню.

– А нам отвара своего нальешь, голуба?

– Налью.

«И белены бы в придачу», – добавила в мыслях Аксинья.

Гости не собирались уходить, ждали молча. Бородатый даже задремал, прислонившись к закопченной стене, а вскоре сон сморил и бритого. Аксинья разглядывала мужиков: на головорезов не похожи. Лица ясные, без печати порока и гнева. Давно приметила она, что дурные помыслы и поступки оставляют борозды на лбу, выворачивают губы, морщат лицо, превращая его в истертую подошву.

Аксинья налила в канопки[7] отвар, подошла к мужикам, кашлянула. Они не желали покидать сонную опушку. Аксинья стукнула по плечу бритого: «Эй». Оба очнулись от дремы, благодарно кивнули, не ведая о темных мыслях хозяйки. Пока мужики с блаженным видом тянули горячее варево, сжимали руками глиняные кружки, Аксинья подбросила в печь поленьев: холод не спешил покидать избу.

Бритый прокашлялся, привлекая внимание Аксиньи:

– Ты с дочкой живешь, голуба? Покажи нам ее, девку свою.

– Какая дочка? Одна я живу.

– Да знаем мы все. Ты не бойся, мы худого не сделаем, – мужик с полуседой бородой говорил мягко, точно друг.

– Да зачем вам дочка моя? – с надрывом прокричала Аксинья. – Нет ее здесь, нет!

– А если мы посмотрим, голуба? – Бритый разозлился. – Прятаться особо негде, изба – крохотуля.

– Голуба, ты бабу-то не пугай. Она на нас, вишь, как на людоедов смотрит, – окоротил его бородатый.

– Тощая такая… Кости глодать – не любитель, – захохотал бритый.

– Ты его, балабола, не слушай. Шуткует он. Дочку свою покажь нам… Такое поручение у нас: дочь увидим – дело сделаем…

– Сказала я…

– А я знаю, где девка сидит, – бритый перебил Аксинью и резко распахнул сундук.

Нюта взвизгнула и попыталась ударить его чугунком, что хранился на дне сундука, но ее тонкие ручонки и цыплячий удар не нанесли никакого вреда.

– Шустрая, – удивленно пробурчал бритый. – Ну голуба… – Словечко это, «голуба», каждый раз выходило у него по-разному: то задиристо, то мягко, то гневно. А сейчас вышло с ласковым укором. Назойливое словцо, видно, стало его прозванием. Если бы Аксинья не исходила страхом за свое дитя, она бы не сдержала улыбки: до того не подходило нежное прозвище Голуба дюжему бритому мужику.

– Мамушка… – Нюта уставилась на незваных гостей.

Голуба протянул к ней руки, чтобы вытащить, а она оскалилась волчонком. Выскочила из сундука, подбежала к матери.

– На тебя, егоза, глянуть надобно.

– Что на нее глядеть? – спросила Аксинья.

Бритый скорчил потешную рожу. Нюта спряталась за материной юбкой.

– Поглядели? – Аксинья сохраняла дерзкий тон, но все внутренности ее сжимались от тревоги.

– Пошли мы. Спасибо за питье, хозяйка.

Аксинья оторопелым взором проводила гостей. Они плотно закрыли за собой дверь, бритый подмигнул на прощание.

– А мешки дядьки нам оставили? – Нюта с надеждой поглядела на мать.

Испуг ее прошел, не оставив и следа, в голосе слышалось озорство. Такое оживление не появлялось на лице дочки с прошлой сытой осени.

У Аксиньи ноги тряслись, словно пробежала она пять верст без продыху. Все не могла поверить, что странные гости ушли, не причинили вреда ни ей, ни дочке.

Аксинья засунула ноги в старые поршни, распахнула дверь, закричала в предрассветную мглу:

– Стойте, да стойте вы. Эй! – Она подцепила заплечный мешок и охнула. – Тяжелый какой… Эй, Голуба!

– Ишь, запомнила, как зовут, – обернулся, блеснул щербатым оскалом бритый.

Гости удалились от избы по тропе на дюжину шагов.

– Мешки забыли, заберите! На что они мне?

– Ну баба – дура. Забыли… Вам мешки принесли, – сказал бородатый. – В дом иди, не выстужай избу.

Аксинья вернулась в дом, процедила духмяный отвар, разлила по канопкам, протянула дочери. Любопытство манило проверить: что там в мешках? Но она себя сдерживала.

Всему свое время. Казалось, что торопливость и суета принесут разочарование, и в тяжелых мешках с вышитыми на боку скобками-стежками окажется бесполезное.

Нюта ждать не собиралась. Залпом выпив отвар, она развязала мешок.

– Мамушка, смотри. – Нюта с благоговением запустила руки в манящее нутро. – Зернышки.

Аксинья набрала в горсть ячмень. Крупные, светло-бурые зерна отливали золотом. Поверить в чудо посреди голодной зимы 1613 года было совершенно невозможно. Но зерно, живое, сытное, заполняло два заплечных мешка, что принесли нежданные гости.

* * *

– Я еще хочу варева. Вкуснотища, никогда такого не ела. – Дочка вмиг проглотила скудную горку каши и теперь протягивала Аксинье миску, заглядывала в глаза, словно попрошайка на паперти.

Аксинья ела ячмень по зернышку, смакуя каждую крупинку, прокатывала ее на оголодавшем языке, прикрывала глаза. До самого лета хватит им припасов. Возможно ли большее счастье?

Она старалась не думать о том, кто смилостивился над одинокой бабой с малым ребенком, кто отправил два мешка с ячменем, овсом, рожью, кульком соли, пятью горстями сохлой рыбы, постным маслом и обветренным, но лакомым куском солонины. Человек, живущий в изобилии и довольстве.

Дочка слезла с лавки и подошла к Аксинье, глазенками показывая на чугунок.

– Нюта, нельзя больше тебе… И не проси меня, не гляди в рот. Ты наешься еще, обещаю, дочка. – Она проглотила последнее зернышко под обиженным взглядом дочери.

– Я не наелась. У нас вон сколько варева. – Дочь никогда не перечила матери, а тут разошлась, растревоженная забытым вкусом сытной каши.

– Не спорь ты, дочка! После того, как мы впроголодь сидели, много съешь – пожалеешь. Сказано тебе, Сусанна, нельзя.

Дочка встала из-за стола, сверкнула недовольно синими глазенками. Одни они и остались на исхудавшем личике с темными полукружьями вокруг глаз и пересушенными, бледными губами. Аксинья хотела сказать ласковое слово, приголубить, но сдержалась. Начнешь нежить дитя – опять примется канючить. Жалость терзала материнское сердце, но все, что изведала Аксинья за годы знахарства, подтверждало: в жестокости своей она права.

Впервые за несколько недель окаянной жизни Аксинья вышла на божий свет и улыбнулась солнцу. Утробу не сотрясали болезненные позывы, тело согрелось, голова обрела ясность и равновесие. Свежий снег искрился на солнце, ослеплял своей чистотой, воздух, еще по-зимнему морозный, обещал скорое тепло. Чуткий нос Аксиньи уловил пьянящий этот запах, и она вдохнула его так глубоко, что закашлялась.

– Нюта, айда со мной. Погреешься на солнышке.

– Я спать хочу, мамушка, – буркнула дочь.

Утренние гости почистили крыльцо, отгребли в сторону снежный занос, но Аксинья еще долго скребла деревянным заступом пятачок возле избы. Она управилась со всеми уличными делами, а было их не так много: ни коз, ни кур, ни коровы-кормилицы. Все сгорело или съедено было долгой зимой.

Пригретая солнцем, она мешкала, не хотела возвращаться в темную избу. Подхватив две кадушки со снегом, Аксинья топталась на пороге.

– Нютка, открой дверь.

Тишина.

Она поставила кадушки на крыльцо, распахнула дверь и, встревоженная молчанием, зашла в избу. После яркого света глаза ее не сразу разглядели, что происходит внутри.

– Да что ж ты творишь? – Она выбила из рук дочери ложку, и горсть драгоценного ячменя просыпалась на пол.

– А-а-а, – залилась Нютка, опустилась на колени и стала сгребать в рот кашу вместе с грязным, стеленным еще осенью сеном.

– Выплевывай! Плюй на руку, – кричала Аксинья. Нюта неохотно рассталась с кашей, глядя на мать, как на мучителя.

– Много съела? Отвечай!

Дочь заныла, размазывая кулаками слезы по грязной, замусоленной мордашке.

Знахарка вытащила из клети кадушку с водой, лохань, канопку, утирки. Нюта наблюдала за ней со страхом, чуть подрагивая после рыданий.

– Терпи. Иначе помрешь, – безжалостно посулила Аксинья, зажала дочь меж коленей, приподняла ее упрямую чушку[8], зачерпнула канопку с водицей и вылила прямо в разверстый рот.

Нютка ревела, брыкалась, кашляла, захлебывалась, икала, вновь кашляла, но скоро Аксинья добилась своего и исторгла кашу из Нютиного жадного брюха[9]. До самой ночи она сидела, протирая прохладной тряпицей дочерино лицо, вливала отвар ячменя в полураскрытые, обметанные изнеможением уста.

– Святая Сусанна Солинская[10], помоги дочери моей, даруй ей силы и исцеление, – шептала она.

Знакомое, почти родное прозвище иноземной святой давало надежду, что та прислушается к лихорадочным молитвам матери из далеких земель под Солью Камской, близ Каменных гор[11].

2. Весновей

Дети быстро забывают невзгоды, солнечные думы затмевают дурное, и через неделю после неожиданного подарка и ячменной хвори Нюта казалась здоровым, полным сил ребенком. На щеки вернулся румянец, движения стали быстрыми, речь – звонкой.

Аксинья, напротив, извелась. Спала хуже прежнего, мысли о припасах не оставляли ее.

Как спрятать, уберечь добро от проходимцев? Избушка Глафиры крохотная, словно нора лисы. Небольшая клетушка-пристройка, подпол, залезть в который можно лишь через лаз у печи. Нет потаенного уголка, чтобы спрятать, замуровать припасы, что дороже золота и каменьев.

Аксинья перетащила в подпол меньший из сундуков, кряхтя и не по-женски ругаясь. Три дня рыла, вдыхала запах земли и тлена, визжала, встречая хвостатых гостей, – так и не изжила паскудный страх перед мышами. Скребла землю, чтобы упрятать сундук на дне подпола.

– Ты никому не должна рассказывать про тайник. Ни Тошке, ни Илюхе, ни Зойке – никому нельзя.

– А почему? То, что нам принесли еду дядьки, – плохо?

– Нет! Они сотворили добро, спасли от верной смерти. Я думала, мы с тобой не переж… – Аксинья проглотила страшные слова. – Но другие могут позавидовать нам. Почему дар только нам предназначен? Захотят, чтобы мы дали им ячменя.

– А мы можем с ними поделиться. Дать Павке, Тошке, Илюхе и Ваньке… Можем?

– Если мы поделим на всех, на всю Еловую, то получится три горсти каждому. На день, два, три хватит, и все.

– Мы будем сытые, а они нет…

– Нюта, они не так голодны… У нас случилось несчастье, пожар… Мы остались без добытчика своего, Матвея… Не всем так тяжко пришлось, как нам с тобой.

Когда Аксинья смотрела на происходящее чистыми, наивно-синими глазами Нюты, она видела дочкину правду: зачем прятаться, скрывать добро? Раздать, поделиться, быть открытыми и честными. Но три десятка лет, что прожила она на земле, твердили ей: спрячь, молчи, не распахивай душу и кошель.

– Кто… – Она замолкла, выбирая из кучи поганых слов те, что подходят для пятилетки. – Дочка, кто принес нам с тобой хоть горсть ржи, капусты, луковицу? Кто накормил?

Приходили лишь те, кому нужна была помощь знахарки. Отдавали скудную плату и уходили прочь, не глядя в голодные глаза знахарки и ее малолетней дочери.

– Никто… никто не жалел нас с тобой. Отселили нас подальше, чтобы мы… – Аксинья опустилась на пол, прямо на грязную солому и заревела, захлебнулась соленой, жгучей водой.

Все, что давно сдерживала, прорвалось. Лед на реке спокойствия взломался. Некому пожаловаться, не к кому голову измученную приклонить. Сама себе Аксинья и указчица, и советчица, и добытчица. Дочка прижалась к согнутой материной спине, обхватила ручонками, гладила, уговаривала: «Ты не плачь, не плачь, березка, в землю убегают слезки».

– Напугала я тебя, Нютка? – Аксинья шмыгала в подол.

– Мамушка, я ничего не скажу. Никому-никому. Даже Павке, – как клятву, повторяла заботливая дочь.

* * *

Нюта носилась по избе, и ветер, поднятый ее радостными руками-ногами, колыхал ветхую занавесь на обледенелом окне. Аксинья поймала егозу, закутала в платок так, что видны остались только синючие глаза и маленький, нахальный нос.

– А на ноги наденем братнины лапти, замотаем тряпицами, чтобы не замерзла Нюта. Да? – Ласковыми словами Аксинья заглушала тоску.

Вспоминала свои одежды, нарядные сапоги, крытую добрым сукном шубку – баловали родители младшую дочь, наряжали Оксюшу. Сейчас бы Нютке такие славные сапожки красной кожи. Хотя… и они бы пошли на похлебку в месяцы зимней бескормицы.

– А мы куда идем? К тете Параскеве? С Павкой поиграем, на реку сходим. А скоро лед с речки уйдет? А, мамушка?

– На сход мы пойдем деревенский. Илюха вчера прибегал, сказал, надо быть всем.

– На сход? Там опять все ругаться будут, кричать! Я хочу, чтобы снег уже растаял. Скоро растает?

– Скоро, дочка. Весновей[12] уже наступил, будем прощаться с долгой зимой.

Снег на пригретых солнцем участках, у стволов деревьев посерел, смялся, потерял вид, будто старая, застиранная рубаха. Кое-где на поверхности его появились лужицы – робкий знак весны-красавицы. Воробьи устроили переполох в ветвях берез, самые смелые купались, хлопали крыльями.

– Мамушка, птицы тоже радуются!

– Они такие же божьи создания, как и мы.

– Они тоже молятся?

– Нюта, нам неведомо. Но сотворены они также Богом и… – Аксинья смешалась, не зная, как объяснить дочери то, о чем и сама помнила-то немного.

Библия, принадлежавшая Вороновым, сгорела, и теперь Аксинья не могла прочитать дочери Бытие, Евангелия от Матфея и Марка, Откровение Иоанна Богослова… Она далеко не всегда понимала, о чем говорилось в Книге, но благостность и мудрость вечных строк проникали в самое сердце. Дочери она рассказывала на память все, что успела заучить во время долгих чтений Библии вечерами.

– А крестики почему птахи не носят? – Нюта немедленно полезла за шиворот, пытаясь нащупать свой серебряный крест.

Матвей прошлым летом подарил его сестре в день поминовения святой покровительницы, Сусанны Салернской.

– Куда полезла? Только укутала тебя, горюшко! Расхристанная пойдешь? Вот Патрикевна-лиса.

– Матвейка звал меня так. Правда?

– Правда. – Аксинье не хватало веселых поддевок братича[13], ласковых слов, вихрастой головы, что появлялась рядом с ней в тот миг, когда нужна была подмога.

– Соскучилась я по нему, – вздохнула Нюта.

– Вечно мы с тобой будем помнить о Матвее, и отце его Федоре, и матери моей, бабке Анне…

Деревня после зимы казалась осевшей, захудалой, измученной нескончаемыми бедствиями. Вокруг Якова Петуха уже сгрудилась куча мужиков, они размахивали руками, о чем-то упоенно кричали. Бабы и детишки собрались поодаль, они тоже казались взволнованными, как стая воробышков.

– Павка стоит, вон! Я пойду? – Нюта уже бежала, освобождаясь от цепкой хватки родительницы.

– На реку не убегайте. Рядом будь со мною, Нютка. – Но дочь не слушала и, растопырив руки по бокам, как круглая чудо-птица, мчалась к своим сверстникам.

В левой ладошке Нюта сжимала угощение для Павки. Как не порадовать друга?

– Здравствуй, Аксинья. Вижу, все у вас ладом. Дай обниму, – Прасковья раскрыла радостные, шумные объятия, как всегда, полная сил и слов.

– Прасковья, и тебе доброго здравия. Зиму пережили – и тому рада.

– Да, жизни бы лучше становиться, а тут живем – у Бога милости просим. Будто вечность не видала тебя.

– Ко мне за зиму приходили немногие. Не так далече избушка, а дорогу запамятовали.

Прасковья пропустила намек мимо ушей:

– Такая радость у нас!

– Что за шум? Что случилось-то?

– Дак ты не знаешь! Игнат вернулся. Вон, возле Якова, вишь?

Аксинья высмотрела наконец возле старосты худого, измученного мужика. Игнат рассказывал о чем-то, хватался за голову, требовал внимания каждого. Зоя держалась поодаль от остальных баб, держа за руку младшую дочку, Зойку. На полном ее лице – как щеки сберегла! – цвела довольная, чуть заносчивая улыбка, на объемном стане – наряд червонного, доброго цвета.

Прасковья со смаком перебрала еловчан, чьи жизни оборвались за прошедшую зиму: старики и молодые, мужики и бабы.

– Марфа ж померла, слушай. Жалко-то бабу, – оживилась Прасковья, скорби в ее голосе не расслышать. – В эту субботу преставилась.

Аксинья перекрестилась, ощутила, как сердце сжала утрата.

– Ох, Марфа, Марфа…

Было время, когда Аксинья поминала дурным словом молодуху, растрезвонившую родителям о ее счастье. Было время, когда ревновала ее, пышнотелую красавицу, к своему мужу. Несколько лет назад соседки нежданно сблизились. Подругами не стали, нет, но забота о детях, общие горести и радости примирили их.

– Таська старшухой осталась. Справляется с хозяйством? – удержала она Прасковью, решившую, что разговор окончен.

– Что, Таська? Разве управится, дурища! Рыжая Нюрка самовольничает, никого не боится девка. Гошка Зайчонок воет, как щенок. Гаврюшка – двухлетка, самые хлопоты с дитем, а еще и дочка мелкая. Не завидую я Таське. Приходила она, плакалась мне.

– Аксинья. – Таисия услышала обрывок разговора, но не показала и вида, что неприятны ей сплетни и домыслы. Подошла, сгребла знахарку в объятия крепко, точно родную. – Сказала Прасковьюшка тебе?

– Земля пухом Марфе.

Таисия перекрестилась, сжала губы, чтобы приняли подобающее случаю выражение, но природное жизнелюбие, веселый нрав брали верх над положенной обычаем печалью.

– А Гошка слово первое сказал! То лепетал все, словно хлеб жевал, а тут забалакал.

– Какое слово-то? – спросила Прасковья.

– Мамошка[14], – расплылась в улыбке молодуха. – Муж меня ласково так кличет. То тетешкой, то мамошкой. И брат его, Гошка Зайчонок, повторяет. Он, сиротка, мамкой меня уже считает, будто два сыночка у меня – свой и Марфин.

– По истечении зимы дошли до нас сведения о добром исходе сражения с ляхами, шведами и прочей нечистью. Целовальник[15] Соли Камской принес изустное сообщение – то правда истинная.

– Так их, басурман, – вклинился Демьян.

– Не перебивай, скоморох. Еще осенью ворогов из Москвы выгнало ополчение во главе с князем Дмитрием Пожарским и купцом Мининым. Счастие великое, за которое надо Господа славить.

Все перекрестились.

– Но он же, целовальник, напомнил, что много у нас недоимок. Их платить надобно.

Поднялся шум, и голос Якова утонул в возмущенных криках и бабьих всхлипах.

– Молчите! Ввиду бедствий, претерпеваемых нами, недоимки взиматься будут не сразу.

– Да что ты с копейками своими заладил! Игнашка, скажи, чего навидался! – загудели мужики.

– Игнашка расскажет все, погодь, народ. С недоимками расплатиться надобно. Никто нам не простит, накажут со всей суровостью, – без угрозы, жалобно сказал Яков.

– Все в срок!

– Отъедимся – и отдадим.

– Игнашка, рассказывай.

Игнат снял потрепанную шапку, поклонился еловчанам.

– Чего навидался? Много чего. Вместе с посадскими[16] отправили меня под Псков. А там делал, что обычно: подковы, да мечи прямил, да ножи точил.

– А с врагом-то дрался? – звонко выкрикнул кто-то из парней.

– Пришлось пару раз. Лях, он хлипкий, верткий – не чета нашему мужику.

– Порубили ворогов? – выспрашивал звонкоголосый, и Аксинья поняла, что не смолчал Тошка.

– Как есть порубили. Убегали они от казачков да прямо на лагерь наш вышли. Одному топором по темечку прямо тюкнул, второго скрутили с мужиками. А они-то, басурманы, оружие да баб побросали. Вот так.

– А бабы-то хороши у врага? Помяли всласть ляшек? – крикнул тот же звонкий голос.

Бабы зашикали на охальника, мол, не о том говоришь, а Таисия продолжала улыбаться, словно не ее муж задавал пакостные вопросы о польских бабах. Вырос из Тошки похабник и зубоскал, сокрушалась Аксинья.

– А Семена моего не видел? – тихо спросила сгорбленная Катерина.

– Так в другом месте был, поди, – Игнат растерялся, будто почувствовал себя виноватым за то, что не встречал еловчанина.

Деревенские долго еще не расходились. Сложно было поверить, что Игнат вернулся жив-здоров из гущи кровопролитья, что череда бедствий и горестей подходит к концу, что скоро жизнь вылезет из-под заморского змея, который принес земле русской кручины да беды, и пойдет, как раньше, при Иване Грозном и сыне его Федоре.

3. Звери о двух ногах

Аксинья тащила кадушку, и ноги расползались на тропке, что чавкала, будто голодный поросенок. Снежный покров попрятался по укромным, тенистым лесным распадкам, несмело белел, боясь напоминать о себе измученным людям и зверям. В суровом пермском климате в болотистых и низменных местах затвердевший, темный лед не уходил даже среди жаркого лета, обдавая нежданной прохладой спешащего путника.

– Нюта, не отставай, – повернулась Аксинья и тут же скривилась, потянула бочину.

– Бегу, бегу!

Проворная девчушка шлепала по грязи в больших лаптях и успевала крутить головой, задевать ладошками ветки с набухшими пушистыми узелками.

– Травка, – завопила она и, бросив наземь березовый валек[17], горшочек с золой, прижалась ладонями к первым зеленым стрелкам.

– Просыпешь золу – пойдешь заново из печки выгребать.

– Не просыплю! – Подхватив на бегу валек и горшочек, Нюта побежала дальше, обогнала мать и припустила по обрыву.

Усолка встретила Аксинью и Нюту осыпавшимися под ногами камнями и карканьем воронов. Птицы с наглым видом ходили по берегу, не обращая внимания на людей.

– Кыш! – Нюта кинула в сторону одной из крупных птиц камень, и ворон взлетел, издав негодующий звук.

– Зачем безобразничаешь? Не пугай птиц понапрасну.

– Нас Илюха так научил.

– А отчего ты решила, что он верному учит?

– Ну… Черные птицы плохие, они мертвяков клюют.

– Вороны клюют, – Аксинья сдержала гадкое слово «падаль», – всякий сор, чистят землю. Они умные птицы, проворные да осторожные. И дед твой с гордостью носил прозвание Ворон.

– Это всего лишь прозвище. Обидно, что дед умер до моего рождения, – хитрая девчушка решила увести разговор на другую поляну, но Аксинья всегда договаривала свои слова.

– Смотри, ворон, которого ты шуганула, далеко не улетел. Сел на землю от тебя подальше и ждет. Хитроумный и сторожкий.

– Черные птицы мне не нравятся, – заявила Нюта и отвернулась, словно отказывалась слушать материны речи. Упрямица.

Аксинья вытряхнула на камни ворох засаленных вещей и тряпиц. Юбки, старая душегрея, шапки, рубахи, утирки, дырявые скатерки, сарафаны, оставшиеся от Глафиры.

Мокрые вещи еще хранили тепло печи, где с утра стояли в воде со щелоком. Аксинья выбрала большой плоский камень, расстелила на нем Нютину юбку и нанесла первый удар вальком. Чем больше она колотила, тем больше входила в раж, не чувствуя уже усталости в плечах. Выколачивая зимнюю грязь из замурзыканных вещей, она освобождала душу от уныния, разочарования в жизни и людях. Нескоро села передохнуть на ствол, прибитый к берегу норовистой Усолкой.

Река уже избавилась от большей части ледяного покрова, и льдинки, и большие льдины неслись вниз по течению, чтобы скоро растаять в лучах весеннего солнца. Аксинья берегла дочь от холодной еще речной воды, потому предоставленная самой себе девчушка скакала по берегу, пела о реках-ручейках и молодой девице, что пришла к берегу пустить венок и спросить о суженом.

Аксинья полоскала вещи в зеленоватой воде Усолки, и скоро дрожь охватила ее. Пальцы сводило от стужи. И намокший подол, и полные воды поршни не пережить ей еще пару седмиц назад. А сытая утроба все перенесет, любую тяготу перемелет. Сытость – мать, голод – мачеха.

Дочь помогала Аксинье, держала выжатые вещи, складывала их в лохань, морщила лоб.

– Мамушка… Отец мой, он где? Почему оказался далеко? – Нюта обрушила на мать вопрос нежданно, будто обухом по голове. – У Илюхи отец был, да воевать пошел. У Нюрки здесь батя, Георгий Заяц. У Павки умер. А мой где?

Несмышленая Нюта никогда не спрашивала об отце, не пересказывала сплетен, что собирали в деревне без малого семь лет. Аксинья легкомысленно надеялась, что дочь не будет выведывать тайны прошлого. Когда вырастет, заневестится, мать ей все и поведает, без утайки.

– Отец твой… Далече он.

– Почему далече? Хочу, чтоб тут был.

– Худое он сотворил, наказали его, – слова не лезли на божий свет.

– Он не вернется? – Нютка решила дознаться до правды.

– Вернется, вернется, дочка. А как же!

– А когда вернется? Скоро?

– Скоро, доченька, оглянуться не успеешь.

Аксинья тащила кадку с выстиранным бельем, и груз тянул ее к земле. Груз одежды, впитавшей воды Усолки, или лжи, которую сказала она… и еще не раз скажет дочери?

– Можно побегу вперед? – Нюта похожа была на молодую кобылку, что тяготится навязанным ей медленным шагом.

– Беги, дочка, только осторожнее.

Аксинья поднималась по уходящей вверх тропе, и память подбрасывала ей картины жизни с Григорием Ветром. Вот она, отважная, пришла к нему темной ночью, сбежав из-под замка. Вот их свадьба в родной деревне, ее робкая улыбка, его жадный взгляд. Вот Григорий сжимает в своих шершавых руках ее податливое тело. Страсть была глубже бездонного колодца, слаще медуницы, ярче звезд на августовском небе.

Аксинья пыталась не думать, что ждет ее и Нюту, если Григорий вернется из Обдорска. Десять лет казались бесконечным сроком, и пережить их в далеком зимовье непросто. Но Аксинья знала, каким упорным и выносливым может быть муж. Он пережил дорогу в Крым, плен, множество тягот…

Ее мысли оборвал дочкин вскрик, и Аксинья бросила белье, рванулась к дому. Распахнутая дверь, горстка зерна на крыльце и возмущенные слезы Нютки.

– Он… он украл, – дочь заикалась, глотая слезы.

– Ты узнала его?

– Дядька такой, – дочка показывала ручонками, как выглядел вор, но что-то путное узнать было невозможно. – Мешки утащил.

– Ты его знаешь? Одет как?

– Рубаха и темные порты. Не знаю, – захныкала девчушка.

Аксинья с надеждой открыла крышку подпола. Тать откопал спрятанный сундук и утащил почти всю снедь. Лишь горшок с маслом сиротливо застыл на разрытой земле.

* * *

– А ты чего смурная? С Нюткой что? – Тошка привез на телеге сухие коряги и перетаскивал их под хлипкий навес, сооруженный осенью.

– С дочкой хорошо все. Устала я только, Тошенька. Обессилела от долгой зимы и тягостной жизни.

– А я пуще твоего устал. Кабы ты знала! Хочу с тобой жить, чтоб Таську не видеть. Коровища проклятая.

– Она сказывала, какие прозвища ты ей даешь, и Зайчонок, брат, вслед за тобой повторяет.

– О чем ты? – Антошка остановился, и высохший ствол осины со стуком упал наземь.

– Мамошка… Так жену зовешь? Она тебе не девка гулящая, а жена твоя венчанная!

– Вот оно что! Ты меня учить будешь? – Крылья его крупного носа затрепетали, словно хищная птица парила в воздухе.

Тошка пнул корягу, чертыхнулся, подхватил ее и потащил к дому.

– Тошка, я добра тебе желаю…

– А сказала она, почему я ее непотребной бабой назвал? – Он поднял глаза, и за их гневным блеском Аксинья почуяла какую-то обиду.

– Наболело – скажи.

– Не буду я говорить – только гаже станет. Она Марфу боялась, строжилась. А теперь нет ее, и Таська… – Тошка грязно выругался.

Тоска звучала в его голосе, и Аксинья вспомнила, как часто он поливал мачеху, Марфу, грязью, не желал звать матерью. Лишь время и утрата близких расставляют все по своим местам, даруя человеку понимание. Что имел, что потерял, что ценить надо было, пока смерть не забрала.

Аксинья, повинуясь внезапному порыву, подошла к Тошке, сыну Ульянки и Григория Ветра, и прижала к себе. Ее руки ворошили темные волосы парня, гладили по голове:

– Перемелется все, зайчик.

– Не перемелется.

– У тебя сын да дочка, про них не забывай.

– Мой ли сын? Не знаю я. Смотрю на него – чужая рожа, мерзкая. Если Матвейкин сын, одно дело, благой расклад, могу принять и растить как своего. А мож, от какого-то молодца залетного?

– А ты верь, что твой – проще тебе будет. И успокоишься сам, и ровнее жизнь потечет.

– Не могу я… Пытался я, тетка Аксинья. Бога молил о терпении и покое… Да не могу.

– Не мне тебе говорить о прощении.

– Ты – говори. Тебя я слушать могу. Ты правду говоришь, а не притворяешься. А отец… Он за словами «твой долг», «твоя жена» прячется.

– Отец заботится о тебе, обо всей семье.

– Какой он мне отец?

– Он вырастил тебя, любил, научил всему.

– И на Таське, потаскухе, женил, не пожалел. За ней приданое хорошее давали – как не женить!

Тошка был жесток, и как убедить его в том, что отец его, Георгий Заяц, хотел лишь добра и растил чужую кровь, чужую плоть как свою, Аксинья не ведала.

* * *

Через два дня Еловая переполошилась.

Детвора играла возле Усолки, радуясь установившейся доброй погоде. Павка, Прасковьин сын; Нюта, Аксиньина дочь; Кузька, поскребыш[18] Феклы; кругленькая Зойка, дочь Игната и Зои; Ванька, Семенов сын. Десятилетки Илюха Петух и Нюра Рыжая Федотова, дочь Зайца, приглядывали за детворой.

Через двор полусумасшедшей бабки Галины, расположенный в самой низине, талые воды стекали в Усолку. От двора начинался пригорок, поросший редким березняком, а ближе к реке ивами. Бурливый, задиристый ручеек, что питался вешними водами с пригорка, появлялся каждую весну и манил детвору. Пускать щепки, которые устремлялись в Усолку, устраивать запруды, ловить лягушек…

– Я вожу, – выкрикнул Илюха.

Бойкий, остроязыкий, он давно оправился от осеннего недомогания. Староста Яков не жалел Илюху, вдоволь насытил розгу о его спину. Теперь лишь красные рубцы на спине напоминали о наказании за поджог. Изменилось одно: Илюха перестал обижать Нютку Ветер.

– Побежал ручеек,

Нашей речки поперек!

Детишки беспорядочно сгрудились возле ручейка, Илья подходил и разворачивал так, чтобы каждый глядел в затылок другого, отвешивал подзатыльники.

– Побежал снеговой,

Побежал озорной,

По двору, по улице,

Мимо нас и куриц!

У-ух![19]

На последнем выкрике каждый должен был перескочить ручей и оказаться на противоположном берегу. После громкого Илюхиного «У-ух» тут же поднялась возня: мальчишки пихались, не давали друг другу перескочить, девчонки визжали со страху. Ванька упал в ручей, промочив порты, Зойку кто-то – в сумятице не разберешь – ударил по руке, и она причитала:

– Отцу пожалуюсь, он вам покажет. Он вогненный бой[20] принес. Покажет вам!

– Ручеек-то узкий, в два локтя, – ерепенился Илюха с противоположного берега, скаля острые белые зубы. – Как не перепрыгнуть?

Восьмилетний Кузька, сын Феклы и покойного пьяницы Макара, приземлился проворно и ходил по бережку гоголем.

– Молодец я красный-прекрасный. Всех я ловчей. Всех я умней. Вот брат Ефим приедет, мне сапоги справит с каблуками, не угонитесь, – похвалялся он, обтирал о сухую траву дырявые поршни.

– Я сапоги твои заберу, тебе они, голодранцу, без надобности. – Илюха перескочил через ручей и показал кулак Кузьке.

– Я в лес до ветру схожу, – сказал тот и скрылся в кустах ивняка.

Нютка Ветер перескочила, как кошка, ловко приземлившись на две ноги, да потеряла равновесие и упала прямо в жидкую грязь.

– Ты чего ж, нескладешка такая, – глумился Илюха.

Он поднял девчушку, легонько щелкнул по макушке.

– Дальше играть будем, – пискнула она.

Детвора продолжала игру: до одурения перескакивали ручей, смеялись, барахтались в грязи.

– А Кузьма где? Почему не вернулся? – вспомнил Илюха. Никто рыжего мальчонку не видел.

Все отчего-то расстроились и собрались по домам.

– Рыжая Нюра, уведи малышню, – велел Илья, и Ульянкина дочь скривилась, но спорить с заводилой не стала.

Зоя хныкала, баюкала ушибленную руку, Нюта Ветер и Нюра Федотова шли молча, с недоверием косясь друг на друга. Почти тезки, Сусанна и Анна, они не испытывали приязни друг к другу. Старшая, Нюра, Ульянкина дочь, раздражалась, когда мелкая Нюта лезла к ней с играми и тряпичными куклами. Пары окриков хватило, чтобы Аксиньина дочь затаила обиду и перестала донимать Рыжую Нюру.

– Больно тебе, Зоя? – Нюта взяла за руку девчушку.

– Больно, – шмыгнула Зойка.

– Пошли ко мне, матушка даст тебе мазь – в два дня все пройдет.

– А моя мать про твою говорит: ведьма она, колдует и с чертом знается. Не пойду к тебе, еще порчу наведете на меня.

– Мать твоя злая. Вечно гадости про всех говорит.

Зойка не вступилась за родительницу, Зою-старшую, вздохнула:

– Злая! Недавно так меня отхлестала, что я сидеть не могла. Кур покормить забыла.

– Эй, мелкота, – суетливо махнул рукой Никашка и благодушно улыбнулся, чего отродясь за ним не водилось.

Он тащил из леса кожаный мех[21] и сгибался под его тяжестью. Березового сока набрал, жадюга?

Девчонки помахали в ответ, а Нюта остановилась и долго смотрела вслед мужику.

– Что столбом встала? – возмутилась Рыжая Нюра. – Сока березового захотела? Иль втюрилась в Никашку?

Нюта Ветер молчала, только крутила в руках замусоленный конец старого материного платка, надежно укутывавшего ее голову, грудь и спину.

К вечеру явился встревоженный Тошка: пропал Кузьма, Феклин сын. Как ушел в лес до ветру, так и не явился обратно. Фекла бегала по деревне, причитала: «Сынка мой, сынка». Но вопли ее оставались без ответа. Все парни и мужики снарядились искать Кузьму в окрестных лесах. Мальчонка как в воду канул.

На следующее утро открылась неприглядная правда.

Еловская детвора спозаранку бегала по берегу Усолки, выпросив часок на сбор березовых и сосновых почек – первейшего средства при весенней бескормице. Илюха, самый длинноногий и старший, опередив всех, мчался быстрее ветра вдоль водной глади по узкой кромке берега.

Увидев что-то страшное, он закричал, словно полоумный, споткнулся, упал, чуть не коснувшись того, что лежало на камнях. Три ворона, которых оторвал он от сытной трапезы, взлетели, подняв ветер мощными чернокрыльями.

– Илюха, ты чего как маленький орешь? – Ванька Петух первым догнал брата, согнулся, ловя воздух. – Чего… – и оборвал сам себя, всматриваясь в неопрятную кучу мяса и тряпья.

– Ты девок останови, не надобно им видеть, – попросил Илюха.

– И что тут у вас? – Павка, Прасковьин сын, не удержался на скользкой земле, что пропитана была не только влагой, но человечьими соками.

Он упал прямо на кучу расклеванного воронами мяса. И закричал от ужаса, не в силах понять, принять, что еще вчера кости, лоскуты кожи и выклеванное мясо были озорным и веселым Кузькой. Павку вывернуло наизнанку, и долго еще утробу сотрясали позывы, и явил он на свет кашу и хлеб, съеденные утром.

Нюту и Зойку близко к покойнику не пустили, берегли. Илюха решил остаться возле него, чтобы стеречь от голодных воронов. Ни Ванька, ни Павка не согласились сидеть на берегу, слишком большой ужас внушал им мертвый Кузька.

– А можно я тут посижу? – пискнула Нюта Ветер.

– Вечно ты учудишь, – сказала Зойка и отвернулась от подруги.

– Нютка – девка, какой с нее толк? – хмыкнул Павка.

– Девка – не девка, а рыгал здесь ты.

– Так я прямо в него, я весь… – Павка глядел на свою рубаху и порты в коричневых пятнах и чувствовал запах мертвечины, смешанной с его собственной рвотой.

– Оставайся, Нюта, коли не боишься, – разрешил милостивый Илюха.

– Я с тобой не боюсь, – ответила та, и лучших слов для Ильи, сына Семена, было не найти.

Дети подняли шум в деревне.

Тошка, Георгий Заяц, Никашка и растрепанная Фекла прибежали к берегу Усолки, уложили Кузьку на рогожу и вернули в родную деревню.

Кто сгубил невинного Кузьку, рыжего весельчака, бесхитростного мальчишку? Мужики долго судили-рядили, вспоминали плоть, что клочьями висела на костях, словно порезанная острым ножиком, и сошлись на том, что злодеи-людоеды подстерегли Кузьку и утолили голод. Грех поедания человечьей плоти расцвел на Руси в годы бедствий и никого не удивлял… Но тем страшнее было видеть сейчас, после победы над лихом и ляхами, подобное злодейство.

Кузьму схоронили, и родители перестали выпускать со двора детей без пригляда взрослых. Нюта долго еще просыпалась со страшными криками, и мать успокаивала ее, отпаивала травами, и Илюха Петух еще пуще возненавидел воронов и гонял их камнями, безжалостно расправлялся с зазевавшейся птицей. Скоро у него скопилась гора длинных черных перьев, которые он выменивал на всякие нужности у еловских мальчишек.

* * *

На Пасхальную седмицу[22] Еловая гуляла, вытащив из закромов последние запасы скоромного. О блинах никто не вспоминал, но ржаные и ячменные коврижки с истолченными побегами лебеды и крапивы красовались на каждом столе.

– Кушайте, гости, – угощала Прасковья духмяной кашей на масле и свежей стряпней.

– Вкусные коврижки, – одобрила Нюта с набитым ртом.

– На здоровье, – улыбалась гостеприимная хозяйка.

Она поминутно давала поручения Лукаше и Настюхе, рассказывала о горе безутешной Феклы, потерявшей и мужа, и младшего сына.

– Мож, старшего дождется. Игнат пришел, должны и Фимка с Семкой вернуться. Бог милосердный.

– Фимка… Сколько раз имя слыхала, а самого не видала, – встряла в разговор Лукаша.

– Женихом уже примеряешь? – захохотала Прасковья, но, глянув на Аксинью, осеклась.

– Говорите! Что меня боитесь? Я ж понимаю, не вечно ей по Матвейке реветь. Жизнь идет, Лукерья – девка видная, замуж ей надо выходить, детей рожать.

– Отъестся – краше всех будет. Тогда жениха и найдем.

Никашка поздоровался с гостями, вытер руки о темные порты добротного сукна, сел за стол, в избе запахло крепким мужским потом.

Нюта наклонилась к матери и что-то шепнула на ухо, та поменялась в лице.

– Прасковья, выйдем. – Аксинья резко встала, и подруга устремила на нее удивленный взор.

– Добро, – цокнула Прасковья.

– Ты говорила, что масла постного одолжишь. У меня вторую неделю как закончилось… – уже в сенях сказала Аксинья.

– Пойдем в погреб, подруженька.

Погреб в доме бывшего старосты Гермогена, где жила теперь Прасковья с семьей, располагался, против обычая, во дворе. Покойный много лет назад срубил добротную клеть, вытаскав из ямины несколько кадушек земли. Узкая дверь, скрипучая лестница уводила вниз. Прасковья взяла малый светец с лучиной – день был в разгаре, но, там, внизу, гнездилась сырая полутьма.

– Гляди, добро я запасла, – похвалилась Прасковья.

– Откуда все? – Аксинья оглядывала погреб и дивилась, что в голодную годину семья приберегла снедь: несколько мешков зерна, вилки капусты, связки лука, редька…

Она подошла ближе к одному из мешков и ткнула пальцем:

– Мой мешок, с тремя скобками на боку. Как он у тебя оказался?

Прасковья споткнулась и чуть не скатилась по крутой лестнице. Аксинья схватила ее за рукав, душегрея жалобно затрещала, но доброе сукно выдержало. Иначе лежать бы Прасковье еще одним кулем на земляном полу.

– Недавно тать забрался ко мне, – Аксинья смотрела на подругу, не отрывая глаз, – откопал сундук да утащил два мешка с зерном.

– Вор? Откуда вор?

– Знаю теперь откуда… Нютка Павку твоего угостила ячменем проросшим.

– Да почем я знаю! Угостила да угостила!

– А Никашка прознал. Рассказал ему Павка или показал – все одно.

– Сочинять ты горазда, Аксинья.

– Мешки, погляди, вышиты стежками. Мои мешки, мое зерно. Только возрази мне, Прасковья – душа коровья.

– А откуда у тебя запасы взялись? Люди знают, что было у тебя – все сгорело.

– На исходе Великого поста благодетели принесли снедь.

Все мужики еловские ходили в светлых портах, вытканных женами да матерями, один Никашка щеголял в темных, из сукна, что продавали на рынке купцы. Не по Сеньке шапка – не подобает обычному крестьянину, черной кости, ходить в дорогих портах. Да Никашка сам себе обычаи писал. Темные порты вывели Аксинью на воровской след.

– Аксинья, ты совсем сдурела? Ишь выдумала! Да и что ожидать от тебя, ведьмы. Разум потеряла…

– Прасковья, свое добро я забираю. – Аксинья взяла один мешок и чуть покачнулась.

Второй мешок оказался почти пустым, только на дне перекатывались зернышки.

– Бесстыдница, – бормотала ей в спину Прасковья, но не препятствовала, мешки из рук гостьи вырвать не пыталась.

Обливаясь потом, Аксинья вышла на божий свет, кинула наземь кули с зерном. Прасковья не спешила подниматься, словно решив остаться внизу. Аксинья ждала. Мороз кусал ее лицо и ноги, она куталась в плат. Упорство, бывшее всегда в нраве ее, с годами лишь крепчало, становилось сродни упрямству и ожесточенности. Когда чуяла она за собой правоту, шла через бурелом и бурные ручьи.

Наконец, кряхтя и жмурясь, Прасковья тяжело поднялась, заперла погреб на огромный замок, несколько раз уронила ключ. Аксинья стояла на ее пути и глядела на ту, что считала подругой.

– Не хочешь, чтобы к Якову я пошла – рассказывай.

– Я не знала, вот те крест не знала, – испуганно шептала Прасковья. – Никон то репы принесет, то капусты, то монет. Сказывал, за работу хорошо платят, я верила. Потом узнала, что он с дружками по деревням ходит.

– Он хуже, чем вор. Таким прощения нет, и Божьего суда нет.

– Тише говори. Аксинья, не кричи. Тебе ли судить его? Сколько пережил он с малолетства самого, и голод, и унижения. Всяк будет к лучшему идти, о семье своей заботу нести.

– А ты почему потворствуешь ему?

– Я знать не знала, что он к тебе залез. Запретила бы ему, вот тебе крест, не по-человечьи это, у односельчан своих красть.

– Нет в тебе христианского сострадания, страха, так о брате подумай. Поймают ведь, рано или поздно поймают, – настаивала Аксинья.

– Умный он, не сыщут Никона вовек. Кто ловить-то будет? Сейчас жизнь на лад пойдет, братец дела худые оставит. Ты не расскажешь, Аксинья, Христа ради прошу?

– Смолчу я, в память о прошлом.

– Ты прости брата моего, Аксиньюшка, он по дурости, не со зла.

– Ему прощение мое – что волку капуста. И мстить мне иль дочери моей вздумает – не пощажу, слов худых на след его нашепчу.

– Нет, Аксинья, Никон и не подумает о таком! Настюха рожать будет летом… – Прасковья не стеснялась говорить о важном.

– Пошлешь Павку за мной.

Аксинья молчала всю дорогу до дома, и Нютка, не задавая вопросов, с сосредоточенным видом тащила второй мешок, где зерна осталось дня на два, не боле. Еловчане провожали их внимательными взглядами, но вскоре отворачивались, видно, решив, что добрая подруга помогла Аксинье не помереть с голоду.

– Передохнём, дочка. – Аксинья скинула мешок на влажную землю, повела плечами.

– Никашка наши запасы взял? Он тать?

– Дочка, в такие худые времена всяк может дурное сотворить.

– Мне с Павкой играть теперь запретишь?

– Время покажет, Сусанна.

– А ты с теткой Параскевой дружить не будешь?

– Пошли дальше, любопытница.

Аксинья потратила весь вечер на то, чтобы спрятать зерно заново, в сарае-развалюхе, и все то время, что она рыла полумерзлую землю, твердила вслух:

– Проклятые… проклятые… звери.

Она могла сколько угодно убеждать дочь, что в тяжелые времена люди совершают худые поступки, что делают они подобное, влекомые нуждой, но сама не могла обрести в душе мир, принять и простить, обуздать нехристианскую ненависть. Полночи ей снилось, что все, кого обокрал Никашка, пришли расквитаться с вором. Посиневший, жалкий тать болтался на березе, а Прасковья рыдала рядом, умоляя ослабить веревку.

4. Ложь

Яков перед севом пообещал всем еловским вдовам и безмужним бабам, что окажет им помощь, не обделит землей и снизит подати[23]. Аксинья милости его дивилась, кланялась в пояс. Также благодарили его Фекла, и престарелая Галина, и Агафья, и Катерина. Каждая из них связывала облегчение своей участи с окончанием гибельного времени.

14 марта 1613 года посольство из лучших московских людей прибыло в Ипатьевский монастырь бить челом от всей земли Михаилу Федоровичу, отпрыску боярского рода Романовых. Послы со всем почтением просили юного Михаила, чтобы взошел он на умытый кровью престол, кланялись и матери его, инокине Марфе, просили ее благословения и помощи.

С великим гневом и слезами отказывались они от дела великого. Через шесть часов непрерывных уговоров и молебнов Михаил согласился. Радость согрела всякое русское сердце, к весне каждый город, каждая деревня и заимка приносили присягу и превозносили нового государя.

Имя отца его, Филарета, в миру Федора Никитича, ведомо было всем. Кто, как не он, созывал народ бороться с ворогами, рассылал грамоты по городам, увещевал бояр, служилых, казаков, купцов, крестьян. Ныне Филарет томился в плену, захваченный погаными ляхами, и отец Сергий настойчиво поминал:

– Молимся о здравии митрополита Филарета, отца милостивого государя Михаила Федоровича, о матушке государя инокине Марфе, о благополучии их милостью Господа нашего…

И возносили молитвы в искреннем порыве, уповая на избавление от голода, нужды, безвластия и неправедных государей, что занимали трон не с божьего благословения, как нынешний молодой царь, а из корысти и алчности.

* * *

После дня поминовения преподобного Корнилия Комельского[24] установилась летняя погода с солнечными днями, теплыми ночными дождями. Все, посаженное в землю неутомимыми тружениками, дало дружные всходы.

Аксинья с Нютой обихаживали участок возле избы – за долгие годы все заросло шиповником и березово-осиновой порослью. Тошка вырубил молодые деревца, что окружали двор, выжег обрубки и корни, и в черную, сдобренную золой землю засеяли репу, редьку, капусту, лук – все, что удалось выменять на меру ячменя.

Прошлым летом с помощью безотказного Тошки подлатали старый сарай, выправили тын, расчистили полосу, что отделяла двор от вездесущего леса. За два года, что жила Аксинья в Глафириной избе, обратилась она в теплый, милый сердцу дом.

– Хорошо у тебя, – привычно вздыхал Тошка. – Тишина, благодать, толстозадая муха не жужжит под ухом. Гляжу на нее – и поднимается изнутри! Тошно.

– А ты пальцы в рот сунь – вот так, – Нютка запихала перст в рот и перестаралась, закашлялась. – Я каши переела, так матушка научила.

– Попробую, Нюта, – захохотал Тошка, и его глаза превратились в щелки. – Слушай, Аксинья, есть у меня новость.

– Какая? – Аксинья насторожилась, и мелькнуло в голове ее имя мужа.

– Вчера утром Семен пришел.

– Семен? – Аксинья на мгновение замерла, шумно выдохнула воздух.

– Катерина довольнешенька, – Тошка сделал вид, что не заметил волнения Аксиньи. – Да он вроде как не в себе.

– Не в себе… Что с ним такое приключилось?

– Я ж не знахарка, откуда мне знать? Пришибленный ходит, чудной, точно пару раз березовым кругляшом приложили. Я не говорил, не ровня, отец долго с ним сидел на завалинке, потом Таське рассказывал. Таське, – повторил Тошка, будто Аксинья не услышала.

– Радость Катерине и сыновьям, что муж вернулся.

– Илюха с Ванькой совсем ошалели, на всю деревню орут. Я утром на реку пойду, давеча дюжину щук словил, добрых. Тебе принести?

– Рада буду, – благодарно подхватила Аксинья. Не спросил ее Тошка, милое сердце, ждет ли она Семена, чужого мужа. – Похлебку добрую сварю.

– Я весь улов тебе принесу, Таська рыбный дух не любит. Воротит ее, царевишну.

Высокий, с короткими темными волосами и печальной складкой в уголках губ, вспыльчивый и добрый, Тошка вырос на ее глазах. Порой Аксинье казалось, что он приходится ей родичем, что течет в них одна кровь, она так желала ему славной судьбы, хорошей жены, любимых детишек. Но все больше понимала, что в разладе с Таисией виноват не он один.

– Нос кривить – не по нынешним годам. А щука – царская рыба, грех отказываться. Зимой что ели, вспомнить страшно, – Аксинья осеклась, бросив взгляд на дочку.

Из верного пса Аксинья сварила похлебку в разгар голода. Суп вышел душистый, с кружочками жира, без горечи и дурного духа. Будто из птицы или зайчатины – Нюта нахваливала варево, просила добавки, а мать глубокими вдохами прогоняла болезненные судороги, прятала слезы и рассказывала байки об ушедшем в лес Буяне. О том, что живет теперь и радуется в избушке на куриных ногах да лиса с белками в гости к нему приходят. Дочка сказки слушала с открытым ртом.

– Не будем о худом поминать. Жди Катерины – гордость за пазуху засунет, за советом к тебе явится. Так и знай, – хмыкнул Тошка и, дернув Нютку за косу, скрылся в лесу.

* * *

Сказал – как в воду глядел.

Через пару дней на тропке, ведущей в Аксиньину избу, показалась женская фигура. Аксинья прищурилась – Семенова жена плелась медленно, чуть сгорбившись, с неохотой ступая по молодой траве. Шла за помощью к сопернице.

– Аксинья, доброго здоровья! Я вот… принесла… – она протягивала сверток доброго, лазорево-синего полотна. – На сарафан тебе иль дочке.

Аксинья ощущала неловкость и смятение женщины, которую судьба наказывала не раз. И шашни мужа, и его исчезновение, и злобная свекровь, и вредный Илюха – все норовило выбить душу из Катерины, а она противилась, сберегала тепло. Если бы не Семенова похоть и невольная тяга к нему Аксиньи, могли бы они с Катериной стать добрыми соседками.

– Здоровья и тебе. Что надобно? Не для беседы дружеской пришла.

– Семен вернулся. Ты ведь слышала?

Аксинья кивнула.

– Он сам на себя не похож, ходит, как потерянный. Со мной не говорит, не слышит ничего. Ты поможешь ему? Сердце болит, как на мужа гляжу. Горе такое…

– Приведи ко мне, – сказала Аксинья и сразу же прочла страх в больших, окруженных мелкими морщинами глазах Катерины.

– Зачем вести? В книге своей ведовской посмотри, дай зелье.

– Не могу я так, Катерина. Мне нужно посмотреть на него, расспросить.

– Знаю я, чем закончатся разговоры такие, – в глазах женщины зажегся злой огонь. – Как жеребец с кобылой!

– Катерина, ничего такого не будет. Виновата я перед тобой, и Семен виноват. Но все в прошлом, было и быльем поросло.

Та, выпрямив вечно сгорбленную спину, кивнула. Аксинья хотела объяснить ей, что нет у них с Семеном ничего общего и, будь он единственным мужчиной на всем белом свете, не пойдет она больше на грех. Но уста ее не разомкнулись. Помнила хорошо злость свою на Ульянку и мужа. Помнила, что нет тех слов, которые бы прогнали лютую ревность.

– Я грех сына своего, Ильи, отмаливаю. Да и свой грех.

– На тебе греха нет. На мне он висит, словно камень тяжелый.

– Ты дослушай, Аксинья. В тот вечер проклятый, когда Илюха рыжего петуха пустил… Я видела, все видела: как свекровь моя подзуживала мальца… Как лучину он поджег в печи нашей, как к сараю твоему подошел, как… Все видела!

– А что ж крик не подняла?

– А я смотрела и молчала. Думала, пусть сгорит все, сгорит! Поделом суке.

Катерина, не прощаясь, ушла. Аксинья знала, что мужа она приведет.

* * *

– Здравствуй, Семен. – Он поднял голову с коротко стриженной макушкой и ясно угадывавшимися залысинами.

Смяла, закрутила его Смута, точно листок в бурном потоке. Потрепала – и выкинула на берег.

– А ты мало изменилась, – он говорил слишком громко, и Аксинья вздрогнула, вспомнив о стоящей на крыльце Катерине.

Семен вглядывался в ее тонкое лицо, темные глаза с красноватыми от утомления белками, яркие губы с чуть опущенными уголками, будто хотел найти ответ на какой-то вопрос. Тяжело, словно старик, опустился на лавку.

– Все во мне поменялось, Семен, все – и снаружи, и внутри. Мне… нам тяжело далась эта зима.

– А? Не слышу я. – Гость осматривал избу взглядом, не выражавшим ничего, кроме усталости.

– Что случилось с тобой, Семен? – Аксинья с жалостью смотрела на бортника.

– Да громче ты говори. Что вы все шепчете? Уговорились, что ль? Не слышно ничего. Сами тихо говорят, а я понимай, – бурчал Семен.

Аксинья подошла к нему и крикнула прямо в ухо:

– Что с тобой?

– А… И сам не знаю.

Он поднялся и подошел к иконостасу.

– Господь наказывает за грехи.

– Семен…

– Мне везло, я всего лишь привозил на телеге зерно, мясо, масло, воду. Работа нехитрая, – его громкий, срывавшийся в крик, невыносимый голос отдавался в Аксиньиной голове. – Если мужик сыт – он и воюет хорошо. А под Псковом не повезло… Кучка разбойников из пищалей стреляли, наши – в ответ. Рядом со мной громыхало. И сейчас громыхает. Будто дюжина колоколов звенит.

Семен кричал, и сердце Аксиньи сжималось. Она не знала, чем ему помочь. Хитрая природа человека порождала запутанные, неясные хвори, и знахарка колебалась меж двух путей: сказать неутешительную правду или солгать.

– Катерина, иди в избу. Что на крыльце стоишь? – Женщина зашла и подняла несмелый, полный недоверия взгляд.

– Что с ним? Сможешь ли помочь ему, Аксинья?

– Время врачует все. Вот снадобье, заваривай травы, смачивай ветошь и клади в уши. Да три раза три десятка дней.

– Спасибо! Прости ты меня за все, – недоверие в глазах Катерины сменялось надеждой, и скоро они ушли со светлыми улыбками на измученных лицах.

Аксинья позвала Нюту, обернула ее лазоревой тканью, утихомирила совесть и провела остаток вечера с иглой и ниткой, мастеря дочке обнову. Перед глазами ее стоял испуганный, беспомощный Семен, так непохожий на уверенного, яростного, жаждавшего ее любви молодца.

И правда, все быльем поросло.

* * *

Солнце завершило свой дневной бег, спряталось за березами и осинами, нацепило на облака бруснично-морковный убор. Аксинья с Нютой сидели на крыльце, ежились от вечерней прохлады.

– Мамушка, а что за птаха тренькает?

– Славка поет. Слышишь? Нежно, переливисто.

– Славка славно поет. Идет кто, – насторожилась Нютка, чуткая, словно лесной зверь. – Дышит громко.

– Иди в избу, да в подпол залезь.

– Матушка!

– Иди, еловские ночами шастать не будут. Всяк в своей избе сидит да отдыхает.

Любопытная Нюта, вздохнув, скрылась в доме, а Аксинья выудила из поленницы топор, застыла на крыльце. Она слышала уже тяжелые шаги, и затрудненное дыхание, и сдержанные всхлипы. Разглядев гостью, воткнула топор в чурку и побежала навстречу.

– Я еле дошла, Оксюша, – бормотала Агафья. – Не знала, кого просить, как позвать. Плохо мне.

– Дуреха, а если б не дошла?

– Я крепкая… сильная, знала, что смогу. Оксюша, ты тайну мою укроешь? – она звала Аксинью детским, почти забытым именем.

– Пошли в избу. – Крупная Агафья оперлась на плечо Аксиньи, и та с превеликим трудом повела роженицу к лавке. – Знахарка всю жизнь тайны хранит.

Нюта с горящими от возбуждения глазами носилась, помогала матери готовить чистые тряпки, отвары. Они сдвинули лавку и сундук, ширококостная Агафья не поместилась бы на узком ложе. В перерывах между схватками и криками роженица порывалась что-то объяснить знахарке.

– Ты молчи лучше, силы свои береги, – оборвала ее Аксинья.

Она уложила Нютку спать, сожалея о скудости своего жилья: ни доброй клети, ни бани во дворе Глафирином не было. А значит, рожать Агаша будет в избе, и малолетняя дочь увидит и услышит куда больше, чем пристало ее возрасту.

Крепкий стан и хорошее здоровье давали надежду на то, что Агафья разрешится от бремени. Сложена роженица была чудно́, словно дюжий мужик: широкие плечи кузнеца, мощные руки – в охвате словно три Аксиньины веточки, узкие чресла. По какой прихоти небеса сотворили Агашу такой нескладной, не ведал никто. В детстве ее дразнили несуразкой, потом уже не замечали чудное сложение.

Аксинья сидела рядом с Агафьей, вытирала пот с изнуренного лица, успокаивающе сжимала ее ладонь, порой морщилась от боли, когда роженица крепко, по-медвежьи обхватывала ее руку, сотрясаемая очередными схватками. Агаша скалила, словно собака, крупные зубы, но ни единого стона не срывалось с искусанных губ.

Наступил новый день, и тревога заползла в сердце Аксиньи. Посеревшая, измученная Агаша жадно вдыхала спертый воздух, ее тело обессилело от постоянных схваток.

Нютка давно проснулась, и, вытащив из печи вечернюю похлебку, сохранявшую тепло, прихлебывала ее, чавкала, будто голодный щенок.

– Матушка, вы с теткой Агашей исть будете? – спросила она и разлила остатки по двум мискам.

Аксинья с трудом разогнула спину, встала, потянулась, испуганно перекрестилась на иконы.

– Поблагодари за хлеб насущный, – напомнила дочке, и та торопливо осенила себя крестом.

Знахарка быстро, не чувствуя вкуса, съела жидкое весеннее варево с крапивой, луковицами сараны, черемшой, диким луком и скудной горстью зерна. Ее надежды на скорое избавление Агафьи от бремени не оправдались, и Нютку следовало увести из избы.

Агафья впала в забытье, иногда она стонала, но схватки прекратились. Аксинья могла попытаться спасти дитя, но ей нужна была помощница.

– Агафья, я позову Зою, – шепнула она, не надеясь, что та услышит.

– В кузницу… сходи… Игнат, – отозвалась Агаша и замолкла.

* * *

Зоя и слушать Аксинью не стала, прогнала с порога, вылив на нее все похабные слова, что знала:

– Иди отсюда, бесова енда. Ходишь к честным людям, потаскуха. Сиди в избе своей среди леса и честным людям…

– Агафье помощь твоя нужна.

– Сама бы пришла, коли я нужна.

– У меня Агафья, худо ей совсем. Она…

– Без меня разбирайтесь! И дорогу в мой дом забудь.

Зоя выплеснула лохань с помоями прямо под ноги Аксинье.

– Чертова баба.

– Ты что сказала? – кричала ей вслед Зойка.

Ее муж оказался сговорчивее. Едва увидев Аксинью на пороге кузни, он сразу кивнул Глебке: мол, дальше сам, вытер руки о рваную тряпицу и бросил ее брату со словами:

– Один работай.

Тот скорчил недовольное лицо:

– Куда с колдуньей побёг, умник? Я один не управлюсь. – Но Игнат молча погрозил кулаком.

Кузнец припустил по тропе так быстро, что Аксинья еле поспевала за ним.

– Ей совсем худо? – Игнат разверз уста лишь на полдороге.

– Боюсь, не закончится все добром. Пришлось ее надолго оставить. Боюсь, как бы… – Аксинья не стала продолжать. И так все ясно.

Игнат почти бежал, но дышал он громко и трудно, и Аксинья коснулась плеча:

– Ты передохни. Чуть раньше придем – чуть позже, делу не поможешь.

Чем ближе они подходили к избе, тем медленнее шел Игнат, грудь его разрывал сухой кашель, будто острое сено кололо, изводило его изнутри. Поймав внимательный взгляд Аксиньи, он отмахнулся:

– От кузни вся скверна, в пекле денно и нощно сижу – огнем кашляю, ровно Змей Горыныч.

Агафья еще была жива. Ее грудь еле заметно вздымалась, синеватые веки приоткрылись.

– Агафья, ты чего? – Игнат схватил ее руку, и его ладонь утонула в широкой Агашиной длани.

– Так вишь… Дитя на свет не торопится.

Аксинья застыла на пороге, ее душа целительницы рвалась вперед: что с дитем и роженицей? Но, помедлив, вышла из избы, поняла, что нужно им поговорить. Она прикрыла дверь, но слышала каждое слово.

– Агаша, помирать не надо, ты чего?

– Игнат, свет мой, ты обещай мне, обещай одно…

– Скажи…

– Ребенка возьми к себе, не бросай. Боюсь я за него.

– Зоя разъярится… кричать будет и…

– Ты не отступай, она тебя потерять боится. Примет дитя… Поорет и примет, я ее знаю, она кричит много, но не такая злая. – Агаша замолчала.

Аксинья многое услышала этой ночью и из горячечных, обрывочных слов складывала непростую историю Агафьи и Игната.

Агафья

У старой Авдотьи ровно через девять месяцев после смерти мужа родилась дочь. В Еловой долго дивились чуду: всю жизнь мужик с бабой жили, и Бог потомства не давал, а тут среди утраты и горестей каганька[25] вылезла на свет.

Авдотье помогали всей деревней, строгую работящую бабу уважали. После ее смерти за девочкой присматривали Зоя и Петр Осока, с их дочкой Зойкой Агаша и сдружилась. Нет, ту близость, что возникла между двумя девчонками, даже дружбой назвать было нельзя, здесь подходило другое слово: родство, кровная связь, а скорее, служение. Крупная, нескладная Агафья боготворила кругленькую, ладную, бойкую Зою-младшую. Агаша брала на себя тяжелую работу в хлеву и на поле, и Петр шутил, что, за неимением наследника, в хозяйстве ему подмогой сын по имени Агафий. Зоям – младшей и старшей – шутка не нравилась, но Агафья только улыбалась.

На вечерки и гулянья она всегда ходила, не оставлять же подругу одну. Ни одного ласкового словца, мужского взгляда, а тем паче женихов вокруг Агаши не наблюдалось.

Зойка все чаще кричала на нее, звала «коровой» и «трупердой»[26], находила огрехи в работе и стряпне, Агафья только кивала и без возражений выполняла все требования сварливой подруги. Ее мужа, Игната, и детей она считала своей семьей, обихаживала их, брала на себя большую часть бабской работы по дому. Зойка оказалась искусницей в ткачестве и шитье, из-под рук ее выходили добротные полотна. Так некоторые шутили, что у Игната Петуха две жены – законная Зойка и подневольная Агафья.

Игнат на подначки внимания не обращал, Зойкину подругу считал он сестрой. Летом 1613 года Игнат, Зоя и Агафья уплыли на сенокос вниз по Усолке. Игнат устроил два шалаша – один для себя и жены, другой – для Агафьи.

Косили до самого заката, не обращая внимания на мошкару и слепней. Уморившиеся бабы ушли спать, а Игнат остался сгребать накошенное. Только ощутив, как заломило руки, он лег в стогу, и трава сплетала для него славные песни. Он проснулся от утренней прохлады, заползшей под рубаху.

Игнат вернулся к шалашам и завалился в ближайший из них. Под утро теплая женщина дышала прямо под его ухом, шептала что-то во сне. Он ощупывал ее высокую грудь, бедра, и неясная мысль ушла, изгнанная желанием. Чресла налились тугим жаром, что после возвращения с войны стало редкостью. Игнат задрал юбку и вошел в неподатливую влагу. Жена отзывалась на его лихорадочные движения, и пот выступал меж ними, смачивая тела в единое естество. Скоро он обмяк в сладком освобождении.

Игнат сонно подивился ретивости, которую не утратил после многочасового сенокоса. Он задремал и проснулся по нужде, когда рассвет пробил себе дорогу. Сквозь сплетение веток Игнат разглядел ту, что так охотно отвечала на его порывы. Агафья открыла глаза, и он не прочел в них недоумения или гнева, лишь ласку и покорность. Игнат выругался сквозь зубы: измаявшись на сенокосе, он перепутал шалаши. Путаница ввергла в нечаянный грех.

Игнат наскоро умылся, вернулся на заливные луга, погрузил косу в сочное разнотравье, чтобы работой изгнать неловкость и страх.

Суетливая Зоя так ничего и не узнала. История осталась бы в ночных сокровенных снах Агаши, если бы не начавший расти живот. Крупная, полная баба скрывала свое положение до самого последнего дня.

Из последних сил Агаша добралась до избушки знахарки. Что делать с ребенком, она не знала, понимала одно: Зоя не простит ее, незамужнюю, принесшую в подоле.

* * *

Аксинья вытолкала кузнеца прочь, задрала Агашины юбки, раскинула безвольные ноги роженицы. К ее радости, русая головка упорно стремилась вперед, и скоро, через стоны и боль, ребенок появился на свет.

Аксинья взяла в руки крохотное существо. Тряхнула за ноги, шлепнула по тощему заду, и изба заполнилась громким писком. Агафья затихла после тяжелых родов. Аксинья обтерла младенца вехоткой, погладила поросшую коротким волосом голову, сунула под бок уснувшей матери.

Игнат сидел на крыльце, грыз тонкую травинку.

– Мальчишка у тебя.

– Живой? И она живая?

Аксинья кивнула. Игнат выбросил травинку, сорвал новую, руки его тряслись, будто у пьяницы.

Они долго сидели на крыльце, и повисшее безмолвие полно было не осуждения, а сочувствия.

– Я гляну? – Игнат резко встал и, не дожидаясь ответа знахарки, на цыпочках зашел в избу, и скрип половиц сопровождал его путь до спящей Агафьи.

– Аксинья, холодная она, – сказал он, и ребенок тотчас закричал, оплакивая свою мать.

* * *

Агашу схоронили после светлого праздника Вознесения Господня[27]. Аксинья на похороны не пошла, но бесчисленно кланялась Богородице с просьбой простить бедную бабу за нечаянное прегрешение. Безымянный сын Игната надрывался, оглашая окрестности воплями. Аксинья, выбившись из сил, утихомиривала дитя, баюкала, сама чуть не плакала от бессилия. Игнат улизнул от подозрительной жены, пришел проведать выноска[28].

Мальчонка, голодный, только жалобно пищал.

– Дай поглядеть. – Игнат ловко взял на руки младенца.

– Забирай его. Как раз наглядишься вдоволь. – Аксинья протянула мужику маленький сверток.

– Как женке скажу? Ты повремени. Я потом, как все уляжется, Зою угомоню и откроюсь ей…

– Зойку успокоишь? Выдумщик какой! Не обманывай ты себя, Игнат, – не сдержала она желчь. – Проще свору голодных псов угомонить, чем Зойку твою.

– Увидишь, все сделаю.

– Ты обещал Агафье, что мальчишку заберешь. Перед иконами обещал.

– Ты хоть денька два у себя подержи, потетешкай. Помоги, Аксинья.

– Нечем мне кормить твоего сына. Он уже кричать не может, пищит. Как мне глядеть-то на него? Сердце жалостью исходит.

– Я принесу молока. Как ребенка-то голодным оставить.

Игнат обещание свое выполнил. Каждое утро Аксинья находила на пороге кувшин с жирным, сладким молоком. Ребенок забирал слишком много времени, сил и… сердца. Аксинья боялась, что Игнат не решится сказать сварливой жене правду и ей, одинокой бабе, придется растить, тянуть в тяжелую годину чужого сына.

– Сегодня Зое скажу про мальчишку, и слова супротив не молвит. Пошел я, Аксинья.

Он говорил одно и то же, и неделя плавно перетекала в другую. Терпение никогда не относилось к достоинствам Аксиньи, на исходе августа она встала до восхода вместе с пичугами и села на крыльце ждать Игната. Синицы тенькали во славу нового дня, шмели и пчелы собирали пыльцу с цветущих трав.

– Здравствуй, знахарка. Сын мой здоров? – Игнат поставил кувшин с молоком и, не слушая ответа, вознамерился вернуться в деревню.

– Забирай сына, Игнат, тебе его растить – не мне. – Аксинья отдала испуганному кузнецу туго спеленатый сверток, он не решился ей перечить. – Крестить надо мальчишку, скоро месяц ему.

– Что жене сказать? Как объяснить, откуда взял?

– Игнат, твой сын, твоя кровь. И память об Агафье. Я выходила его, выкормила, порой забывала, что не мой сын. Привязалась я к нему. Забирай Неждана, прошу.

– Неждан, назвала его, значит. Спасибо тебе, Аксинья.

Ребенок проснулся и поднял крик. Знахарка ласково провела по гладкой щечке, поцеловала на прощание каганьку.

– Пошел я.

Аксинья проводила тоскливым взором фигуру Игната.

Не надо жалеть.

Все по справедливости. Каждому свой крест.

Глава 1

Кислое и сладкое

1. Кислое

Девчушка копалась в огороде, напевала тоненько себе под нос про милого, лесок и ягодки. Стук копыт заставил ее оторваться от возни в огороде. Разглядев гостей, Нюта Ветер вскочила с колен и принялась правой рукой отряхивать подол, заляпанный глиной, а в левой зажала пучок черной круглобокой редьки. Всадник остановился возле ворот, спрыгнул с лошади, громко гикнул. Кобыла заржала и потянула морду навстречу Нюте.

– Белка, красавица моя, шелкогривая моя, – гладила девчушка смышленую морду.

Умные глаза, бархатный нос, рыжая грива и причудливый окрас яблоками – все вызывало у Нюты восторг.

– А мне сказать доброе слово, меня похвалить? Я что, не красавец? А если так? – подбоченился мужик. – А, голуба?

– Ты, – Нюта подняла задумчивый взгляд на гостя – бритого мужика в синем кафтане, – не Белка шелкогривая, на красавицу не походишь. Зато ты хороший, добрый.

– Здравствуй, Аксинья. Слышишь, что дочка твоя говорит? – Он спрыгнул на землю, потрепал Белку по крутой шее.

– Ты еще не то услышишь от Сусанны. Разговорчивая она у меня, точно сорока.

– Не в мать, – фыркнул гость.

– Слова часто лишними бывают, Голуба.

– А в молчании можно со скуки помереть. Я завсегда шутку да словцо острое люблю. Да, Нютка?

– Можно я Белку вычешу? И гриву заплету! – Нютка бежала уже с гребешком к любимице.

– И напоишь лошадь, и вычешешь, и песни ей споешь. Только редьки не давай, а то до дома не доберусь – помру от вони.

Нютка недоверчиво глянула на гостя.

– Да, голуба, дело житейское, и у Белки брюхо пучит. – Он хрустнул пальцами прямо перед Нюткиным лицом. – На сеструху мою ты похожа. Помню, страсть любила на шее моей висеть, сладости любила. А сеструха та… Эх, Нютка-утка!

– Не утка я, – надулась девчушка.

– Разве не похожа? Глянь. Кря-кря-кря, – гость не только изобразил крик речной птицы, но еще и пошел вразвалку, кривя ноги.

Нюта прыснула и уткнулась в яблочный бок лошади.

– Аксинья, пошли в избу, поговорить надо. – Гость отстегнул от седла увесистую суму и, не дожидаясь приглашения, первым поднялся на крыльцо.

– Вижу, доски поменяла, те скрипели всякий раз. – Каблуки новых сапог громко стучали по свежему дереву. – Кого из еловских просила?

– Голуба, все ты приметишь.

– Служба такая, все выведывать да примечать.

– Что сказать хотел?

Голуба перекрестился, сел за стол, по-хозяйски налил кваса из запотевшего кувшина, осушил две кружки, крякнул, вытер лицо рукавом. Оглядел избу от закопченного потолка до пола, крытого свежим сеном.

– И поставец новый сообразила…

– Голуба! Говори.

Гость скоро уехал. На прощание покрякал, вновь, к вящему восторгу Нюты, прошелся разлапистой походкой утиного племени от крыльца до калитки, вскочил на Белку, помахал на прощание и пустился вскачь по узкой дорожке, вилявшей меж золотых берез и багряных осин. За последние два года еловчане и жители окрестных деревень утоптали тропу до знахаркиного дома.

Голуба – Аксинья не знала его христианского имени – появился в ее избе впервые в 1613 году, в разгар Великого поста. Балагур и насмешник, он дразнил Нюту, раздражал и развлекал своими байками Аксинью, но, самое важное, каждый раз привозил снедь – зерно, муку, солонину, топленое масло, соль. Голуба шутил, рассказывал о загадочных обитателях Сибири, иногда разрешал Нюте посидеть на покатой спине Белки, скорбел по бородатому другу, погибшему в схватке с инородцами. До сегодняшнего дня не открывал он самого важного – почему помогает Аксинье и ее дочери. Впрочем, она и сама знала ответ.

* * *

– Господи, помилу-у-уй, – протянул отец Сергий и вознес над головой крест.

Еловчане замерли. Лукерья, Фекла и Таська расчувствовались так, что слезы умиления выступили на глазах. Прасковья цокнула языком и испуганно озиралась – не услышал ли кто, но неуместный звук растворился в низком, гудящем «Господи, помилуй».

Батюшка из соседней деревушки не меньше еловчан ощущал торжественность первой службы в новом храме. Двунадесятый праздник Воздвижения Креста[29] отец Сергий славил в двух церквях: ночную службу – в старой, потемневшей от времени и мыслей Александровской, утреню – в светлой, благолепной Еловской церкви.

Отец Сергий трижды воздвигал крест, и яхонтовое[30] облачение в пляшущих отблесках свечей словно соткано было из тысяч лепестков сон-травы[31]. Золотые нити вышивки на ризе[32] казались Аксинье сердцевиной чудесного цветка, что насылал счастливый сон и отпугивал нечисть.

После омытия креста благовонной водой каждый прикладывался к реликвии, а знахарка, как и все, шепча «Господи, помилуй», представляла крест на поляне из первоцветов. Тесная, источавшая запах ладана и немытых тел, церковь застилала небо, лишала возможности созерцать наилучшее творение Божье – землю, воду, тварей лесных.

Отец Сергий вернул крест на святой престол и начал литургию:

– Ты, Богородица, – таинственный рай, – закашлялся, нарушив благообразие момента. Аксинья невпопад подумала, что после службы батюшка отправит кого-нибудь к ней за настоем от грудной немочи.

Георгий Заяц стоял перед ней, плотной своей фигурой закрывая престол. Плечи его были широко расправлены, шея пряма, ноги стояли словно столпы, без намека на неуверенность. Он источал высшую степень довольства.

Никто, кроме Аксиньи, не ведал глубины его отчаяния, раскаяния в сотворенном злодействе. Нет, ни воевода, ни губной староста при самом дотошном рассмотрении дела о смерти Ульяны Федотовой не нашли бы вины Георгия, заботливого мужа. Лишь сам он знал, что не простил изменницу, что молился о ниспослании суда Божьего и ускорил его, не починив лестницу в подпол.

Георгий Заяц молился о прощении и дал клятву перед Господом и еловчанами возвести храм. С лета 1613 года страна оправлялась от Смуты, как оленье стадо после нападения острозубых зверей, нескоро, мучительно. И Еловая, полуголодная, потрепанная, изнуренная, строила церковь.

Мужики возили просушенные стволы, расчищали пригорок, рубили ивы, выжигали корни. Яков, хитроумный плотник и бондарь, указывал мужикам, как срубить домину, чтобы вышла она ладной и простояла долго, на зависть александровским. Яков же вырезал затейливый крест, престол, алтарь и отдал свою лучшую икону с серебряным окладом. К весне на взгорке, в самом конце единственной еловской улицы, возле двора старой Галины, вырос невысокий сруб с угловатым куполом в навершии.

Деревушка, без малого сто лет назад основанная Николкой Петухом, крестьянином, обрела сокровенную сердцевину, сосредоточие кровотоков и незамутненного восторга.

Церковь вышла светлой, просторной, устремленной ввысь, с резными зверями и причудливыми завитушками над вратами. Георгий не решился перечить старосте и указывать на непотребный вид зубастой птицы, что обнимала крыльями всякого вошедшего в храм. Перед Пасхой отец Сергий освящал церковь и долго славил мастерство еловчан. Птица обрела благословение духовного лица, но порой являлась Георгию Зайцу во снах и пела ядовитые песни. Она напоминала – будто мог он забыть – об Ульяне и Аглае, о Марфе, о дочери, что умерла некрещеной, о чужом сыне Антоне и его жене Таисии. И в каждой из этих песен птица клекотом рассказывала о грешных делах и помыслах Георгия.

Сейчас, в разгар службы, Заяц забыл о злонравной птице и славил Крест Господень, и свой храм, и выполнение обета, и освобождение от прегрешений. Ведь должен быть у Отца милостивый взгляд на раба своего, что истово возводил дом божий и каждого вовлек в благословенное дело.

После литургии еловчане высыпали на улицу, но не расходились. Яков, не гнушаясь святым праздником, выговаривал Прасковье и Никашке за неуплату податей, стыдил, грозил наказанием. Прасковья виновато улыбалась, заглядывала в лицо старосте. Георгий Заяц и Семен обсуждали добрый урожай, кричали на всю округу: тугоухость Семена стала привычным делом. Таська прижимала крепко к себе сына, крутила головой.

– Аксинья, Тошку не видала моего?

– Они с Глебкой где-то здесь стояли, потешались над чем-то.

– Погляди за сынком моим, я водицы святой попросить хочу.

Аксинья взяла за руку Таисиного первенца. Темноглазый, с высоким лбом и родинкой на щеке, он охотно ей улыбался, твердил «баба», пытался вырваться и побегать по землице крепкими ножками.

Аксинья приняла его зимой 1613 года: Таисия родила быстро, будто в нужник сходила. Знахарка вглядывалась в мальчонку, искала знакомые черты, надеясь на голос крови. Вдруг Матвейка согрешил с Таськой в ту шалую ночь на Ивана Купалу? Оба парня не вспомнили подробности хмельных дел, и отвечать за срамоту пришлось Тошке. Кровь Аксиньина молчала, а темные глаза и смоляные волосы в их краю встречались чуть не в каждом роду – наследие татар или северных народцев.

– Хорош сынок. Крепкий да выносливый, и нрав у него мягкий, улыбчивый, в мать свою пошел.

Таисия подхватила на руки первенца, зарделась от похвалы, будто девка на выданье.

– Двухлетка, а смотри, какой уже вырос! Только говорить не сподобится, да ничего, наговорится еще, за всю жизнь-то. Ох, не налюбуюсь на него.

– А дочка твоя где?

– Дома спит, заинька, угомонилась после крикливой ночи.

Таисия детей рожала исправно: после Гаврюшки на белый свет народилась Фелицата, Филька, Филенька по-простому. Аксиньина помощь Таисии и не понадобилась. Больно широки были бедра у Тошкиной жены, здорова порода, легок нрав. Такие бабы выживают в любой грязи и слякоти, среди войны и срама, перебарывают непогоду и болезни, плодятся и любятся, несут тяготы земные и улыбаются всем бедам вопреки.

– Береги каганек своих, Таисия. Зря Тошка поносит тебя, – Аксинья осеклась.

– С таким мужем, как он, и мед горьким покажется, – пожаловалась Таська и быстро пошла к дому, одной рукой прижимая к себе сына, другой – кувшин со святой водой.

Георгий Заяц на полуслове оборвал разговор с мужиками и пошел вслед за невесткой. Он что-то выговаривал ей, гладил по округлому плечу, забрал кувшин, словно заботливый отец.

– Что Таська говорила тебе? Жаловалась опять на жизнь свою трудную? – Прасковья подошла к Аксинье так близко, что та ощутила запах лука и гнилых зубов.

– Сынком хвасталась.

– Незнамо от кого рожают, потом хвастают. Вот молодухи нынче пошли. Да?

– Не лезь в чужие дела, Прасковья.

После Никашкиной пакости Аксинья не смогла вернуть прежний тон в обращении с Прасковьей. Та пыталась окунуться в былую дружбу, звала на пироги, наведывалась в гости к знахарке вместе с сыном Павкой. Ничего, кроме скупых слов, Аксинья отныне предложить ей не могла.

* * *

– Сидит Матрешка на одной ножке,

На ней сто одежек:

Не шиты, не кроены,

А вся в рубцах.

– Капуста!

– Кто капусту ест, пуд[33] за один присест?

– Нюта!

Богатый урожай зеленощекой барыни заполнил клетушку. Несколько дней Аксинья добрым ножом, еще Гришиной работы, рубила холодные кочаны, и от их съедобного духа предстоящая зима не казалась страшной.

На столе высились горы белых, хрустких капустных ломтей, Аксинья и Нюта резали, вгрызались в ядреные кочаны, поминали Сергея Радонежского, которого в народе кликали Сергеем Капустником[34]. Перекрестив рот, Нюта закидывала в рот хрусткие ломти, и скоро белые клочки оказались повсюду – в растрепанных косах, за шиворотом, на полу.

– Мамушка, пирогов с капустой хочу, – дочь ластилась к Аксинье.

Тощая, почти прозрачная девчушка, к досаде материнской, не добрела на обильной еде. Пироги, каши, наваристые похлебки она уминала с завидным азартом, чавкала, хвалила, просила добавки, щурилась, словно сытая кошка… А ребра и ключицы торчали, словно на рыбьем огрызке.

Аксинья и не вспоминала, что пошла Нютка от поджарого корня Василия и Анны Вороновых, которые обросли мясом к тому возрасту, когда старшие дети под столом не помещались. Сама Оксюша такой же ветрогонкой носилась по отцовой избе, и мать ее шутливо бранила: «Мослы одни, прости Господи!»

– Нюта, пирогов настряпаем да Таисию с детьми позовем.

– Зайчонок следом за мной ходить будет и канючить: поиграй да поиграй.

– Нюта! Не обижай мальчонку малого. Давно ли ты сама за Нюркой Зайцевой бегала, прохода девке не давала?

– И вовсе я не бегала за ней! Не по нраву мне Рыжая Нюрка, вредная, колючая. А Гошка маленький, с ним скучно.

– А с кем весело?

– Ни с кем.

– Спрашиваю – отвечай.

– С Павкой, Зойкой… – Нож замелькал в Нютиных пальцах.

– Осторожней, нож суетливых не любит.

– Я крупно нарезала. Смотри, какие куски, мельче надобно.

– Илюха Петух, с ним весело да ладно дни проводить. Договаривай, дочь! Думаешь, от матери скрыть правду сможешь? Я все про тебя знаю – носом учую, сердцем высмотрю.

Нюта поперхнулась, закашлялась так, что выступили слезы. Аксинья больше дочь не спрашивала, помнила, что силой своего не добьешься.

Узкие Нютины ступни резво переминались в березовой кадушке. Она прыгала, задрав подол, на капустных листьях, с криком «Ух!». Щенок, решивший, что девчушка играет с ним, бегал вокруг кадушки, подскакивал вместе с Нюткой, звонко лаял, прославляя добрый урожай.

Аксинья, глядя на дочь, ощущала снежное поскрипывание под ногами и соль, которая кусала потрескавшиеся за лето пятки. Давно ли сама она выплясывала в кадушке с капустой и дразнила брата Федю.

Довольна Нютка забавой, что идет на пользу хозяйству, топчет капусту и поет:

– Сергей Капустник,

Квась капусту скорей.

Вытаскивай кадушки,

Зови подружек!

Просоленная, сдобренная перцем и морковной стружкой, капуста забродит, сквасится, из пресноты появится сочная кислинка, как из будней праздник. Кислое для пермяка, как говорила дочери Анна Воронова, – самая сласть.

* * *

До Покрова[35] оставалось три дня. Морозец остудил Усолку, грязные дороги застыли колдобинами на радость лешим и моховикам, что прятались за кустами, ухали, пугали прохожих.

Черныш чуял их лесные игрища, не знал покоя, скулил, крутился под ногами. Аксинья с утра затеяла стряпню, и безобразник уже получил оплеуху, когда чуть не опрокинул миску с опарой. Тесто подоспело и лезло, и пузырилось, и тосковало о печи.

– Иди, Черныш, во двор, нет от тебя покоя.

Аксинья вытолкнула животину из избы. Пес скулил, скреб дверь, жаловался на холод и пугающие звуки.

– Разбаловала тебя Нютка. Сиди во дворе, охраняй избу, обормот.

Руки месили тесто, резали капусту и репу, раскатывали ладные кругляши, защипывали края, садили пироги на противень. Аксинья привыкла к старой избушке, скрипевшей по ночам, к печи, что ворчала и ругалась на новую хозяйку, к тесной клети, к крохотному оконцу, к жизни среди леса. Она находила теперь в новом жилище особую радость: ни докучливых соседок, ни частых гостей, ни криков, ни сплетен. Уединение и одиночество оказались близки ее натуре.

Шумная, словоохотливая Нюта окрашивала каждый день в лазурные тона медуницы и василька, возвращала мать в детство, веселила, огорчала, смеялась, плакала. Тревога и забота о ней пронизывала жизнь Аксиньи восемь долгих-коротких лет. Связь их оставалась нерушимой, как в тот самый день, когда на руках матери оказалось чудо с синими глазищами.

И дочери не откроешь все, что сотворено в прошлом, что коверкает настоящее и отзовется в будущем. В глазах Сусанны она Матерь, существо без грехов и ошибок, словно гончарный круг, на котором вылеплен ладный кувшин. И сколь бы мир ни пытался показать дочери ее настоящую, Нюта отвергала истину, бесхитростная и верная в своем упорстве.

Еловчан, кумушек, разносивших сплетни о ведьме и прелюбодейке, Нюта объявляла обманщиками. Их слова – чашей, где вместо молока – болотная вода. Аксинья соглашалась и множила разрыв между событиями прошлого и тем, что знала дочь о матери и самой себе.

Полчаса уже Аксинья терла стол, счищала белесые разводы муки в миску. Спохватилась, хмыкнула, бросила тряпку. Меньше раздумий – больше толка. Черныш перебил круговерть мыслей – пронзительно лаял, захлебывался, звал хозяйку.

Голуба, гости из Еловой, звери и лесная нечисть обычно не вводили его в неистовство. Аксинья потянулась за душегреей. Если пес пустобрешет, не получит лакомый кусок пирога.

Тяжелые шаги.

Дверь привычно скрипнула.

Аксинья отдернула руку от телогреи, обратила взгляд на гостя.

Пришел, окаянный, забытый.

Пришел, чтобы вывернуть наизнанку ее жизнь.

2. Обрубок

Рыжий петух с наполовину выдранным хвостом суетливо бегал по двору. В его возмущенном голосе Нюта расслышала: «Кому? Кому?» Мать назвала бы ее сказочницей и заняла делом: прополкой, мытьем посуды или бесконечной трепкой льна.

Петух наконец нашел своего обидчика – тощего грязного щенка, спрятавшегося в конуре – и налетел на него, колотя клювом по морде, костлявой спине.

– Разыгрались тут! – Таисия, крупная, улыбчивая, пнула петуха, тот возмущенно заорал, отбежал от хозяйки подальше, под защиту сарая. Таисия взялась за щенка, схватила его за шкирку и подняла над землей. Виновник ныл, прикидываясь олухом. – Нютка, что одна здесь торчишь? Сейчас Гошку позову.

Женщина взяла Нюту за руку. Ее ладонь оказалась влажной, отвратно-липкой, но девчушка стерпела.

– Зайчонок, за стол! – зычный голос Таисии разнесся по двору.

Откуда-то сверху донеслось:

– Мамошка, – забавная рожица Гошки высунулась из окна на самом верху сенника.

– Опять туда забрался! Отец запретил лазить, забыл? Слезай, зайчик, да побыстрее.

Гошка Зайчонок ловко спрыгнул на забор, Таисия подхватила его, словно малое дитя, на руки. Он растянул изувеченные губы, и Таисия расплылась в ответной улыбке. Большие серые, опушенные длинными ресницами глаза вводили баб и девок в состояние беззаветного восторга, и озорник всегда добивался своего.

Хозяйка усадила детей за стол. Гошка разломил немытыми руками краюху хлеба, полез в миску со сметаной, вымазался ей до самых бровей. Нюта наблюдала за ним и сдерживала смех, как всегда, дивясь чуднóму порядку. Ни молитвы перед едой, ни чистоты, ни серьезного отношения к пище.

Дочка подняла крик, и Таисия засуетилась вокруг люльки. Гошка кинул в Нюту обглоданную куриную кость. Нюта подняла ее и засунула ему за шиворот. Завязалась потасовка. Гаврюшка глядел на старших и возмущенно сопел: его, мелкого, в игру не брали.

Антон, Таисин муж, зашел в избу, и его тяжелый взгляд не обещал ничего хорошего.

– Брысь отсюда, – кивнул он детям, и Нютка с Гошкой выскочили во двор, прихватив недоеденные ломти хлеба. – Таська, опять непотребство устроила!

Гаврюшка потащился вслед за старшими, на ходу поднял куриную кость, стряхнул былинку и засунул в рот.

– Тошенька, я дочку успокаиваю.

– Она, как и ты, не замолкает – пустобрехая порода.

Нюта и Гошка играли на крыльце, изображая лису и зайца. Лиса-Нюта пришла в гости к Зайцу-Гошке, и тот принимал ее, как добрый хозяин: усадил за стол – на верхнюю ступеньку, потчевал яствами – сморщенными ягодами рябины и листьями. Гаврюшку прогнали подальше, чтобы не мешал, он ковырял в грязи длинной палкой.

– Гаврюша подрастет чуток – и подмогой тебе станет, – Таисия уговаривала мужа, и дети вытянули шеи, прислушивались. – Твой отросток.

– Ты считаешь меня дураком лопоухим? Мой отросток! Рот твой лживый, сама ты…

– Тоша, не кричи. Я хочу, чтобы мы жили хорошо.

– А я хочу, чтобы ступенька в подполе подломилась, – он выскочил на крыльцо, сбил с ног младшего брата и побежал, не разбирая дороги – за деревню, туда, где можно кричать так, чтобы устыдились своего тихого голоса утки и дикие гуси.

Гошка понял что-то в запутанных словах ссоры, крикнул «Айда к реке», спрыгнул с крыльца, да поскользнулся и приложился головой о деревянный настил.

На затылке багровой ягодой вспухла шишка. Мальчишка не канючил и силился улыбнуться Нюте, морщясь от боли. Гаврюшка заревел, точно ударился он, а не дядька.

– Тетка Таисия, Гошка голову зашиб! – Нютка зашла в избу. – Он случайно упал… не виноват совсем.

– А? – Женщина сидела у люльки, качала уснувшую дочь, а лицо ее застыло, словно лягушка, вмерзшая в лед.

Нютка остановилась. Ей показалось, что она подсмотрела что-то лишнее.

– Тетка Таисия, Гошка упал!

– Веди его в избу. – Женщина встала тяжело, будто разговор с мужем украл ее веселье, потушил смех, как холодная вода огонь.

Гошка лежал на лавке с мокрой тряпицей на голове. Боль ушла, и он показывал Нюте язык, дразнил по своему обыкновению. А девчушка не смотрела на баловника: качала зыбку, напевала «баю-бай», пережевывала хлеб и засовывала младенцу в рот, лишь он начинал хныкать.

В избе Федотовых ругались, мирились, кричали, плакали. Скука не гостила в этом доме никогда.

* * *

Он зашел в избу без всяких слов. Без приветствия. Без объяснения.

Зашел, согнув шею, низкий потолок упирался в макушку. Стащил дурацкий колпак с меховым навершием. Сел на лавку, вытянул длинные ноги, потянулся, точно сытый кот.

Не мигая уставился на Аксинью.

Минуты текли, а молчание висело над ними, словно коршун над испуганными воробушками. Нет, воробушек здесь был один – Аксинья. Она сжала трясущиеся руки, закусила губу. Ничего спрашивать не будет.

Он втянул воздух слишком громко, нагло, так что Аксинья услышала и разъярилась еще больше.

– Пироги готовы. Гость голоден. – Облизал ярко-красные губы и пошевелил до блеска начищенными носками сапог. – Что не накрываешь, хозяйка?

– Зачем пришел? – Аксинья выплюнула ему в лицо вопрос.

– С голодным мужиком разговаривать – как медведя-шатуна дразнить. Ты накорми сначала, а потом трынди.

Аксинья вытащила пироги из печи: румяные, пышные, они источали сладостный аромат свежего хлеба. Слишком хороши для такого гостя.

– Шатун! Ловко ты себя назвал. Угощайтесь, гость дорогой. – Она поставила глиняную миску с пирогами, грохнув по столу так, что старая посудина дала трещину.

– Кваса налей, добрая хозяйка. Помню, он хорош у тебя.

Невозмутимый гость вальяжно развалился у стола: жевал пироги, причмокивая, словно теленок, запивал пенистым квасом. Насытился, лениво перекрестился. Правой рукой, скрытой длинным рукавом, ловко вытер усы и бритый подбородок. Рукав задрался, обнажив культю. Аксинья невольно задержала на ней злой взгляд, но не выдержала, отвела глаза.

– Привык, – заметил ее любопытство. – За столько-то лет привык – будто народился на свет такой, увечный.

– Ты на вопрос мой не ответил.

– Из-за нее пришел, – гость кивнул на правую руку.

– Из-за нее? – Она высоко подняла бровь, попыталась улыбнуться. Получилось.

Строганов отламывал куски от пышного пирога, отправлял себе в рот, запивал квасом, точно пришел отведать угощение. На Аксиньины вопросы он обращал внимания не больше, чем на надоедливую муху или паука, что свил паутину в углу избы.

– Жаль мне, что ты увечье получил. Что я с твоей рукой сделать могу?

Она понимала, что говорит сплошную нелепицу. И лучше было промолчать. Но слова сами лились из нее сорочьей трескотней.

– Обрубок зажил, а рука… Она не вырастет вновь. Я, хоть люди иное разносят, не колдунья.

Строганов доел четвертый пирог, сыто выдохнул и соизволил ответить:

– И я на дитя малое не похож, чудес не жду.

– Всякий мужчина до смерти ребенка в себе лелеет.

– Пироги у тебя вкусные, да речи едкие. Ты мне скажи…

Мужчина встал из-за стола и прижал Аксинью к печи. Она забыла, как быстро он может двигаться. Хищный зверь, ловкий, быстрый.

– Ко мне не подходи, – она сдержалась, не стала пятиться от него в испуге. Много чести незваному гостю.

– Да ты меня боишься, Аксинья? Или себя?

– Нет. Я всегда была не из пугливых. Я не боюсь тебя, а благодарю. Давно я поняла, кто спас от голодной смерти.

Строганов словно не услышал тех слов, что тяжело дались Аксинье.

– Скажи мне, где зарыта рука моя… обрубок, что кузнец отсек. Скажешь – уйду.

Она изумленно выпрямилась, посмотрела прямо в сине-серые глаза, сейчас напряженные и серьезные. И расхохоталась. Ее смех становился все громче, а тело сотрясалось, словно в припадке.

Строганов молча ждал. Он высмотрел что-то, притулившееся на крышке сундука, поднял, зажал в левом кулаке.

– Зачем, – она вытерла слезы, – зачем тебе сгнившая рука?

– Веселишься? Гляди, как бы не заплакать.

– Покажу я, где зарыла кости, – облегчение сдавило ей грудь. – Раз надобно тебе, отдам.

– Глянь, что нашел, – он показал ей растрепанную тряпичную куклу, что сжимал в кулаке.

Смех Аксиньи захлебнулся.

Разжал и бросил красную тряпицу на пол, словно нечто ненужное и неважное, сор, шелупонь. Женщина подобрала, сунула в сундук: дочкину куклу надо беречь от липких рук… от руки гостя.

Голуба ждал хозяина возле ворот. Рядом паслись два холеных жеребца, щипали желтую траву.

– Голуба, коней напоил?

– Первым делом. Сам знаешь. Они как дети для меня. – Голуба увидел старую лопату в руках Аксиньи. – С ней сходить? Баба-то копает медленно, с мужиком сподобнее будет, – знал слуга, зачем хозяин пожаловал к знахарке.

– Одна справлюсь. Любопытные глаза мне не надобны.

Аксинья быстро нашла за деревней раздвоенную березу, под которой зарыла обрубок строгановской плоти. Деревянная лопата неохотно грызла увитый корнями дерн, и Аксинья пожалела, что отказалась от помощи Голубы. Зоя вышла во двор, пытаясь разглядеть, зачем знахарка ковыряется в земле. Высматривала, тянула короткую шею, но подойти поближе не решилась – озябла и зашла в избу, к радости Аксиньи.

Знахарка не зарывала обрубок глубоко, однако ни собаки, ни лисы его не тронули. Белое мелькнуло в бурнатой[36] земле, и косточки одна за другой открылись ее взору. Аксинья осторожно собрала их в тряпицу. Тонкие, хрупкие, они показались ей напоминанием о том, что все тлен.

– Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешную.

Аксинья бежала до своей избы так, что не хватало дыхания. Плоть напоминала: давно не девка, надо года прожитые чтить.

Голуба и его хозяин ждали Аксинью у ворот. Строганов забрал узелок, развязал, переворошил косточки, точно знахарка могла украсть пару обглодков для тайных дел. Голуба ободряюще кивнул Аксинье: мол, хозяин доволен.

– Молодица ждала

У порога меня, –

напевал слуга, не смея торопить хозяина.

Степан замешкался, словно хотел что-то сказать Аксинье, но передумал. Запрыгнул на белого жеребца куда медленнее, чем Голуба, – мешала искалеченная рука.

Голуба помахал на прощание рукой, его хозяин не потрудился обернуться. Она стояла и глядела им вслед, словно не было иного дела. Поднялся ветер, он взметнул сухие листья, зашуршал в ветвях. Скоро воспоминание о гостях развеялось в погрустневшем лесу.

Аксинья поставила в печь второй противень с пирогами – Строганов съел все, приготовленное для дочки. Оставил лишь пару румяных корок: богатей, он не знал голода и бед, не клевал петух его в темечко. Ступал – словно царь по своим владениям: мужики – кланяйтесь, бабы – снедь выкладывайте да юбки задирайте. Она распаляла в себе злость, подкидывала дрова в печной зев.

Аксинья сгребла со стола гору огрызков, открыла было дверь – крикнуть пса. Пусть животина порадуется белому хлебу.

Передумала: привыкла за смутные годы беречь каждую крошку. Налила кваса, откусила, прожевала, опять откусила. На глазах выступили злые слезы.

Вечером Аксинья забрала дочь, поблагодарила Таисию, долго слушала журчавший ручеек Нютиных речей, накормила и успокоила небольшое свое хозяйство: кур-несушек и пса, – уложила непоседу-дочь.

– Тошке их кикимора подбросила? Таську и Гаврюшку? А, матушка?

Нютка требовала ответа, стучала пяткой по лавке, супила брови.

– Доченька, лапушка моя, ты о чем?

– Тошка сегодня как крикнет на Таисию, как стукнет кулаком! Мы с Гошкой испугались.

– Во всякой семье ссоры бывают.

– Он будто змей ненавидит. А Таська – гадюка, и он раздавить ее хочет.

– Нюта, не придумывай страстей на ночь. Опять будешь кричать во сне.

– Не змея, не змея, – шептала дочка и скоро затихла.

Мать над постелью ее просила Сусанну Соленскую о милости для неспокойного дитяти. Губы говорили одно, а внутри билось другое. И билось оно с такой настойчивой громкостью, что заглушило благодатные слова молитвы.

Девять лет назад закрыла дверь и позволила Строганову вытворять с ее плотью все, что пожелает сластолюбец. Девять лет назад ее муж Григорий наказал прелюбодея. И наказал себя.

Девять долгих лет Строганов не появлялся на ее пороге. В годину страшного голода он смилостивился – отправил своих слуг с мешками, полными снеди. С той поры приезд Голубы стал обычным делом: он привозил зерно, солонину, иногда мешочек с монетами.

Голуба не рассказывал про хозяина, Аксинья не задавала лишних вопросов. Хотя все эти годы не подозревала – знала, от кого яства, подмога, забота. Кто еще во всем огромном мире мог беспокоиться о знахарке и ее незаконном ребенке?

Строганов не дал дочери умереть. Чувствовала ли она благодарность к нему?

Гнала ее от себя, как лесную нечисть. Смотрела на Строганова, и память бурлила, словно котел с бельем на печи, и вспучивалась пена обид и недосказанного.

Помнился всесильным, богатым, ловким. Бабник. Словоблуд и рукоблуд.

Кости, сжатые в дрожащей левой руке. Шутки, граничившие с жалобой.

Тряпичная кукла.

Померещилось, как видения на болоте.

Аксинья придумала то, чего не было. И сама в россказни свои поверила.

3. Цветок лесной

Снег укутал еловское кладбище, словно заботливая мать, припорошил кусты рябины, повис белыми нашлепками на крестах, укрыл застывшую землю и бренные останки. Потемневшие кресты с вырезанными именами – единственное, что оставалось от суетного жизненного пути с рождения до смерти, со всеми тревогами, радостями, крестинами, свадьбами, болезнями, страстями и грехами. Аксинья склонилась над могилой и погрузилась в печальные воспоминания, ставшие привычными для нее.

Надпись «Василий Ворон» ровно, точно в церковной книге, нацарапана на еловом кресте. Сильный, умный человек, опытный гончар, верный муж, отец шестерых детей. Она любовно погладила темное дерево и прошептала: «Спи, батюшка, с миром».

Болью в сердце отозвалась надпись на следующем кресте «Федор Васильев Ворон». Он умер молодым, только начав пить взахлеб хмельной мед под названием «жизнь». Нелепая случайность. Или провидение Божье? Или наказанье ей, окаянной грешнице? Эти мысли навещали ее и днем, и ночью. И никто не мог дать ей ответа – ни Богоматерь, смотревшая с иконы светлым, отстраненным взором, ни александровский батюшка. Облик херувима, бесхитростная душа, исполненная любви и доброты… Аксинья возблагодарила Бога, что Федор ушел не бесследно, оставил сына Василия.

Третий крест, третья могила. «Матушка, нашла ли ты покой там, за небесными вратами? Здесь, на земле покоя не найти». И слезы, сдерживаемые Аксиньей, пролились на четвертую могилу, на крест, не успевший потемнеть. Здесь даже мысли ее немели, не чаяла она обратиться к Матвейке с искренним и душевным словом. «Совсем я одна осталась. Те, кто любил меня и кого я любила, сейчас в раю. И не суждено мне встретиться с вами. Мне уготована иная участь».

Она положила скудные гостинцы своим родным, поклонилась могилам. Близился закат, все еловчане уже выполнили свой долг – почтили могилы родичей на Дмитриевскую субботу[37], и Аксинья, к радости своей, не встретила никого из деревенских.

Сгустились тучи, и вновь повалил снег. Аксинья шла все быстрее, терла озябшие руки, дорога до дома казалась бесконечной, словно зима.

Распахнутые ворота наполнили ее тревогой. Дочь осталась дома одна – брать с собой в мороз восьмилетку побоялась. Распахнув дверь, выдохнула с облегчением. Настюха, Никашкина жена, баюкала сына, а он, не замолкая, пищал, точно голодный котенок. Нюта, как подобает хозяйке, налила гостье отвар, а сама испуганно глядела на младенца, словно у мальчонки выросли рога и копыта.

– Аксинья, худо ему. – Ребенок выпростал из одеяла худые ручонки. Покрытые язвами, коростами, они сочились гноем и сукровицей. – Ночами совсем не спит, криком заливается.

Аксинья стащила платок и телогрею, заглянула в печь – все ли прогорело. Зев ее дышал теплом и покоем.

– Ты посиди чуток, Настя.

Сын Никашки Молодцова и Настасьи, дочери старосты Якова Петуха, родился прошлой весной. Он стал первым еловским каганькой, крещенным в новой церкви. Нарекли болезненного Никашкиного сына Евтихием. Отец Сергий, посмотрев на худосочного мальчонку, сказал: «Евтихий[38], святитель, строгий и мудрый, силу ему придаст и стойкость. Благое имя». Точно чуял, что жизнь у малого отпрыска Никашки будет несладкой, стойкости и мужества ему, крохотному человеку, понадобится в избытке.

Настюха улыбалась первенцу. Он достался ей, словно подарок Божий. Не счесть, сколько раз она чувствовала в себе перемены, прибегала, счастливая, к Аксинье, чтобы та подтвердила ее подозрения. И каждый раз теряла дитя: вместе с кровью и радостью покидало оно черствую утробу. Осенью 1613 года Настюха чуть не умерла, произведя на свет мертвого ребенка. Аксинья закутала его в лен и запретила родичам смотреть. Знахарка потом долго, засыпая, видела обезображенное лицо с провалом вместо носа, заросшими пленкой глазами, костяным выступом на лбу.

Судьба безжалостно играла с Настей: выстраданный, долгожданный ребенок болел беспрестанно.

– Никашка дома не спит, лютует, на меня ором благим кричит. Осенью на сеновал уходил, от Тишки-сына подальше, а сейчас к дружкам повадился уезжать, дни и ночи пропадает где-то…

– Мужику трудно смириться с детским криком, да без привычки. Второй, третий ребенок народится – будет сговорчивее.

И сердце Аксиньи обожгла жалость, так и хотелось прижать к себе Настюху по-матерински, гладить русую голову, повторять: «Ты цветок лесной, радость для сердца, а муж твой – пакость и тлен».

Аксинья за последние месяцы перепробовала все снадобья, все зелья, даже самые хитроумные, что хранились в ее голове и Глафириной книге. Тишка кричал все громче, опровергая мирное имя свое. Корки, покрывавшие его беззащитное тельце, разрастались, как и отчаяние Насти.

– Раздевай Тишку.

Настюха послушно скинула с сына покрывальце, теплую рубаху и протянула вопящего сына Аксинье.

– Кто у нас кричит, как медвежонок? Ар-р-ры-ы-ы, – зарычала она в лицо мальчику. Тот изумленно замолк, хлопая короткими густыми ресницами.

Аксинья положила его на деревянную лопату, точно каравай.

– В печь садить будешь? Не обожжется? – допытывалась Настя.

– Он же как пирог спечется, – вставила свои пять копеек Нютка.

– Молчи. Обе – ни слова.

Аксинья положила Тишку на лопату, а он только таращил прозрачно-голубые глазенки. А когда оказался в печи, заорал во всю мощь.

– Мелкий, а как вопит! – прошептала неугомонная Нюта и испуганно зыркнула на мать.

– Печь-матушка,

Забери хвори,

Сожги горе.

Спали пакости,

Оставь здоровье

Да радости.

После пережитого мальчишка уснул. Настя благодарно кивнула Аксинье, прошептала «Платузавтрапринесу» на прощание.

* * *

– Вот куренок и поклоны до земли тебе от всей нашей семьи. – Лукерья поклонилась, чинно перекрестилась, а потом, словно девчонка, тряхнула неощипанной безголовой птицей. – Благодарность за племянника моего.

– Стало Тишке лучше? Словно родным он мне стал за эти месяцы, бедолага.

– Слава Господу нашему. – Лукаша опустилась на лавку, поджала ноги, оголив ступни по-срамному. – И твоему дару знахарскому. Всю ночь Тишенька молчал, спал, словно поросенок. Никашка довольный ходит, добрый, шутит беспрестанно.

– Его довольство – первейшее дело, – не удержалась от скрытой колкости Аксинья.

– А ко мне Глебка сватался, – невпопад сказала Лукаша.

Она так и не выпустила из рук курицу, и Аксинье пришлось самой забрать плату за знахарство. Пока хозяйка искала веревку и подвешивала птицу к потолку в холодной клети, чтобы мыши не погрызли, гостья и Нюта продолжали разговор.

– Свадьбу гулять будем? – пискнула Нюта. – На свадьбу хочу!

Лукаша вздохнула, перекинула на грудь толстую, словно сноп, косу. Серые с зелеными искринками глаза таили печаль.

– Отказала я ему.

– Лукерья, ты замуж не хочешь? – со взрослой печалью спрашивала Нютка.

– Хочу, пуще всего хочу! Вековухой остаться – смерти подобно. Но за Глебку-злыдня не пойду.

Нюта села к Лукерье, прижалась к ее теплому боку, погладила девичью косу, словно зверька.

– Расплету?

Лукаша кивнула, и проворные Нютины пальцы вмиг обратили косу в водопад, что скатывался до самых чресел. Волосы блестели и переливались от золотого до темно-русого, от соломенного до светло-бурнатого.

– Везет тебе. А у меня волосы жидкие. Смотри! – Нюта расстроенно трясла косицами.

– Когда вырастешь, красавицей станешь, как мать. Волосы у тебя, словно мех соболя.

Нюта немедленно принялась разглядывать свои волосы, морщить лоб – соболя она никогда не видела. И хотела уже приступить к расспросам: что за зверь да на кого похож, но мать перебила ее мысли:

– Лукаша, а мать твоя одобрила отказ Глебкиным сватам?

– Куда там! Полночи меня уговаривала, сватам ответ давать не хотела… Надеется меня сневолить.

– Лукерья, ты сама знаешь: выбора нет. Такая наша бабья доля, горькая да плакучая.

– Я бы тоже за Глебку не пошла. У него глаза злющие, – влезла в беседу Нюта. – Глядит и точно изжечь хочет. А Илюху той зимой он выдрал…

– Илюху за пакости кто не лупил! Смотри, Нютка, будешь мне перечить – за Глебку тебя отдам, – расхохоталась Аксинья.

Лукерья долго еще сидела у знахарки, и раз за разом говорила одно и то же: об отказе Глебу, о своих надеждах, об уходящей девичьей поре. Про Матвея не сказала она ни слова. Но Аксинья и так понимала: чуткая, совестливая Лукаша просит одобрения и благословения у тетки своего покойного жениха. За то время, что прошло со смерти Матвейки, ей не только стоило бы обзавестись добрым мужем, но и родить пару детей. Лукаша день ото дня становилась все краше, а сплетницы злоязычили: «Девка-пустоцвет».

– Ты кого-то ждешь? – встрепенулась она, услышав тяжелые шаги.

– Знахарка в любой час гостей ждет.

– Здравствия хозяйкам, – блеснул Голуба улыбкой и двумя отсутствующими зубами. – И тебе… – он хотел добавить что-то, но осекся.

Лукаша запунцовела – мужик в непотребном виде застал. Опустила ноги на пол, одернула юбку, но внимательный глаз мог усмотреть розовую полоску кожи между краем сарафана и башмаками.

Голуба застыл на пороге, большой и неповоротливый.

– Проходи, садись к столу, – слова хозяйки наконец сняли чары.

Голуба поставил у двери заплечный мешок – очередной дар благодетеля. Сел, уставился на икону Спасителя, словно просил его защиты.

Лукерья исподтишка разглядывала гостя. Высокий, крепкий, немолодой, в богатом кафтане и шубе, сафьяновых сапогах, с саблей на поясе и золотой серьгой в ухе. Обычай заставлял ее отводить глаза от незнакомого мужчины, а любопытство шептало совсем о другом.

Голуба кхекнул, повернулся к Аксинье, открыл уже рот, чтобы сказать что-то, и уставился осоловело на молодую гостью. Лукерья сплетала из темно-янтарных своих волос не косу – драгоценный убор. Она оправилась уже от замешательства и, заметив оторопелый взгляд мужчины, еле заметно улыбалась, прикрыв глаза золотистыми ресницами.

Аксинья нарушила плотную тишину:

– Голуба, я не ждала тебя раньше Филиппова поста[39].

– Мы в Соль Камскую приехали с… – он споткнулся, но продолжил: – С хозяином. Он у воеводы, дела у них разные распрекрасные.

Голуба говорил, глотая слова, Аксинья не сразу поняла причину. А поняв, сдержала улыбку: скромник сжимал губы, пряча провалы на месте зубов.

– А кто ж твой хозяин? – Звучный, с легкой хрипотцой голос Лукаши заставил Голубу заерзать.

– Так Строганов. Степан Строганов.

Забыл, окаянный, и запреты хозяина, и увещевания Аксиньи. Она давно решила: ни к чему еловчанам знать, кто помогает ей в тяжелую годину. Дай голубю голубку – весь разум потеряет.

– Пойду я, матушка ждет. – Девушка накинула платок и синий опашень[40], помешкала у двери.

– Скоро стемнеет, боязно Лукаше через лес идти.

Мужик кивнул и встал из-за стола, опрокинув лавку. Лукаша ждала его, покорно склонив голову, кусая и без того брусничные губы. Нюта, лишь закрылась за ними дверь, захихикала. Даже она, мелкая птаха, все поняла.

Аксинья не думала о Лукаше и Голубе. Она мыла посуду в лохани, терла песком старую столешницу, будто вместе с избой могли очиститься и ее мысли.

Не желает Строганов знать дочь.

Не желает знать Аксинью.

Ей бы радоваться, что нет угрозы, что не собирается никто жизнь ее выворачивать. Своевольный купец выбросил из головы давнюю историю. А она стирает руки в тщетной попытке забыться. Недаром смеются мужики: бабы – поперечный народ.

4. Супрядки

Аксинью разбудило недовольное кудахтанье кур. К утру из дому выветрилось последнее тепло, зябли ноги и руки, покрылась наледью дверь. Нюта прижалась к матери холодным носом, обхватила ее так крепко, что страшно было шевельнуться. Аксинья осторожно отодвинула дочь, вылезла в стылость, подоткнула одеяло, чтобы Нюта не замерзла. Та пробормотала что-то неразборчивое и окунулась в сон.

– Замерзли, милые мои. Ну ничего, отогреемся. Подождите, перышки, – Аксинья говорила, прогоняя голосом холод и тьму.

Куры сидели, прижавшись друг к другу, словно воробьи на ветке. Грелись.

– Степаша, – окликнула самую крупную и шумную курицу, светло-песочной масти.

Аксинья и сама не могла бы сказать, зачем дала безмозглой птице имя. Клички давались кормилицам-коровам, собакам, изредка кошкам – и то не человечьи. Всем известно, что звать животину Иваном иль Марией, Прасковьей иль Филофеей есть великий грех.

Но ничто не могло заставить Аксинью отказать себе в радости звать говорливую, исправно несущую яйца наседку со светло-песочными перьями – точь-в-точь цвет его волос – Степанидой, Степой. Каждый раз, как звала она так неразумную птицу, она будто возвышалась и над Строгановым, и над своей обидой, и над неуместными воспоминаниями.

Аксинья насыпала ворчуньям зерна, смешанного с камешками, сухой травой и скорлупой. Степа замахала крыльями, отгоняя соседок от кормушки. Хозяйка хмыкнула, но в свару вмешиваться не стала. Как похожа на богача: спорила, крыльями размахивала, всех от лакомого кусочка отгоняла, а сама давно насытилась.

К обеду Аксинья и Нюта управились со всеми делами и чинно, не выказывая друг другу оживления, наряжались. Не так часто звали их на супрядки[41]: знахарку побаивались и недолюбливали (вдруг сглазит?), Нюта не доросла еще до девичьих посиделок.

Несколько льняных юбок, внизу – старая, ветхая, расползающаяся по нитям, сверху – новее, плотный сарафан. Подол совсем обтрепался, и Аксинья пришила полосу ткани в четверть[42] шириной с густой вышивкой лазоревыми нитями и смастерила вшивки по бокам. С годами ее стан пополнел, глазу не заметно – а рубаха все тайны откроет. Старый наряд заиграл, словно у девицы.

Дочери разрешила вытащить из сундука синий, с яркой тесьмой сарафан. По большим праздникам, гуляньям Нюта обряжалась в него, и сейчас крутилась, стараясь рассмотреть свой наряд и себя в нем, тонкую, гибкую травинку.

Старая, латаная душегрея не грела Аксинью, зато дочь она укутала в братнин тулуп, толстый, пропахший родным потом. Всю дорогу Нюта болтала, и ответы матери были ей не нужны.

В воротах Федотовых, гостеприимно распахнутых, торчал Гошка Зайчонок. Без шапки, в распахнутом армячке, он широкой улыбкой встречал всех, явившихся на супрядки.

– Нюта, – схватил он за руку Нютку. – Полезли на крышу.

– А на крыше будем песни петь!

– Дочь, долго тут не торчи с Гошей. Мы не за баловством пришли, – напомнила Аксинья.

Гошка подрос, стал малым подобием Зайца-старшего: крепкий стан, русые волосы, уродливая губа, добросердечие. Хоть исполнилось ему шесть лет, говорил он худо, коверкая слова. Зато навстречу всякому человеку лицо его преображалось открытой улыбкой.

– Проходи, Аксинья, – махнула Таисия. Растрепанная, измученная, она бегала от избы к сараюшкам, словно кормящая зайчиха. – Гошка, Нюрка, лавки тащите.

– Ты не суматошничай, родненькая. В суете огорченье найдешь, – напевно увещевала ее Прасковья.

Заметив Аксинью, она дружелюбно кивнула. На людях не показывали бабы серьезный разлад. Лукаша рванулась к Аксинье, но мать придержала ее, схватив за юбку, что-то шепнула, и Лукаша села подле матери, грустно вздохнув.

Скоро в невысоком овине, что выстроил Георгий Заяц прошлой зимой, расселись по лавкам и чурбакам еловские бабы. Очес льна издавна собирал всех на супрядки зимними вечерами. Таисия еще в прошлом месяце не поленилась, обошла каждую из соседок с приглашением. Она жила в Еловой четвертый год, срок немалый. После смерти Марфы оказалась большухой[43] в избе Федотовых, тянула на себе немаленькое хозяйство. Таисия жаждала людского внимания и признания, зазывала в гости, стелилась куделью[44]. А бабы, лелеявшие память о ее непотребном прошлом, относились к Таське словно к зряшной, бросовой бабе.

Обтрепанный лен, сваленный в большой короб, топорщился желтыми лохмами, ждал ловких женских рук.

– Добро живете, в достатке, – похвалила Зоя, окинув острым взглядом новый овин, новый, хоть и усеянный пятнами наряд Таисии.

– Так свекор… – молодуха смешалась. – И муж мой любимый стараются, все в дом, для детей.

– Да, два мужика в семье – великое счастье. – Зоя всхлипнула, но в глазах ее Аксинья не углядела ни слезинки. – Нам, вдовам, где уж угнаться?

Игнат Петух, муж Зои, выхаркал свои внутренности и тихо истаял прошлой зимой. Вдова на поминках проклинала знахарку, приемыша, старосту Якова, ляхов, ополчение. Когда заикнулась «Покарай Господь Мишку», чтобы сказать худое слово о молодом царе, Яков прикрыл дурнословку шапкой, забив ее, словно кляп, в брехливый рот.

– Зоя, ты слаще нас живешь, – ласково ответила за Таисию Прасковья. Она раздобрела, и большие прежде глаза потерялись среди мясистых щек.

– Без мужа, да с дочкой, да с приемышем окаянным. Вот сладость-то. Ты, Прасковья, не выдумывай!

Всегда, когда Зоя упоминала о Неждане, голос ее становился холодным, словно лед Усолки. После смерти Игната выгнать мальца она не посмела, побоялась, что люди осудят за безжалостный нрав.

– Милосердие твое неистощимо, Зоенька. И приемыша взяла, и работника молодого приютила, – Прасковья наслаждалась замешательством Зои.

Упругие щеки той покраснели, глаза бегали, будто уличили ее в татьбе. Зоя чесала пяток льна железной щеткой с таким рвением, что зубья пропороли ладонь. Она вскрикнула и приложила руку ко рту, слизнула капли крови, обильно выступившие на белой коже.

– Все мы про Кольку знаем, – поддакнула Таисия. – Инородец, пермяк, зато крещеный. – Она подбрасывала пухлощекую дочку, и вся полна была бескрайней материнской нежностью. – Гули, гули, за Филенькой гуси прилетели-и-и.

– Мне одной где управиться? Дом, козленок, куры да гуси – руки отваливаются, – оправдывалась Зоя.

– Ты откуда, мать, взяла-то работника свово? – ехидила Прасковья.

– Так на мельницу ездила, в Боровое, а он там христарадничал. В обносках, голодный. Я и пожалела.

– Выгнали его свои, видать, – проскрипела Фекла. – Неруси, слово Божье не ведают. Хоть и крещеные, а все ж не то, злые. А Зойка наша добрая, словно апостол. – После смерти младшего сына, Кузьки, она утихомирилась. Но здесь не удержала колкое словцо.

– Он по-нашему говорит так, что одно слово из дюжины поймешь. Я и не слушаю, – ответила Зоя.

– Нашли друг друга. Видно, судьба, – утешила Аксинья. Как удержаться, не подцепить пустобрехую бабу, мало ли крови ей вдова Игната попортила.

Зоя кинула на Аксинью злой взгляд. Чем теперь она лучше проклятой знахарки-грешницы? С мужиком живет под одной крышей. Работник, пермяк, а в штанах ходит, значит, непотребство. И не заткнешь бабам рот, не накинешь колючий платок.

– А что за мужик видный к тебе зачастил, Аксинья? – Зоя искусно перевела разговор. – Да не один, кажись. Двое али трое приходили! Куда тебе столько?

Все бабы уставились на Аксинью. Даже щетки замерли, ожидая ее ответа. Аксинья помянула недобрым словом Зойку. Как усмотрела, любопытная сорока?

– Каждая была у меня да снадобья просила. – Аксинья знала, что слова ее озлобят баб, но вырывались они, пропитанные горечью, помимо воли.

– А я вот что тебе скажу, Аксинья! К тебе пусть ходят мужики, хоть по одному, хоть сразу десяток. Лукашу мою подальше держи от курощупов всяких, – голос Прасковьи звенел молотом по наковальне.

– Мамушка! Не было худого! – Лицо Лукаши пошло красными пятнами.

– Что мамушка? Люди все заметят, все расскажут. Провожал тебя от Аксиньиной избы охальник неизвестного роду-племени. А мне не сказала ничего, бесстыжая душа.

Лукерья умоляюще посмотрела на Аксинью: нашла мать время для выяснений. Нарочно ведь на людях, чтобы все выведать. На женских посиделках вся правда выплывет, вылезет, словно порченая ягода, всплывет в бадье с водой.

– Известного роду, – Аксинья подняла голову.

– Скажи, кто таков. Что за гусь выискался?

– Голуба, с Соли Вычегодской. Слуга доброго хозяина, мужик он хороший, не дуралей. Тебе, Прасковья, не кричать на дочь надо, а молиться, чтобы сватов послал.

– Сватов! Знаем мы таких, твердозадых: девке задурит голову – и пропадет.

– Матушка, не было дурного дела! Проводил меня, и все. Я по лесу ходить боюсь.

– Рассказывай мне сказки, леса она боится! Засиделась ты у меня, ищешь, кто бы почесал… – Прасковья не сдерживала срамных выражений. – Чтоб с ним я тебя больше не видела!

Все замолчали.

Привычные персты сноровисто справлялись с нелегким делом: уложить на дощечку пяток льна, продрать его крупной щетью. Руки от монотонной работы быстро уставали, а конца и края охапкам не видно. От первого очеса выходил лен дурного качества, в самый раз плести веревки и жгуты. Мягкая щетка из конского хвоста прибирала волокна помягче, такой лен шел на юбки, сарафаны, душегреи, мужские армяки. Самый нежный, словно детский волос, лен приберегали для нательной одежи, праздничных нарядов.

– А мы лен трепали,

Мы трепали, приговаривали,

Лен удайся, добрый ленок,

К девке приходи паренек…

А мы лен чесали,

Мы чесали, приговаривали,

Лен удайся, белый ленок,

К девке сватайся паренек.

Аксинья вздрогнула. Высокий, грудной, манящий голос заполнил овин, заворожил баб, всколыхнул ее память. Только Ульяна, веселый Рыжик, могла петь протяжно, с яростью, тревожить душу самыми обычными словами, знакомыми сызмальства, уносить куда-то далеко, за тридевять земель, в ту жизнь, где распускаются райские цветы и поют неведомые птицы.

– Ох, Нюрка, в мать пошла, – хвалили бабы, а дочь Ульяны довольно улыбалась.

– Помню голос Ульянкин, ангельский, – пригорюнилась Фекла. – Жалко ее, совсем молодой в землю ушла.

– Она добрая девка, видная. Невеста выросла – всем на загляденье, – ласкала словами Таисия. – Нюрка, возьми Филеньку, в люльку уложи, пусть поспит.

– Невеста без места, – огрызнулась Рыжая Нюра.

Она подошла к невестке, забрала уснувшую Фильку, выдрав ее из рук, словно куклу. Таисина дочка проснулась и возмущенно заорала. Выпростала ручонки из холщового одеяльца, словно просила о помощи. Нюра трясла ее, успокаивала, но лишь тревожила дитя, и Филька, Фелицита, продолжала верещать.

Таисия хвалила золовку, называла доброй невестой, да не ведала, что полыхал в Рыжей Нюрке страх, и оттого не могла она совладать с собой и своим крутым нравом, исходила ядом на родичей и весь белый свет.

– Дай доченьку, Филеньку мою, – без малейшего укора в голосе попросила Таисия, и Аксинья подивилась ее спокойствию. Ни слова упрека, ни оплеухи, ни укоризны в голосе – Таисия казалась воплощением благости и спокойствия, но, приглядевшись, всякий бы увидел, что глаза ее полны обиды.

Нюра вернула матери крикливое дитя и вышла из овина, словно убегала от своры собак.

– Найдет она своего сокола, – сказала Аксинья, когда дверь за Рыжей Нюрой закрылась.

– Она найдет, молодая да пригожая… Ты, Аксинька, соколов своих отпустила. Разлетелись от тебя далече, – вернула укол Зоя. – И не воротятся они к тебе! Не воротятся. Что нашли в тебе Гришка-кузнец да Семен? И тот, городской купец, Строганов. Приворожила – да ведовство слабое оказалось.

– Ты, Зойка, не нападай на Аксиньку! Мне работник в семье не помешает. Кольку-пермяка к себе переманю, а он побежит вприпрыжку. Больно ты вредная, – засмеялась Прасковья. – Как с тобой дневать и ночевать, ума не приложу.

До самых сумерек они не расходились. Пели, перемывали кости всем подряд, дразнили Зою, жаловались и надеялись на лучшее. Бабы ничего не прощали, зла не забывали, кололи языками друг друга хуже, чем ежи иголками. Да только без мира, без односельчан жизнь становилась пресной, словно хлеб без соли.

Аксинья все крутила и так, и этак слова про соколов, что улетели от нее. Права Зойка, не найти отговорок от ее заточенных, словно добрый нож, обвинений.

Одна.

Людям – посмешище, душе – тоска.

Давно перестала Аксинья принимать к сердцу слова: сколько лет уж тыкают прошлым.

А тут ровно по живому. Волк ворвался в избу, куры переполошились, захлопали крыльями, а зверь ухмыльнулся, поймал Степу и перекусил ей шею. Когда он тащил крупную обвисшую птицу к порогу, поднял глаза. Они полыхнули синим, жгучим пламенем.

Аксинья проснулась, прочитала «Отче наш», попыталась понять, скоро ли утро. Смутные сны вернулись, чтобы лишить ее чудом обретенного покоя.

5. Черная вода

Зима пришла, мягко ступая белыми кошачьими лапами. Теперь Аксинья не боялась долгих холодов, бескормицы, голодных глаз дочери. В подполе теснились кадушки с грибами и ягодами, в клети висели связки вяленой рыбы и дичи. В амбарце глубокие сусеки наполнены рожью, ячменем, овсом, репой, желтым горохом. Рядом громоздилось полдюжины ларей с мукой, плотно сколоченных, с воткнутыми хвостами багульника и полыни, лучшего средства от мышей.

Голуба с подручными привозили благословенные мешки и корзины, словно Строганов решил от широкой души отблагодарить Аксинью за жалкую горстку косточек.

Ей бы раскаяться в алчности своей, устыдиться перед милостивыми глазами Богоматери. А она, бесстыжая душа, каждое утро, словно по обязанности, проверяла запасы: запускала руки в сусеки с зерном, пробовала на зуб доброе, выросшее в вотчине Строгановых зерно, глядела, чтобы червь не завелся, мыши не сгрызли; нюхала длинные полосы сушеной щуки и вяленого зайца; стерегла от гнили капусту.

Аксинья, как и все в Солекамском уезде, радовалась воцарению Михаила, сына Федорова, окончанию лихих времен. Да только не обольщалась. Вести доходили до их краев с опозданием. Слыхали: не все угомонились с воцарением молодого правителя. Казаки грабили земли подмосковные, владимирские, суздальские, зверствовали хуже прихвостней дьявола. Ляхи и литовцы держали смоленские земли, немцы[45] грабили Новгород. Измученному, задавленному невзгодами Московскому царству не давали силы небесные передышки. Любая беда валилась на плечи простого люда, и всякий прятал на черный день алтын и ларь с рожью. А поможет ли?

Она помнила про голод и беды, про болезни и смерти – каждый день стучались они в ее избу. Но в тот момент, когда руки опускались в прохладный плен смуглых ржаных, золотистых овсяных, вощеных ячменных зерен, не найти было человека во всем уезде счастливее, чем она. Довольство расправляло морщинки меж бровей, придавало блеска глазам.

Нюта пользовалась добрым настроем матери. Когда Аксинья завершала свой обход запасов с довольной, сливочной улыбкой, дочь выпрашивала разрешение на запретное баловство: съездить в Соль Камскую с Георгием Зайцем Федотовым, побегать с детворой по берегу Усолки, зазвать в гости Павку, Зойку и прочую детвору на пироги.

– Матушка, перед постом не зазорно, – ныла Нюта.

– Нет управы на тебя, дочка. То по всей деревне слух разнесла о мешках с зерном… – Аксинья припомнила дочери старую историю и осеклась. Где ж ребенку, жизнью не битому, понять материн гнев, и недоверие, и злопамятство?

– Я прощения испрашивала и у тебя, и у Николы-угодника, и… – синие глаза наполнились слезами.

– Ладно, разрешаю я тебе пиршество устроить. Зови ребят, дочка.

Перед Рождественским постом, Корочуном, в Еловой заведено было звать родичей и соседей, стряпать лакомые кушанья, петь песни да веселиться, славить святого апостола Филиппа. Ученик Христа проповедовал и воскрешал мертвых в землях, столь далеких от Соли Камской, что казались они несуществующими.

* * *

– Видза оланныд![46] – Мужик в холщовом зипуне улыбался Аксинье, показывая пожелтевшие, кривые, точно старый частокол, зубы. – Здрастуте.

– Проходи, – она обтряхнула остатки муки в лохань с варевом для птиц, кивнула на лавку у двери.

В руках мужчина держал небольшой куль из рогожи, он зашевелился, залопотал что-то бессвязное, забарахтался, словно кутенок.

– Неждан, – выдохнула Аксинья и опустилась на колени перед ребенком.

– Плох! Сиё[47] плохой, – и дальше мужик говорил, перемежая непонятные речи исковерканными русскими словами.

– Поняла я. Ты Коля?

– Дозмор Коля[48].

Мужик кивал головой и просительно смотрел на знахарку. Аксинье представилась возможность разглядеть Зоиного работника, о котором судачили в Еловой второй месяц. Невысокий, кряжистый, с широким безбородым лицом, круглым носом. Глаза растерянные, добрые, мутно-зеленые, как осенняя трава. Наряд его мало отличался от русского: тот же холщовый зипун с заплатами, широкие порты, кушак, засаленная шапка из некрашеной сермяги. А на ногах чудна́я обувка: высокие лапти, вроде сапог, и сплетены искусно, из бересты.

– Иди ко мне, Неждан. Как крестили тебя, как зовут по святцам-то? Ишь какой вырос, – Аксинья несвойственной болтовней занимала мальчонку.

Тельце его горело, словно затопленная печь, чуть отросшие волосы прилипли ко лбу. Для своих полутора лет крупный, головастый, с упрямым подбородком.

– А грязный ты какой, поросенок. Почему весь в навозе да грязи?

Дозмор Коля что-то объяснял, махал руками: «Сарай… Зоя вопил… Прогонял…», Аксинья не обращала на него внимания, сосредоточенная на ребенке, и скоро мужик успокоился, замолчал. Но многое она поняла: Неждан, живший в хлеву вместе с коровой, занедужил давно. Коля пожалел бедолагу и принес к знахарке.

– Добрая у тебя душа, Николай. Зоя изводит мальчишку, со свету сживает. Как ему, бедолаге, не заболеть?

Она натерла Неждана барсучьим жиром, дала горшочек Дозмору, насыпала трав, повторяла: «В тепле должен жить, в избе, а не в хлеву», пока пермяк не кивнул.

Коля ушел, прижимая к себе Неждана с нежностью, словно мать чудом обретенное дитя.

После ухода пермяка мать и дочь вернулись к хозяйственным хлопотам. К вечеру на блюде возвышалась гора румяных пирогов.

– Скорей бы утро, – прошептала Нюта в материнскую руку.

Детство безоблачно и полно предвкушения. Где Аксинье взять хоть толику надежды? Есть вера в собственные силы, в Бога, в снадобья, в… Во что еще? В черную человечью породу. В потворство собственным слабостям. В стремлении жить лучше и слаще и поступаться чужими интересами ради своих. Доброта пермяка Коли против жестокости Зои и дюжин ей подобных. В чью пользу расклад?

* * *

Рыжая Нюра держала за руку Гошку и поминутно цыкала: то он бежал слишком быстро, дергал старшую сестру, то громко смеялся и визжал, показывая на красногрудых снегирей, что облепили рябину. Таська – даже не мачеха, тоже старшуха нашлась! – распоряжалась Нюркой, как своей дочерью.

Теперь у нее новая докучливая обязанность – вести младшего братца и прочую детвору в гости к Нютке, Аксиньиной нагулянной дочке. Ванька и Павка приплясывали от холода в худых зипунчиках и тонких кожаных котах[49], уже дожидались ее на дороге.

– Зойка сказала, мать ее не пускает, – пожаловался Павка, когда они поравнялись с избушкой кузнеца.

– Да и вам делать там нечего, – выпустила злость Рыжая Нюрка. – Ты, Ванька, дурень. Твой отец со знахаркой кувыркался, жисть вам попортил, а ты с Нюткой теперь дружишь.

– Врешь!

– Вот те крест, – Рыжая Нюра сложила два перста[50] для пущей правды.

– А тебе что с того? – ответил за друга Павка.

Ванька нахохлился, посмурнел лицом. Плакать – себя опозорить.

– Ты рот свой закрой, дура, – неожиданно для самого себя сказал он Рыжей Нюрке и остановился. Если девка нападет на него – как даст стрекача.

– Уши-то надеру тебе, малец, – лениво сказала Нюрка, но даже шага в сторону Ваньки не сделала.

– Да подождите вы меня! Нюра! – Лукерья бежала, на ходу завязывала убрус. Она остановилась и оглядела напыженных друзей. – Вы что стоите ругаетесь?

– А надоело мне с детворой возиться, – Рыжая Нюра ткнула пальцем в Ваньку, и тот вжал голову в тощие плечи.

– Я помогу тебе, Нюра, ты не ругайся, – ответила Лукерья, – отпустили меня к Нютке Ветер, уломала я мать. А что детвора? Они хорошие у нас, смешные, да, Павка? – Она схватила за плечи брата, и тот со смехом уворачивался от старшей сестры.

– Новый убрус у тебя, Лукаша, с заморскими цветами. В городе куплен? Дорогой, видно, – оценила Рыжая Нюра. Наряжает мать Лукерью, не знает уже, чем женихов завлечь.

– Дядька Никон подарил на именины. Я и не спрашивала, сколько платок стоит. Красивый, голову греет – и ладно. Нюра, Тишка-то наш выздоравливать стал.

– Вон оно как? – протянула Нюра.

Лукерья не заметила равнодушного ее тона, с жаром принялась рассказывать, что на спине да на руках коросты у Тишки сошли, а на лице держатся, что ночами меньше орет и…

– Ага. – Нюрка подумала в который раз, что Лукаша – нудная, и дружит она с ней лишь потому, что девок подходящего возраста в деревне нет. Все перемерли.

Нюта встречала гостей вместе с матерью, словно взрослая. Кланялась каждому, к столу звала, яствами угощала. Рыжая Нюра съела не меньше четырех пирогов и, потирая надутый живот, похвалила хозяек. Таська в жисть ничего вкусного не сготовит. То сгорит у нее, то не пропечется, то таракан залезет и в хлебе останется, словно изюм. Отец ничего, добрый, посмеется только, а Тошка белеет весь да за плеть хватается.

Только гости наелись, стук в дверь.

– Заходите, заходите, – пропищала Нюта, добрая хозяюшка.

На пороге стоял Илюха, старший Семенов сын, испуганный, снег стряхивал с зипуна, на хозяйку, знахарку Аксинью, не смотрел.

Нюта принялась его угощать, вся сияя, ровно медный котелок. Рыжая Нюра смотрела на пиршество, и черная вода плескалась в ее душе. И Лукерья вместо того, чтобы с Рыжей Нюрой в уголке шептаться, ушла в амбар, где знахарка возилась. Стенки тонкие, голос у Лукаши громкий, Нюра примостилась на сундуке. Вроде уморилась и прилегла, а сама прислушивалась к каждому слову.

– Он с той поры не приезжал? – Лукаша.

– … не… Святки… – больше ничего не разобрать. Голос у знахарки тихий, будто уставшая все время. От чего устала-то? От заклинаний и приворотов своих?

– Запал в душу, ничего поделать не могу.

– … жены… – Нюра аж села на сундуке. Что про жену-то сказано?

– Ты осторожно, ненароком выспроси у него. Намекни, пожалуйста. Вечно благодарна буду. Знаю, позор так к мужику ластиться.

– … не бери… счастье…

Потом знахарка и Лукерья вышли из амбара, видно, на улице договаривали, и разобрать больше ничего она не смогла. Любопытство терзало Нюру всю обратную дорогу, но ей, лучшей подруге, Лукерья не сказала ни словечка. «А я еще счастливее буду! Лучше жениха найду!» – решила Нюра.

6. Неждан

Годы мчались быстро: не успела оглянуться – один уже пронесся, с диким присвистом, словно озорной ямщик, который выслуживался перед московским посланником или славной девкой. От одного Филиппова поста до другого Аксинья и не успела бы остановиться, задуматься об утекавшей жизни, но есть дочь…

Каждый год Нютки вмещал уйму впечатлений, радостей, обид, новых слов, выученных молитв, прочитанных в травнике строк. Ее руки год от года становились искусней. Уже и хлеб стряпала сама, и вышивкой-двухниткой овладела. И вытянулась – ноги длинные, словно у цапли, знать, в отца пошла.

Аксинья видела в дочери себя: любопытство, живость движений и слов, восторг перед миром, созданным Всевышним. Но подмечала и глубокий, непритворный интерес к людям, и глубокую жалость, и прощение, и отсутствие злопамятства – все, что отличало ее от Аксиньи. С детства Нюта слышала множество поганых слов о себе и матери, но не озлобилась, не обвиняла мир. Казалось, что она только дивилась каждому проявлению жестокости, гнева, зависти: «Как вы говорите такие нелепицы? Зачем?»

Аксинья, девочкой балованная родителями, не видавшая в ту медовую пору горестей и бед, потом остро ощущала неодобрение мира, всей кожей своей. И не забывала ни одного недоброго слова, не прощала, как подобает христианке, а будто леденела, завидев недоброжелателя. Не раз и не два возникала перед ней возможность отомстить тем, кто ей принес зло… Большое искушение.

Зная скудные запасы своего милосердия, Аксинья и восхищалась доброй натурой дочери, и боялась грядущих несчастий. Пока рядом с ней мать, которая распознает коварного или завистливого человека и убережет от несчастья, Нюта невредима.

Аксинья оставила дочь хозяйничать («Засов закрой и никого не пускай») и споро шагала в Еловую. Чем старше Аксинья становилась, тем больше времени отдавала мыслям о прошлых ошибках и будущих невзгодах. Они не пришли еще, жизнь перестала бить по спине розгами, настало затишье, но Аксинья все ждала подвоха, какой-то подлости. Что будет с Нюткой, если Бог до срока заберет ее мать?

Она, оскальзываясь на каждом шагу, спустилась с пригорка, свернула к дому Зои. И замедлила шаг.

Изба, кузня неподалеку – будто пришел к старому другу в гости и вспомнил, что ничего вас не связывает больше, что враги вы.

Из кузни вился дымок. Глебка, обученный братом, чинил сохи, бороны, ковал корявые ножи и серпы. Народ тихо ворчал, что работает он без души, с ленцой и понуканьем, да соображения свои никто Глебке Петуху не высказывал. Вдруг озлится. Кузнец – человек непростой, с нечистой силой знается, и без его помощи не обойтись.

Во дворе Зои не было ни души. Аксинья подошла к крыльцу, громко окрикнула: «Хозяева!» Молчание.

Дернула дверь, обшитую дурно выделанной шкурой. Коля Дозмор постарался.

Дверь поддалась, крючок был наброшен небрежно и открылся, впустив настырную гостью в дом. После дневного света глаза Аксиньи ничего не видели, она остановилась на пороге в замешательстве.

– Аксинья? – голос Зои дрожал.

Она вскочила с лавки, оправила рубаху, зачем-то вскинула руки к растрепанным волосам, охнула, заметалась по избе, словно мышь в плетеном коробе. Мальчишки для забавы ловили их, завязывали крышку и насмехались: тыкали прутом, щекотали.

– Вон убрус твой, на поставце, – кивнула Аксинья. Глаза ее привыкли к полутьме и разглядели все подробности. Она терпеливо ждала, пока хозяйка приведет себя в порядок.

– А ты что здесь делаешь? – лишь только Зоя надела, словно кольчугу, убрус, повойник[51], душегрею, к ней вернулась язвительность. – Мы тебя не звали.

– Решила по старой памяти в гости зайти.

– Ну что… Проходи тогда. – Зоя бросила взгляд на дальний угол избы, вздохнула и захлопотала возле стола.

Аксинья сдержала улыбку – или ухмылку? – и села на лавку напротив красного угла. Они завели чинный разговор о прошедшей службе, холодной зиме, детских болезнях.

– Нимкодь, мый аддза Тіянӧс[52]. Я спал, а ты пришел, – расплылся в улыбке Коля Дозмор. Он сладко потянулся, подобрал порты, улыбнулся Зое.

Работник не вникал в двусмысленность этого мига, счастливый и безмятежный в своей мужской сытости.

– Ты на двор иди. Скотина с утра не кормлена, а обед уж скоро, – строжила хозяйка.

– Утроба пустой, работать худо.

– Иди!

Пермяк обиженно посмотрел на хозяйку, хотел ответить что-то, но сглотнул пререкание, пробормотал «боньгиз[53]», и, как был в одной рубашке, вышел во двор. Зоя закаменела лицом, но разве можно спрятать чувства от той, что с самого детства была подругой?

– И давно у вас? – мягко спросила Аксинья. Она была готова к возмущению, воплям, громким словам и грубым действиям.

Зоя подняла на нее злые глаза, разверзла бледно-розовые пухлые губы для оправданий и вдруг заревела. Со стуком она уронила лицо на липкую, давно не скобленную столешницу, заскребла длинными ногтями, словно медведица по стволу. Ее плечи тряслись, но звука рыданий гостья не слышала.

– Зоя, да ты… что ты? – Аксинья растерялась.

Вдалеке плакал ребенок. Скрип двери, глухой говор Коли.

Зоя подняла голову и, успокаивая дыхание, посмотрела на гостью без прежней злости.

– Что приперлась-то?

– Неждан, приемыш твой, тревожит меня. У него серьезная хвороба, ему тепло, забота нужны, иначе помрет.

– Если такая добрая, забирай его. Мне не нужен вымесок поганый, да не видела б я его никогда!

– Он сын Игната, тебе не чужой. Не жалко мальчонку малого?

Зоя встала, тяжело опираясь на стол. Ее руки казались слишком тонкими для полного, грузного тела. На лице осталась вмятина от досок.

– Не жалко. Вот сколько он живет у меня, а все не понимаю. Как Агашка могла? Когда, когда у них началось? – от слез Зоя быстро перешла к крику.

– Зря ты их клеймила. Один раз был грех, да по ошибке.

– А ты все знаешь! Все у нас знаешь, ведьмища, кто с кем да зачем. В чаше с водой увидела или черт нашептал?

– Вот кто небылицы про меня сочиняет! Агафья сама мне рассказала, все как было.

– А так я вам и поверила. Сговорились, две потаскухи.

– Вот тебе крест мой, что правда, – Аксинья осенила себя двумя перстами. – Ты, Зоя, и растить его должна, побойся суда людского и Божьего.

– Ты про суд Божий мне говорить будешь? Пошла отсюда.

– Ты не бойся, я уйду. А ты подумай про Агафью, которая столько лет спину на тебя гнула. Про мужа твоего, что терпел твой язык.

– Ведьма! Потаскуха! – Зоя перешла на визг. – Вон!

– Мальчонка в твоей избе жить будет. Узнаю, что к скотине, в сарай его переселила – по-другому говорить начну. И черта позову по твою душу!

Она оставила Зою – все, что хотела, сказала – и пошла на звук детского плача. Просторный двор Игната Петуха выложен березовыми плахами. Везде стараниями Кольки он вычищен, сразу видна добрая рука трудолюбивого мужика.

Аксинья, помедлив, открыла дверь в хлев. Обдало густым духом скотного двора и стылостью. Коза возмущенно заблеяла, почуяв чужого человека. В отгороженном закутке, на соломе скукожился мальчонка. Накрыт овчиной, так что торчала лишь макушка, рядом – угли, сбереженные пермяком. Аксинья откинула шкуру, потрогала лоб.

– Да ты горишь весь, бедняжка, – прошептала с болью.

Схватила его, в одеяле, сморщилась невольно от застоялого смрада – солому под больным меняли редко.

– Сейчас в тепло пойдем, золотце. Не знала я, что так худо тебе, что не послушались меня, в скотнике тебя оставили, – оправдывалась Аксинья. – Прости меня, Господи.

Выходя из хлева, она споткнулась, чуть не упала. Коля подхватил ее под руку, хотел забрать сверток с мальчонкой, но Аксинья не отдала, сама занесла в избу, развернула одеяло с мальчонкой, ткнула под нос Зойке.

– Так ты своих дочек растила? Посмотри на него! В хлеву, со скотом, в грязи, холоде – коза твоя лучше живет, у нее стойло вычищено. Зоя!

Та кивнула на лавку, ни слова не сказав знахарке. Видно, вся сила вышла из нее во время длинного и трудного разговора.

– Что делать надобно, я Коле рассказала. Угробишь мальчонку, я тебе попомню.

Не дожидаясь Зоиных проклятий, Аксинья вышла и вдохнула морозный воздух. Остается надеяться, что подруга побоится связываться со знахаркой. Или у Зои проснется совесть…

По дороге домой Аксинья нашла единственный ответ на свой вопрос, что жужжал в голове. Но он ей совсем не нравился.

Глава 2

Голубки

1. Рождество

Рождество 1615 года пришлось на понедельник, и Неделя[54] посвящена была подготовке к Святому Празднику рождения Христа. Аксинья и Нюта вымыли избу, вычистили все углы, застелили пол свежей соломой. Горшки, миски, тарелки, сковороды, канопки, кувшины блестели, оттертые щелоком. Вся одежа, занавеси, утирки, любая тряпица перестираны во славу Праздника.

В душе трепетало предвкушение чуда.

Мигнула звезда с неба, напоминая о Вифлеемской сестре. На столе благоухал горшок с сочивом, Нютка глотала слюни и тянула ложку за медовой кашей, и торопила мать, а Аксинья, чувствуя вкус меда на языке, прогоняла мысли о суетном: о бортнике Семене, о его увечье, о равнодушии измученного болезнью человека.

В церкви запах ладана и ощущение благодати. Еловчане, преисполненные великой сладостью сердца, слушали крепкого невысокого священника в праздничной ризе, выцветшей от времени. Взор его был строг и ласков одновременно, голос – звучен, движения исполнены покоя.

Отец Евод появился в Еловой в разгар Филиппова поста. Яков Петух привез его на своих санях после очередного визита к солекамскому целовальнику. Еловчане долго гадали, чем они так порадовали Небеса: крохотной, скудолюдной деревушке – свой батюшка. Да непростой. По всему видно, мудрый, добросердечный. За несколько дней он обошел всю Еловую, каждого ободрил, утешил, слово ласковое сказал. «Славить Господа за милость такую надобно», – сказал Яков, и с ним согласилась вся Еловая.

Царские часы сменялись Великой Вечерней, а негромкий, сладкий голос отца Евода разносился по церквушке. В этот день никто не назвал бы еловской храм малым или скромным, или бедным. Курились благовония. Белое облачение отца Евода словно светилось, притягивая взор прихожан.

Четыре лика смотрели с иконостаса ласково и отрешенно: Спаситель, Иоанн Предтеча, Богоматерь и Николай Чудотворец. Лик Спасителя был добыт Георгием Зайцем накануне Рождества, а каким путем, никому не ведомо. Тонкая работа, богатый оклад, с жемчугом и яшмой, уплатил не меньше рубля. Остальные иконы – старые, закопченные, проверенные временем, принесли еловчане, оторвав от души и красного угла.

Батюшка глотал слюну, переводил дух между псалмами. Городские, солекамские иереи окружены алтарниками, чтецами, диаконами[55], а отец Сергей да отец Евод одиноки, словно Моисей в пустыне. Все пастыри, что разбросаны по деревням и селам необъятного Московского государства, в едином лице воплощают величие церкви и справляются со всем, словно десятижильные.

– Христос рождается, – тянул отец Евод, и еловчане прикладывались к иконе Рождества Христова.

На лицах слезы, и запредельное счастье, и свет, и мысль обескураживает: «Как жили раньше?»

Лукерья упала подле святого лика – то ли от избытка благоговения, то ли споткнулась о Нюркину выставленную ногу. Бабы вывели девку на улицу, растерли щеки снегом. Холодный комок попал за шиворот, и Лукаша взвизгнула, вцепилась в Аксинью.

После службы детвора кидалась снежками, быстро забыв о благостности Светлого дня. Родители лениво ворчали: «Неслухи окаянные».

– Прасковья, я вечерком приду, – сказала Аксинья и увидела в глазах бывшей подруги удовлетворение: каждая понимала, о чем будет разговор.

– А как же, милости просим!

Прасковья обнимала Аксинью и Нюту, словно встретив после долгой разлуки. Лукаша подскочила к ним, зашептала знахарке: «Приходил? Он приходил?». Аксинья кивнула.

Лукаша шла домой, расправив плечи, и каждый шаг ее говорил: идет желанная девица и будущая невеста.

* * *

В разгар святочных гуляний измазанный сажей Илюха гнусаво тянул где-то возле двора Глебки Петуха:

– Коляда, коляда,

Открывай ворота.

Нюрка Федотова подхватила, завела высоким, ангельским голосом, что не вязался с шуточной песенкой:

– А не дашь нам булок,

Выйдем в закоулок.

Насыпай от всей души,

Да со мною попляши.

Глебка отвесил Илюхе смачный подзатыльник, но не выдержал – захлопал руками в потешном танце, потом протянул сверток со стряпней – грех не оделить коляду, потом весь год удачи не сыскать.

Вся детвора – Ванька, Павка, Нюта, Зойка – в нетерпении переступали ногами и не в лад подпевали Илюхе. Каждый хотел отведать горячих булок. Посыпаны стряпушки корицей, обмакнуты в маслице, пахнут сдобой – все отдать можно за такие булки!

– Доброго праздника!

– С Рождеством вас, добрые хозяева, – колядовщики славили хозяев и глотали слюни.

– Илюха, дай чего-нибудь, брюхо сводит, – ныл Павка, с вожделением глядя на сверток.

– Зови Ильей, я вон на сколько тебя старше. Ишь чего захотел, торопыга! Все дома обойдем и поделим.

– Так исть-то счас хочется, – поддержал друга Ванька. – Брательник, не жмоться, дай, дай, дай.

– Цыть, малышня. Порядку не знаете.

– И мы с Зойкой стряпушки хотим, – подала голос Нютка, толкнув подругу под бок.

– Ага, – согласилась пухлая Зойка, сама похожая на сдобную булку.

– Да не слушай их, сейчас рот едой забьют, какая с них коляда, – поддержала Илюху Рыжая Нюра Федотова.

Ей всласть было перечить, говорить наперекор общему мнению, а уж Нютка Ветер, мелкая да крикливая, давно раздражала. Будто камешек в обутке.

– Горе с вами, мелочухи, – вздохнул Илюха и развязал сверток.

Каждому он раздал по булке, прянику, преснушке[56], и колядовщики запищали от радости. Павка сразу уронил на снег свою долю и чуть не разревелся со злости. Нюта Ветер ловко запихала свои булки за пазуху, подняла Павкины угощения: «Ешь!»

– А кому черничный пирог? – дразнил Илюха царской преснушкой.

Румяная, большая булка, в которую Катерина, Семенова жена, вложила душу. Для сыновей ничего не жалко, они и нынешнее счастье, и надежда на славное будущее престарелых родителей.

– Мне, – подпрыгнул Ванька. Павка подскочил и пихнул его, и мальчишки покатились по снегу.

Дары колядам рассыпались. Разнимать парней Илюха не стал, и скоро мальчонки угомонились, стали ползать по снегу и собирать булки, стряхивая снег с румяных боков и тихо переругиваясь.

– Я лучше всех пою, мне отдай, – похвалилась Нюра и протянула руку за пышной булкой.

– Мне давай, я чернику люблю, – тянула Зоя.

– Цыть! Замолкли, – гаркнул Илюха, словно взрослый мужик. – Пирог Нютке дам.

– А с чего это? – крикнула Рыжая Нюра, остальные спорить не стали.

– Она одна не кривляется, стоит ровно и не просит ничего, а вы драчливые воробьи!

– Да знаем мы! – Рыжая выдохнула ему в лицо белесый пар.

– И чего ты знаешь? – подступил к ней Илья.

Побелевшее его лицо и сжатые кулаки говорили: замолкни.

– Чего знаю? Напакостил ты, а теперь выслуживаешься. Сопли еще ей подтирай, юбки перетряхивай. Смехота! Подхалим, слабак ты! – Рыжая Нюра сдернула с головы шапку и тряхнула огненными завитками, словно это должно добавить словам ее выразительности. В запале ссоры она даже забыла о том, что всегда прятала рыжую голову, изувеченную кипятком.

Илюха в мгновение оказался рядом с ней, схватил косу и потянул вниз.

– А-а-а, – заголосила Нюрка.

– Давай, реви.

– Не бу-у-уду-у-у, – со злостью отвечала та, а на глазах уже закипали слезы от боли.

Нютка Ветер, застывшая было от изумления, подскочила к ним и зашептала горячо:

– Илья, отпусти ты ее. Чего она сделала-то?

– А ты молчи, много понимаешь, – отмахнулся парень.

Остальные молча ждали, чем закончится потасовка. Связываться с Илюхой никто не спешил. За последний год он вытянулся вверх, еще тоньше стали руки, длинными, нескладными ходулями торчали ноги, но узкий нос и большие глаза, горевшие злым азартом, делали его старше. Из мальчишки Илья превращался в парня, лихого, злоязыкого, с норовом и особым взглядом на все.

Нюрка уже не кричала, а скулила от боли, Илюха тянул вниз косу, и она наклоняла голову, словно опускаясь перед мучителем на колени, шапка выпала из рук и упала на снег. Нюта Ветер вцепилась в Илью, силясь его оттащить от девки. Но куда там девчушке справиться с парнем…

Спасение подоспело к Рыжей Нюрке неожиданно, будто ангел-хранитель подоспел.

– Ты чего творишь такое, малец? – Мужик отбросил Илью, как щенка, тот не удержался на ногах и завалился в сугроб.

Мужик поддержал Нюрку, отряхнул ее одежку, поднял шапку:

– Целая? Ты чего на помощь не звала?

– Больно надо, сама разберусь, – шмыгнула Нюрка.

– Видал я, как ты разобралась. Чуть без волос не осталась, – ухмыльнулся мужик.

Нюрка сквозь пелену злых слез смотрела на него и не признавала. Да какая разница, кто спас и стал свидетелем ее позора. Бежать домой, спрятаться в кути и не выходить три дня. Ни в жисть не пойдет больше с Илюхой и его воробьями.

– Чего глядишь так? Ты чья дочка-то? Как звать?

Мужик не обращал внимания на Илью и остальных ребятишек, и они побежали подальше от чужого человека. Судьбу несчастного Кузьки все помнили и передавали друг другу темными вечерами, точно страшную сказку.

– Анной звать меня, добрый человек, – справилась с собой девка. – Нюра я, Георгия Зайца дочь. Рыжая Нюра, так меня все зовут.

– Рыжая! Вот оно что! А я гляжу и понять не могу, на кого похожа!

– И на кого? – Слезы высохли, усыпав мелкими льдинками ресницы. Нюрка с любопытством вглядывалась в спасителя.

Невысокий, крепкий, широкий в плечах, он оказался не старым. Конечно, куда старше Нюрки, и морщинки в уголках серо-зеленых глаз, и взгляд цепкий, словно у сторожевого пса, а оттопыренные уши и улыбка молодые. А волосы – диво! – рыжие, морковные, ярче, чем у Нюры. А она в Еловой считалась главной рыжухой.

– На мать ты похожа, чудо чудное. Вылитая Ульянка, Рыжик.

– Да? Ты матушку мою знал? – Лучших слов, чтобы попасть в доверие к Нюрке, найти было невозможно.

И трех лет не исполнилось девчушке, когда Ульяна Федотова свернула шею в подполье. Нюрка собирала рассказы о матери, словно сорока блестящие вещицы, запоминала каждую мелочь. Отец говорить о матери не любил, потому сведения она вытягивала из односельчан.

Рыжий спаситель вызвался ее проводить до избы и послушно выуживал воспоминания об Ульяне: как смеялась, как проказничала, как на свадьбе ее гуляли, как пела сладко, заливисто.

– Спасибо тебе, добрый человек. И от Илюхи спас, и про матушку сказывал… Спасибо, – Нюра с жаром благодарила его на пороге и кланялась, словно оказал он великую милость.

– С праздником тебя, Анна. Меня мать ждет, пора мне. Косы свои береги, они у тебя славные, точно хвосты беличьи.

Он ушел, махнув на прощание. Нюра заметила и саблю на поясе, и заплечную суму, и длинную палку, пристегнутую к ремню, кажется, пулявшую огнем. Она забыла уже о сегодняшнем позоре. Думала об одном: кто это? Нюрка пеняла себе: отчего имя не спросила? Наутро все можно узнать, выведать. Но как ночь целую выдержать, не помереть от любопытства?

* * *

Колядовщики добрались до избы Зои и Коли Дозмора, пропели положенные частушки, получили пригоршню кедровых орехов и гурьбой шли по улице. Завидела детвора чужого мужика, что спас Нюркину косу, все, кроме Илюхи, кинулись врассыпную.

– Ты чего не убегаешь?

– Я не привык прятаться.

– А зря, – мужик скрутил жесткими, будто чугунными, пальцами ухо Ильи. – Больно?

– Не.

– А так? – он схватил и второе ухо, потянул так, будто решил поднять парнишку.

– Не больно, – повторял упрямо Илюха.

– Черт с тобой, – мужик отпустил уши. – Смелый, зараза, уважаю такую породу. Ты с парнями воюй, девок больше не тронь.

– Нюрка сама всегда напрашивается, – растирал красные уши Илья.

– А ты не тронь. Я тебе говорю. – Он так выделил «я», что мальчишка с неожиданным уважением посмотрел на него. Не снизу вверх, а прямо в серые с льдинками глаза. – Смотри, нарушишь уговор, откручу уши. И отец за тебя не заступится.

– Ха, отец. Он и себе помочь не может, – непонятно ответил Илья.

Мужик подошел к избе Феклы, попытался поднять завалившийся забор. Изгородь, заметенную снегом, непогода перекосила давно, и некому исправить было безобразие. У мужика ничего не вышло, и щелястые доски с облегченным стоном вновь повалились в снег. Он чертыхнулся и зашел во двор. Долго стоял на крыльце, к чему-то прислушиваясь и словно не решаясь зайти.

– А кто тут? – высунулась седая всклокоченная голова.

– Я, – ответил мужик.

– Кто я-то? Слеповата стала… уж сколько лет-то, и на свете так долго не живут. Ты в избу зайди, не выстужай. Колядуешь, что ль?

Он зашел, встал посреди избы, не снимая сапоги, и Фекла, взяв в руки светец с лучинами, вглядывалась в лицо незнакомца.

– А кто пожаловал-то? – Она долго всматривалась, даже привстала на цыпочки, охнула и кинулась на грудь гостю. – Ты! Слава Боженьке!

– Я, мамушка. Боже, помоги! – Рыжий мужик прижал к себе мать и почувствовал – тех долгих лет, что провел он на чужбине, как не бывало.

Будто не мерз он под Москвой, не рубился в битве, крича исступленно вперемешку «Господи, помоги» и самые похабные ругательства. Здесь, в темной маленькой избе, он вновь стал лопоухим Фимкой, смешным, пакостным, главным помощником матери.

На следующий день в дом Феклы, вдовы бестолкового Макара Бедняка, потянулись еловчане. Одним из первых пожаловал, как водится, Яков Петух. После чинного приветствия староста засыпал вопросами: «Где воевал? После разбора[57] приехал? К служилым отнесен или к черносошным?» Ефим отвечал все шутками:

– Был у царя в гостях да кубки перебирал. Удаль свою показал да царь меня наградил, сказал, живи, как душе хочется. Волю казацкую не меняй на ярмо.

– Про какого царя-то говоришь? У нас их много было.

– Про царя Гороха, а про кого ж еще?

– Ты, Фимка… Ефим, речи такие брось. Шути да с оглядкой, – Яков теребил бороду, с недовольством глядя на молодого мужика.

– Да не злись, Яков, я умом не обделен. С матерью жить буду, тихо и спокойно, добра наживать.

– Ну добро. Опосля зайдешь ко мне, Ефим, – строго сказал староста на прощание.

– Ты что ж, сынок, так говоришь-то? – спрашивала Фекла. – Про царя срамно…

– Ты пирогов мне испеки, не ворчи.

– Так муки-то нет – вся месяц назад вышла.

– Вот беда. – Фимка исчез и скоро вернулся с добрым кулем в три пуда, не меньше.

Фекла охала, хвалила сына и тут же честила за расточительство. Она будто помолодела: ушла пелена из глаз, быстрее стала походка, сноровистее движения. Скоро Фекла уже гремела посудой, исполняя желание любимого – и единственного – сына.

После трапезы Фимка вытер жирные руки о ершик волос, выпил добрую чарку пива и завел неприятный для матери разговор:

– Мне про Кузьку сказали…

– О-о-ох, не уберегла я братца твоего. Как пережила, сама не знаю. Ревела целыми днями, все глаза вытекли со слезами-то.

– Да что ты, матушка, не кори себя. Кто ж за мальчонкой уследит? Сам таким был, помню.

– Изверги, чистые изверги. Детенка съесть, – Фекла уткнулась в широкую грудь сына.

– Не жить им на белом свете. Найду и отплачу за содеянное, – пообещал Ефим.

Мать трясло в судороге такой силы, что случается обычно только с малыми, неразумными детьми. Сын успокаивал Феклу как мог, долго гладил по спине, седым волосам, уложил спать и долго еще сидел задумчивый, охраняя ее покой.

* * *

– Рассказывай, как живешь? Что нового, что старого? – После радостных приветствий, крепких объятий Ефим приступил к обстоятельным расспросам.

– Да ты погодь разговоры вести! Дай насмотреться на тебя! – Аксинья ходила вокруг гостя и не сдерживала радость.

– Чего на меня смотреть? Голова, две руки, две ноги – вот и весь вид.

Из непоседливого мальчишки он превратился в серьезного, основательного мужика, и рыжие лохмы сострижены, и пакостной блеск серо-голубых глаз исчез, вместо него усталость, сила и что-то неясное. Уверенность в себе или жесткость?

– Уезжал ты, Фимка, мальцом желторотым, а теперь взрослый муж. Какой крепкий да сильный! Все освоиться не могу, тон верный с тобой найти.

– Ты глаголь как раньше, от сердца, не смотри, что старше стал. Я тот же Фимка, сын Макаров.

Он ушел от Аксиньи поздним вечером, наговорился вдоволь, словно с сестрой родной. О себе он рассказывал скудно. Нюта получила свою меру хвалебных слов и подначек от гостя, но забилась в самый дальний угол и глядела на Ефима злой кошкой.

На прощание гость разбередил душу Аксинье:

– А о муже твоем, Григории, есть вести? Живой он там?

Если Аксинья для него, отрока, была добрым другом, то перед кузнецом Григорием он преклонялся за мастерство и силу.

– Не знаю, Фимка, ничего не знаю о муже. Ни единой вести – ни худой, ни хорошей.

– Если жив, отпустят его из Обдорска, как пить дать. Новый государь молодой, жалостливый, мягкосердечный. Издал указ простить тех, чьи прегрешения невелики. Жди мужа.

Ефим ободряюще кивнул Аксинье, а она и ответа не нашла. Он радовался возможной встрече с Григорием, а она обмирала от ужаса. Что делать ей, если вернется муж? Оставалось лишь схватить дочь и убежать в густой лес.

2. Желанный

Самое шумное, веселое время, что разбавляло тягомотность и скуку стылой зимы, было на исходе. Уже не пели коляды по дворам, съели всю свинину и птицу, выпили пиво. Аксинья ждала его каждый день, иногда выходила на крыльцо и всматривалась в узкую, занесенную снегом тропу, что вела из деревни Еловой к ее избе. Голуба появился в последний день Святок.

– Почему не наряжены, свахи? – закричал он, резко открыв дверь.

Аксинья с испуга выронила кувшин с травяным отваром, Нютка подскочила к гостю и повисла на нем, словно белка на дереве.

– К счастью, – кивнул он на черепки, устлавшие пол.

– Голуба, да что ж за человек ты? – ворчала Аксинья, выпутывая из соломы то, что еще недавно было любимым ее кувшином, с ручкой в виде кошки, вылепленной умелыми руками брата Феди.

– Я человек-забава.

– Забава Путятична выискалась, – Аксинья не могла остановиться, недовольство буквально лилось из нее.

– Да что с тобой, голуба?

– Маета одна. Ты во двор иди, мы с Нютой скоро будем готовы.

Все то время, что Аксинья наряжалась в самую лучшую свою одежду, убирала косы под повойник с затейливой вышивкой, облачала дочь в сарафан из синей поневы и с досадой рассматривала желтое пятно на самом видном месте, она думала все о Фимке и его словах.

Голуба оставил жеребца в Еловой – по свежему снегу животине надрываться негоже. Он перекинул через плечо Нютку и та, радостно хихикая, пела «Сватаем голубку голубю». Аксинья увязала в снегу, с трудом вытаскивая ноги, обутые в старые поршни. Скоро ноги стали влажными и холодными, зубы стали выстукивать ледяные напевы.

– Э-э-эй, – махнул рукой Голуба, и двое мужиков спрыгнули с лоснящихся, пышущих здоровьем коней. – Товарищи мои, Третьяк Мышь и Хромой.

Те хмуро кивнули. У каждого сабля в ножнах, громоздкий вогненный бой с другого бока. Будто не сватать девку пошли, а крепость вражескую брать.

Голуба вел жеребца под уздцы и говорил быстрее обычного, корчил рожи:

– Припас я подарки невесте да теще будущей, авось рады будут. Целый месяц голову ломал, чем бы удивить. Бабы – они племя непонятное, что надобно? Столько маеты! Я даже забыл, жена мне на что? А, Нютка, скажи?

Девчушка морщила нос, раздумывая над вопросом.

– Как зачем? Еду готовить да избу убирать… Песни петь!

– Мала ты, голуба, ничего не понимаешь еще. Жена – она мужику дана, чтобы силу в себе чуять.

– Голуба, не забивай дочке голову. Ты мне скажи лучше, как по-христиански тебя звать?

– Э, чего спросила! Я уже и сам забыл свое имя. Пантелеймон я, Пантя, мать так и звала. Давно это было.

– Голуба краше звучит, – утешила Нютка.

Он трепал языком не переставая, нес околесицу, будто хотел заслонить словесной шелухой и так понятное всем.

– Вот и пришли мы, – известила Аксинья и отворила ворота.

Товарищи Голубы оглядели с опаской двор. Вопреки обычаю, их никто не ждал на пороге, и горе-жених чертыхнулся сквозь сомкнутые губы. Сваты потоптались у ворот, уминая снег. Грязный пес с колтунами под хвостом лениво гавкнул и спрятался за поленницей.

– Ить как, голуба, – протянул жених. – Не надобен.

– Я зайду в избу, – сказала Нюта.

– Сказано да говорено… Эх, пермяки говорят, жениться – не вшей искать: гребешок не поможет.

– Голуба! – Нюта не могла смириться с неудачей.

– Айда, товарищи.

Он с досадой стукнул кулаком по высокой коновязи[58], и она ответила тихим недовольным гудением. Аксинья с Нютой жалостливо смотрели на мужика, но слова оправдания боялись вымолвить.

Молчаливые сваты дошли до Глебкиной избы. Даже суровые товарищи Голубы казались расстроенными неудавшейся затеей.

– Слышите? – обернулась Нютка.

– Голуба-а-а-а, – девичий голос летел за ними, словно быстрокрылая ласточка. – Голуба-а-а-а, да стойте вы.

– Лукерья, Лукаша, – только и мог повторять Голуба.

– Матушка боялась осрамиться… перед сватами, – запыхавшаяся Лукаша расплылась в улыбке. – Такое развела, что мы и не услышали.

– Лукашенька, я… я… – Голуба смотрел на девку так, словно явилась ему Василиса Прекрасная и ликом своим осветила все вокруг.

В остальном сватовство прошло гладко, Прасковья привечала жениха, подливала медовухи, нахваливала невесту и даже, против обычая, не отказывала «соколу ретивому, что прилетел из мест дальних», согласилась на обручение без проволочек, залилась радостным румянцем, словно Голуба сватал ее.

Лукерья, обряженная в лучшую душегрею с длинными рукавами, с богатым ожерельем[59], шитым кораллом, в высоком кокошнике, проплыла по комнате, не глядя на сватов, на родичей, на жениха. Проходя мимо Голубы, она выронила из рукава платок.

Жених желанный.

Голуба

Голуба казался пьяным. Но не от медовухи – он выпил немного, в голову ударила мечта, что казалась невозможной. Желание сделать своей девицу, ладную, пышную, словно лебедушка, мучило его хуже ячменя на глазу. Не отпускало, скручивало в конопляную веревку, будто безусого юнца.

Умеет Бог посмеяться над своими чадами.

Много лет назад его, молодого жеребчика, женили на худой востроносой девке. За нее давали хорошее приданое. Голуба, которого звали тогда Пантелеймоном, Пантюхой, с родителями не спорил.

Жена, хозяйство, родители – все проносилось мимо него, словно скакал он на добром коне в чистом поле. Голова кружилась от кулачных боев, ежедневных занятий до пота и крови на палашах и саблях. Когда пристреливали пищали и карабины, обучались обращению с огненным боем, меткой стрельбе, Пантюха не являлся домой несколько дней. В глине и порохе, сверкая ошалевшими глазами, он носился вместе с товарищами с утра до ночи, падал на соломенный тюфяк, запрыгивал в бесконечные сны, где вновь стрелял из пищали и лил пули, а старый, похожий на толстого кота Злоба орал под ухом: «Криворукий Пантюха, сколько говорил, осторожней с порохом! Руку тебе, гузастый, оторвет!»

Жена на отлучки молодого мужа не жаловалась, а может, Голуба просто не обращал на нее внимания. Даже понятный зов мужского естества в нем был приглушен изматывающим обучением. Строгановы готовили своих служилых людей и боевых холопов не хуже государевых стрельцов.

По деревням, острожкам и посадам выбирал Максим Яковлевич сильных, ловких мальцов. Родителям давал он зерна да прочей снеди. А десятилетних сорванцов отправлял в хозяйскую усадьбу, где они выполняли обязанности посыльных, помощников в конюшне, мыловарне, мастерских, а самые удачливые обучались ратному делу.

Максим Строганов людей зря не строжил, парнишек пускали домой, по праздникам или большой надобности. Давали одежу, кормили вдоволь, держали в строгости, за провинности и дурную работу пороли нещадно.

Пантюха сошелся с хозяйским вымеском случайно, по велению своей неспокойной натуры. Однажды Степан прокрался в сараюшку, где вповалку спали на сене парни, позвал: «Кто со мной?», и лишь Пантюха без всяких вопросов пошел вслед за ним. Дворне, служилым сказано было, что по доброте душевной хозяин взял в воспитанники мальца, дальнего родича. Все знали правду, но особого уважения к незаконному сыну не выказывали: наследником ему не стать. Максим Строганов внимания Степану уделял не больше, чем щенкам на псарне. Зачем дружбу с ним водить? Только несчастья накличешь на свою голову.

Пантюхе тогда досталось. Степан надумал прокрасться к затинной пищали[60], когда часовые спали. Засыпать пороху, зажечь фитиль – они не раз наблюдали священнодейство, стоя подле пушкарей. На удивление, пищаль скоро разродилась выстрелом, переполошила весь посад и, конечно, перебудила казаков. Пантюху пороли так, будто решили содрать шкуру с его круглой гузки. Степке досталось меньше: поцеловали розгами пару-тройку раз. Зато своего он добился: Максим Яковлевич, разгневанный до пузырей, почти час, не смолкая, орал на баламутного сына.

Ни наказания, ни гнев Максима Яковлевича, ни нудные причитания Степкиной мачехи не останавливали двух охламонов. Они пугали дворовых баб, вырядившись чудищами; уводили лучших жеребцов с конюшни и скакали всю ночь, подставляя разгоряченное лицо ветру; перещупали всех девок в округе.

Пантюха знал за собой и выносливость, и трудолюбие, и верность, но в Степане он нашел нечто отличное от себя. Максимов вымесок начисто лишен был и страха, и опаски, и предвидения последствий своих поступков. Пантюха увидел в нем вожака, и следовал за ним, и верил ему, и предан был всей душой.

Отец гордился Пантюхой: шутка ли, сын половника[61] к осьмнадцати годам в слугах у самих Строгановых, не с сохой в руках, а с пищалью. Дома не бывает – так не беда, без него управиться можно. Востроносая жена Пантюху не корила, в рот ему заглядывала, сама в постель залазила. Да только детенка родить не могла.

Когда начались непростые времена в государстве российском, Степан, а вместе с ним Пантюха, все строгановские казачки не знали покоя. Словно стая псов, носились они из одного края вотчины Строганова в другой: усмиряли крестьян да инородцев, увещевали голодных, забирали ясак и зерно. Молодые, злые, они не жалели измученных работой половников, только смеялись сквозь зубы и грозили палашом тем, кто жаловался на жестокость и грабежи.

Пантюхе смех его вышел боком: остяки и вогулы[62] сговорились со строгановскими бедняками, и по западному краю вотчины начался бунт. Грабили дома, варницы, амбары, сараи. Тех, кто отказывался отдавать добро, вешали или прибивали вилами к родным стенам. Отец с топором пошел на татей.

Парень схоронил разом и родителей, и жену, и сестру. Четыре могилы, четыре свежих креста, и Пантюха бродил меж ними, словно потерянное дитя. Когда Степан, друзья-товарищи ушли, оставили его в скорби одного, он кричал на отца, просил прощения у матери и любимой сестры. Только жене было сказать нечего, Пантюха и не знал ее толком. Через год, когда он пришел на кладбище и продолжил невеселый разговор с семьей, прилетела белая голубка и села на крест над материной могилой: Пантюха понял, что родичи его простили, и словцо «голуба» осталось вместе с ним на всю жизнь.

Беззаботность его закончилась, все озорство выкипело из души, осталась лишь привычка насмешничать и скалить зубы. Основательность Пантюхи приметил хозяин, Максим Яковлевич. На восточной окраине инородцы волновались, устраивали заговоры, норовили сдать пушнину старую да гнилую. Максим хотел назначить вымеска своего, Степана главным над казаками, да не верил, что вспыльчивый, несдержанный на язык Степан с делом справится. Инородцы бывали обидчивы, к ним надобно было искать подход. Пантюха кланялся в ноги хозяину и обещал, что вдвоем они управятся. «Вы, голуба, – с его языка сорвалось привычное слово, испуганно глянул на хозяина, не оскорбился ли, – только Степку старшим назначьте. Не по рылу мне такая честь». Максим согласился.

Пантюха не жалел о тех словах. Многое они вместе со Степаном пережили, жизнь друг другу спасали. Вместе тонули, вместе выплывали. Оба уверены были, что не женятся никогда, останутся вольными да молодыми. Только Голубу черт в Еловой попутал… Не черт рогатый – ясноглазая Лукаша.

3. Крысы

В постную пятницу на Ефимов день[63] Никашка во время службы совершил непотребство. Отец Евод звучно говорил:

– И сказал святой Евфимий ученикам своим: если любите вы меня, соблюдайте заповеди мои. Девять десятков и четыре года жил он в сане монашеском и показывал и чистоту, и кротость, и веру…

И посреди благочестиво внимавших предстоятелю[64] раздался похабный, несусветный вопль:

– Сдыхает сын мой, а вы тут о пустом говорите… Крысы, мыши хвостатые-е-е, – язык его заплетался, и весь вид его, помятый, неприглядный, указывал на серьезную беду.

– Брат, пошли отсюда, плохо тебе. Пошли, Никашенька, – Прасковья увещевала Никашку, тянула за собой. А он отбивался, кричал: «Крысы… Всем хвосты оторву!»

Фимка быстро скрутил смутьяна, вывел его на свежий воздух, и Аксинья слышала благодарное бормотание подруги.

После службы Прасковья не смогла отыскать брата, сердобольные парни оглядывали окрестные сугробы, сараи, амбары.

– Нет Никашки твоего, – успокоил Тошка. – Не замерзнет, стервец. Остатки браги, видать, дома допивает.

– Крутенько накажет его отец Евод, – ухмыльнулся Глебка-кузнец. – Колени смозолит Никашка, поклоны-то класть!

Аксинья, не вступая в разговоры, быстро шла, и Нютка еле поспевала за ней. Еловая, освещенная тусклыми огоньками лучин, осталась позади. Лесная тьма таила угрозу.

– Матушка, боюсь я, – жалась Нютка, учуявшая какую-то опасность.

– Ты чего словно малый ребенок? Дом скоро, придем, да в тепло. Не трясись, дочка.

– Почему не позволят нам в доме тетки Агафьи жить? Ведь пустой стоит.

– Сама знаешь почему. Нютка, не сотрясай попусту воздух.

– Не знаю я.

– Вот и пришли! – чересчур радостно сказала Аксинья.

Глаза привыкли к темноте и различили темный ком на крыльце. Ком заворочался, заскрипел и со словами «крысы» покатился навстречу Аксинье и Нюте. Девчушка закричала, Аксинья легонько пнула ком:

– Никашка, ты чего учудил?

Ничего, кроме набившего оскомину слова, он сказать не мог, встал на четвереньки и крутил лохматой головой, а потом пополз к воротам.

– Ты домой, Нюта, иди. Теплой водой иван-чай завари. А я этого в дом заведу…

– Он страшный такой, боюсь его… Мамушка!

– Иди уже. Повторять буду?

Никашка, словно что-то в теле его порвалось, на ноги подняться не мог. Аксинья криком и угрозами заставила подползти к крыльцу. Затащила, морщась от запаха застарелой мочи, в избу и приткнула к стенке.

Некуда его девать посреди ночи. Придется оставить здесь, забыть о зловонии и пакостном нраве.

Аксинья вливала в Никашкин проклятый рот варево, постелила на пол ворох соломы, поставила лохань – авось сообразит зачем. Далеко за полночь закончила она возню и без сил упала на постель. Чужой пьяный мужик в доме, а она забылась, уснула, словно затянутая в черничный сон.

Январское утро не отличить от ночи. И тьма в избе, и куры не начинают свою возню, и птахи за окном помалкивают.

Никашка, словно петух, разбудил Аксинью, заорав: «Где я?» С кряхтением встала она с лавки, натянула тулуп, затопила печь и лишь после того подошла к распластанному на полу мужику.

– Ты зачем ко мне пришел?

– Сыну моему помоги. Помрет ведь, ягненок, чистое дитя. А в чем виноват-то?

– Пыталась я помочь, все перепробовала. Все средства, отвары, снадобья, припарки… Не веришь?

– Врешь ты! Все ты врешь, крыса. Он невинный, невинный…

– Нельзя сделать ничего. Не жилец твой Тишка. – Аксинья была жестока с Никашкой. Может, ее слова смогут привести мужика в чувство?

Этой зимой Евтихий, сын Никона и Насти, превратился в неразумное, трясущееся, стонущее существо. Корки сплошь облепили его тело, руки и ноги сводило судорогой, тело выгибало дугой, кидало из стороны в сторону. Настя иссохла: страдания единственного сына причиняли ей боль, сильнее которой представить невозможно.

Аксинья делала все, что знала. Снадобья, целебные слова, барсучий жир, зола сожженных в печи крыс, настой ядовитой белены. Не та болезнь, что мучила любимого брата Федю. Не та трясучка, с которой рождаются порой младенцы и долго не живут, невинные души их забирают на небеса.

С несчастным Тишкой было что-то иное.

– Ты загадил мое жилище, обвиняешь меня невесть в чем. Никашка, уйди из моего дома!

– Жилище загадил? Ах ты, ведьма! – Он привстал, будто хотел наброситься на Аксинью, и вновь рухнул на солому. Ведра браги, вылитые в утробу, не выходят из тела бесследно.

– Вот что я тебе скажу, Никашка. Много лет назад пришел ты ко мне со срамной болезнью. Помнишь? – Она нависла над ним и в похмельном кислом душке уловила запах отчаяния.

– Давно было… Ишь, придумала.

Она оглянулась, присмотрелась к дочери, Нюта лежала тихо, закрыв милые глазки.

– Наказание тебе, Никашка, за грехи твои. Из-за них сын твой болеет, из-за тебя умирает…

– Ты… ты сука.

– Иди отсюда, Никон. И не пересекай больше порог моего дома.

– Больно умная ты, я погляжу. – Охая, держась за стену, он встал, поправил мокрые порты и пошел восвояси, чуть пошатываясь. – Отплачу тебе за все.

Аксинья долго изничтожала нечистоты, что оставил после себя Никашка. Выбросила в отхожее место грязную солому, засыпала песком изгаженное место, обложила высушенными стеблями полыни. Терпкая трава напомнила ей о лете, о длинной дороге, о безмятежности… Полынь изгнала из дома запах Никашки. Но слова его завязли в памяти, они казались весомой угрозой. Но мало ли она слышала худых слов, обвинений? Ей предрекали немочи, смерть, вечные муки в аду. Нет никого благодарнее страждущих и спасенных. А те, кому помочь знахарка не смогла, исполнены ненависти.

Никашка долго еще шатался по тропе, что занесена была снегом. Холодные комья с ветвей берез и сосен валились ему за шиворот, уши в куцей шапке прихватывало морозцем, зубы выстукивали «Крысы-крысы-крысы». Он сбросил с себя хмельное оцепенение, и вместе со злостью вернулись силы.

– Главная крыса – Аксинька, чтоб ее, – бормотал он.

И вместо того, чтобы вернуться в Еловую, к безутешной жене и сестре, пошел к знахаркиной избе.

* * *

Попрощаться с Тишкой собрались жители Еловой, и изба Прасковьи не смогла вместить всех. Еловчане тихо шептались, говорили пустые слова сочувствия Настасье и Никашке, ненароком разглядывали обезображенное болезнью лицо мальчика. Багровые язвы отливали теперь синевой, и по контрасту с белым венцом на лбу навевали мысль о страданиях. Смотреть на бедного Тишку без всхлипа было невозможно. Аксинья поцеловала его разгладившийся после болезни лоб, погладила тонкие пальцы. Спиной чуяла, как замерли в любопытстве односельчане.

Изреванная Настя прощалась с сыном безмолвно, только шептала бесконечную молитву, с непостижимым спокойствием глядя на первенца. Крохотный гроб вынесли во двор, и Тошка с Фимкой легко подняли его и, сопровождаемые еловчанами, понесли к храму.

Никашка удивлял чистым и трезвым видом, лохматые его волосы были вычесаны, борода разглажена, лишь руки выдавали настоящую натуру, они мелко подрагивали, скрюченные пальцы шевелились, словно хвост птички-трясогузки.

Его мутный взгляд остановился на Аксинье, губы растянулись в улыбке. Она могла корить себя за неосторожность и мягкосердие, желать погибели дрянному мужику, но сейчас, посреди церкви и еловчан, она была бессильна. Ни закричать слова проклятия, ни ударить по изъязвленной щеке, ни ославить на всю деревню. Аксинья отвернулась от Никашки, точно от нечистой силы. Она повторяла «Отче наш», выгоняла дурные воспоминания о прошлой ночи, совестилась перед невинным ангелом Тишкой. В разгар поминальной службы Аксинья думала не об усопшем ребенке, а о пакостях его отца.

Отец Евод в белом одеянии ожидал шествие у алтаря. Георгий еще суетился, зажигал свечи, проверял ладанку, всем видом своим показывал: он достоин чести быть алтарником, мирянином, избранным для помощи иерарху.

– Господи, упокой младенца, – тянул отец Евод, и неумело ему вторил Георгий Заяц, и каждый верил, что чистая, не замутненная ни единым грехом душа Евтихия, сына Никона, вознесется в небо.

Настя поставила свечку за упокой души, ее лицо озарил свет – то было отражение лика Богоматери. Отец Евод, заботливый пастырь, после короткого отпевания подошел к скорбящей матери и потерянному отцу, что-то говорил им, и, хоть ростом он не вышел, казалось, что склоняется он к ним с высоты своего духа, а они тянутся к нему за помощью. Настя рассказывала о чем-то батюшке с горячностью и чувством, и Аксинье померещилось, что указала мать на нее, а отец Евод понимающе улыбнулся.

4. Клещи

Ефим на первом же сходе сказал еловчанам:

– Прозвание отца моего, Бедняк, оставьте вместе с ним в прошлом. Я – Фимка Клещи, так меня и зовите.

И никто не решился с ним спорить. Отца его, Макара, прозвали Бедняком много лет назад, когда двор его был самым скудным от лености и нерадивости хозяина. Сын его не унаследовал дурных черт и по праву отказался от отцова прозвища, это ясно было каждому еловчанину.

Яков Петух нахмурил брови, и всякий понял, что известия нерадостные:

– В городе порешили ям на Бабиновской дороге распределять между всеми черными людишками, не делать исключений.

Ямская повинность[65] издавна возложена была на черное, податное население государства. Малолюдная деревушка Еловая ухитрялась отговариваться, увещевать солекамского целовальника. Из семнадцати дворов сохранилось двенадцать, мужиков и того меньше: староста Яков, Георгий Заяц с сыном Тошкой, убогий Семен; Мелентий, сын Петра; вертопрах Никашка; Глебка-кузнец и входящий в возраст брат его; старый Демьян и Ефим Клещи.

Тому, на кого падет выбор, надлежало с семьей и хозяйством переехать в одно из ямских поселений, что прилепились к Бабиновской дороге. На устройство давались скудные деньги, скотина, особливо хорошие жеребцы, но переезжать и обустраивать новый дом мужики не хотели. Ямская повинность, словно топор, висела над податным населением.

– Я кузнец, мое дело сторона, – лыбился Игнатка.

– Я ж, ребята, развалюсь там, а то б вызвался, – скрипел Демьян.

– Угомонитесь, точно куры раскудахтались, – прикрикнул Яков. За ним все признавали право повысить голос и сказать что-то резкое.

– Я согласен на ям, – негромко сказал Фимка, и все разом замолкли.

– Сынок, да ты чего? – Фекла ни на минуту не оставляла сына без присмотра, будто боялась беды, и пришла с ним на сход.

– А что? Дело по мне. Говори, Яков, что делать надобно! Ефим Клещи, Макаров сын, готов.

Яков довольно кивнул. Одно дело решено.

– Вам известно, что государь Михаил Федорович повелел собрать пятину со всех посадских, черных крестьян, а не токмо с купцов, гостей и достаточных людей. Много наслушался я ваших жалоб, чуть не каждый ко мне на двор пришел и плакался, словно девица. – Он оглядел еловчан, и многие сжались, пристыженные. – Я человек маленький, сами знаете. И на собор земской в столицу зван не был, – в голосе его проскользнуло недовольство.

Староста села Боровского в числе лучших людей зван был на Собор, выбиравший Государя, и это нанесло удар по гордости Якова.

– Ты со сборщиками разговариваешь! Ты и должен о бедах наших рассказать. Какая пятина из дырявого кармана? – встряла Зойка.

Коля Дозмор, вместе с ней явившийся на сход, на шаг отступил и попытался спрятаться в жидкой толпе. Мужики со смехом подтолкнули его поближе к хозяйке.

– Не тебе, Зоя, жалиться, вон работника даже наняла, – выкрикнула Прасковья.

– Не работник он мне, а муж. Будущий муж. – Зоя взяла пермяка под руку и оглядела собравшихся.

Яков долго утихомиривал толпу: мужики свистели, бабы подняли галдеж, даже Аксинья не удержалась от смеха. Зоя стояла посреди людского веселья невозмутимо, словно такие слова не нарушали давний обычай. Конечно, в некоторых селах русские мужики брали в жены пермячек за нехваткой невест, но вдова, что взяла в дом мужика-инородца да вознамерилась выйти замуж… Весть об этом разлетится далеко по округе.

– Сход нужон, чтобы вопросы важные решать, о податях, о наделах, а не о шашнях своих миру рассказывать! Зоя, жена Игната, уйди с глаз моих, – заревел Яков, словно раненый медведь, и шалопутная баба ушла, утянув за собой жениха.

Яков начал с того места, на каком остановился: пятину отменять для черного люда никто не будет, все недоимки взыщут, и каждый должен изыскать копейки для уплаты. Аксинья по милости своего благодетеля уплатила пятину еще осенью, и староста сейчас не преминул перечислить ее среди тех, кто с недоимками рассчитался. Она предпочла бы не слышать своего имени среди тех, кого хвалил староста.

Семьи не могли справиться с тяглом – урожаи оставались скудными, и немало худых слов говорили о кровопийцах-боярах, что науськивали молодого царя и ввергали население страны в новые кручины. Михаил-царь неразумный еще был, своего ума не заимел, а Московское государство, словно измученный голодом и военными походами жеребец со строптивым нравом и дрянными подковами, требовало твердой руки и прочной упряжи.

* * *

Фимка вечером постучался в Аксиньину избу. Она ждала его, рыжего утешителя и весельчака.

– Пустишь, хозяйка? Час-то уже поздний.

– Заходи, Фимка. Сам знаешь, я тебе всегда рада, – кивнула Аксинья.

Нюта нахохлилась возле печки, настороженно оглядывая гостя. Черныш, свернувшийся в углу, попытался было лаять, но замолк после окрика Аксиньи.

– Хорошо у тебя, тепло, – похвалил Фимка и осторожно сел на лавку, будто боялся, что она развалится под его крепким телом.

– Дочка, ты спать уже ложись. Давно пора. – Дочь пялилась на Фимку, и причину ее неприязни Аксинья не могла понять.

– Да, матушка, – буркнула она.

Светец с лучиной прогонял тьму, но в углах она, настырная, пела свои черные песни о смерти и невзгодах. Фимка, видно, слушал одну из них, молчал, уставившись на что-то, видимое ему одному.

– Фимка… Почему ты возвернулся в Еловую? – Аксинья искала слова.

Разговор должен быть начат. Ефим пришел к ней в столь поздний час неспроста. Он провел по рыжему ершику на голове, поморщился. Даже не смотрел на Аксинью, словно ее не было в избе.

Слова выбрала неверные.

Они еще долго сидели молча, смотрели на тень от лучины, что плясала, словно пьяный скоморох.

Аксинья спохватилась, вытащила березовую щепку, поднесла к лучине. Огонь охотно зацепил деревяшку. Стало чуть светлее.

– Матери не хочу говорить.

– Жалеешь Феклу? Правильно, ей тяжело пришлось. Кузька помер…

– Она реветь начнет, меня жалеть, и слушать не станет – только тяжелее будет. А куда тяжелее. А ты, я знаю, сможешь понять. Только не говори мне ничего. И налей пива, вина… Есть, чем горло смочить?

Аксинья налила целебный настой – березовые почки на хлебном вине[66]. Хорош от сухого кашля, колик, желтушности, слабости, болях в животе и на сердце. Пусть поможет и Фимке, исцелит от дурных воспоминаний. Он обрушил на нее рассказы о своем житье-бытье за последние восемь лет. Не нуждался он в ее жалости, слезах, как и в Божьем прощении.

Фимка

Крестьянский сын, уроженец деревушки Еловой под Солью Камской, увидел и пережил больше, чем любой из односельчан. Рыжий парень поздней осенью 1606 года отправился на поиски приключений и денег, попрощавшись с матерью, приятелями и Аксиньей.

Он примкнул к войску Ляпунова, переходил от разбойных войск к отрядам боярского царя Василия Шуйского, порой и сам не помнил, какую сторону он держал. А важно ли это было в пылу Смуты и бесправия, шутовских царей, самозванцев всех мастей, наводнивших Русь?

Фимка служил мальчонкой на посылках подле Никиты Большого, рязанского дворянина средней руки при войске Ляпунова. За отвагу и ловкость возмужавший Фимка был жалован суконным кафтаном и серебряным рублем, через месяц он на добром коне и с пищалью за поясом участвовал во всех крупных вылазках.

Прокофия Ляпунова казаки обвинили в искоренении их племени и безжалостно изрубили, видимость порядка в народном ополчении исчезла. Фимку болтало, словно котелок, притороченный к седлу: вслед за товарищем, озорным и жестоким Пахомкой Косым, он примкнул к войску Ивана Заруцкого и держался стороны «воренка», сынка Марины Мнишек. Всякому мало-мальски разумному казаку ясно было, что вымесок польской бабы Мнишек не займет русского престола и дело его неправое.

Фимка решил, что от Заруцкого нужно бежать. Он убедил Пахомку в своей правоте, и, не дожидаясь провала дела, они отправились в Торжок. Здесь вольные казаки устроили разгул: грабили богатые дворы, вытрясали крестьян до самого донца. Сытое брюхо, веселые песни у костра, лучшие жеребцы, насаженные на колья головы врагов, сладкие бабьи ласки – Фимка, сын Макара, жил так, что каждый день казался последним и самым лучшим.

Фимка и Пахомка, упившись вина, поклялись тогда не кидать друг друга. Фимка располосовал руку ниже локтя, рассек ладонь Пахомки, и кровь их смешалась, потекла одной темно-красной волной.

25 августа 1614 года казацкий отряд с атаманом Спирькой Котлом во главе отправился шерстить богатые владения боярского сына Шемякина. Хозяйская семья уехала в Устюг, дворовые слуги, что должны были защищать усадьбу и деревню, бросились врассыпную – знали, что казачки Котла разговоры вести не будут, в ходу у них пищали да сабли.

Пятеро дюжих мужиков из крестьян и холопов пытались отбиваться дубинками и парой карабинов, но силы оказались неравны. Казаки сгребали серебряную и золотую посуду, богатые хозяйские шубы, опустошали погреба с окороками и добрым вином.

В один из неказистых домишек заскочили Ефим и Пахомка. Пустая изба, краюха хлеба, зеленый лук и пиво остались на столе.

– Голодный я, кишку сводит. Фимка, давай к столу.

– Мож, не будем. В лагерь вернемся, там и поедим.

– А ты чего? Боишься, что ль, рыжий?

– Думай, что мелешь, Пахомка.

Они сели за стол, лук захрустел на зубах, теплый еще хлеб ладно ложился в голодное брюхо.

– Слышь, есть тут кто-то, – дожевывая хлеб, повел головой Пахом и громко отхлебнул ячменного пива.

– Послышалось тебе, нет тута никого. Пошли отсюда.

– Пого-о-одь. – Схватив саблю, Пахомка распахнул еле заметную дверцу, ведущую в клеть. – Гляди-ка.

В закутке скорчилась девка, тощая, голубоглазая, на руках ее ворочался младенец. Он, видно, запищал, проснувшись. Девка смотрела на казаков, словно на чертей из преисподней. Она сжимала младенца так, что костяшки пальцев побелели.

– У деда моего в избе точно такая клетушка была. Запирать меня туда любил, старый хрен.

– Пошли отсюда, Пахом.

– А позабавиться? Я сытый, теперь ласки хочу.

– Пошли. Слышь, Котел всех кличет?

– Да я быстро, Фимка. Чего ты нудишь?

Пахомка отставил саблю, развязал пояс, стащил кафтан и потянул руки за ребенком. Голубоглазая закричала, и ей в лад заорал ребенок.

– Мамаша она с дитем, да пошли уже. – Фимка схватил друга за руку и тащил к выходу.

– Ты мне приказывать решил? – Пахомка скинул с себя руку Ефима и повернулся к товарищу. Пользуясь спором казаков, девка улучила минуту, оттолкнула Пахома и пыталась удрать.

– Ах ты, паскуда, бежать вздумала!

Пахом бросил девку на пол, младенец закричал, точно что-то понимал, и скоро от голубоглазой и ее ребенка осталось только месиво.

Ефим быстро шел, не оглядываясь на избу и своего кровного брата, что отмывал в колодце руки и саблю. Ночью он решил бежать к государеву боярину Лыкову на поклон. Казацкая вольница стала сборищем воров и убивцев, у которых одна дорога – смерть. После разбора Фимка сразу решил, что вернется в родную деревню, к матери. Целовальник и дьяк долго его допрашивали, в преступники чаяли записать и наказать, но на неверном слове Фимку так и не смогли поймать.

* * *

Он говорил спокойно, нудно, без всяких чувств, словно все рассказанное его не касалось.

– А ты спрашиваешь, зачем вернулся…

Он опрокинул канопку с березовой настойкой, кинул ее на лавку, потоптался, словно ожидая чего-то. Аксинья собирала мысли, что расползались по столу, словно жуки.

– Ты в крови да невзгодах искупался, да по макушку самую… Жалко мне тебя, Ефим.

– Не жалей, я через причиненное зло будто сильнее стал. Я как бык, что вырвался из загороди и любого на рога свои нанизать готов.

– В черной воде белый камушек мелькнет. Нужно тебе пригоршню добра зачерпнуть, чтобы душа не зачерствела совсем, – Аксинья говорила, и сама не понимала, откуда слова берутся: чужие они, будто нашептаны кем-то. Может, мудрой старухой Глафирой, что жила когда-то в избе?

– Пригоршня добра – насмешила ты меня, – хмыкнул Фимка, но веселья в его голосе она не расслышала. – Пригоршня… Пойду я. А ты добро черпай, да не захлебнись, Аксинья.

Знахарка закрыла дверь на засов, тревожно вслушалась в темноту. Зачем отпустила его одного? Если что случится, она себя не простит. На лавке бы провел ночь – ей чужих сплетен можно не бояться, и так всех собак на нее вешают: и ведьма, и распутница.

Хотя… Зачем себя обманывать? Если Фимка встретит кого в зимнем лесу, то бояться стоит незнакомцу или нечисти.

Аксинья осторожно подвинула дочь, легла, стараясь не оборвать сладкий сон. Нюта промычала что-то и радостно обхватила мать теплыми ручонками. «Богородица, дай дочери счастливую жизнь. Жизнь, в которой тати с саблями не будут врываться в дом. Прошу».

5. Тревоги и радости

Нюта исходила кашлем, Аксинья – тревогой. Знала, что не надо пускать дочь из дому посреди трескучих февральских морозов, когда воробьи падают с веток замерзши, когда лохматый иней селится в избе, когда деревья в лесу трещат, сетуя на седого старика.

– Горюшко ты мое. – Она склонялась над дочерью, прикасалась губами к горячему лбу, отводила влажные волосы.

Багульник дурманил, обволакивал и пьянил. Поверье гласило: грудная немочь покинет больного, если возле печи томить отвар игольчатых пряных листьев.

– Летом пахнет, лесом после дождя, – вздохнула Катерина. Она явилась после обеда и сидела тихо, не отвлекая хозяйку.

Аксинья хлопотала, готовила мясное кушанье, стряпала хлеб, а гостья устроилась под иконами и пригрелась, словно разомлевшая в тепле собака. Иногда женщины перебрасывались словами, обсуждали односельчан или погоду, но чаще молчали.

Катерина, Семенова жена, нашла спокойствие и благость посреди всеобщего смятения. Движения приобрели плавность, лицо округлилось, морщины в углах глаз и губ, казалось, разгладились. На знахарку глядела она без прежнего ревнивого недовольства, словно забыв о тягостных событиях недавнего прошлого.

Аксинья узрела причину такой перемены: Семен Петухов избавился от наваждения, посланного змеем-искусителем, он не смотрел вслед знахарке с вожделением, не ловил ее взгляд, не пытался перемолвиться хоть словом. Он вовсе не замечал ее. Аксинье не нужна была его страсть, его ярость; былая одержимость Семена пугала, сулила несчастье. Беда и разразилась четыре года назад…

Но, истая женщина, она находила и толику разочарования в новом, непривычном для нее безразличии. Еще девчонкой Оксюша ощущала трепет соседского Семки, дрожание его голоса, влажную ладошку во время игры в ручеек… Семка словно стоял у нее за спиной каждый день, и одобрял, и защищал. Потерять его внимание казалось таким же странным, как не ощутить росы августовским утром или не увидеть снега зимой.

Катерина следила за быстрыми, ловкими движениями Аксиньи и наконец завела разговор:

– Дочка твоя, слыхали мы, разболелась?

– Застыла, негодница, с ребятишками бегала по Усолке и провалилась.

– Без нашего Илюхи не обошлось.

– Дети, не уследить за ними. И мы такими были, проказничали не меньше их.

– Он, старшак наш, места себе не находит – за дочь твою сердце болит. И к тебе боится идти.

– А что меня бояться? Думает, в печь посажу, запеку и съем?

– Я меда лугового, узы[67] целебной принесла… Илья старался, лучший мед выбрал из наших запасов.

– Спасибо тебе, Катерина, добрая ты баба.

– Ага, – она криво усмехнулась, видно, вспомнив все, что их связывало. – Аксинья, помогли травы твои, Семка на себя стал похож, слышит туго, но душу свою вернул на место.

Аксинья поставила в печь горшок с варевом, устало села на лавку.

– Слова твои, Катерина, порадовали меня. Хоть ты мне благодарна…

– Ты про Никашку? Да что с него взять, обезумел мужик от смерти сына. То ли горе, то ли вино последний ум украло.

– Не могла я Тишку вылечить! Не жилец он был, с самого рождения своего.

– Все знают, что ты худого не сделаешь. И я первая.

Катерина быстро попрощалась с хозяйкой, словно сказала лишнее. Она поднималась с лавки медленно, грузно – исцеление Семена принесло свои плоды.

* * *

Аксинья царапала на бересте киноварью «Рядная запись Праскови Репиной, вдовы Терентевой, на брак дочири Лукери с Пантилиймонам Галубай» и корила себя за податливый нрав. Где ей, малограмотной бабе, составить сговорную запись по всем правилам? Перед свадьбой родители жениха и невесты записывали все подробности: и приданое, и обязательства в случае отказа от венчания, и отступные жениху в случае бесчестья невесты…

Хитрая Прасковья убедила подругу записать ряд: «Зачем нам алтын на подьячего тратить? Ты, Аксиньюшка, грамотейка, все напишешь». Если с языка капает мед, жди ненужных хлопот. Предсвадебная суета сблизила бывших подруг, затянула старые раны. Сколько может Параскева отвечать за братнины грехи?

Лукерья, Павка и Нюта завороженно следили за дурно отточенным писалом, которое медленно двигалось по старой бересте. Отец Евод размеренно повторял условия ряда, кидал порой чуть недовольный взгляд на Аксинью, которая замирала, думала, как писать длинное и заковыристое словцо.

Сарафана четыре: красный, синий, белый, шитый серебряной нитью; рубахи небеленого полотна; душегрея из крашенины; богато шитая душегрея городского полотна; опашень багрецовый с оловянными пуговицами; шапка красная с беличьей опушкой; шапка холщовая… Прасковья накопила богатое приданое.

– Лукашка, Лукашка, белая рубашка, скоро покраснеет, станет губ алее, – пел Никон, с глумливой ухмылкой глядя на племянницу.

Голос его чуть заплетался, и Прасковья, схватив его под руку, увела в клеть.

– Писано Аксиньей, жаной Григория Ветра… – устало выводила знахарка.

– Третьего апреля 1616 года, – напомнил отец Евод. Он привычно выдавил четыре буквы на бересте. – А жених-то где? И родители его?

– Скоро будет, скоро, – голос Лукерьи от волнения сорвался, и мать строго посмотрела на нее.

– А вы блинов моих отведайте пока, все хвалят блины! Скажи, Аксинья. – Прасковья волновалась не меньше дочери.

Только после долгой трапезы, когда животы наполнились вкусной стряпней Прасковьи, лязг задвижки на воротах возвестил: Пантелеймон Голуба, жених Лукерьи, прибыл.

Голуба среди жениховских хлопот улучил момент и похвастал перед Аксиньей:

– Степан согласился на свадьбе быть дружкой невесты. Какова честь?

Аксинья кивнула. Добрый, заботливый хозяин всегда окажет милость слугам, и Голуба для него, по всему видно, человек близкий. А ей-то куда спрятаться от бесстыжих синих глаз?

6. Возрождение

Можно исполниться жалостию к молодому правителю Михаилу Федоровичу – вместе с бармами и царским венцом получил он разоренную, измученную Россию. Москва стояла черная, страшная, в пепелищах и развалинах, точно измученная мать, что схоронила лучших сынов своих. Народ, переживший Смуту, страдал недоверием большим к власти и не спешил подчиняться, платить подати и безоглядно служить царю.

Казаки боле всех горевали от воцарения Романова и мечтали о былой вольнице. В разных краях России разгорались восстания казачьих отрядов.

Вологда, Белоозеро, Орел, Углич, Ярославль, Тула пропускали сквозь сердце и утробу свою казачьи отряды. Разорение, бесчестье и разрушение несли смутьяны мирным крестьянам и мещанам. Шведы и поляки, точно голодные звери, глодали города и земли русские. Шведский принц Карл-Филипп и польский царевич Владислав заявляли о правах своих на московский престол и смущали псковичей и новгородцев. И армии их, точно жуткие звери Абаддона[68], проносились темными тучами, со щитами, длинными острыми клинками.

Но за три года, что прошли с вознесения на престол Михаила Федоровича, государство Московское крепчало: выжигали измену и крамолу, секли головы бунтарские, учинены были сыск и переписка казны.

Солекамские земли, усмирив вогулов и самоедов, страдали от голода и податей, но не от казачьих набегов. Возрождалась и камская земля, народ отрастил щеки и телеса, дети не пухли с голода, девки стали щеголять в новых платках и бусах. Жизнь возвращалась в мирную колею.

* * *

На исходе Недели святых жен-мироносиц[69] на большой, устланной сеном телеге в Еловую доставили колокол. Крепконогий жеребец хрипел, бил копытами и увязал в рыхлом снегу. Колокол, отлитый лучшими цыренщиками[70] Соли Вычегодской, казался крупным при весе в восемь пудов – с раскормленную бабу. Бронзового гостя с превеликими трудами вознесли на свежесрубленную колокольню. Мужики пыхтели от натуги, но с гордостью смотрели на дело рук своих: колокол занял положенное место и важно поблескивал в лучах закатного солнца.

– Да, подсобил Прасковьин зятек, – Георгий Заяц одобрительно щипал сивую бороду. – Молодец Голуба, наш человек, по гроб жизни благодарны ему.

– И Степку, вымеска Максима Строганова, не забудь прославить, – хихикнул Глебка.

– И ему благодарность, – ровно ответил Георгий, будто не связано было имя Степана с грязной, неуместной историей, что по сию пору выпячивалась в досужих перешептываниях еловских баб.

Отец Евод, растеряв свою степенность, подобрал ризу и взобрался по шаткой лестнице к выпуклобокому чуду. Он гладил колокол и шептал что-то нежное, словно мать долгожданному младенцу. Отныне еловской храм обрел свой голос, звонкий, заливистый, с серебряным присвистом, чуть резавший ухо в самом конце, в соленом послевкусии.

Имена Максима да Степана Строгановых и их верного слуги Пантелеймона Голубы поминались теперь всякую заутреню и обедню в еловском храме. Лукерья всякий раз затаенно улыбалась, Аксинья морщилась, словно в ногу ей вцепился крупный репейник.

21 апреля 1616 года Тошка, сын Георгия Зайца, со всей дури звонил в единственный колокол еловской церкви – на обедню. После службы Лукерья, дочь покойного Терентия и Прасковьи, обвенчалась с Пантелеймоном Голубой, сыном крестьянина Пахома Ростка.

Невеста с трудом держала голову под тяжелым венцом, не поднимала глаза на жениха, тонкая свечка в ее руках дрожала. Голуба в золотисто-бурнатом кафтане застыл подле нее, словно изваянный из бронзы. Отец Евод совершал обряд, еловчане сосредоточенно и благоговейно внимали его словам, повторяли: «Господи, Боже наш! Славой и честью венчай их!»

Не первая свадьба совершалась в храме: на второй неделе по Пасхе обвенчались Зоя, вдова Игната, и Коля Дозмор, пермяк. Большинство деревенских плевались им вслед, поминали худыми словами, но на венчание и скудное застолье явились.

Нынешняя свадьба – дело иное. Лукерья засиделась в девках, но не от скудности плоти и духа, а из скорби по жениху, Матвею Ворону. Она по сердцу каждому – и добра, и светла лицом, и наполнена трогающей за живое внешней смиренностью, той мягкостью, что нужна каждому человеку, ценится выше золота и яхонтов.

– Вручается Лукерья мужу своему, Пантелеймону, – Георгий забрал свечи у жениха с невестой, и отец Евод взял руку Лукаши и вложил в загрубевшие пальцы жениха. Она подняла на него глаза и всем телом качнулась навстречу мужу своему. Голуба склонился к ней, и прижал свои губы к ее устам, и осмотрел жадно, и заявил свое право, дарованное Богом.

Священник кашлянул. Голуба нехотя отодвинулся, отпустил невесту. Лучистая улыбка на лице ее показала всем: по зову сердца идет жар-птица за строгановского ястреба.

* * *

Прасковья не находила себе места и никак не могла взять в толк: кому навредит, если она хоть одним глазком глянет на дочурку в уборе невесты. Она не пустила на венчальную службу сына, ходила из угла в угол, поминутно проверяла, все ли поставила на стол, подрумянились ли пироги в печи, приготовлено ли вдоволь пива.

– Павка, а если кто из жениховских приедет? – спрашивала она сына.

Тот пучил недоуменно водянистые глаза:

– Так пуся…

– Пуся… Тьфу, олух, – ругала она сына, словно он, восьмилетка, мог разобраться в ее страхах накануне большого пира. – А ежели приедет, куда посадить богатого гостя? Посуда старая, – Прасковья бормотала, словно умалишенная.

Павка сбежал во двор, подальше от матери, чавкал босыми ногами по холодным лужам, в тени покрытым тонким ледком. Он быстро озяб, цыпки на ногах щипало до слез, Павка подумал, что мать будет ругаться. Мальчонка вытянул шею: дорога пустая, только куры копошились в грязи. Он порадовался, что мать не пустила его в церковь и тут же подумал обиженно: «Я б сходил, мож, вина сладкого б выпил». Одна мысль долго в голове его не задерживалась, дядька Никашка звал его «пустозвоном».

– Эй, малец, иди-ка сюда, – кто-то кричал за воротами, да громко и страшно, словно ветер в лесу.

Павка сиганул в дом, обтер тряпицей грязные ноги, оставив на ней глинистые комья, жалобно взглянул на мать:

– Там… пришел…

– Ты говори толком. Ничего не поймешь, точно немец!

– Здравствуй, хозяйка, – обладатель зычного голоса сам отворил ворота и зашел в избу.

Дверь осталась открытой, и за спиной его Павка разглядел нескольких мужиков.

– Доброго здоровья! А ты… вы кто будете, добрый человек? – мать навеличивала его, словно он не отодвинул самовольно хитрый засов, не испугал ее единственного сына.

– Зван на свадьбу Пантелеймоном Голубой. Иль Третьяк со двором ошибся? – Он оглянулся, и один из мужиков прочистил горло, собираясь что-то ответить, но смолчал.

Павка задрал голову, разглядывая наглого гостя. Высоченный, куда выше дядьки Никашки. Обряжен в яркую, с блеском ткань. Сапоги лазоревые тонкого сафьяна, Павка б за такие… И сабля висит на поясе, на другой стороне пристегнут короткий нож. И кони – вон, слышно! – привязаны к жерди у ворот.

– Третьяк, с лошадьми разберись, – кивнул гость, и молодой крепыш кинулся выполнять.

– Там… поилка, у сарая, – тихо сказала мать. Совсем не похоже на нее, горластую, уверенную в своей правоте.

Видно, его приезда боялась мать. А с чего бы? Павка подошел ближе к гостю, дотронулся пальцем до тисненых, чудной работы ножен, что прилажены были к широкому поясу.

– Нравится? – ухмыльнулся гость.

Павка кивнул. Гость неловко взялся за нож, стал отстегивать, и только тогда мальчонка увидел, что орудует он левой рукой, а правая… Рукав полупустой… Нету, что ли, руки?

– Держи.

Павка взял обеими руками ножны с коротким клинком, прижал к себе, задрал голову так, что хрустнула шея:

– Мне?

– Тебе.

Павка схватился обеими руками за нежданный подарок, спрятал за пазуху. Даже слов благодарности не прошептал доброму боярину, а тому слова эти и не требовались.

– Вы садитесь вот сюда, за стол… Пива налить? Вот свинина, да добрая… – Прасковья хлопотала вокруг гостя, а Павка уже не злился на ее суетливость. Свадьба сестры – что за праздник, так, безделица – стала для него одним из лучших дней. Он получил в дар чудный нож, и от зависти помрут все парни, даже наглый Илюха Петух.

Гости чинно сели за стол, перекрестились, поблагодарили Господа за еду и воздали должное угощению. Прасковья только подливала вина и пива, не смея присесть рядом.

– Как звать тебя, хозяйка? – вытер руки о льняную скатерть, шитую голубыми цветами, главный гость.

– Параскева. Прасковья Репина, вдова Терентия, – прицокнула хозяйка и прикрыла рукой рот. – Мы из далеких мест пришли сюда искать приюта и хлеба. А я…

– Будет, Прасковья. Молодые-то когда придут?

– Так скоренько явятся. Куда они денутся-то? Церковь, вон она, рядом. А какая церковь, загляденье! Все хвалу воздают вам и Пантелеймону!

– Хвалу, говоришь? – высокий мужик ухмыльнулся. – Хвалу Господу нашему пусть воздают, а мне достаточно будет склоненных голов и почтения. Третьяк, сходи до храма, поторопи Голубу. Некогда мне тут разговоры вести.

Прасковья испуганно переводила взгляд с одного гостя на другого. Чем не угодила?

Молодец нехотя отложил пирог с зайчатиной, стряхнул крошки с пышных усов и медленно встал из-за стола. Но далеко уйти не успел: с улицы доносился шум, перезвон колокольчиков. Молодые зашли в избу, сопровождаемые гулом, песнями и смехом.

– Степан Максимович, – Голуба поклонился в пояс, не сдерживая радостной улыбки: не обошел хозяин своим вниманием верного слугу, явился на свадьбу, почтил присутствием.

– Да что ты кланяешься, точно холоп. Дай обниму, – Строганов обхватил плечи Голубы, культя неловко скользнула по кафтану жениха. Они закружились то ли в объятии, то ли в дружеской стычке, словно два крупных, кряжистых пса, что радуются встрече. Народ расступился, с почтением наблюдая за женихом и его знатным гостем.

– А невеста где твоя? Или прямо из церкви улетела? – Степан захохотал, разглядывая собравшихся, словно не понимал, где невеста.

– Гляди! – Голуба схватил за руку Лукерью и вытянул ее в круг, покрутил перед хозяином.

Стройный девичий стан был облачен в красный, шитый птичьими узорами сарафан, шелковый опашень цвета тусклого золота. Багряный кокошник, шитый бусами и золотой нитью, украшал милое взволнованное лицо. Лукерья опустила глаза, но по дрожанию ресниц, по прикушенной алой губе Голуба мог бы понять, что представление ей неприятно.

– Хороша жена твоя молодая! Иди ко мне, – Степан притянул к себе Лукерью, склонил голову, чтобы прижаться к губам невесты.

Он быстро поцеловал ее, захохотал, зачем-то оглядел толпу, окружившую их в тесной избе. Веселье исчезло с его разгоряченного лица, словно увидел он что-то худое. Второй раз он впился в Лукерью с такой яростью, будто хотел ее за что-то наказать.

Третий поцелуй затянулся, и невеста стала рваться из его рук, отталкивать наглеца, забыв о высоком его положении. Не за что наказывать было деву, нежную молодую олениху, что с трудом дождалась своего счастья.

Длинная нить бус порвалась и с тихим звоном рассыпалась по полу. На руках Катерины зашлась криком двухмесячная дочь, и мать зашептала ласковые слова в крохотное ухо. Аксинья подавила улыбку: Дуня, младшая Семенова дочь, девицей оказалась своевольной, появилась на свет быстро, точно спелый плод упал с ветки.

Аксинья стряхнула приятные воспоминания и уставилась на Строганова. Сколько лет прошло, а он не изменился: уверен, что любая девка иль жена рада его вниманию. По-прежнему нагл и бесцеремонен. Кафтан цвета свежей крови был подогнан по стану, чуть не трещал на широких плечах. Серебряные пуговицы с бирюзовыми крапинами подчеркивали достаток. И порты дорогой ткани, и сапоги щегольские, с высокими каблуками. Разрядился, как жених!

Павка Репин и Ванька Петух ползали по полу, шарили среди жухлой травы, разыскивали крупные жемчужины.

– Степан Максимович, довольно, – Голуба мягко оттеснил Строганова и прижал к себе невесту, дрожавшую от пережитого позора.

Виданное ли дело, чужой мужик – не венчанный муж – на глазах у всей деревни осыпал ее непотребными поцелуями. По обычаю, гость имел законное право расцеловать невесту… но не так, бесцеремонно, мокро, отвратно!

– Он зачем?.. – говорила она Голубе, отирала длинным рукавом губы, а тот лишь гладил невесту по спине и сжимал в своих крупных ладонях ее холодные персты.

Голуба усадил невесту по правую руку от себя, во главе стола. Лукерья чувствовала на себе насмешливые или сочувственные взгляды, разгоралась румянцем стыда. Она нашла глазами Аксинью, та кивнула: мол, ничего страшного. Лукаша вздохнула: день свадьбы мнился бесконечной благодатью, долгожданным счастьем, а по воле Строганова превратился в срам.

– Потом соберете. Сын, оставь! – резко сказала Прасковья мальчонкам, которые поиск бусин превратили в игру. Павка и Ванька словно не заметили ее окрика. – Прошу всех к столу, гости, рассаживайтесь.

Сказала она это без надобности. Еловчане уже расселись за столами, судьба невестиных бус и губ мало их занимала.

Наполнялись чаши и канопки медовухой и пивом; зубы впивались в пироги и окорока. Пир – счастье русской души. Чем больше хмеля вливалось в утробу, тем громче становились разговоры, ярче блестели глаза, щеки наливались брусничным цветом. Смело шутили мужики, заливались винным смехом бабы.

Голуба подливал Лукаше крепкого пива, усмехался в усы, глядя на жену. Она, забыв о недавнем бесстыдстве Строганова, уже улыбалась, болтала о чем-то с Нюркой, сама подставляла мужу губы для сладкого поцелуя.

Лишь два человека на пиру не разделяли веселья.

Степан Строганов, усыновленный вымесок Максима Строганова, пережил на своем веку немало пакостных моментов. Бился с татарами под Тюменью, тонул на реке Волге, рассорился с властным отцом и три года бродяжничал, лишился руки… Но свадьба Голубы и Лукерьи, крестьянской дочери из Еловой, оказалась ему не по зубам.

Почему решил он, что Аксиньи, ненавистной жены кузнеца, не будет на свадьбе? Потому ли, что после позора сидеть бы ей тихо в избушке на краю леса и на глаза честным людям не появляться? Иль потому, что видеть ее не хотел во веки вечные? Довольно было недавней встречи, ее насмешек и наглости, тонких костей, оставшихся от правой руки.

Нет же, сидела напротив, и сам вид лица ее, с большими темными глазами, чуть просевшими уголками губ, тонким носом, был отвратен ему. Ее чашка наполнялась вином не раз, и белые зубы вгрызались в заячью ножку. Говорила она о чем-то со своими соседками по столу – неспокойной матерью невесты, мужиком с отвисшей заячьей губой и чернявым вертким парнем. Беседовала оживленно, словно причастна была к таинству меж женихом и невестой.

Степан припомнил из бесконечных рассказов Голубы: у ведьмы познакомился друг с Лукерьей, у нее, окаянной, и стало на душе еще гаже. Научила, поди, девку, как приворожить мужика… Не будет счастья у Голубы! Он чертыхнулся сквозь зубы и поймал на себе недоуменные взгляды.

Улыбалась ведьма лишь тогда, когда к ней подбегала девчушка, маленькая, черт знает скольких лет – в детях Степан не разбирался, с братьями не возился. Дети виделись ему адскими отродьями, которые лишают родителей покоя.

Знахарка спокойно вела разговор, пристойно ела, не делала лишь одного – не поднимала глаза на противоположную сторону стола, не глядела на Степана. Да черт с ней, окаянной бабой. На что ему нужен взгляд бесовских глаз ее?

Строганову становилось все жарче, он стянул с себя парчовый кафтан, подбитый мехом куницы. Стащил шапку. Взъерошил волосы, словно жар шел от них.

– Степан Максимович, на свежий воздух пойдемте. Охолонемся, друг сердечный, – Голуба тащил за собой хозяина, а Строганов и не возражал.

Ударившись лбом о низкую притолоку, Степан выругался и схватился за дверь. Давно с ним такой напасти не было. Хмель обычно не брал его крепкую натуру. Они вышли во двор, несмело тявкнула собака и замолкла, даже она боялась богатых гостей. Голуба в темноте нашел широкую чурку и подкатил ее к хозяину.

– Садись.

– Да я постою, – буркнул тот, прислонившись к черной стене дома.

– Я ж говорю, продышаться надо, – Голуба крякнул и сел на чурку. Он втягивал сырой воздух, гладил свою лысую голову и с усмешкой смотрел на Степана. – Лучше стало, хозяин?

– Да я словно в угаре каком, в чаду… Поеду отсюда, пора, устал что-то.

– Мы только начали пировать да кутить. Ты чего, Степан? Не узнать тебя, друг мой и товарищ. Для меня обида будет. Такое дело, на четвертом десятке свадьбу играть. А ты уезжать собрался!

– Какие меж нами обиды? Ты сам знаешь, брат, рад я за тебя, от всего сердца рад. Не в то горло медовуха пошла.

– Так не медовуха виновата, а баба, что напротив тебя сидит. Все я видел, косишься на нее волком лютым. Ты на дочку лучше погляди, твоя же кровь, глаза твои. Ничего на сердце не свербит?

Степан наклонился к Голубе, подцепил левой рукой ворот его кафтана, выдохнул медовухой в лицо:

– Не твоего ума дело, Голуба. Не лезь ты сюда, целее будешь.

– Ты меня не стращай, Степан Максимович, – Голуба стряхнул с себя левую руку хозяина, словно соринку, и встал рядом: лицо к лицу, грудь к груди.

– А ты чего, брат, такой ретивый стал? Перед женой красуешься?

– Голуба, ты куда пропал? Скучно мне без тебя, – Лукерья появилась неожиданно, схватила под руку Голубу. – Степан Максимович, сладкие пироги к столу принесли, пойдемте. Что на холоде стоять, домового дразнить!

Мужики переглянулись со злостью и соленой досадой, но подчинились ей, словно малые дети заботливой матери.

Пир продолжался долго, еще до полуночи молодые ушли в приготовленную для них холодную клеть, сопровождаемые смелыми песнями:

– Молодым кроватушку застилали,

Да в холодной клети ее застилали,

Голубь голубушку обнимай.

Будет голубушка молвити: «Холодно»,

Ты ее голубушку согревай.

Будет голубушка плакать: «Страшно»,

Ты ее, голубушку, расцелуй.

Потопчи голубушку, не жалей,

Будет жизнь семейная веселей.

Степан мотал осоловелой головой, заводил разговор с Яковом Петухом, еловским старостой, о церкви, свадьбе, о… Он и сам не понимал, про что речь вел, и староста кривил ехидно губы, думая, что презрение к изрядно охмелевшему гостю не будет заметно. Давно бы пора уехать отсюда подальше, да лечь спать в новых солекамских хоромах, но что-то держало Строганова в избе Прасковьи Репиной.

– Девка, эй! Ты, ты, мошка мелкая… Поди сюда, – он развернулся на узкой лавке, задел сапогом старосту, чуть не свернул стол со скатертью и остатками праздничных яств.

Девчушка с волосами цвета сибирского соболя – дочка Аксиньи. Она подошла, но держалась в трех шагах от крупного громкоголосого мужика в нарядном, залитом вином кафтане. Степан подбирал слова, что спросить-то у крохи неразумной?

– Тебя как звать?

– Сусанна, – девчушка выпятила подбородок и прямо встретила его взгляд. Бесстрашная какая!

– А с чего имя такое чудно́е?

– Хорошее у меня имя. По святцам названа, родилась в день поминовения Сусанны Солинской.

– А мать тебя как зовет?

– Нютой называет.

– Нютка, значит. Лучше, куда лучше. А то Сусанна, ишь придумала! Послушай-ка, Нютка…

– Нюта, пошли отсюда, – Аксинья схватила дочь за руку и поволокла ее подальше от стола, подальше от проклятого Строганова и бед, что навлекал он на нее.

– Мамушка, – пищала Нюта, но противиться материной воле не смела.

– Эй, бесова душа, ты что творишь? – Степан поднялся на ноги, покачнулся и гаркнул вслед знахарке так, что содрогнулись девки и бабы, а пес заскулил и забился в самый дальний угол двора.

Аксинья выскочила из избы и бежала так, словно сам Антихрист гнался за ней по пятам. Лишь миновав Еловую, она остановилась, оглянулась и, поняв, что Строганова и следа нет, согнулась и выдохнула весь свой страх наружу, чтобы не бился он в ней, точно птица в ловушке.

– Мамушка, у меня ноги устали, – ныла Нюта. – Ты зачем меня утащила?

– Нечего тебе беседы вести с… – Аксинья споткнулась. – С чужаками.

– Он вроде добрый, ничего худого не спрашивал. Зачем мы ушли со свадьбы?

– Пошли домой, дочь. Напраздновались досыта.

Перед глазами ее два лица стояли, уходить не желали. Григорий и Степан. Муж и любовник. Бедный кузнец и богатый гость.

Апрельский лес окружал их влажной теплой тьмой. Аксинья не видела, но чуяла, как забурлил в деревьях сок, как проснулись под снегом корни и почки, как готовилась природа к очередному благодатному пробуждению. Зима, словно увядшая старая женщина, холодна и бесчувственна, а с таянием снега природа – вечная любовница – преображалась, готовясь к цветению, к оплодотворению Матушки-земли в бесконечных любовных схватках, к появлению на свет бесчисленного множества новых жизней, почек, побегов, долгожданного приплода.

Глава 3

Дочь

1. Страх

Есть в народе присказка – яблочко от яблони недалеко катится. Аксинья глядела на зареванную Рыжую Нюрку Федотову и непрестанно прокручивала поговорку в голове, словно хороводную песню. Анна выросла девкой видной: на голове венец из рыжих волос, в теле пышность и приманка. И наступила на те же грабли, что незадачливая мать.

– И давно плод в теле носишь? – строго спросила знахарка, не давая жалости прокрасться в сердце.

– Так откуда ж я знаю! – Лицо Нюрки, усеянное милыми конопушками, сейчас распухло, словно веник в теплой кадушке.

– Ты когда с парнем на перине лежала? Говори, Нюрка, что скрывать теперь.

– Не лежала я с ним на перине, – Рыжая завыла громче прежнего.

Аксинья налила в ковш травяной отвар и насильно влила его в рот упиравшейся девки, отерла зареванное лицо.

– А ну сморкайся, лягушка болотная.

Нюрка изумленно выпучила голубые глаза и затихла, с надеждой глядя на знахарку. Мокрую утирку она не выпускала из рук, завязывала в узлы с таким рвением, словно тряпица могла решить ее беду.

– Слезы-ручьи выплакала, землю потешила. Теперь всю правду рассказывай.

– Да какая она правда… У Лукашки свадьба тогда была, все и случилось. Все у Репиных гуляли. Не до меня им было…

– А ты времени даром не теряла. Умеете вы, свербигузки…

– Пойду я…

– Да сиди ты, девка. Если пришла ко мне, значит, деваться тебе некуда.

– Некуда, твоя правда. Отцу боюсь сказать, пришибет он меня сразу. Тошка – а чего он, остолоп, скажет? Мол, мое дело сторона, ты брюхо нагуляла, ты и решай.

– Ты с кем схлестнулась-то, Анна? Говори толком. Что ты все загадками, точно скоморох на ярмарке, изъясняешься? – Аксинью охватила злость.

Никак ей от ненавистного Ульянкиного отродья не избавиться, словно проклятье на ней. Ульяна исковеркала жизнь, отняла любимого мужа, родила от него Тошку, пригожего сына… Крестовая подруга в могиле уже десять лет, а все не оставляет ее в покое, напоминает о себе, насмехается, словно рыжая лиса. Теперь дочь зареванную послала: помогай дурехе, знахарка, вспахивай голову в поисках ответа.

– Не скажу я тебе, тетка Аксинья. Какой толк-то? Не будет он на мне жениться, – рыжая Нюра вновь завыла в голос. – По другой дорожке он пошел. Не нужна я ему, отвернулся от меня.

– Отец твой, брат поговорят с парнем, глядишь, к порядку его призовут. Он из деревни нашей? Холостой или женатый?

– Нет никакой жены. А мож, и есть? Не рассказывал он мне ничего, – Нюрка сморщила лоб. – Только нет его сейчас в деревне и не будет уже. Жил здесь, да уехал.

– Уехал, – Аксинья ударила по столешнице так, что заныл кулак. – Вот курощуп[71], вот нахальная морда! Это ж надо – только в деревню приехал и сразу девку попортил, – Аксинья стучала по столу в такт своим словам, и от каждого ее движения тряслись чашки и глиняный кувшин, в такт им вздрагивала и Нюрка Федотова, незадачливая Ульянкина дочь.

– Ты отцу моему расскажешь про пузо? Не могу я сама, язык не повернется, стыдно…

– Стыдиться надо было тогда! А сейчас вон уже – стыд в животе сидит. О ребенке должна ты думать, Нюра, а не о чести своей.

– А ты о Нютке думала? Когда случилось все со Строгановым, – Ульянина дочь подняла на нее глаза с неожиданной дерзостью.

– Домой иди, девка, пока я не передумала, – осекла ее Аксинья. – Сама будешь и с батюшкой своим говорить, и курощупа разыскивать по Солекамской земле.

– Ты прости меня, рыжую дуру. Спасибо тебе, тетка Аксинья, век не забуду, – девка поклонилась ей, подхватила душегрею и выскочила на улицу.

Нюрка Федотова со своим баламутным рассказом о каганьке, поселившемся в ее молодом чреве, отвлекла Аксинью от собственных забот. После встречи со Степаном Строгановым прошло без малого четыре месяца.

Каждое утро начинала она с молитв Богоматери и Сусанне Солинской, просила милосердных заступниц о покровительстве и защите перед властью Строгановых. Аксинья онемела и оглохла в тот миг, когда Степан Строганов завел беседу с Нютой Ветер. «Моя дочь, моя кровь, уйди от нее подальше», – чуть не крикнула она тогда, в разгар свадьбы, назло пересудам и сплетням. Сдержалась.

Утащила дочь из Прасковьиной избы. Словно из звериных лап спасла.

После свадьбы знатный муж в Еловом боле не появлялся, к Аксинье в гости не наведывался, о себе не напоминал. Страх, сдавивший сердце Аксиньи, потихоньку ослабевал. Зачем Строганову нагульная дочка, крестьянское отродье? Если б Аксинья народила сына, крепкого да горластого – здесь не было б ей надежды, отобрал бы сына Строганов, приютил вымеска, воспитал в Соли Вычегодской вместе с детворой купеческой. А девка – худой товар.

Голуба вниманием своим ее не оставлял, Аксинья не спрашивала теперь – Строганов велел передать меру ячменя иль то Пантелеймон Голуба милостью своей осенил. Бабы еловские знали бы всю правду, изошли черной завистью. И дочка-медуница при Аксинье выросла, и муж ревнивый где-то у Студеного моря затерялся, и полюбовник сжалился в голодные годы, облагодетельствовал. Счастливая знахарка.

А Аксинья все не верила своему безграничному везению, ждала подковырки от судьбы.

* * *

В избе Федотовых знойным августовским вечером стояла тишина. Пахло свежим хлебом и кислым молоком.

Тошка спал на лавке, бесстыже оголив поросшую редким темным волосом грудь. Ноги не уместились на лавке, раскинулись по обе стороны. Грязные порты сползли с тощих чресел и держались на честном слове.

Таська подтянула порты, ласково провела по мужниному животу, оглянулась, словно воровка, отломившая кусок от чужого каравая. Тошка недовольно заворочался, всхрапнул и чуть не свалился с лавки. Жена подвинула его ближе к стене, подняла на лавку безвольно раскинувшиеся ноги.

Ребенок заплакал тихонько, опасливо, Таська вытащила дочь из колыбели, зашептала: «Не плачь, Филечка, не плачь, котенька, батюшку своего не буди». Распустив тесемку на рубахе, она выпростала большую, в прожилках грудь. Филька довольно зачавкала, получив любимое яство: молоко лилось само, белесой сладкой рекой, и не нужно дочке было тянуть его, втягивать сосок. Ленивая девка вырастет.

– Тяжелая ты, ровно поросенок, – сказала Таська и села у стола, супротив лавки, где мирно спал муж.

Дочка насыщалась молоком и любовью, муж рядом причмокивал во сне, словно малый ребенок, и на короткий миг душа ее окуталась пеленой умиротворения.

Таисия Федотова

Если бы любопытный спросил сейчас у Таисии, нашла ли она счастье с Антоном Федотовым, сыном Георгия Зайца, она долго кивала бы головой, до той поры, пока шею бы не заломило.

А как назвать ее жизнь неудачной?

Через детей и сложившуюся судьбу материнскую Таисия нашла счастье. Народилось у нее двое деток: старший Гавриил, бойкий трехлетка, гонором весь в отца, и малая дочка, Фелицита, Филька по-свойски.

Но в те дни, когда муж вспоминал о ней, она ревела белугой, проклинала тот злополучный вечер на Ивана Купалу. Не знала она, откуда взялась бездонная ненависть, его презрительные взгляды, его отвращение. Его ли Тася не холила, не лелеяла, не заботилась сверх сил своих! Тошка, вспыльчивый, верткий, порой казался ей младшим братом, она пропускала мимо ушей худые слова, которые выкрикивал он ей, сглаживала его гнев, всегда являлась пред ним с улыбкой на лице, задорным словом, но все ее старания разбивались об упрямство.

Муж младше на семь лет, и что с того? Уже не один год минул с их свадьбы, и разница сгладилась меж ними – настоящие муж с женой. И дети появились на свет – свидетельство того, что Бог осенил их своей милостью. А Тошка все не мог простить насильную женитьбу.

Таисия немного помнила о ночи знакомства с Тошкой и Матвейкой. Сестрин муж подшутил над ней, дурищей: напоил хлебным вином, настоянным на какой-то дряни. Таська выпила две кружки и себя потеряла среди криков, огромного костра, разгоряченных парней и девок. Все кружилось перед глазами в неистовом хороводе, и Таськины внутренности горели нестерпимо, и среди круговерти увидала она темные глаза, глубокие-преглубокие, лицо пригожее и родное. Таська пошла к темноглазому парню, расталкивая по сторонам всех, кто вставал на ее пути. Она не замечала шуток, подначек, громкого смеха, шла словно околдованная.

Хлебное вино придало ей бесстыдства: не стала разговоры вести, хихикать, заманивать парня, впилась в его губы, залезла языком в его удивленный рот. Двадцатилетняя вдова Таська давно потеряла ключи от своего замка, и ночные забавы стали для нее делом обычным. Черноглазый тоже времени даром не терял, утащил Таську подальше от людских глаз. Остальное слилось в голове ее в сплошной пот, и крик, и мокрую радость.

Когда она разлепила глаза, безжалостное солнце осветило ее захламленную избу. Черноволосого парня, прижавшегося к ее заду. И еще одного молодца с черной, словно обугленной головой, сидевшего прямо на полу.

Сестра помогла Таське, слепила из ее бабьего срама новую семью. Тошка согласился венчаться с молодой вдовой, но никто из троих так и не смог вспомнить: кто же – Матвейка или Тошка – был с ней в ту ночь.

Таська старалась не вспоминать о тех похабных днях. Было – и прошло. Что грехи старые теребить? Надо вычеркнуть их из памяти своей, простить себя и других, словно и не было ничего. И Матвей, славный орлик, давно сгорел, заживо сгорел в избе Вороновых, земля ему пухом.

Если б Тошка рассуждал, как она, жили бы они в мире и согласии.

А он наказывал ее и себя долгие четыре года.

* * *

– Опять спит, лентяй! Просыпайся давай, – Георгий заскочил в избу и, не заметив Таську, обрушил гнев на своего первенца. – Просыпайся! Мне помощь сыновья нужна! Ржи много в поле, да лентяям нет доли. Мудошлеп! – Он тряс сына, а тот продолжал сладко сопеть.

– Георгий, да пусть поспит. Не будите вы его, – Таисия оторвала от груди Фильку и безо всякого стеснения обратилась к свекру.

Георгий наконец заметил ее и отступился от Тошки.

– И ты, Таисия, здесь… А я… – глаза его из светло-зеленых превратились в совсем темные, совсем как осенний хвойник.

Таська медленно поправила рубаху, завязала тесемки, а свекор все не отрывал от нее взгляд. Он сел рядом с ней на лавку, словно не мог держаться на ногах, устал от привычной работы.

– Сейчас крикну Гошку, чтобы приглядел за малой. Сама помогу в поле, не слабосильная, лучше всякого мужика управлюсь, – Таисия положила дочь в колыбель.

Ноги и руки Фильки упирались в края колыбели, крупная удалась дочь, богатырша – костью да статью в мать пошла.

– Снимать люльку надобно, не помещается внучка, – сказал Георгий. – Иль вы сразу нового внука сварганите?

– Отец, ты чего тут? – забормотал Тошка, выкарабкиваясь из морочного дневного сна.

– Чего я тут? Добудиться тебя пытаюсь, уже голос сорвал, руки от натуги почернели. Гляди! – Георгий разжал крупные кулаки, извозюканные в глинистой земле.

Таисия, не выдержав, зашлась дробным смехом, поглядела восхищенно на свекра: знает меру гневу и шуткам.

– И ты тут? Помолчала бы, – буркнул Тошка и зашарил по лавке в поисках рубахи.

– Вот, – подскочила Таисия. – Заштопала я все, – баба попыталась надеть на мужа рубаху, словно на малого ребенка, засовывала его безвольные после сна руки в широкие рукава.

Тошка выхватил из ее рук рубаху и оттолкнул с такой силой, что она отлетела к стене и чуть не опрокинула поставец с посудой.

– Сын, не обижай Таисию. Сколько тебе говорено! Не ругаться вам надо, а второго сына сообразить, Гаврюшке скучно, брат нужен.

– Сына – с ней? Женил на корове, теперь указывать будешь! – Тошка выскочил из избы, так и не натянув рубаху.

Георгий Заяц и Таська проводили его ошарашенными взглядами. Антон Федотов часто был невоздержан в речах, но сегодня он превзошел самого себя.

– Когда-нибудь устрою я ему трепку. – Георгий тяжело встал. – Спина моя стариковская…

– Я с вами, – заметалась по избе Таська, – помогу, вы ж надорвете хребет.

– Не надо, сам управлюсь, – ответил свекор, и незнакомый гнев звучал в его голове.

Он всегда жалел Таисию, доброта его скрашивала ее тоскливое замужество. Казалось, теперь и Георгий Заяц разозлился на непутевую Таську. Весь мир на нее озлобился. А она не хотела ничего дурного: только жить в любви и согласии, растить детей, любить молодого мужа.

2. Хоромы

В канун Усекновения главы Пророка Иоанна[72] непогода обрушилась на Солекамский уезд. Дождь хлестал по деревьям, кустам, неосторожным головам и плечам, что посмели покинуть теплые избы, вымачивал землю, превращал ее в несъедобную кашу.

Аксинья Ветер мурлыкала под нос:

– Дождик лил-поливал,

И гордыню заливал.

Хляби вы небесные,

Смелые да честные.

Ее ловкие руки перебирали головки лука и чеснока, отскабливали землю, откидывали в сторону подгнившие. Много порченых головок вышло в этом году, хлябкое лето принесло слизней, плесень и тревогу за долгую зиму.

– Мамушка, а когда дождь закончится? – Нюта с неохотой перебирала луковицы. – Измаялась я, дома сидючи.

– Измаялась она! Жалость берет, работы тебе побольше дам – и вся маета пройдет.

– Мамушка!

– Да что ж ты хочешь от меня, неспокойная душа?

– Прогони дождь.

Аксинья расхохоталась.

– Дочь, вот ты и удумала. Ровно маленькая.

Она продолжала свою нудную работу, но смех не желал ее покидать, смачивал глаза слезой, щипал нос, веселил и пугал одновременно.

– Все говорят, что ты…

– Знахарка, ведунья, ворожейка… Много нам, травницам, имен придумали, да только что я могу… Зашептать кровь, снадобье приготовить, рану зашить, ребенка принять. Нюта, ты ли не видишь мои труды?

– А почему люди говорят, что ты чудные дела творишь? Вон Зойка рассказывала, будто ты мертвое дитя оживила.

– Россказни все и сплетни. У младенца слизь залепила горло да нос, дышать он не мог. Как слизь вылетела – так и ожил, чудес в том мало. Не верь, дочь, люди видят небылицы там, где их нет.

– Всем не верить? Иль как?

Дочь часто ставила Аксинью в тупик своими вопросами. Кому верить… Сама бы она знала. Сколько раз считала человека другом истинным, а он предавал, открывал черноту души.

– Головой своей думай, кто друг, а кто враг, кто – добрая луковица, а кто – тленом покрыт. Нюта, сгреби гнилые головки в корзину, мы их курам сварим.

– А я знахаркой не буду, – сказала Нюта и посмотрела матери в глаза.

– Так я тебя неволить не спешу, – Аксинья растерялась.

Думала ли она, что дочь унаследовала ее любовь к травам, снадобьям, заговорам? С малых лет приучала Сусанну разбираться в растениях, различать ядовитые и полезные, находить в лесу съестное, вправить вывих, очистить рану… Да, в глубине сердца Аксинья, забыв о своих невзгодах, считала, что дочь пойдет по ее стопам, что продолжит дело знахарское, мудреное и неблагодарное.

– Не хочу я, чтобы дурные вещи говорили за моей спиной. Вот про тебя слухи разносят по дворам. – Нюта бросила луковицу с большим размахом и попала в лохань с водой.

Брызги осыпали головки лука и чеснока, залепили подол материной рубахи.

– Я не нарочно, не нарочно, – затвердила Нюта испуганно, увидев что-то дикое в глазах матери.

– За водой сходи, – Аксинья чуяла, что лучше дочери уйти из избы, от нее подальше.

Лишь Нюта вышла из избы, прихватив две бадьи, Аксинья дала волю чувствам. Непрошеные слезы полились из глаз, губы дрожали от горькой, словно тысячелистник, обиды, и каждый из тысячи листьев повторял слова дочери.

Жестокой оказалась дочь, нанесла ей ощутимый удар. Дурные толки, сплетни, перешептывания еловских баб почти не задевали Аксинью. Она привыкла и даже находила порой нездоровое удовольствие в очередных слухах о ней, смеялась над людской глупостью, крутила в голове и так, и этак, глумилась над дурью и пустобрешием. Но дочь ее, Сусанна, открывала миру честную натуру свою, ценила лад и добросердечность людей, и сплетни о матери задевали душу, словно крыса проводила голым хвостом по лицу.

Аксинья высморкала предательскую влагу из носа, вытерла соленые ручьи с лица, вернулась к луку и чесноку. Словно косы малой дочери, вязала она длинные перья лука; когда пучок становился длинным, перевязывала его веревкой и принималась за новую косу. Когда Нюта зашла, согнувшись под тяжестью бадеек с водой, Аксинья вернула себе спокойствие и равновесие. Доплетая косы, она тихо выводила:

– Сердце, сердце ты мое,

Сердце обгорелое,

Выйду к милому под дождь,

Как волчица смелая.

– Я… Ты не злишься на меня, мамушка? Ты прости меня, прости. – Нюта зацепила самую тяжелую связку, подняла, крякнула.

– Брось, дочь, я сама унесу…

Нютка пыхтела и тащила связки, старалась искупить вину.

– Да подальше от печи укладывай, чтобы не пересох лук.

– Просто давеча меня Павка дразнил, говорил, что нагуляла ты меня от лешего. А мне обидно слушать, зачем они так?

– Те, у кого ума нет, всегда найдут чем уесть. Их вовек не переслушать.

– Я его назвала «гнилушкой болотной», а Илюха подвесил в сарае.

– Как подвесил?

– Так, на крючок, за тулуп зацепил. Павка кричит, ногами дергает, плачет, как будто маленький. Потом мы пожалели, сняли его… А он кричит: мол, Никашке, дядьке, расскажу.

– Мастак твой Илюха каверзы устраивать. Затейник, – покачала головой Аксинья, и сама не поняла, чего больше было в ее голосе – осуждения или восхищения выдумками Семенова сына.

* * *

– О былом мы будем выть

Под кустом сырым,

Где гордыня обитала –

Вьется горький дым.

– И откуда песни такие берутся? Под кустом жить… А, голуба? Срамота! – Гость отряхивался, словно мокрый пес.

Капли повисли на его ресницах, усах, бороде, смочили красный грешневик[73] и парчовый кафтан, шитый золотой нитью. Голуба перехватил недоуменный взгляд Аксиньи, похвастался:

– Степан Максимович со своего плеча отдал, ему маловат стал. Все матереет и матереет, точно медведь. А мне кафтан в самый раз.

Аксинья хмыкнула и восторга от богатой обновы не выразила. Не подобало простому слуге богатые одежды носить, но строгановским людям обычай не указ.

– Вредная ты баба, Аксинья, как ни крути. – Голуба скинул одежу, колпак, кинул на лавку поближе к печи. Запахло терпким потом вперемешку с мокрой тканью. Крякнув, он закончил мысль: – Другая бы на твоем месте…

– Что на моем месте? А?

– Сама знаешь, баба не глупая.

– Да скажи мне, дай совет добрый!

– Аксинья, ты на меня не кричи!

– Да скажи ты, скажи! Что на моем месте? – Аксинья шипела прямо в лицо оторопевшему Голубе и чувствовала, что слюна отвратно брызжет из уст ее, знала, что лицо ее покраснело, сделалось безобразным, словно у лесной кикиморы. – Что бы другая на моем месте, проклятом месте, делала?

Голуба отодвинулся, вытер лицо с непонятным смирением.

– Ласковой была, мягко стелила да песни сладкие пела хозяину. Вроде той, что ты только что мурчала.

– Ласковой? Голуба, слышишь ты, что говоришь?

– Я тебя давно жду! Голуба! – Нюта забежала в избу, громко, словно жеребенок, и, как была, в теплом плате, душегрее, повисла на госте.

Пантелеймон Голуба поставил девчушку на место, осторожно отцепив ручонки. Он не сыпал шутками и смехом, и Нюта, встав на цыпочки, всматривалась в его лицо, отчего-то ставшее серьезным.

– Дочь, ты не мешай, поиграй тихонько, – голос Аксиньи резанул по ушам.

– Голубонька ты моя, сходи на улицу. Вишь, одетая еще. Хочешь леденец? – Голуба вытащил из-за пазухи петушка на палочке, каких продавали только на Солекамском базаре.

Нюта поблагодарила, осторожно лизнула лакомство. Зажмурилась от счастья.

– Вкусный. А лучше б корицы привез…

– Нюта, – Аксинья показала на дверь.

Иногда дочь доводила ее до белого каления своей развязностью. Спорила, огрызалась, пререкалась с людьми куда старше ее. Видно, кровь отцовская давала о себе знать. В Аксиньиной семье дети знали свое место, родителей слушали, словно Господа Бога. Пока были малыми птенцами.

Аксинья и Голуба следили за тем, как Нюта осторожно прикрыла за собой скрипучую дверь. Хозяйка мельком отметила, что щели рассохлись, нужно надрать мха в весеннем лесу и утеплить дверь.

– Про ласку мы с тобой поговорили. Что ты еще мне скажешь?

– Поручение мне дано… Дочь твою привезти в Соль Камскую.

– Для каких надобностей? – Аксинья охнула и резко оперлась на бревенчатую стену, чуть не вскрикнула от боли. Острая заноза впилась под ноготь.

Зачем спросила у Голубы? Она и так знала ответ.

– Он увидеть ее хочет. Дочь она его родная, кровь – не водица.

– Да не дочь она ему! Не дочь! Так и скажи хозяину своему.

– Аксинья, ты ж не глупая. Он своего добьется. Дочь – не дочь… На нее только глянешь и породу сразу увидишь. Глаза те же, повадки, норов – он не слепой.

– Не отдам я дочь ему, не отдам, – Аксинья сглотнула комок. Огромный, словно снежный шар, скатанный детьми на Масленицу.

– Так не забирает он у тебя дочь, ты не бойся, Аксинья. Ты…

– А чего он сюда, в избу мою не приезжает? Слишком бедная она, убогая для такого боярина?

– Времени у него нет. Прислал письмецо, что завтра будет в Соли Камской, потом – в Верхотурье, дальше куда-то поедет. И дочку захотел увидеть. Больше ничего я не знаю.

– Я с вами поеду, – Аксинья посмотрела на Голубу с вызовом.

Она ждала его возражений, возмущений, но мужик лишь кивнул и вышел во двор, оставив хозяйку наедине с хлопотами.

Аксинья в угаре металась по избе, увязывала в тюк небогатые одежонки: красный сарафан дочери, ее потрепанную душегрею, свой летник, латаный-перелатаный. Стянула красный убрус, белесый, потемневший от долгой носки повойник, расплела косы. Темные волосы ее поредели со временем, но цвет свой, насыщенно-каштановый, отливающий богатым соболем, не утратили.

– В город мы поедем! В город мы поедем, – дочь ворвалась в избу, напевая от радости. Голуба успел ее порадовать известием о долгожданном гостевании. – В Соль Камскую, солекамскую-у-у!

– Бурная радость часто в слезы обращается, – сухо сказала Аксинья.

Дочь вздохнула и оборвала свою птичью песню. Все оставшееся время они таскали воду в бадью, мылись, полоскали волосы щелоком, обряжались в худшие одежонки, чтобы в дороге их не жалеть.

Аксинья еще заплетала влажные волосы, когда Голуба затопал на крыльце подбитыми каблуками.

– Собрались? – Заглянул в избу, смущенно опустил глаза, увидев непокрытую голову хозяйки.

– Да, – Нюта уцепилась за его руку, преданно заглядывала в глаза. – Мы к тебе поедем, Голуба?

Аксинья подхватила сверток с одежей и травами (без них ехать она побоялась), оглядела избу так, словно прощалась с ней надолго, прошептала молитву святой Ксении о защите. Она готова к встрече с исчадием дьявольским, Степаном, признанным сыном Максима Строганова.

Подросшие птенцы воробьев, синиц, мелких лесных птах носились в воздухе и наполняли округу трелями и задорными песнями. Солнце только закатилось за верхушки деревьев, и последние его лучи разгоняли тьму.

Нюта уютно устроилась рядом с матерью. Ее длинные ресницы чуть трепетали во сне, платок сбился, каштановые пряди упали на лицо, и Аксинья убрала их, погладив дочерину щеку. Отчего так сжималось ее сердце?

Аксинья смотрела на милое лицо Нюты и вспоминала, через что пришлось ей пройти: дети, которым не суждено было родиться, злость на мужа и безрассудная измена. Она была заклеймена грешницей и прелюбодейкой, потеряла уважение деревенских, но через позор и стыд обрела дочь. Ни тогда, ни сейчас цена не казалась ей большой. Страдания соизмеряются с обретенным счастьем.

Голуба что-то насвистывал себе под нос, с Аксиньей, против обыкновения, не разговаривал. Он дал полную свободу двум молодым меринам, и те резво тянули телегу без усталости и норова. Возле Голубы на деревянном шесте болтался фонарь. Большой, замысловатой работы, он изготовлен был из лучшей слюды. Внутри горела свеча, но мелькавший огонек ее почти не освещал ухабистую дорогу.

Соль Камская, крупный город перед Каменными горами, возник внезапно, еле видимый в ночной непрогляди. Брехали собаки, редкими светлячками мигали фонари или факелы. Мерины прибавили шаг, почуяв родные места. Голуба радостно свистнул, и Нюта проснулась, вздрогнула всем телом, испуганно посмотрела на мать.

– Стой! – Караул у Спасских ворот окрикнул путников. – Кто едет?

– Пантелеймон Голуба, строгановский человек, – он спрыгнул с телеги.

– А, здорово. В темноте и не признал знакомую рожу. – Стражник гыкнул, поднял факел и подошел ближе к телеге.

– Богатым буду, слышь. Разбогатею – тебе деньгу дам, голуба, – Пантелеймон вновь похож стал на себя, шутника и балагура.

– А это что за баба на телеге? У тебя дома есть одна, молодая и пригожая. Жадный ты мужик, вторая-то зачем?

Аксинья открыла уже рот, чтобы ответить наглецу, но Голуба ее опередил:

– В гости к жене моей, подруга, с дочкой своей. Ты разговоры свои прекращай, мне домой надобно.

– Проезжай, – стражник отошел, и телега медленно въехала в Спасские ворота Соли Камской.

Двор Голубы расположен на возвышении, близ левого берега Усолки, возле высокой рассолоподъемной башни. Аксинье места были знакомы, когда-то с отцом, матерью, братом она нередко бывала в гостеприимном доме приятеля отца Акима Ерофеева. Место, где стояли хоромы Строганова, когда-то было пустырем, поросшим бурьяном, а теперь богатая усадьба захватила всю землю, приткнулась к соседним дворам, выпятила свою грудь, словно тетерев на токовище.

Тесовая, выше мужского роста ограда преграждала путь. Голуба потянул за хитроумную щеколду, ворота отворились, и Аксинья с Нютой вошли во двор. Три светильника бросали пляшущие тени на свежий настил. Щенок веселым лаем приветствовал гостей, а навстречу уже спешила Лукерья.

– Умаялись с дороги, славные мои. Баню затопила, постели застелила, самые мягкие для лучших гостей, – Лукерья не говорила – пела.

Вся фигура ее дышала довольством и счастьем, как бывает лишь с молодой женщиной, счастливой в браке. Она стала спокойнее, походка стала плавной, глаза горели, словно светочи посреди ночи.

– Умаялись, Лукаша, с дороги. Твоя правда.

Нюта уснула сразу, залезши с головой под пуховое одеяло. Аксинья расплетала косы, расчесывала их дорогим гребнем, что одолжила ей Лукаша.

Она оглядывала горницу, где их разместили радушные хозяева. Низкие потолки с резными балками. Три богатые иконы в красном углу. Добрый сундук у стены, в нем поместились бы Аксинья с Лукерьей, и еще бы место осталось. Широкая лавка, составленная из двух узких. На полу пестрел ковер цветного войлока, в углу раскинул лапы богатый стул, крытый бархатом, Аксинья впервые такое роскошество увидала. У двери стоял медный шандал[74] с пятью рожками на чудной ноге в виде петушиной лапы. Зажжена была лишь одна свеча, что говорило о рачительности хозяйки.

Добрый дом, городские хоромы свежесрубленные да ладно выкроенные. Не прогадала дочь Прасковьи с замужеством. Сидела-сидела в девках – да отхватила гоголя.

– Не спишь? – хозяйка заглянула в горницу, робко, словно не у себя дома была.

– Заходи, Лукаша. Нюта давно спит, а я все сижу, точно мыши украли сон.

Лукерья, с распущенными по плечам волосами, в домашней лазоревой рубахе, была чудо как хороша. Аксинья знала за собой способность видеть чужую женскую прелесть. Другие бабы злословили, поливали грязью красавиц – а она любовалась дивными цветами, что распускались на родных полянах.

– Голубе завтра до петухов еще вставать. Храпит давно, – Лукаша осеклась, видно, решив, что подобные вещи о муже говорить не подобает. – А я… Соскучилась по тебе да по Нютке. Тяжко мне вдали от матушки, от дома.

Аксинья прижала к себе Прасковьину дочь, крепко, словно родственницу. Лукерья бы могла стать ее невесткой, женой Матвейки. Так они сидели какое-то время, вслушиваясь в солекамскую тишь. Казалось, весь город спал.

– Муж сказал тебе, зачем нас в город привез? – Аксинья поправила на груди рубаху. Старая одежа грубого сукна с красной, разлохмаченной временем оторочкой показалась ей бедной и убогой в сравнении с богатым нарядом молодухи.

– У Голубы от меня тайн нет. Хозяин Нютку решил повидать.

– Столько лет не видал, а тут разохотился! Все свадьба твоя виной!

– Аксинья! Не кричи ты на меня, – Лукерья с обидой глядела на гостью, и Аксинья поняла, что забылась в раздражении.

– Прости меня, Лукаша. Сама мысль о встрече со Строгановым лишает меня силы. А если он заберет дочь? Я не смогу помешать ему.

– Не сделает он худого дела. Не такой по нраву, есть у него сердце и жалость.

Аксинья дивилась уверенности Лукашиной. Когда успела она преисполниться восхищением перед Степаном Строгановым? Давно ли позорил ее, терзал на свадьбе своими устами! Лукаша продолжила:

– За эти месяцы он несколько раз приезжал. Его горницу всегда держим наготове – и без предупреждения может пожаловать. Дом-то ему принадлежит, Голуба тут вроде управителя, – Лукаша вздохнула. – И за все время слова плохого не услышала. Он добр, заботлив и…

– Достаточно хвалебных речей слышала я от твоего мужа. Что мне ваши слова? Я сама немало знаю о… Хозяине, – Аксинья с издевкой выговорила слово. – Про ласку он говорил! Про нрав мой!

– Голуба тебе дурного не посоветует. Аксинья, когда приедет Хозяин завтра, поговори ты с ним добром. Не ерепенься, не спорь, не зли его. Я младше тебя, меньше видела, но…

– Умом богаче, – продолжила Аксинья и неожиданно расхохоталась.

Лукерья поддержала ее смех громче, чем следовало в ночи.

Аксинья и ночью терзалась мыслями и дурными предчувствиями, но синеглазый волк, к счастью, не тревожил ее сны. Утро промчалось быстро, словно и не было его. За хлопотами Аксинья не забывала о неотвратимом, о том, что скоро приедет Хозяин. Теперь в ее голове упорно крутилось это словечко, и затмевало привычные имена «Степан», «Строганов», «проклятый».

Помолились, расчесались, умылись, позавтракали, прибрались в горнице. Аксинья нарядила дочь в новую рубаху, подпоясала красно-синей тесьмой. Заплела косу, туго затянув норовистые пряди.

День тянулся бесконечно, и Аксинья напросилась в помощницы Лукаше.

– Как ты одна справляешься, голубушка? – изумлялась Аксинья, обходя вместе с Лукашей ее обширное хозяйство.

Вчерашней девке, а ныне хозяйке большого городского дома приходилось несладко. Две добрые избы, соединенные сенниками, вмещали множество горниц, клетей, повалуш. В одной избе подклет, сложенный из свежих сосновых брусьев, отведен был под товары и хозяйственные принадлежности, ледник. На втором этаже, состоявшем из трех горниц, теплой комнаты с печью, где готовилась еда, бесчисленного множества малых клетушек – кладовых, сенников, переходов, обитали Голуба и Лукерья. В левом крыле располагалась горница Строганова. Ко второй избе пристроены горница, повалуши с кладовыми, в ней же размещали казаков да строгановских людей, когда попутный ветер заносил их в Соль Камскую.

– Я к работе привычная, – улыбалась Лукаша. Не хочу я брать чужих людей, а тем паче женского роду-племени. Слуга есть, и довольно.

К вечеру в четыре руки они готовили добрый ужин, хоть постная пятница и не располагала к пиршеству.

– Хозяин любит поесть сладко да с размахом, – повторяла Лукаша с непонятным восторгом.

Они замешивали пироги, резали добрые, с мужскую ладонь, рыжики, разминали горох, томили репу в печи – для начинки. Со щуки сварили похлебку, сдобренную толокном. Слугу отправили за курицей – Аксинья только вытаращила глаза. Лукаша ловко выпотрошила птицу, вытащила теплые еще внутренности, острым ножом отделила мясо от тонких костей. Ломти курицы вместе с печенью, шейкой, сердцем да пупочком пошли в горшок. Заправленные пряностями, они скоро источили невозможный аромат.

Нюта крутилась на кухне, скребла и полоскала бесчисленные плошки, миски, жаровни, втягивала густой куриный дух.

– Скоромным[75] в пост тешится? – не выдержала Аксинья.

Лукаша лишь развела руки: мол, хозяйская воля – закон.

Чем ближе к вечеру катился день, тем прилежнее Аксинья вслушивалась, всматривалась: не стукнут ли ворота, не раздастся ли низкий, ненавистный голос. Сердце ее билось слишком часто, шея и грудь покрылись испариной, словно на покосе в знойный день.

– А тесто для калачей уже подошло! Растяпа, – Лукерья причитала, да в таких сердцах, словно случилось что-то страшное.

– Да обойдется Хозяин ваш без калачей.

– Успею я, успею, – Лукерья бегала по кухне, словно полоумная.

Аксинья скользнула в горницу, где хранились вещи, вытащила из свертка кувшинчик с тайным снадобьем, остановилась на мгновение. Принимать решение – иль передумать? Она засунула его в рукав – он приятно холодил кожу, настаивал, что решение она приняла верное.

Лукерья замешивала тесто, все личико ее, словно у ребенка, вымазано было в муке, Нюта всыпала муку добрыми горстями, тоненько напевая: «Были бы мука да сито, я сама была бы сыта».

Тайна пышных постных калачей известна на Руси: закваску надо загодя поставить, да в холодном месте выдержать. Мука, соль да вода – у доброй хозяйки еда. Хорошую муку через сито просеять тщательно, тесто вымесить без лени и злого слова, выгадать тот момент, когда жар в печи становится ровным и безмятежным, словно грудь матери.

Аксинья накрывала на стол и разглядывала богатую скатерть с шелковой бахромой. По сине-золотому фону вились цветы и гуляли рыжие звери с гривами, словно у лошадей. Заморские мастерицы душу вложили в полотно, и нельзя было не дивиться чудной вещи. Аксинья расставляла солоницы, уксусницы и перечницы из серебра. Блюда, кубки и ковши, не приличествовавшие постному столу, высились сверкающей горой.

– Ты про ножи да ложки не забудь, – Лукерья освоила повелительный тон, и на миг Аксинья захотела ответить ей резко. Смолчала.

Гостья чистила золой ложки, ножи и чудные маленькие вилы, терла ветошью, сдувала пылинки. Вильцы предназначены были для Строганова: отец его, Максим Яковлевич, привез из Москвы чудный прибор, заведенный Мариной Мнишек. Лжецарица, жена лжецаря, сказывали, на свадебном пиру вонзила вилы в плечо барашка, и бояре ахнули: не иначе сам сатана вложил в руки ее прибор. Строгановы не боялись и самого черта, любили новшества и диковинки, и Степану, рассказывала Лукерья, вильцы достались от отца на новоселье.

Накрытый стол ждал пиршества. Лукаша, Аксинья и Нюта измаялись, ноги гудели, словно от непосильной работы. А что сделали-то? Приготовили ужин на один вечер.

Лукерья принарядилась к приходу мужа и гостя: темно-синяя рубаха с длинными рукавами, шитым ожерельем и серебряными наручами. На косах шапочка китайской парчи. Аксинья с тоской оглядывала свой наряд: сарафан покрылся жирными пятнами, летник, старый, потрепанный, казался на фоне богатого убранства дома нарядом нищенки.

– Не быть тебе, Аксинья, замарашкой, – весело вскрикнула Лукаша.

– К чему мне красоваться? Не в мои года и не в моем положении наряды примерять.

– Сейчас мы из тебя паву сделаем, – хозяйка тянула Аксинью в свою горницу, словно и не слышала ее возражений.

Аксинья почувствовала себя беднячкой, что одалживает у подруги целую рубаху и новый убрус. Но… Жажда выглядеть хорошо пересилила гордость. Сила женщины – во взмахе ее ресниц, длине кос, новой душегрее, ожерелье из жемчуга.

Стыд и раздражение кусали гордость за пятки, но Аксинья отряхнула их и нашла силы порадоваться дару Лукаши. Теперь она была обряжена не в тряпье: стан ладно облегала рубаха белая, сверкающая новизной, с солнечной вышивкой по вороту, сверху накинут шафранный летник, шитый бусинами, да отороченный беличьим мехом, с синими вшивами[76].

– А ты посмотри на себя, – Лукаша вытащила из сундука плоский округлый предмет в деревянной рамке.

Аксинья смотрела в плоскую, блестящую гладь и видела себя, будто в речной водице. Слишком узкое лицо, большие глаза с красными прожилками, усталые губы. Женщина в годах, совсем не молодуха, но и не старица.

– Зерцало зовется, Пантя подарил. Я сначала боялась его, думала, колдовство какое. Хозяин объяснил, что иноземцы такие вещицы делают, – сообщила Лукаша. – Я на себя глядеть не люблю, боязно. Вот в сундуке и держу.

– Тебе, лебедушке, на себя только и любоваться!

– Ворота хлопнули! Идут! – Лукерья запунцовела, словно ждала полюбовника.

«Неуместные мысли», – одернула себя Аксинья.

3. Неласковая

Он громко, ненасытно ел, словно оголодавший волк. Аксинья старалась не смотреть в его сторону, но выходило с трудом.

Хозяин сел во главе стола, под образа. Как был в темно-синей чуге, кафтане для верховой езды, так и остался, принес в горницу дорожную пыль. Пальцы в кольцах, словно у боярина, знатного и богатого человека. На кафтане ожерелье из жемчуга, шитое золотом и мелкими каменьями, по ткани разбросаны шелковые нашивки. Десница[77] пряталась в рукаве белой рубахи, замотана, словно дитя. На единственной руке кольцо с лазуритом, на большом пальце перстень с печатью. А что на оттиске, не разобрать, мелко, хоть перстень и доброго размера, до первой косточки доходит.

Как Аксинья увидела все, на Степана прямо не глядючи, и сама не знала. И пироги постные в рот отправляла, и квасом запивала, а смака не чувствовала, во рту словно корень одуванчика – твердый, безвкусный, раздражавший язык.

По правую руку от Степана Строганова (Аксинья чуть не расхохоталась: по отсутствующую правую руку) сел Голуба, главный помощник. По левую – место пустовало, людей своих Хозяин, видно, оставил на дворе у воеводы. Лукаша и Аксинья пристроились на другом конце стола, поближе к кухне. Нюта села рядышком с матерью, но часто косила на могучего, богато разряженного Строганова с любопытством и озорством.

– Весело тебе, Аксинья? – Хозяин уловил даже не улыбку – тень, что мелькнула по лицу знахарки.

Аксинья подняла голову и встретилась с ним глазами. Теперь можно было не таиться, не прятать взор. Схватка меж ними началась.

Он немного постарел – весной Аксинья не углядела. Лоб перерезали продольные морщины, меж бровей пролегла складка, словно он много думал о неприятных делах. Нос будто стал крупнее, лицо похудело, и вдоль губ четче вырисовывались борозды. Над губой щетинились короткие усы, подбородок выбрит начисто, по польскому обычаю. Глаза стали будто еще синее, вобрали цвет уральского неба и речных вод.

– А что ж мне не веселиться? В достаточных хоромах сижу, яства чудные вкушаю, плоть да душу свои тешу, – она нарочно говорила языком, почерпнутым из Книги, что далек был от крестьянской жизни.

– Немного тебе для радости надобно, Аксинья, дочь Василия Ворона, – голосом выделил он «дочь», словно и мужа у нее никакого не было.

«А имя отца запомнил… через столько лет из памяти не выветрилось», – отметила с трепетом Аксинья, и досада на нечаянную эту радость охватила ее, и злость разгорелась еще больше. На себя, беспутную, на Степана-зубоскала, на судьбу-обманщицу…

– Такая жизнь у нас, тяжелая. Всякой крохе радуемся.

– Степан Максимович, вы с воеводой-то договорились о делах? – Голуба не вытерпел пустую перепалку меж хозяином и гостьей, завел пристойный разговор.

Лукаша тронула Аксинью за плечо: пора идти за горячим яством.

– А куда ж Добыча[78] денется? Зря, что ль, дед дочь свою, Евдокию, замуж за него выдавал? Все для дела, для семьи. Решили с воеводой по доброму раскладу. Давай, Голуба, не будем о делах за столом.

Голуба кивнул. Где ж Хозяину возразишь?

Лукерья внесла на большом расписном блюде курицу, источавшую аромат трав и пряностей, осторожно опустила на стол перед Хозяином. Аксинья поставила угощенье для остальных: похлебку из щуки с толокном. Поставила с неуместным грохотом, словно на голову недругу шваркнула.

Степан ловко пользовался ножом, одной рукой исхитрялся разрезать куски, поддевал вильцами курятину, с наслаждением разжевывал, чуть не закрывал глаза от удовольствия.

– Знатная ты повариха, Лукаша. Век бы из дома твоего не уезжал, – подмигнул хозяйке дома Хозяин, и Лукерья чуть зарумянилась, кивнула, не поднимая глаз.

Вот отчего расхваливала Лукаша Хозяина: нашел он ключ к ее незатейливому сердцу. Лесть, похвалы – и она с рук есть готова.

– Сладко в пост скоромное вкушать? – не удержала Аксинья колкого вопроса.

– А ты сама попробуй, узнаешь, – ответил Степан и протянул ей на вильцах кусок птицы.

По его разумению, Аксинья, словно собачонка, должна была подбежать, взять кусок и благодарно повилять хвостом? Гнев затапливал ее, выходил из берегов благоразумия.

– Мамушка, можно мне – ну хоть кусочек! Такой дух идет пряный, – Нюта забыла о правилах приличия, заерзала на лавке.

– Нюта, тише!

– Хочешь оскоромиться? – Степан услышал разговор между матерью и дочерью, радостно заблестел глазами.

– Мамушка?

– Сусанна, я отправлю тебя в горницу.

– Имя ты выбрала для дочери, словно всех собак удивить хотела. Нюта, отведай курицы. Для детей пост не строг, любой поп подтвердит. Нет в том греха, – Строганов тряс куриным ломтем на вильцах.

Нарочно издевался, изверг.

Нюта обиженно шмыгала носом, с лавки не вставала. Материн запрет нарушать нельзя – сызмальства знала порядок.

Воспользовавшись моментом, куцый щенок, крутившийся под столом, подскочил и стянул кусок прямо из-под носа Хозяина. Голуба и Лукаша замерли: придется скотину убивать за такой проступок. Но Строганов благосклонно расхохотался и кинул вильца под стол, недалеко от щенка. Тот вздрогнул, повел большими ушами, но смачный кусок доел, пустобрюхий зверь.

– Аксинья, подними да помой. Других вилец нет, – Строганов смотрел на нее с наглой ухмылкой.

– Зато пальцы есть, – не смолчала Аксинья. – Хоть меньше их, чем у других, да нестрашно.

– Аксинья, – рявкнул Голуба.

Но знахарка и не повернулась к нему. Как хотелось вцепиться в лицо Хозяина и драть, царапать, кромсать!..

Она не двинулась с места, хотя Строганов продолжал ухмыляться, точно не слышал обидных слов. Она словно закаменела, а Лукаша шептала на ухо: «Иди, иди, с тебя не убудет. Да что ты, Аксинья…»

Нюта ящеркой скользнула под стол, проползши в вершке[79] от сапога Строганова. Улыбнулась Хозяину, одарила его синим полохом глаз, встала, отряхнула сарафан и побежала отмывать диковинку от собачьей слюны.

Все выдохнули. Добрая дочь, разумная девчушка, уберегла мать от прилюдного позора.

– Тебя просил, Аксинья, не дочь твою! – голос его стал подобен грому.

– Я в ногах перед тобой, Степан, вымесок строгановский, ползать не буду, – Аксинья сказала первое, что пришло в голову, и обмерла. Неосторожное слово горе приносит.

– Выйдите все, – тихо сказал Степан, и Лукаша с Голубой скорыми стрижами вылетели из-за стола, и Нюту увели подальше от обеденной горницы.

Строганов резко отодвинул лавку, и она испуганно заскрипела. Стук его каблуков напоминал удары молота. Он приближался к Аксинье, а она, недавно такая смелая, сидела, словно провинилась в чем-то, с опущенной головой.

– Глупая баба, ты что делаешь-то? – Голос, мягкий, словно пшеничный мякиш, затек в ее ухо. Строганов стоял прямо над ней.

Аксинья глубоко вдохнула. Не проявила ласку, надерзила – теперь расхлебывай, что заварила. Она встала из-за стола, чуть пошатнулась, и шуя[80] Строганова поддержала ее, коснулась на мгновение плеча и тут же отдернулась.

Она встала напротив Хозяина, словно противник на кулачном бою. Слишком крупный, слишком высокий враг, много у него власти.

У Аксиньи свои секреты: разглядела она в зеркале, что шафранный летник оттенял золотистый цвет ее лица, а зарумянившиеся от гнева щеки придавали лицу прелести. Забыл Строганов, как гладил ее тело, укрытое сейчас слоями одежи? Все забыл?

– Ты скажи, Степан, сын Максимов, зачем тебе дочь моя? – тихо спросила, точно ветер прошелестел.

– Моя дочь, дитя отцу принадлежит. Не знала? – Он улыбнулся широко, словно говорили они о чем-то приятном, любезничали, как много лет назад…

– Твой уд[81] ни при чем здесь. Сусанна зачата от мужа моего Григория.

– Вот оно, значит, как, – Строганов развернулся на каблуках и пошел прочь от Аксиньи, подошел к красному углу, поглядел на Спасителя, словно спрашивал у него совета. Христос милостиво улыбался нахалу.

– Подойди сюда, баба.

Аксинья повиновалась, ноги ее казались железными чушками, отказывались идти навстречу мучителю.

– Клянись перед иконами, что Нюта не моя дочь. Жизнью ее клянись, ведьма.

– Не буду.

– Аксинья… ты когда врешь, нижнюю губу зубами прикусываешь, вот так, – он показал, и темно-красная, влажная его нижняя губа качнулась перед ее глазами спелой брусникой.

– Много ты знаешь… – Все слова она потеряла, рассыпала в соломе.

– Ты со мной не спорь, баба, место свое помни. Голуба давно выспросил все в деревне. Долго не рожала ты от мужа своего, детей скидывала, – он громко зевнул, показав крепкие желтоватые зубы. – А после нашего с тобой… дела понесла.

– Ишь ты какой мастер, в бабьих тайнах разбираться. Лучше повитухи любой, – Аксинья хамила от безнадежности.

– И дочка с глазами синими, один в один мои.

От слов его Аксинью обдало жаркой волной: и про мужа все вызнали, и про детей умерших. Словно раздетой по деревне провели, в исподнем ее копались. Стыд-то какой! И Голуба, стерва, ни слова ведь не сказал ей!

– Слушай меня, Аксинья, я… – Он громко зевнул, заморгал глазами. – В сон тянет меня, к вечеру дело. – Дочь я забирать у тебя не буду, но ты гадостей мне говорить не должна, препятствий не чинить и… Да что ж такое? Слабость в ногах. Ты отрави…? – Он с подозрением посмотрел на Аксинью. Язык не слушался Хозяина.

– Устали, видно, Степан Максимович, – Аксинья подставила свое плечо и, сгибаясь под тяжестью мощного тела, довела до лавки, что стояла у стены.

Строганов грузно сел, привалился к стене и громко захрапел.

Утром Аксинья поднялась с первыми петухами, но Хозяин уже уехал. Путь его лежал через Верхотурье в Тюмень и Тобол – через земли бунтовавших татар, за соболями, серебристыми лисами и лисами-огневками, белками, куницами.

– А он смешной, – Нюта хлопала сонными глазами.

– Кто? Щенок?

– Нет, Хозяин. И глаза чудные у него, синющие.

– Иди умывайся, скоро мы домой поедем.

– А я домой не хочу.

– Кто тебя спрашивает-то? Розги решила отведать?

За утренней трапезой доедали остатки вчерашних яств. Голуба хмуро глядел на Аксинью, но разговора не заводил.

Лишь в пути, под мелким, накрапывающим дождем Голуба высказал:

– Говорил я тебе, будь ласковее да покорнее. Вымесок! Да как ты такое вымолвить-то посмела! Была бы ты мужиком, уже бы не ехала со мной, а в земле с миром покоилась.

– Не могу я, Голуба, смотреть на него, у меня все переворачивается от…

– Да не знаю я, что там у вас с Хозяином переворачивается, но ведете себя оба, словно малые дети. Договорились бы миром, и всем жить проще было. Зачем ты сонного зелья ему подмешала, знахарка?

– Не подмешивала я ничего, не клевещи на меня.

– Прав Степан.

– В чем он опять прав, Хозяин твой?

– Ты нижнюю губу прикусываешь, когда врешь.

– Близки вы с Хозяином, словно и не слуга ты ему, а…

– Брат он мне. Много дорог рука об руку прошли. Много ты о Степане знаешь?

– Ничего я не знаю, и нет в том надобности.

– Утром он был зол на весь белый свет. Жди, как будет он из Сибири возвращаться, ближе к зиме, так позовет тебя с дочерью. И что с тобой сделает, неведомо мне. Тогда узнаешь, – непонятно и страшно посулил Голуба.

Он довез Аксинью и дочку ее до тропы, что вела к знахарской избе, обнял Нюту на прощание, ущипнул любопытный нос.

– А вы о ком говорили? О Хозяине?

– Нюта, не зови его так.

– Ты так зовешь, и Голуба зовет, а почему мне нельзя? А когда мы к Лукерье в гости поедем? Она обещала меня по Соли поводить, и в церковь большую, и на базар хочу!

– Нюта, молчаливый рот – золотой рот. – Дочь умолкла.

Аксинья помнила, какой радостью наполняли ее прогулки с отцом по городским улицам, по торговым рядам, молитвы в Свято-Троицком соборе… Теперь дочь ее унаследовала живость ума, любознательность матери и настойчивость, она стремилась познать тот краешек мира, что доступен был обитателям Усольского уезда. А суровая мать обрывала на полуслове, кричала, скрывала свои тайны под тремя покровами.

Нюта завизжала, забыв о своих обидах: прямо на тропе, на поросших буро-зеленой травой кочках росли желтые маслята. Яркие, солнечные, словно летник, одолженный Лукерьей. Аксинья поглядела на свое рванье и вздохнула. Тело помнило чудный наряд из мягкого, словно весенние травы, полотна, тосковало по нему, словно по ласковым мужским рукам.

Дочь носилась по тропе, с упорством белки обшаривала кусты и заросли мелкого березняка, распугала всю окрестную живность. Скоро грибов, свежих, мокрых от недавнего дождя, она собрала столько, что они складывали их в подолы. Аксинья предвкушала, как будет запекать грибы с репой в горшке.

– Скоро поедем в Соль Камскую, скоро, дочка, – выдавила из себя Аксинья, а дочь уже и забыла, о чем спрашивала.

Настойчивый Строганов не оставит в покое Аксинью и Нюту. Не посадить его в плетеный короб, словно курицу Степаниду. Не усыпить его, не отравить, не отвадить от дочери. Лелеяла она надежду, что поверит Строганов лжи об отцовстве Григория, что отступится от дочери.

Сусанна не сын, не наследник. На что мужику дочка? Так, для душевной услады, для развлечения. Весь толк от нее исчерпывался тем, чтобы выдать за нужного человека – как Василий Ворон хотел выдать когда-то Аксинью за Микитку. На что Строганову Сусанна, Нютка, знахаркина дочь?

Подмешала Аксинья ему волчью ягоду[82]. Глафира, мудрая наставница, шептала много лет назад, что наделено растение тайным свойством: о чем человек думал, чего хотел перед колдовским сном, все исчезало из памяти его. Малая капля снадобья – и память чиста. Аксинья в подобные чудеса не верила, но здесь ее разум не устоял перед соблазном. Ведьме – ведьмины прибаутки.

А если волчья ягода не поможет, Аксинья должна искать иной путь: стелиться, словно утренний туман по Усолке, обволакивать, окутывать, просить милости, целовать сафьяновые сапоги, если понадобится.

4. Расплата

Перед Евфимией Птичьей косткой[83] еловские парни и мужики расставляли силки на глухарей. Дело нехитрое, да муторное: дужки из можжевельника смастери, прочный конский волос с пенькою скрути в жгут да в дужки продень. Насторожи в таком месте, чтобы птица или зверь не сторонились ловушки и мимо петли-душительницы не прошли. В ранешние сытые времена силки ставили мальчишки да парни: несерьезное для добытчика дело, дичи мало да мороки много. Куда лучше с луком да копьем на крупного зверя идти. Но с началом Смуты любая дичь, принесенная из лесу, могла спасти семью. Силки, не требовавшие особой мощи и хитроумия, стали излюбленным способом промысла.

Илюха, старший Семенов сын, спозаранку пошел проверять силки, чтобы до полуденного солнца собрать добытое. Несколько лет он, сопливый мальчишка, слыл в семье за старшего: отец ушел на защиту Московского государства, оставив жену да детей на милость Господа и односельчан. Илюха научился выискивать мед диких пчел, ходил искусанным и опухшим, но сытым; добывал рыбу отцовыми снастями; охотился лучше иных мужиков, сноровисто устанавливал силки.

Желтая листва вкусно шуршала под ногами, в сплетении сухих трав таился первый иней. В животе Илюхином забурлило: проснулся он раньше матери и отчего-то поленился вытащить из печи кашу со вчерашним хлебом, рвался в лес. Сейчас он пожалел о своей глупости.

Илюха ставил силки в самых ягодных местах, и пару раз сталкивался лоб ко лбу с парнями из соседних сел. Есть поговорка: бодливой корове Бог рогов не дал. Да проглядели наверху: Илюхе, норовистому бычку, даны были крутые рога, и нрав, и упорство, и наглость бескрайняя. Уродился бы в коровьем племени, переборол бы всех сородичей с малолетства или давно лежал в сырой земле.

Илюха с детства знал самое важное – то ли от бабки Маланьи, то ли само собой в голове его поселилось. Должен он быть самым первым, проворным, сметливым, спуску никому не давать и обиды не спускать. Отец, Семен Петух, от правды сыновьей был далек – слишком мягкий, податливый, без крепкой руки и веского слова.

Отец… Раньше Илюха осуждал его за шашни с Аксиньей, деревенской знахаркой, злостью огненной полыхал. А как пришел он с ополчения московского, так Илья жалостью проникся к нему: стал отец растерянным, точно увечный на паперти. Месяцы проходили, к родителю вернулись здоровье и твердая поступь, но хитрым своим сердцем Илюха чуял, что он превзойдет отца в хозяйской хватке и преуспеет в жизни. «Уже на голову превзошел», – хвастал он пред самим собой.

Он кружил, проверял добычу: первый силок насторожен возле высокой черемухи с потрескавшимся стволом – пустой. Второй в гуще черносмородиновой поросли, где любили кормиться молодые глухари. Петля сорвана да закручена узлом, словно в насмешку над Илюхой. Третий силок, та же беда: ни глухаря, ни конского волоса, все разломано и опаскужено не зверем, а ушлым человечишкой.

Илюхино сердце стало биться чаще, точно колокол еловской церкви звонил: бим-бом, бим-бом. Поймать наглеца да начистить рыло.

Четвертый силок насторожил он посреди смачной поляны с разнотравьем, порослями костяники и красной низкорослой смородины, окружали ее сплетения веток, сквозь которые продираться было мучительно и хлестко. Какой-то звук влетел в чуткое ухо: в утреннем лесу стояла тишина.

Илюха пригнулся и замер. Нет, не олень и не заяц продирался совсем рядом – человек. Илюха угомонил дыхание, умерил шаг и прыткость. Сейчас главное не спугнуть татя. Он шел, стараясь не шуршать листвой, осторожно, не опускаясь на пятку, но споро. Когда открылись его взгляду поляна с четвертым силком и мелкий мальчонка, что выкручивал из силка самку глухаря, Илюха напрыгнул на него и свалил с ног.

– Ах ты, нечисть лесная, получай, – хрипел Илюха и бил кулаком в лицо, ребра, под дых.

Отмутузил он его от души, попомнил разоренные силки и краденую добычу. Тать молчал и только испуганно сопел, закрывался мелкими ручонками, точно девка.

– Ты зачем ловушки мои разорял, олух?

– Наши места здесь, наши, – всхлипнул тать. – Мой отец еще здесь силки ставил, наши здесь места, испокон века, наши, слышь!

– Так ставь, я что, запрещаю вам? Вот дурье семя! Ты александровский, что ль?

– Оттуда.

– Все вы какие-то пришибленные. Обычай помнишь?

– Какой еще обычай? – насупился парнишка.

Видно, спокойный голос Ильи ввел его в заблуждение: отмутузили чуток – и вся расплата за содеянное. Не на того напал!

– А такой: кто разорял чужие силки, ловушки да сети, должен с голым задом пройти по деревне.

– С голым? – переспросил тать, и маленькие глаза его выпучились, точно у плотвы.

Илюха чуть не расхохотался, но решил держать вид до конца.

– Вестимо, так. Или целовальнику городскому сдам, он тебя посадит в острог. Там ой несладко, голодно и холодно.

– Может, не надо, а?

Илюха скорчил грозное лицо и махнул рукой в сторону деревни: мол, иди вперед.

Не больше дюжины саженей[84] оставалось до Еловой, когда парнишка задрал голову и завопил:

– Гляди! Ты гляди! Мамочки!

Илюха был начеку: понимал, что дуралей в любой миг может сотворить пакость, попытаться сбежать.

– Шибче иди да под ноги гляди. Упадешь – нос опять расшибешь.

– Да гляди ты вверх. Там висит, висит жуткая… – парнишка завопил единым «а-а-а», опять выпучил глаза и воздел перст вверх, указывая куда-то на сплетение веток. Вороны, облепившие черным дегтем макушки ближайших деревьев, вторили ему яростным карканьем.

Илюха задрал голову и сначала решил, что парнишка задурил ему мозги. Но потом глаза его различили штуку, что болталась на ветви, округлую, похожую на нечто странное, то, что нельзя было понять и принять.

– Что за нечисть? Может, улей висит? – Илюха понимал, что несет глупости.

Дикие пчелы устраивают жилища свои в дуплах или земляных расщелинах, в колодах или на ветвях деревьев. Ему, сыну бортника, не знать ли об этом? Круглый предмет, что висел на ветке, не походил ни на что известное Илюхе, кроме…

– Эй, ты куда? Стой! – Парнишка ломанулся через лес, и крик Илюхи обращен был к дрожащим веткам ивы, что сомкнулись за спиной беглеца.

Илюха со злости плюнул, как взрослый мужик, себе под ноги. Густая накипь оголодавшего парня повисла на перезревших ягодах костяники, точно мозги на кровянистой ране. Илья подошел к сосне и задрал голову: сомнений не было. Не зря парнишка вопил так истошно.

Илюха побежал по лесу с той быстротой, с какой мчался несколько лет назад, набедокурив у соседей. Теперь он взял за правило ходить ровно, степенно, без торопливости и легкости в шаге, но сейчас забыл о своих дурацких обещаниях. Сума с добытой птицей билась о его спину, будто поторапливала: вперед, вперед.

– Тетка Аксинья! – Он влетел на крыльцо и распахнул дверь, не удосужившись постучаться.

– Что ты орешь как оглашенный? – отозвалась хозяйка откуда-то из сараюшки.

– Я такое видел! – Илюха не мог сдержать крика.

Нюта выскочила и закружилась вокруг друга, приплясывая вокруг него точно полудница[85], лесная девка.

– Илюха, помогать нам пришел! Мы репу раскидываем да сушим. – Косы Нюткины растрепались, на волосах и одеже повисли былинки и сор. – Молодец, что зашел в гости! Илюха-а-а!

Аксинья вышла куда медленнее, неожиданный гость, по всему видно, был ей не в радость.

– Дай человеку ответить. Не видишь, какое лицо у него смурное.

– Я… там…

– Пошли в дом, – знахарка поняла, что внятного ответа сейчас от Илюхи не дождется.

– А у нас пирог морковный со вчерашнего дня остался. Вкуснющий! Будешь? – Нюта суетилась в доме, вытаскивала пирог из подпечка, наливала квас в глиняную канопку.

Илюха видел, что знахарка возмущенно поджимала губы и хотела бы оборвать дочерину заботу о госте, но что-то останавливало ее.

Парень глотал огромные куски пирога, захлебывал квасом, смачным, с ядреной кислинкой, ощупывал глазами знакомую избу, избегая смотреть на довольную Нютку.

– Теперь-то говори! Когда мне с тобой рассиживаться? – разозлилась знахарка, и темные, как хвойник, глаза ее впились в Илюхино лицо.

– Там на дереве нашел, я не знаю… Дурное дело. Мож, обознался.

– Хочешь, чтобы с тобой я пошла поглядела? – Знахарка не удивилась, словно такие просьбы были обычным делом.

– Да, прибегу в деревню, шум подниму, а вдруг померещилось мне с голодухи, – Илюха попытался пошутить, она не улыбнулась. – Дураком прослыву.

– Что тебе померещилось? Ох, горюшко, схожу с тобой. Нютка, дрова в поленнице уложи.

– Я с вами хочу идти, там занятно будет. Вечно ты мне все запрещаешь, – Нютка говорила точно балованное дитя.

– Матушка твоя права. Не надо тебе с нами идти, – поддержал Илюха.

Они вдвоем шли по лесу, деревья приветственно шумели ветвями, синицы и неведомые птахи перекликались, звенели, взбудораженные солнцем. Сейчас Илюхе казалось, что круглая штука появилась в его голове после драки с парнишкой и исчезла сама собой…

Вороний крик возвестил, что они пришли к той сосне. Зацепившись когтями за остатки плоти, злая птица клевала, отрывала куски жадно, не обращая внимания на людей, и Илюха ощутил, что морковный пирог вспучился в утробе, подступил к самому горлу. Он наклонился, пошарил в травяных зарослях, отыскал старую сосновую шишку и запустил в наглого ворона.

– Держи, дьявол.

Черная птица гаркнула недовольно и перелетела на другую ветку, не желая прощаться с добычей. Сородичи поддержали его и подняли гвалт, высказывая людскому племени недовольство.

– Да, Илюха, недобрая находка. Беги в деревню да зови парней: снять надобно, – Аксинья разглядывала неведомый плод, выросший на сосне, спокойно, точно не было в нем противоестественности и вырос он сам собой, по воле Божьей.

* * *

Тошка снял находку с ветки, долго разглядывал, не брезговал ее держать в руках: голова чисто, с мастерством отделена была от тела, обмотана пеньковой веревкой и прикручена к ветви так плотно, что парню пришлось перерезать ножом обмотку.

– Язви его за голову, – ругался Тошка, не задумываясь о том, что его угрозы уже были исполнены неведомым злодеем.

Вороны потрудились, выклевали глаза и щеки, но и теперь можно было разглядеть острые черты Никаши Федотова. Аксинья медленно шла по лесу вслед за взбудораженными парнями и думала, не принесет ли беду голова незадачливого мужика, что болталась на ветке сосны недалеко от ее избы. Бренные останки Никона Молодцова уложены были в корзину и доставлены в Еловую. Возле дома старосты Якова Петуха к полудню столпилась вся деревня. Детишки норовили заглянуть в корзину, бабы отгоняли малолетних любопыток, мужики чесали бороды в вящем недоумении. Подобное зверство сейчас, во дни порядка и покоя, казалось пугающим.

– Илюха, стащи корзину. Поглядеть на покойника хочу, – шептал младший брат Ванька, за что получил привычный подзатыльник.

– Не больно ты смел был, когда мы Кузьку нашли! В деревню убежал, – вмешалась Нютка Ветер, и никто ей возражать не спешил.

– Тогда я мелкий еще был. Что попусту вспоминать?

– А сейчас храбрец выискался, – хмыкнул Илюша. Младшего брата, слабака, он никогда не жалел.

– Там дядька мой, мамочка… боюсь я, – ревел Павка, и пухлощекая Зойка гладила его по растрепанной голове.

– Рассказывай, кто дядьку твоего разделал? – спрашивал Илюха, а Павка всхлипывал еще громче.

– Не знаю-у-у.

– Илюха, не страшно тебе было? Одному под сосной стоять да на пакость эту глядеть? – спрашивала Нютка, и в глазах ее горели звезды восторга.

– Так чего тут бояться-то? Где страх, там и стыд, – отвечал он и чувствовал, что нашел бы еще с десяток голов да не заробел. Сам снял, отряхнул да в деревню принес под испуганные вопли баб и девок.

Катерина не слышала хвастливых его слов, издали жалостливо глядела на Илью, словно часть мучений Никашки перешла и на ее старшего сына. Семен на сход не пришел – отправился в дальние угодья проверять борти, и она сетовала про себя, почему на долю ее старшенького всегда выпадают напрасные испытания.

Бабы сгрудились возле старостиного забора, самые хлипкие – Таисия да Прасковья – привалились к осиновым столбам, чтобы земля из-под ног не ушла. Прасковья, красная, изрыдавшаяся до икоты, опиралась на плечо Таськи и глядела на корзину со страшной находкой. «Господи, спаси брата моего», – повторяла она бесконечно, хотя всякому было ясно, что просьбу ее выполнить невозможно. Чудеса воскрешения и второй жизни усопших обитали в иных землях, далеких от российской правды.

Нюрка Федотова и Аксинья стояли чуть в сторонке от прочих баб, не говорили о произошедшем ни слова, но переглядывались со смыслом. Аксинья напоминала девке: руку на пузе не держи, про тяжесть свою раньше времени не говори. А Рыжая Нюрка глядела на корзину с головой, будто таился там кто-то близкий и родной ей, а не пакостный Никашка. Лицо ее с бледной, покрытой веснушками кожей казалось бледнее обычного.

– Тетка Аксинья, мне здесь быть ни к чему. Худо мне что-то. – Нюра пошла домой, и плечи ее сгорбились, словно лежала на них большая тяжесть.

Аксинья оправила душегрею и вздохнула. Из-за жуткой находки вся деревня забросила дела и теряла время среди охов, молитв и пустых разговоров. Страда закончилась, хлеба убрали, репу и редьку выдрали, но в каждом дворе работы еще на два месяца с избытком, а сделать ее надобно до Покрова.

– Аксинья, ты Никашку-то прошлой ночью не видела? – Яков Петух подошел к сгрудившимся бабам, ястребиный взгляд его направлен был на знахарку.

– Не видала я его давно, даже и не упомнить когда… С чего ему в гости ко мне ходить?

– Так недалече от твоей избы нашли голову-то.

Взгляды еловчан обратились к знахарке, и Аксинья ощутила, как по спине поползла холодная змея страха. Знала, предчувствовала, что так и будет. От ведьмы до убийцы путь близкий, ровный да миру угодный.

– Яков, ты погодь вопросы задавать, – Георгий Заяц вывернулся откуда-то из толпы.

– Как не задавать-то? Мне перед целовальником ответ держать, а не вам. Кто убийство учинил? Откуда злодей выискался?

– Ты глянь на Аксинью-то, мелкая она, слабосильная баба. Она как голову от тела отрезала да на дерево забралась?

– А если нечистый помогал? – Яков, видно, решил утопить Аксинью в холодных водах Усолки.

– Ты, Яков, погоди. Сейчас надо о душе покойного молиться, – пресек отец Евод старосту, точно мальчишку.

Аксинья знала, что староста упрятал возражения в рукаве зимнего тулупа. И они еще не раз вылезут на белый свет.

– Фекла, Макарова вдова, почему не здесь? – вспомнила Зоя-старшая.

– На что ей здесь быть? – крутанул бороду Яков. – От нее шум да суета зряшная.

– Я вчера видала, что сын Ефим к ней на ночь глядя приехал. А до рассвета уехал, – радостно сказала Зоя и оглядела всех еловчан. Всякий ли понял смысл ее слов?

Георгий Заяц долго разговаривал о чем-то со сплетницей, о чем – Бог весть. Но всем было не до них: крохотная деревушка Еловая никогда не знала такого злодейства. Оставалась надежда, что худое сотворил с Никашкой человек пришлый, не еловчанин.

Утром отец Евод отпел несчастную голову Никона Федотова. Сестра покойного Прасковья рыдала так бурно, что под руки вывели ее бабы из храма, утешали, шептали целебные слова. Молодая вдова Настюха равнодушно глядела на мужнины останки и не выдавила из себя ни единой слезы-росинки. Всегда впалые щеки ее округлились, под сарафаном угадывалось налитое тело, и вся осенена она была покоем, куда-то ушел ее надрыв и горе по почившему Тишке. Радовалась, грешница, вдовству своему? Бабы сетовали на твердосердие ее, противное русскому обычаю, но хватило их ненадолго.

Каждая понимала: искренне жалеть о беспутном Никашке – дело по строгому разумению невозможное. Кто созидал, тот сойдет с земного пути под слезы и стоны; кто разрушал – под облегченные вздохи.

* * *

Илюха вручил Нютке доброго глухаря, и Аксинья весь вечер ощипывала птицу и думала о Никашке и его пакостном нраве, пыталась выжать хоть каплю жалости к покойному. Если бы знал кто подробности того вечера, не отмыться бы ей вовек от обвинений. Она вспоминала и будто заново переживала тяжелые минуты.

Когда невинный сын Никашки, Тихон, делал последние вдохи, когда мать его Настя рыдала и просила Богородицу о заступничестве, Никон пошел другим путем: решил он высказать обиду свою знахарке. Залившись хлебным вином, потеряв разум, вломился он к Аксинье, наговорил много дурных слов, винил в болезни Тишкиной и снадобьях дурных. Да если б на том успокоился… Вернулся в избу, пьяный, отвратный, он пытался сотворить с ней паскудство, грозил, что удушит дочку, если Аксинья вздумает воспротивиться.

Природа-матушка заступилась за Аксинью, хвори пришли на помощь знахарке, что столько лет с ними боролась. Никашка, молодой мужик в самом соке, в самом цветении жизненных сил, не смог сотворить с ней прелюбодейство. Постыдный недуг, что овладел им много лет назад, сделал из него недомужа. Аксинья боялась его ярости, мести и безумия, а Никашка плакал от стыда и бессилия…

В Аксинье тогда боролись два чувства – отвращение и жалость. Не оттого ли Никашка творил худые дела, обижал скромную жену свою, что разъедала его плоть и душу тяжелая болезнь?

– Она убила Никашку, она! – Яков, обряженный в бабий кафтан, показывал пальцем на Аксинью, а отец Евод кивал ему в такт.

Она закричала во сне и пробудилась, мокрая от пота. Когда-нибудь кончатся тридцать три несчастья?

5. Червь

– Господь Бог преисполнен милости к нам, грешным. И высшей милостью его является ниспослание Сына, – голос отца Евода гулко разносился по еловскому храму.

И мал приют православных, и выстроен людьми несведущими, а звук в нем лился особенно, исполнен торжественности и размаха. Чудо, не иначе. Гости из окрестных деревень, которым посчастливилось побывать на утренях, вечернях, на особых литургиях, службу хвалили и приурочивали посещение друзей и родных к большим праздникам. Добрая слава пошла по Усольскому уезду о храме, об отце Еводе и скромном алтарнике Георгии Зайце.

Он чуть не испортил службу: одна из просфор выпала из дрожавших рук. Вино не желало наливаться. Свечи тухли, словно не хватало им воздуха. Отец Евод отпустил алтарника раньше взмахом руки, пожалел, добрый пастырь.

Георгий шел по пустынной Еловой и чувствовал, что зубастая птица над дверями храма смеялась ему в спину. Он, переполненный скверными мыслями, не спешил домой.

Чего ждать в родной избе? Растрепанная, измученная придирками мужа Таисия. И жалко ее, добрую и безотказную бабу, и стыдно за Тошку.

Антон, старший сын… сын Григория Ветра, кузнеца, если быть честным перед Богом и собой. Георгий взращивал в своем сердце любовь, относился к Тошке без придирок, справедливо, а тот не слушался, огрызался, пренебрегал поручениями родителя. Он будто испытывал терпение отца – не отца, доходил до края со своими наглыми выходками, доводил до гневных криков и оплеух, а потом смотрел злорадно, с затаенным торжеством.

Как ни прогонял Заяц мысли о чужой, навеянной ветром – Георгий усмехнулся невесело – породе своего первенца, они лезли, кривлялись, ухмылялись, шептали: накажи его, забери в ежовые рукавицы, отомсти изменнице Ульянке.

Гошка Зайчонок – незамутненная радость и услада отцовская, сынок от покойной Марфы, лучшей жены на всем белом свете. Ластится к отцу, слова худого не услышать, все на колени лезет, бороду щипает, кричит: «Батенька, когда вместе на поле поедем?»

Гаврюшка да Филька, баловники и проростки будущего, им Заяц прощал и нескончаемый плач, и теплые струи на выходной зипун, и выдернутые из бороды волосы. Первые внуки, что тут еще добавить.

Беспутная дочь, наказание отцовское, строптивая, дерзкая, самая родная. Рассказала Аксинья о беде Нюркиной, о пузе нагулянном. И занозой в заду Георгия сидела дума о том, как изловить и призвать к ответу ее соблазнителя. Дочь, словно великомученица перед римлянами-истязателями, крепко стояла и отцу не сознавалась. Но Георгий сам знал, кто обрюхатил его нежную дочь – не зря он прожил на свете без малого тридцать пять лет.

Не стучал он в дверь, просто зашел в избу, словно к себе домой. Фекла сидела без дела у стола, крутила в руках веретено. Она подслеповато сощурилась, всматриваясь в позднего гостя.

– Какие черти тебя, Заяц, принесли?

– Какие черти принесли в Еловую твоего сына? – тем же тоном ответил Георгий, со злорадством поймал гримасу гнева на сморщенном лице. – Дальше ходил бы по земле русской, грабил да насильничал.

– Ты говори-говори, да рот свой промывай со щелоком. Ты зачем о сыне моем такие пакости говоришь?

– Чем занимался он, всяк в деревне знает. Речь не о прошлом мутном, пусть отмаливает грехи. Внук наш зреет в животе Анны, дочки моей.

– Так почем мне знать, что там зреет – капуста, черви или внук мой! Червивая утроба-то.

– Фекла!

Хозяйка хихикнула, словно сказала что-то смешное. Ураган вскипал в Георгии, неотступный, бурливый: его единственную дочь, рыжее сладкоголосое счастье, назвали червивой утробой!

– Ты обвиняешь дитятко мое, Ефимушку, что он с твоей дочкой ребятенка заделал?

– Ты поосторожней, бабка.

– Какая я бабка, такой ты дедка, – Фекла была много старше Георгия.

Беззубая, седая, согбенная, она казалась старухой. А Георгий Заяц еще хоть куда, полон мужской силы.

– Довольно споров пустопорожних, надо вместе думать, как…

– Как сынка моего женить на дочке твоей? А она-то созналась, что с Фимкой кувыркалась?

– Завтра поеду к нему в ямскую слободу.

– Созналась?

– Не выйдет у нас с тобой разговора.

– А ты со мной говорить-то и не хошь.

– С тобой говорить – что с сорокой о севе договариваться.

– Ты мне, сосед, много что сказал, да ничего путного…

– А ты сейчас послушай. Уговоримся – все в семье останется. А будешь прежние песни петь – я молчать не стану.

Георгий Заяц умолк, дал время Фекле, чтобы она вникла в его слова. Он не умолять пришел, а торг вести. И сейчас Георгий должен быть мудрым и убедительным, каким никогда в жизни еще не был. От разговора со вздорной бабой зависит будущее любимой дочки.

Когда Георгий продолжил речь свою со всем пылом, на какой был способен, Фекла расплескивала по капельке веселье и кураж. Она сгорбилась, обхватила узловатыми руками голову и качалась медленно, словно старая береза.

– Завтра с утра самого поедем.

– Дьявол тебя забери, – шепот ударился о его спину и улетел куда-то за деревню Еловую.

Георгий вышел из темной избы, выругался в полный голос. Драная коза, а не бабка! Георгий Заяц поклялся нести добро и благость, но в этот вечер он опаскудился о чужие грехи.

Потом он долго молился Всевышнему о ниспослании благотерпения. С такой родней, как Фекла и ее сынок, Георгий должен стать воплощением милосердия и снисходительности. А он хоть и вступил на благостный путь алтарника, помощника отца Евода, мягкостью не отличался.

* * *

– Таська, ты подарки-то родичу будущему не забудь принести, – Тошка в белой косоворотке прислонился к воротам, скалил зубы, наблюдал за женой.

Растрепанная Таська металась по двору: собирала мужа и свекра в дорогу, успокаивала малого сына. Кричала на Гошку, который вознамерился ехать вместе с отцом и проломить голову рыжему Фимке.

– Я за Нюрку любого побью, – похвалялся семилетка, – как штукну промеж глаш, – без переднего зуба он сильно шепелявил.

– Мал еще, братец. Глянь, как надо, – Тошка соизволил отлепиться от ворот и щелкнул Гошку Зайчонка по лбу. У мальчишки на глазах выступили слезы, видно, силен был удар.

Гошка безо всяких раздумий слепил ком из грязи и конских катышей, запустил в старшего брата. На белоснежной рубахе Тошки, прямо на груди, расползлось темно-навозное пятно. Гошка Зайчонок замер на мгновение, ойкнул, показал язык и сиганул со двора.

– Ах ты, нехристь! Я руку-то тебе выдеру, с корнем! Будешь как строгановский вымесок ходить с обрубком, – заорал Тошка и, разбрасывая по сторонам грязь, побежал было вслед за младшим братом.

Но остановился за воротами: маленький, верткий, Зайчонок проворно лазил по деревьям, крышам, сенникам. Где же его найти? Только на посмешище себя Тошка выставит перед всей деревней: взрослый мужик, а бегает, словно безмозглый сорванец.

– Ты, – смутился он, встретившись глазами с Аксиньей.

– С Гошкой воюешь? Ровно малое дитя, – улыбнулась знахарка.

Мягко ступая по бревенчатому настилу, она вошла во двор, Нютка, дочь ее, – следом, словно котенок за кошкой.

Видно, не слышала Аксинья слов его про строгановского вымеска. Иначе бы не улыбалась так славно и открыто.

– А мы видали Гошку, он несся, как заяц, – Нюта хихикнула, в таких словесных играх находила она забаву.

– Вернусь я вечером, уши Гошке укорочу, – бурчал Тошка.

– Меньше будешь над младшим братом изгаляться, – едко сказала Таисия, и Аксинья с некоторым уважением посмотрела на нее: и у покорной жены прорезались зубки.

– Ты бы мне еще советы не давала, мамошка, – не промолчал муж. – Неси новую одежу. – Он стащил рубаху и поежился, неширокая грудь, поросшая темным редким волосом, покрылась мурашками. Холодный ветер с Усолки нес осеннюю непогоду.

– Таисия, дочку оставляю на тебя. Сама знаешь, она у меня разумница, но поглядывай за ней, свербигузкой, – Аксинья улыбнулась Таисии.

– Да я всегда с радостью, всегда помогу! Ты же знаешь, Аксинья, я…

– Ехать пора, уже скоро полдень, – Тошка переоделся в другую рубаху и постукивал ногой от нетерпения.

– Подождешь, не боярин, – Георгий Заяц появился наконец во дворе. Саврасый мерин, которого вел он под уздцы, согласно храпнул. Яков Петух, староста, привел своего белого жеребчика.

Пока укладывали подарки на телегу, запрягали лошадей, усаживались, заезжали за ворчливой Феклой, за отцом Еводом, что жил у Прасковьи, наступил полдень. Солнце вспомнило о недавнем духмяном лете, прогрело воздух, словно стоял еще благословенный август.

В узкой телеге места для пяти человек оказалось мало. Тошка сел на грядки[86], покрикивал на меринов безо всякой надобности. Знахарка устроилась поближе к Георгию Зайцу, соседство с Феклой и еловским батюшкой не внушало ей радости.

Телега дрожала на ухабах и яминах, но от дробной тряски Аксинья успокоилась. В последние дни она ощущала разлад с собой: зачем согласилась ехать к Фимке в ямскую слободу, она не понимала. Хотя нет, что тут неясного… Семья Георгия Зайца выручала ее, безмужнюю, в самые тяжелые годы. Нельзя отказать ему в подмоге. Рыжей Нюре вдвойне нужны поддержка да добрые советы.

Уповала Аксинья на доброе Фимкино сердце. Пусть разломит он каравай счастья, чтобы наелась Рыжая Нюрка досыта. Много лет назад Григорий Ветер, кузнец, отверг мать ее, Ульянку, а теперь дочь по тому же оврагу пойдет?

Есть судьба да Божья воля? Или все это затейливые переплетения жизней, каждая из которых то течет через болото, то в ущелье забегает, а то и под землей прячется… Поганая бабья доля, переломанная да растоптанная. Век ходи по деревням да слободам, сколько сыщешь баб с безмятежной да радостной судьбинушкой? С дюжину найдешь, и то возрадуешься щедрости небес.

– Долгая дорога – бесконечная тревога, – протянул Тошка, когда телегу в очередной раз подбросило на ухабе.

– Образуется все, Антон. Еще вспоминать да потешаться будешь, – сказала Аксинья. – Как трава растет через песок, камни да глину, так и человек все переборет.

Отец Евод повернулся и воззрился так, словно росли у нее на темечке рога. Видно, разглядел в речах Аксиньи ересь или греховность: кто ищет, тот всегда найдет. Батюшка прочистил голос и хотел обратиться к знахарке, но не успел. Телегу сильно тряхнуло, Тошка матерно, с оттяжкой выругался – так, словно рядом и не было батюшки.

Молодой мужик соскочил с грядок и присвистнул.

– Ехал прямо, да попал в яму. Чтоб тебя!

Георгий проснулся, потряс осоловелой головой, спрыгнул вслед за сыном в жидкую грязь. Заднее колесо завязло в слякоти, что осталась после многодневных дождей, и две ступицы выскочили из обода.

– Так мы и до темноты не доедем, – Тошка словно надсмехался над остальными.

– Ты, сын, не нагоняй страху. Топор у меня с собой есть. Березу срубим да наколем ступиц, хоть дюжину, – Георгий Заяц открыто радовался, словно изувеченное колесо не было помехой на пути.

– Перед смертью не надышаться, – ехидно встряла Фекла. – Откажет вам сынок мой, как пить дать. Ему ваши угрозы…

– Придется ему согласиться, – Тошка сказал, словно гвоздь в сучковатое дерево вколотил.

Долго еще возились Георгий и Тошка с колесом, отец Евод наравне с ними прилаживал спицы. Береза гнулась, наспех отколотые ступицы ломались, и мужики не раз помянули черта, лешего, мавок, полудниц и прочую нечисть. Отец Евод после особо смачных слов крестился и просил Господа о снисхождении к неудачливым путникам.

Ямское селение Глухово, где жил теперь Фимка, расположено было в пяти верстах от Соли Камской, стало быть, в двенадцати верстах от Еловой. Пока путники добрались до города, пока доскрипели до слободы, завечерело.

Глухово вытянулось вдоль Бабиновки – дороги, соединявшей Соль Камскую и Верхотурье. Состояло оно из двора для путников и пяти крепких изб с высокими воротами и конюшнями. Ям встретил их мычанием коров, возвращавшихся с пастбища, и пермяцкой скороговоркой старого пастуха.

– Фимка, Макаров сын из деревни Еловой, знаешь такого?

– Знаю, – дальше ни слова не разобрать. – Туда иди, – он махнул рукой на самый последний двор, что ютился на взгорке.

* * *

– Проходите, односельчане дорогие, – Фимка с чрезмерным радушием встречал нежданных гостей и улыбался, словно кто-то сторонний вынуждал, растягивал непослушные губы.

– Ты воды напиться с дороги дай, – попросил Георгий Заяц. – Стар я уже для дальних поездок и дорожной маеты.

– Окромя воды и нет ничего для гостей. Маша, воды налей.

Из-за печи выскользнула девка пермяцкого рода. Ладное лицо, широкий, чуть вздернутый нос, темно-русые волосы – похожа с первого взгляда на русскую девку, да наряд чудной. Рубаха белая с запутанным узорочьем; передник клетчатый, желто-красный. Тонкую талию охватывала плетеная опояска с бляхами и медными монетками. Маленькие ножки в лаптях казались детскими.

Не поднимала девка глаз на гостей, теребила передник, словно провинилась чем-то перед ними. Подала ковш с холодной, словно ключевой водой, кивнула Фимке и выбежала прочь из избы.

– А что за девка-то, сынок? – не сдержалась Фекла.

– Машка-пермячка, в сиротах у соседей живет.

– А к тебе чего она ходит?

– Сварить, постирать, порядок навести – я сам, что ль, буду, как баба, углы выскребать? Ты, мать, приехала, теперь заживем без всяких девок, – Фимка чистил зубы еловой палочкой и улыбался гостям.

Фекла погладила по голове ненаглядного сына, но Фимка отмахнулся от докучливой ласки. Аксинья завидовала его хладнокровию: знал ведь, чертяка, зачем гости пожаловали, а ни раздражения, ни страха на ясном челе. Словно собирается песни петь да пиво пить.

– Так жена тебе нужна, Ефим, – вступил в разговор Георгий Заяц. Разговор повернулся нужным боком, и он сразу сказал заготовленные слова.

– Взял жену – забудь тишину. Я и без захребетницы хорошо живу. На что мне она?

– Срамное дело у тебя творится. Ефим, побойся Бога, – отец Евод обрушился на молодого мужика звучным своим голосом и мощью пастыря.

– Девка по хозяйству мне помощница, греха меж нами нет. Иль ты, батюшка, свечу держал?

Отец Евод смешался. Фимка молодец непростой: зубоскал, хитрый, напористый, с таким разговор вести – не по речке гладкой плыть.

– Все, Ефим, хватит закоулками ходить. Знаю я… знаем мы, что ты Нюрку мою… – Георгий споткнулся, – сам знаешь.

– А подтвердишь чем? Что у вас, кроме слов? Знаю да знаем – не убедил ты меня.

– Видели вас, – сказала Аксинья и громко сглотнула слюну. Главное, губу не закусывать – молодец Степан Строганов, предупредил ее, что во лжи выдает себя неосторожным движением.

– А кто видел-то? Ты? Он? Или поп? – Фимка стоял посреди избы, и от насмешливости и спокойствия его не осталось и следа.

– Кто видел, тот мне рассказал. Хочешь, приведу да поведает всю правду. – Аксинья и не ведала, кто подтвердит грех меж Нюрой и Ефимом. – Да только надо ли?

– Надо, как без свидетелей-то? – Ефим смотрел на Аксинью так, словно удивлен был разгоревшимся меж ним и знахаркой спором.

– А слыхал ты, где голову Никашки Молодцова нашли? – Тошка встрял в разговор и глядел на Ефима голодным зверем.

– Тошка, не лезь в разговор, – обсек его речь Георгий, точно не мужика – мальчонку оборвал.

– Сыночек, Нюру мы всю жизнь знаем, – Фекла дождалась, пока разговор накалился добела, и промолвила весомое. – Отец ее – человек добрый, достаточный, ты не спорь. Я тебе материнское благословение даю.

– А не согласишься, со мной дело иметь будешь, – Тошка подошел к Фимке и уставился на него, точно пес, что вызывает вожака на драку.

– Да, испугался я слабака, – усмехнулся тот.

Сейчас, когда стояли они рядом, видна была разница: Фимка крепкий, с широкими плечами, бычьей шеей – воин, прошедший многие битвы. И Тошка, юнец пред ним, выше на полголовы, стройный и узкий в плечах. Аксинья прикинула, что разницы меж ними лет десять, не меньше.

– А ты испугайся, Рыжий. На улицу, во двор, пошли… Да узнаешь, чего я стою.

– Не положено мне в пыли кувыркаться. Ямской старшина строжит, жалованье мне урежет – на что мне морока лишняя?

– Боишься, значит. Давай здесь!

– Угомонитесь оба! Тошка, сядь, – приказал Георгий.

– Да так бы и расквасил наглую рожу. Я-а-а-амщик, – протянул Тошка.

– Фекла, ты сыну своему расскажи, – ярился Георгий Заяц. – Я стыда не побоюсь и митрополиту жалобу напишу. Пусть приказные люди разбираются с Фимкой твоим.

Он нашел ту угрозу, что можно было сказать прилюдно. Но Фекла знала и Тошка, видно, что-то пронюхал, что запасены у Георгия речи пострашнее.

– Сыночка мой славный, поговорим вдвоем. Есть у тебя клеть али сени? – заискивала мать.

Фимка махнул рукой: мол, давай. Они ушли в клетушку, что примыкала к левому боку избы: оттуда доносился ласковый, точно весенняя трава, голос Феклы и резкие ругательства Ефима. «Рыжая», «блуд», «напраслина» – много дурных слов сыпалось через щели в бревнах на незваных гостей. Георгий кашлял в руку, борода его расстроенно тряслась, а глаза становились печальными, словно у старого пса. Тошка кипятился и шептал проклятия:

– Сдохнуть бы ему да в луже с гнилой водицей лежать.

– Ты угомонись, парень, – сказал отец Евод. – В чужих разговорах много шелухи, ты зерен жди.

Аксинья обнаружила в печи похлебку: не одной водой питался хозяин вопреки сказанному. Налила жидкое варево в миску, отыскала две ложки и черствую краюху хлеба, протянула Георгию Зайцу и Тошке. Батюшка подождет, не хлебом единым сыт, а божьей благодатью.

– Глянь, отец, в похлебке личинки плавают. Репа, видать, червивая, – Тошка скривился, схватил миску и выплеснул варево с крыльца.

– Остынь, Антон.

– Не согласится, возьму грех на душу, – бурчал Тошка и тер рукавом губы, опаршивленные червивой похлебкой.

Не помнил он сейчас, как насильно женили его на Таисии, не помнил, как противился он свадьбе той, прятался в сарае перед венчанием. Сколько слез пролил он Аксинье, сколько жалоб выслушала она на Георгия, отца жестокого, на нелюбимую беспутную жену… Начисто забыл. Аксинья всю жизнь свою дивилась тому, что люди не сравнивали себя с другими, а свои беды – с чужими. Шкурный интерес застилал неудобную правду.

– Фимка, похлебка-то у тебя… – встретил Тошка Ефима.

– Вкусная да славная, – продолжил Георгий и бросил взгляд на сына. Тошка раздул ноздри, понял намек: молчи, глотай упреки.

К поздней ночи сговорились: свадьбу наметили на день Ионы и Фоки[87] с венчанием в еловской церкви. За две недели к свадьбе подготовиться – дело неслыханное, но Георгий спешил, боялся мужик, что пузо дочерино всякий разглядит в самом широком сарафане. Зайцу пришлось раскошелиться на богатое приданое для Рыжей Нюрки, он крякал с досады, но согласился на все условия: три сундука с одеждой да периной, одеялами и подушками, телка, дюжина кур, сковорода, таз, котел медный, канопки и ковши, кружки и сверх того три рубля медными деньгами.

Отец Евод в разговорах не участвовал, видел, что без него дело решилось ладом. Сел, свободно расставил ноги, словно не поп, а служилый человек. Что-то уверенное и спокойное было в самой его позе, наклоне головы, руке, свободно сжимавшей посох. Невысокий, крепко сбитый (и под одеянием его угадывались мускулы), обладал той непримечательной внешностью, какую запомнить сложно. Увидишь в толпе такого человека – и через миг уже забудешь. Светло-русый волос, небольшая борода, то ли серый, то ли зеленый цвет глаз, с речной глубиной.

Аксинья чуяла на себе его внимательный взгляд, и холодок полз желтой гусеницей по спине.

– Ты, Аксинья, сядь ко мне поближе. Разговор к тебе есть, – шелк его голоса для Аксиньи хуже рогожи.

Она послушно склонила голову, расправила убрус, плавно села на скамью к батюшке и выпрямила спину, чтобы найти в положении тела своего уверенность. Нос ее уловил дурной запах, что шел от батюшки, но Аксинья заставила себя не морщиться.

Отец Евод молчал, словно ждал, чтобы знахарка сама завела пристойный разговор. Фекла и Георгий в мелочах оговаривали празднество, Фимка и Тошка косились друг на друга: враги, а не будущие родичи.

– Уж второй год живу в Еловой. Второй год, – он посмотрел на нее. Ждал согласия?

Аксинья кивнула и что-то одобрительно мыкнула.

– Ты на исповедь не приходишь. И дочь не приводишь, грешницу из нее растишь. В избу свою жить не зовешь, благодати не желаешь. Держишься на расстоянии от меня, пастыря вашего, а много грехов в прошлом твоем водится. Отмаливать их надобно, а не задирать голову.

Батюшка устал после выспренней, хоть и тихой речи, стер пот с лица. Не так спокоен, как хотел показать.

Прямо смотрел он на Аксинью. Ждал ответа. Что могла сказать она, травница, ведьма, прелюбодейка?

– Пред Воздвиженьем Креста на исповедь приду, простите грешницу. Жить в избу свою убогую не зову, от деревни она в отдалении, холодно у нас, боязно, – самой ей отговорка казалась глупой, и уста сложились в нервную усмешку.

– Я нетребователен к пище и теплу, нет во мне тяги к удобству и роскоши, это противно моей природе пастыря и человека. На все воля Божия.

– Тогда милости прошу, отец Евод. Когда пожелаете, тогда и приходите ко мне, приму с радостью, – склонила она голову в поклоне.

Отец Евод остался доволен ее смиренным ответом, и скоро по избе разнесся сочный храп. Аксинья долго не могла уснуть, лежала на жесткой перине, набитой не соломой – прутьями, проклинала Георгия Зайца с его обетами. Он, томимый чувством вины, собрал еловчан на богоугодное дело, отмаливал злодеяние свое. Выстроил храм. А есть храм – появится и священник. «Словно мыши в овине, а черви – в малине», – баловалась запретными мыслями Аксинья.

Вопреки досужим разговорам, знахарка искренне веровала в Бога, и в минуту страха, боли, радости и кручины всегда обращалась с молитвами, и находила в том радость и спасение. И храм Божий окутывал ее покоем, но…

Богоугодным было для нее место, сотворенное самим Создателем. Лесная поляна, покрытая разноцветьем трав. Лазоревая гладь Усолки. Озеро с темным омутом и верхушками елей, плывущими в темной глубине. Заснеженный луг. Здесь и молитва лилась сама, пропитанная узорочьем веры. Здесь, на невообразимом просторе, в высоте столетних сосен, в глубине речных вод, в разлете рогов оленя, в криках журавля величие Его стесняло сердце.

Отец Евод обжился в Еловой, пригляделся к жителям ее и начал варить свою кашу. Аксинья оказалась в самой ее гуще.

6. Бабьи слезы

В 1616 году вторая половина месяца-хмуреня[88] оправдывала ненастное название. Каждое утро сизые тучи скапливались на небосклоне, точно смятенные овцы: собирались, блеяли – слышимо лишь Творцу и ангелам на небе – и мчались на Солекамскую землю бесшумным стадом, извергали воду, и град, и беспричинную кручину.

После службы отец Евод читал молитвы, заблудшая паства собралась вокруг него, готовясь к исповеди. Настало время, которого боялась Аксинья.

Исповедь как долг каждого христианина приносит исцеление души и благодать. Исповедь как мучение травницы, знахарки скручивает утробу в тугой узел. Грешница, что с нее взять?

– Георгий. – Заяц не пропускал ни одного воскресенья. Он, алтарник, находил в ней покой, и смирение, и забвение грехов прошлого.

– Анна, – прошептала Нюра и положила руку на живот.

– Аксинья, – сказала знахарка и подумала, что голос прозвучал слишком громко в наступившей тиши. – Боже, Господь и Владыка всего живого и каждой души, кто один только может исцелить меня, – она повторяла причастные каноны, заученные с детства.

Быстро рассказал о грехах своих Георгий. Наверно, отец Евод знал все о его страхах, о непростом прошлом, об Ульяне, свернувшей шею в погребе.

И Нюрка не успела рассказать о грехах своих, а батюшка уже накрыл голову ее епитрахилью[89]. Понесла дитя не в браке, а во грехе. Но через неделю положенные три рубля будут уплачены за полюбовный блуд, отец Евод обвенчает Анну и Ефима – и содеянное будет забыто.

Аксинья перекрестилась и пошла к аналою[90]. Ноги ее налились тяжестью, язык пересох. Иль правда есть в ней что-то бесовское, страшное, что заставляло творить непотребство и без истинного, глубокого раскаяния жить дальше?

Она не смотрела на отца Евода, глядела на крест. Умер на нем Спаситель, прибитый изуверскими гвоздями. Раны бы его промыть травами, дать испить водицы колодезной, заговорить кровь… Аксинья выдохнула: не в ту реку мысли ее текли.

– Слушаю тебя, дочь моя.

– Грешна я, батюшка.

– Поведай о грехах своих, не держи в душе, не отравляй ее смрадом.

– Имя Господа произносила всуе. Грешна. Не помнила о дне святом для молитв и исповеди. Грешна.

Отец Евод не отводил от Аксиньи глаза, и померещилась ей легкая улыбка на лице священника. Или то задрожали свечи от сквозняка?

– Чревоугодием грешна, – продолжала она. – После голода еда превратилась в радость великую. Обуреваема была гневом. Нет смирения во мне. Гордыня застила глаза.

– Грешна… но виден твой путь к покаянию. А что ж про главный свой грех молчишь, Аксинья? Первую заповедь не забыла ты?

– Помню, батюшка. Я Господь, Бог твой; да не будет у тебя других богов пред лицом Моим.

– Чем нарушила ты заповедь?

– Не нарушала, всем сердцем верую.

– Ворожила ты, заклинания читала, людей с пути истинного сбивала. И шестую заповедь нарушила?

– Нет на мне греха убийства, пощади, батюшка, Господом заклинаю, – Аксинья не испытывала такого страха давно.

С чистым сердцем ответила она на вопрос о смертном грехе. Нет на ней крови Никашки, не убийца она. А если бы отец Евод спросил по-другому, стояла бы на темном распутье: правду сказать и друга подвести или соврать пред иконами…

– Ты в делах своих темных имя Господа не используй! Поди вон из храма, думай о грехах. Приходи обратно, как раскаешься.

Отец Евод властно махнул рукой.

* * *

На Иону и Фоку надобно молиться, на церковную службу ходить, причащаться. Аксинья, неприкаянная душа, с утра перебирала травы и мази. Придирчиво оглядела все стены и редкие просветы заткнула мхом. Понюхала зерна ячменя да ржи: не завелась ли гниль? Просушила перины да подушки с одеялами на ласковом солнце.

Сентябрь не хмурился, не ревел, радовал ясными днями. Бабье лето приплясывало, пело да заскочило на Пермскую землю и, разглядев красоту и величие ее просторов, загостилось.

– Приди, домовой-батюшка, да забери гостей незваных, – приговаривала Аксинья, сдирая грязную соломенную подстилку.

Она скребла углы и морщилась от зловония. Вредные мыши долгие годы хозяйничали в заброшенной избушке знахарки, и с появлением здесь новых хозяев не спешили уходить. Аксинья задабривала домового, поила его молоком, подсовывала баранки и ржаные сухари. Угощение исправно съедалось, но наводить порядок он не спешил.

Мыши пакостили, грызли крупу и мешки, оставляли помет. Она раскладывала везде мешочки с травами – ромашкой, пахучей пижмой, мятой, но уберегали они мало. Твари шуршали по ночам и выводили новое потомство.

Аксинья, бестрепетная и привычная ко всему, боялась в жизни лишь одного. Мышей. Сколько ее воплей слышала изба, одному Богу ведомо. Она снимала солому и корчилась от гадливости: в пучке теплой, перепревшей подстилки нашла она целый выводок голо-розовых мышат.

– А-а-ай, – словно девчонка, запищала она и выбежала из избы.

Втянуть свежий воздух, выгнать из ноздрей мышиную вонь, вытащить солому в лес, от дома подальше. Мелки твари, а почему тяжелый дух распространяют вокруг себя?

Аксинья вернулась в избу, поправила убрус, словно он мог защитить ее от вредных созданий. Мышата пищали и сопротивлялись, чувствовали, видно, злую волю, что уносила их далеко от теплого дома. Пакостные твари, но от писка их сердце Аксиньи дрожало.

– Раздавить вас, твари окаянные? – спрашивала она у мышат и не думала, сколь нелепо выглядел этот разговор.

Одна, никого вокруг на две версты, некому забавляться над нелепостями ее.

– Раздави, хозяюшка, – чей-то насмешливый голос раздался за ее спиной, и со страхом, что во тьму раз превышал испуг ее от малых зверушек, она повернулась навстречу неотвратимому.

* * *

В еловском храме шло венчание. Ефим, Макаров сын, и Рыжая Анна, дочь Георгия Зайца, стали пред Богом и людьми мужем и женой.

Нюта растолкала толпу и встала по левую руку от Анны. Забавно, недавно еще бегали вместе по взгоркам и топям, ругались, прыгали через ручей. А теперь Рыжая Нюрка станет Анной, женой Ефима Клещи, и не будет ей до Нютки никакого дела. Кто перед ней Нюта Ветер – мелюзга!

Бледная, словно снег, невеста хороша была в праздничном наряде: рубаха с синей тесьмой, летник, шитый шелком, жемчугом и серебряными нитями. Не поскупился Георгий Заяц, справил дочери наряд на загляденье. И веснушки казались поцелуями солнца на белом лице. Нюта, Аксиньина дочь, разглядывала каждую бусину на летнике, пересчитала жемчужины на подвесах кокошника, вздыхала: несколько лет пройдет, и будет она стоять здесь, в еловской церкви, и венчаться.

Она оглянулась, обшарила глазами нарядных еловчан. Вон Илюха, прикрыл глаза, словно устал от долгой службы. В новой рубахе он словно выше стал и взрослее, и вихры не так торчали, и губы сочные, словно у взрослого парня. Дождется он Нютку… Или грудастую девку из соседней деревни посватает? Мысль обжигала ее, точно горшок из печи, Нюта в смущении отвела глаза от Илюхи.

Он почти жених, и взгляд серьезный, и пух над верхней губой полосой дождя, и голос не ломался боле, окреп и налился силой. Сейчас бы подойти к Илюхе да взять за руку. Пусть говорил бы пустые слова, смеялся, она-то знала, что ни на кого не смотрел так, словно на небесную радугу, ни о ком не заботился, как о Нютке.

Отец Евод читал со всем величием слова:

– Соедини их в единомыслии, венчай их в плоть едину. Даруй им плод чрева – благочестивых детей.

Яков держал венец брачующихся над головой Ефима, и руки его были прямыми и спокойными. Крепкий староста в Еловой, долгие лета прожил и многих молодых обойдет. А жена его – полная и одышливая, венец в руках ее трясся, словно травы на ветру.

Слова последней, третьей молитвы отзвучали, и грохот разрезал тишину на две части. Венец выпал из слабых рук Петуховой жены, покатился по земле. Нюта подбежала к святыне, сдула с нее грязь, увидела, что на серебряном поле досадная вмятина.

Отец Евод поил пару теплым вином из одной чаши, водил вокруг аналоя, но каждый знал: не будет хорошей семьи.

* * *

Он появлялся в тот миг, когда Аксинья была раздавлена, испугана, избита. Он насмехался над ней, жег своими льдисто-синими глазами, ухмылялся, не ставил ни в грош. Степан Строганов вернулся из сибирских земель и пожаловал к знахарке.

– Мышей боишься, знахарка? – Простой вопрос его просвистел плеткой. – А я думал, заклинаниями прогоняешь нечисть от избы своей.

– Не на всех заклинания действуют.

– Порчу на меня навести хотела? Отравить? Смерти моей желала? Да растопчу я тебя! – Он орал, и крик его смыкался вокруг бедной Аксиньиной головы прутьями клетки.

О чем думала она, когда Строганову в скоромное яство подмешивала сонную траву? Разозлила его до крайности, и не упрекнуть купца за крики и злость. Кто на его месте не окунулся бы в черные цвета ярости? Не помогла ягода, не украла воспоминания волка. Обман и заблуждение.

– Заберу я дочь свою, ведьма. Худому ты ее научишь. Как людей травить, как мужиков в грех вгонять, как… – он остановился, чтобы вдохнуть воздух.

Аксинья сползла на изжелтевшую траву, уткнулась коленями в злосчастных мышат, заревела на всю округу. Она свернулась клубком, закрыла глаза перстами, ушла в свой нелепый порыв. Она забыла, что рядом враг, волк, что жаждал утащить ее дитя. Она забыла о грехах своих и нелегкой участи. О муже, что гнил в Обдорске. О страшных обвинениях отца Евода. Она забыла, что грешница тридцати двух лет не может реветь, словно малое дитя.

Слезы заливали глаза, щипали исцарапанные соломой руки, стекали вниз, капали на траву и мышат. Она раскачивалась в такт своим всхлипам, и лес отвечал ей шелестом листьев и угасающим пением птиц.

Строганов оборвал свой крик на полуслове, и Аксинья боялась убирать руки от лица. Вдруг он по-прежнему стоял и смотрел на нее, раздавленную горем? Торжествовал.

Она прокляла быстро иссякший поток, похлюпала носом.

Случайно дотронулась рукой до мышат, вздрогнула и взяла одного из них на руки.

– Выхаживать будешь мышей? – Строганов не ушел, проклятый.

– Не забирай ты Нюту, Богом тебя прошу.

– Ты Богом не закрывайся, знахарка. И слезами своими меня не разжалобишь.

– Да где ж ты смилостивишься, волк…

– Волк?

Аксинья поняла, что сказала лишнее.

– А мне по нраву прозвище. Волк! Бойся меня, зубастого, – он клацнул зубами. – Квас-то есть у тебя, знахарка, жена кузнеца? Только зелье не подмешивай в него, будь добра.

Она с трудом поднялась, раздавила башмаком мышат, пискуны хрустнули и затихли. Как все легко.

Строганов оглядывал избу с обнажившимся земляным полом, обнюхал пучок пижмы, что висел возле печки.

– Вкус у кваса твоего не поменялся, ядреный, – причмокнул он губами и стер с бритого подбородка пену. – А ты изменилась.

– Постарела? – неожиданно спросила она и выпрямила спину, бездумно прогнулась в пояснице, точно кошка, и устыдилась срамного движения.

Строганов хмыкнул.

– Ты на крючок свой бабий меня не лови – сорвалась давно рыбешка.

Аксинья, словно одна была в избе, стащила убрус и повойник, тряхнула головой. Она знала, что волосы, сочные, каштановые, рассыпались по плечам. На Строганова не глядела, точно забыла о нем, дьяволе.

– Если хорошо попросишь, в ногах будешь валяться… – Он поддел прядь волос и дернул резко, до крика, словно озорной мальчишка.

* * *

Во дворе Зайца столпилась вся Еловая. Шутки, смех, медовуха и пиво лились пенистым потоком. Жених, вопреки обычаю, пил чарку за чаркой, и лицо его наливалось хмельной краснотой. Нюта посажена была в конце стола между Зойкой и Гошкой. Она уминала яства, словно два дня ничего не ела: заяц с пряностями да куриные пироги удались на славу.

– Заяц у хозяйки хорошо удался, – смеялись соседи, сыпали намеками.

– Вкусно тетка Таисия стряпает.

– Да не она готовила, сестра ее старшая на подмогу приезжала, – ехидно протянул Гошка.

Нюте жалко было Тошкину жену, Таисию, всяк говорил ей гадости, потешался над ней. А ей нравилась баба своей добротой, веселым нравом и легкостью. Матери такого не скажешь, не посмеешься с ней, не откроешь все, что на сердце. Нюта рассказывала Таисии все: про Илюху, про разговор со Строгановым, про свои страхи. Та не укоряла, не грозила наказанием, не указывала, что говорить и кого любить. Нюта знала, что несправедлива к матери, но продолжала вести свои тайные беседы с Таисией.

– Жена, знай свое место! – Голос Фимки разнесся по всей избе, жилы на могучей шее его вздулись, словно веревки.

– Не кричи на мою дочь! – Георгий Заяц стукнул кулаком по столу. Глиняная чаша разбилась, обиженно хрустнув.

Установилась тишина.

– Жена мужа да убоится. Ты теперь власти не имеешь, Георгий Заяц, – Фимка выговорил «Заяц», словно ударил тестя по лицу.

Нюта с противоположного конца стола видела, что лицо Фимкино покрылось бурыми неровными пятнами, что глаза его блестели точно, как у Илюхи, когда собирался тот наброситься на кого-то с кулаками. Быть драке.

– Батюшка, Ефим, виновата я сама. Мужу слова неосторожные говорила. Не ссорьтесь вы, простите меня за глупость мою, – Анна звенела жемчужинами на подвесах кокошника, и Нюта в очередной раз восхитилась ее красоте. Обычная девка была, невзрачная, а тут сердце застилала прелесть ее, загадочная, точно у лесной девы.

– Будет знать, как с мужем говорить, – буркнул Ефим и осушил до дна кубок с медовухой.

– Кровь, тятя, у вас кровь! – Таисия подбежала к свекру.

С ладони Георгия Зайца капала темная, густая кровь и заливала белую льняную скатерть. Мужик послушно пошел за Таськой в сени.

– Пошли поглядим, как она будет рану заговаривать, – шепнула Нюта Гошке.

Нюта и Гошка, никем не замеченные, поднялись из-за стола, побежали вслед за Георгием и Таисией.

– Мамушка мох прикладывает, слова тайные шепчет. Меня научить хочет, а я противлюсь…

– Дура ты, – дерзко ответил Гошка Зайчонок, и Нюта хотела было возмутиться, но не произнесла ни слова.

Внимание детей приковано было к открывшейся перед ними картине. Георгий Заяц сидел на лавке, бледный, разозленный ссорой с зятем и пустяшной раной, а Таисия склонилась над ним и слизывала кровь с крупной ладони, залечивая рану жадным своим языком.

– А зачем она…

– Пошли к столу, – оборвал ее Гошка, и Нюта подчинилась.

Скоро Георгий и Таисия вернулись к столу, гулянье продолжалось, словно ничего и не случилось. А пред глазами Нюты Ветер так и стояли красные капли на полных Таськиных губах.

* * *

– Где Нюта? – Степан Строганов оглядывал избу, словно котенка искал, а не дочку.

– На свадьбе.

– Опять у вас в Еловой гуляют! Любите вы пиршества да свадьбы. Кто женится?

– А тебе что за дело? – Кожа головы в том месте, где дернул Строганов, болела. Чуть не выдрал прядь, изверг.

– Опять дерзишь мне, знахарка. Язык у тебя поганый, словно отбросы в мясном ряду.

– Фимка, Макаров сын, и Нютка, дочь Георгия Зайца, обвенчались.

– А ты почему не на свадьбе? Не позвали?

Аксинья пропустила и церковный обряд, и свадьбу Фимкину – не пристало знахарке, что грехи отмаливала, радоваться воссоединению двух душ в храме и на миру. Не говорить же Строганову неприглядную правду…

– Ты много вопросов-то приготовил? На всю ночь?

– А хоть на неделю. Твое дело – отвечать.

– Люди говорят, любопытной Варваре на базаре нос оторвали.

– Узнаю тебя, не сточила нужда язычок твой, Аксинья.

– Я в остроте той спасение нахожу.

– Давно мне так не перечили. Ваше бабье дело какое? На лавку лечь да подол задрать.

– Стара я для таких дел, помоложе ищи баб. Я тебе зачем?

– Да и правда, к чему ты мне? Старая да норовистая кобыла без надобности.

Ни один мужчина на свете не приводил ее в такую испепеляющую ярость. Аксинья чуяла в себе силы быстрокрылой ласточки, вольной лани, загоняющей добычу волчицы. Улететь, убежать… или сбить спесь с красных губ… вонзиться зубами в его крепкое, загорелое горло! Откуда дикое желание? «От нечистого», – шептал разум, и Аксинья обратилась к иконам и зашептала молитву.

– Я уйду – помолишься. Я не черт, от молитв твоих жарких не исчезну. Знахарка, ни одна баба не доводила меня до белого каления – а ты мастерица.

– Что тебе надо от меня, Степан Максимович?

– Давно бы так, по отчеству величала, – Строганов довольно потер подбородок. – Сказал я тебе давно, дочь моя нужна, хочу, чтобы под присмотром отцовским жила.

Аксинья сжала кулаки. За окном что-то пропела вечерняя птаха. «Держись, держись, держись», – слышала Аксинья в ее трелях. Нет у нее управы на Строганова.

– Молчишь? То-то же. Ладно, люди мои ждут, а я с тобой разговоры бессмысленные веду. Бывай, ведьма.

Аксинья всю ночь видела сны о волке, что набрасывался на ее ненаглядную дочь, но всякий раз скользил зубами по ее рукам, лицу, хватал ее за сарафан, рычанием встречал каждую попытку Аксиньи ударить его. Да и что могла она сделать голыми руками с лесным зверем? Во сне Нюты капли крови стекали из кувшина на пол и образовывали узор из красных ромашек, и Таисия бегала по ромашкам, и срывала их, и смеялась громко.

Фимка раскинул руки-ноги на постели для новобрачных и оставил жене своей крохотный клочок. Спал он неспокойно, стонал, кряхтел, ругался непотребными словами, коих Нюрка ни разу не слышала. Когда попыталась она подвинуться поближе к мужу, прижаться спиной к горячей его руке, он немедленно толкнул ее, и молодая жена Ефима сжалась в комок на медвежьей шкуре. Ровно пятьдесят лет назад зверя убил охотник Лукьян Пырьев. А сейчас слезы его внучки обильно впитывались в бурый мех, и безрадостная первая ночь наполняла ее страхом перед будущим.

7. Отец Евод

Богородица позаботилась о Солекамской землице, укутала в снега бескрайние леса, поля, луга, маленькую деревушку Еловую. Не замерзшая еще Усолка парила, над деревней постоянно висел густой туман. Аксинья до рассвета проснулась и вздрогнула. Отчего-то непокой, смутная тревога охватили ее сердце. Аксинья знала: скоро произойдет нечто, что разрушит ее тихий мир.

Хозяйка растопила печь, и веселый огонь затрещал, пожирая березовые дрова. Проснулись куры, захлопала крыльями Степаша, завозились подросшие цыплята.

Кто-то возился на крыльце, топал. Аксинья услышала стук в дверь, и холодный пот смочил ее спину. Строганов пожаловал?

– Хозяйка, отпирай дверь, – голос был знаком Аксинье, она почти узнала его, но… – Да поскорее отпирай, не лето на дворе.

Аксинья подняла с петель тяжелый язык.

– Заходите, батюшка, – склонила голову Аксинья.

Отец Евод зашел в избу и принялся стряхивать снег, облепивший черное его облачение, потрепанную скуфью[91]. Аксинье внезапно он показался обычным, добрым человеком, пусть и наделенным благодатью. Она решилась.

– Благословите, батюшка, – протянула сложенные руки и замерла.

После неудачной своей исповеди Аксинья не появлялась в церкви, не просила прощения у отца Евода, не каялась.

Трусиха.

Батюшка вернул черную шапочку на лысую голову и скривился:

– Нет тебе благословения, Аксинья. Прячешься от меня, бесовы игры затеваешь.

– Простите вы меня, батюшка, за гордыню, за грехи мои. Сама не ведаю, что творю, – она упала на колени и твердила одни и те же слова, точно синица.

Будто так могла она заставить отца Евода смилостивиться.

Занимался рассвет, и несмелые лучи солнца проникали через окно, затянутое бараньим пузырем. Отец Евод разглядывал избу, пучки трав, развешанные по всем четырем стенам, поставец с посудой и зельями, дочку, мирно спавшую на лавке у печи, красный угол с двумя иконами. Он будто не замечал Аксинью, что простерлась пред заляпанными сапогами.

Когда нет ответа, нет внимательного взгляда, слова пропадают, застревают где-то в горле, на подходе к иссушенным устам.

– Ты встань, встань. Что меня о прощении просить? Ты Господа нашего моли.

– Молю.

– Повинна ты в убийстве Никона Молодцова, известного как Никашка?

– Нет на мне греха, батюшка, – Аксинья сморгнула слезы.

– Знаешь, кто повинен в злодеянии?

– Не ведаю, – теперь она кривила душой перед отцом Еводом.

– Добрый я пастырь, Аксинья. Налагаю я епитимью: чтение Иисусовой молитвы и утром, и вечером, не меньше двадцати раз да с земными поклонами. И строгий пост – тебе, но не дочери твоей, – взгляд отца Евода чуть смягчился. – И на каждой службе в храме быть да земные поклоны творить, да исповедоваться. От причастия не отлучаю, милостив я.

– Благодарю вас, отец Евод.

– Да дела свои колдовские не чинить. Узнаю…

Аксинья кивнула. Как ей прожить без знахарского дела? Оно и радость, и смысл жизни, и средство пропитания.

– И еще… Покажешь себя праведной христианкой, приду к тебе на постой.

Отец Евод важно кивнул и удалился, в ответе Аксиньи не было нужды. Она дождалась, пока шаги священника стихли, выглянула за дверь, словно боялась, что он подслушивал ее.

И дала себе волю вольную – захохотала громко, от души. Просмеявшись, вытерла слезы, устыдилась своего легкомыслия. Осененный благодатью пастырь пригрозил ей отлучением от церкви, посулил награду за праведность, а она чуть не расхохоталась ему в лицо. Так смешон был со своей верой в ее прегрешения, со своим намерением очистить душу ведьмы покаянием.

Да кто из них греховнее? Она, Аксинья, что много лет помогала в боли и слезах, в хворях и рождении детей? Она, к которой страждущие тянулись непрерывным ручьем и молили о чудодейственных средствах? Она ли возомнила себя выше Господа Бога?

Или отец Евод в своей гордыне мнил себя повелителем душ еловских? Да кто знал, почему сослали его в Солекамскую глушь… Просто так пастыри в окрестных деревнях не появлялись. Кто спорил с епископами, доказывал свою правоту, кто замечен был в нетвердости веры, кого застали за делом…

Аксинья оборвала мысли: со смутой в голове хлеб ставить нельзя. Она давно приметила, стряпня не терпит суеты и душевной расхлябанности.

Вечером читала она бесконечную Иисусову молитву, с головой уйдя в простые строки. Словно отец Евод мог узнать, соблюдала ли она епитимью. Но читала она ее не для священника, а для того, кто видел все сверху и для каждого приберегал свою меру. Немолодая спина вопила о пощаде, колени устали, словно не на соломе – на земляном полу стояла, но Аксинья продолжала покаяние.

Нюта удивленно таращила глазенки, но неудобные вопросы матери задавать не стала: умная девка выросла.

* * *

– Дом ведуньи, нечистое место! – Он разглядывал знахаркину избу, словно решил заселиться сюда навек.

Стянул скуфью, бросил на лавку засаленный сверток с пожитками. На хозяйку и не глядел, словно не было ее здесь, и слово ее ничего не значило. Накануне дня святого Ионы Новгородского[92] отец Евод исполнил обещание: переселился в знахаркину избу.

Аксинья молчала. Руки месили тугое тесто, крутили его, мяли, и движения ее становились все резче. Обладай отец Евод богатым воображением, он понял бы, что на месте невинного теста должно быть его лицо. Черныш захлебывался лаем, скребся, просился в избу – видно, отец Евод пришелся ему не по нраву.

– Где дочка твоя? – Батюшка закряхтел, тяжело, как немолодой человек, нагнулся и стал разматывать онучи.

«Сколько ж ему лет? Сорок годков, не меньше. Много недугов должно было поселиться в его теле – знаю, что перед Богом все равны в страданиях и старости», – злорадно думала Аксинья.

Отец Евод шевелил пальцами, густой запах хворых ног заполнил избу, точно гнилостный ветер.

– В гостях.

– А что ж матери не помогает? Бездельницей растишь дочь.

– Моя дочь растет трудолюбивой да разумной.

– Всякая овца ягненка языком охаживает. Вот наследие от Господа: дети; награда от Него – плод чрева[93], но дитя надобно в послушании держать и со словом Божьим растить.

– Батюшка, никто слова худого про дочь мою не молвил.

– Заблуждения свои ты взращиваешь и лелеешь, аки демон – желания. Ты облачение мое выстирай.

Новый жилец вовсе не собирался разговаривать с Аксиньей, он отдавал приказания и, кажется, решил испортить ей жизнь.

Что-то сделала она неверно, что-то важное не понимала. Строганов грозил забрать ее дочь, кровинку, словно лошадь увести со двора. Отец Евод вздумал учить жизни, отвращать от трав и снадобий, старую грешницу превратить в безропотную Марию Магдалину. И каждый ждал, что будет она класть земные поклоны.

Аксинья поставила хлеб в печь, собрала со стола драгоценные белые крохи, вернула в мучной куль. Голод приучил ее беречь каждую крошку снеди. Перед зимними месяцами припасы придется делить с новым жильцом. Боялась она, отец Евод и калача не принесет в ее избу.

* * *

Священник еще до третьего крика петуха уходил из избы, сжевав краюху хлеба, и не возвращался до полудня. Аксинья ценила утренние часы без строгого пастыря: лишь в это время могла она освободиться от гнета, чувствовать себя хозяйкой в избе.

– Без чувства и благолепия читаешь молитву перед едой, Аксинья.

– Не следишь за ликом Богоматери, копоть да грязь скопилась на окладе иконы. Грех, как есть грех.

– Слова дурные говоришь про людей.

Отец Евод был изобретателен в своих поучениях и настойчивых советах, он словно выискивал каждый раз, чем укорить знахарку.

Нюта не сторонилась батюшки, охотно вела с ним длинные беседы, и Аксинья ловила каждое слово сладкоголосого певца:

– Слушай, дитя, лишь жизнь праведная дает человеку место в раю, где всяк счастлив и время проводит в благих занятиях.

– А как понять, праведна ли жизнь? Я праведно живу?

– Ты мала еще, нагрешить-то не успела. Но, дитя, зачата ты во грехе.

– Отец Евод! – Аксинья крепче сжала ухват. – Прости, Господи, – пробормотала сквозь зубы.

– Сусанна, слышала ты, что родила тебя мать не от мужа своего, Григория, а в скверне и прелюбодеянии? А значит…

– Батюшка, не говори о том, чего не знаешь, – Аксинья пожалела, что не подмешала ядовитый корень лютика в отвар трав, которым с утра поила отца Евода.

– Аксинья, молчи. В разговор наш не вмешивайся, я душу твоей дочери исцеляю.

Все происходившее казалось знахарке воплощением старого, почти забытого кошмара. Чужак, враг пытался сделать из дочери враждебное существо, взращивал презрение и ненависть к матери.

– А кто мой отец? – Нюта вперилась глазами в лицо попа. Ждала ответа.

– Отец Евод в Еловой тогда не жил, и события те известны ему по сплетням и домыслам.

– Аксинья, не забывай, с кем ты говоришь! Дьявол в тебе живет и кровь твою отравляет дурманом своим. Сусанна, не ведомо мне, кто отец твой. И не важно сие, главное, чтобы ты искупала грех матери своей и чиста была помыслами.

Все разговоры с отцом Еводом заканчивались одним и тем же: яростью Аксиньи, словами священника о нечистой силе и Нютиной печалью. Дочь перестала смеяться, петь, шалить, стала непохожа на саму себя. Каким ядом травил ее отец Евод, когда матери не было рядом, оставалось лишь догадываться. Ограничивался ли он рассказами о греховном зачатии Нюты или речи его текли в другую сторону, Аксинья не знала. Дочь в ответ на все расспросы пожимала плечами.

Отец Евод каждый вечер разматывал льняные онучи и заполнял избу зловонием. За все годы, прожитые Аксиньей, не встречала она такой запущенной хвори. Дурной запах порой жил на мужских и женских стопах, он гостевал в бедных и богатых избах, но сила его была во стократ меньше. Когда Аксинья ненароком стала разглядывать батюшкины ноги, то знахарское ее чутье взыграло.

– Давно у вас беда?

– Испытания Бог насылает на нас для улучшения души нашей. Через страдания дух возвышается над плотью.

– Через два года вы обезножете. И службы проводить не сможете, и сделаетесь калекой.

– Ты запугать меня вздумала?

– Нет в моих словах корысти и желания страх навести.

– Ты язычница, и слова, и поступки твои пронизаны ересью.

– Отец Евод, мамушка моя всегда правду говорит, – встряла Нюта.

Аксинья знала, что священник уверен в ведьминской природе ее снадобий и советов, что каждое ее слово, пропитанное многовековой мудростью знахарей и травников, будет отвергнуто и растоптано. Но дух непокорности овладел ею, и Аксинья бесстрашно продолжала:

– Язвы на стопах и глезнах[94] будут гнить, мокнуть, и скоро все ноги покроются ими. Плоть покраснеет, опухнет, и запах будет все сильнее. Ноги не будут слушаться вас, и ни одно снадобье уже не поможет. И зараза пойдет по телу всему, и как дойдет она до сердца… – она замолкла.

Отец Евод расправлял складки черной рясы и словно не слышал ядовитую речь Аксиньи, но побледневшее его лицо и легкая дрожь в руках показали: все он услышал и понял и, обладая богатым воображением, ощутил себя безногим калекой.

– Ты меня не пугай, грешная баба. Божьей милостью язвы мои исцелятся, вера моя – мое спасение. Устами твоими дьявол говорит.

– Устами моими знание говорит, несколько лет назад на месте твоем мужик был с Соли Камской, чудом я спасла ноги его. Подумай, отец Евод, – Аксинья набросила душегрею и вышла из избы.

Она слышала, что за спиной Нюта увещевала священника, видно, успокаивала его и сулила исцеление. Аксинья подавила желание вернуться и накричать на дочь, на отца Евода, напомнить им, кто их обихаживает, кормит, поит, кто наводит порядок в избе и…

Аксинья ощущала, что в этом разговоре вышла победительницей. Но сколько таких схваток впереди? Батюшка проживет в ее доме не меньше седмицы, и каждый из этих дней станет испытанием для Аксиньи.

* * *

Отец Евод иногда помогал хозяйке. Пару раз нарубил дров; вопреки ее опасениям, приносил рыбу, и хлеб, и сдобу к столу, гостинцы от еловчан. Знахарка старалась не покидать избу, следила за каждым шагом батюшки, готовила из худых овощей и зерна, надеялась, что скоро отец Евод покинет негостеприимный дом. Аксинья и Нюта морщились, привыкши к хорошей пище, но батюшка ел все и благодарил за «сладкие» яства.

Постель его пахла сыростью и тленом, одеяло Аксинья забрала у кур – им укутывала хлипких птиц зимой; но отец Евод и здесь невозмутимо укутывался в зловонную тряпку. Когда не заводил он душеспасительные речи, не пытался влить в уши Нюты елей спасения, то уходил в церковь или читал Библию.

Аксинья отваживала больных и страждущих, чтобы унять радение отца Евода. Целыми днями занималась она немудреным хозяйством, чистила, скребла, стирала, пряла, штопала, шила.

Следующий день выбил из головы весь дурман пустых мыслей и тоски. Еще до восхода солнца, когда Аксинья зевала и затапливала печь, и отец Евод храпел так, что тряслись стены, и куры сонно кудахтали, в дверь громко постучали, и знакомый голос позвал:

– Аксинья, хватит спать, нужна ты нам!

Она спрятала волосы под платок, укуталась в тулуп, открыла дверь и поежилась:

– Тошка, да проходи ты. Что орешь, белок пугаешь?

– Холодища, все звери попрятались, – хохотнул он и осекся.

«Что-то серьезное случилось», – кольнуло предчувствие Аксинью.

– У тебя святой отец столуется? И как вы, в мире живете? – кивнул он на красное ухо отца Евода, что виднелось над одеялом.

– Лучше не спрашивай, а то кричать буду громче тебя.

– Расскажешь мне, любопытство одолевает. Нужна ты нам. Анна, сестра моя…

– Она в гости приехала? Как у них с Ефимом, налади…

– Собирайся. Да зелья свои прихвати, – Тошка оборвал ее и вышел из избы.

Аксинья прислушалась: батюшка густо храпел, и собирался ли он успеть на заутреню, она не ведала. Она на цыпочках прокралась к сундуку, открыла крышку и вытащила холщовый мешок.

– Второй день лежит, и слова не услышать от нее, сороки-болтушки. Заболела… А может, сглаз на ней? Вспомни ту девку, инородку!

– Поругалась она с мужем, дело молодое, вспыльчивые оба.

– У нас весь дом вверх дном. Отец мечется по двору. Дрова колол, так чуть ногу себе не разрубил.

– Георгий все близко к сердцу принимает, жалостливый.

– Мож, выведаешь у нее… Зелье дашь. Чтобы сердце успокоилось…

Гошка Зайчонок бегал по избе, оседлав корявую палку. Он не пел – кричал присказку:

– Конь-коняшка, беги скоро, конь-коняшка, через реки и горы, конь-коняшка…

– Да замолкни ты уже, окаянный ребенок! – Таисия замахнулась тряпкой на Гошку. – На улице кричи да играй, видишь, плохо сестре твоей.

– Так я ее веселю, печалицу. Хватит киснуть, Нюрка, – Зайчонок бросил посреди избы «коня» и присел на корточки подле сестры, – пошли на реку, там лед встал. Нюрка, хватит лежать, на всех дуться.

Нюра прижалась к стенке, словно желала вжаться в нее, раствориться в потемневших бревнах. Она прикрылась старым одеялом, так что виднелась лишь макушка в платке, синие цветы на ярко-красном фоне. Гошка потянул одеяло на себя, Нюрка резко повернулась, выбросила сжатый кулак, и брат упал на пол, словно соломенный тюк. Она же вновь закуталась в рогожу, будто ничего не произошло.

– Ду-у-ура, – ошеломленно проговорил Гошка Зайчонок, потирая спину. – Не зря муж выгнал тебя.

Нюра вынырнула из оцепенения своего, поглядела вслед брату и залилась слезами. Она сотрясалась крупной дрожью, точно слова брата выбили пробку из кувшина ее горестей. Она слышала разговоры отца и Таськи, скрип двери, Тошкин шепот… Мягкий голос знахарки ласкал уши:

– Здравствуй, Нюра.

Аксинья не дождалась ответа. Она подтащила сосновый чурбачок поближе к лавке, где пряталась от невзгод Рыжая.

Старый, подкопченный, с глубокими трещинами, чурбан помнил и Лукьяна Пырьева, и дочь его Ульянку. Вещи не подвержены хворям и страданиям. Они переживают людей и целые поколения и хранят в себе память обо всех событиях, да только не открывают тайн никому.

Аксинья оглядывала избу Пырьевых-Федотовых, и множество мыслей проносилось в ее голове. Много лет за печкой прятался соболек, и две глупые девчонки издевались над зверушкой… Григорий Ветер, молодой кузнец, приходил к Ульянке за сладким угощением… Аксинья принимала в свои руки Тошку с Аглашей, потом успокаивала подругу, что рыдала над мертвой девчушкой. Изба помнила и Марфу, что помогала вдовцу, и первый крик Гошки Зайчонка, и…

– Долго ты сидеть тут будешь? – Нюрка оборвала плавное течение мыслей знахарки. – Тетка Аксинья, уходи, прошу, уходи… – она всхлипнула.

– Не уйду я никуда. Ты, Анна, и не надейся. Неделю ты так пролежишь, две. А дальше что? – Аксинья прервала речь, будто Нюрка могла дать ей вразумительный ответ. – Семья у тебя заботливая! Бегают вокруг тебя, точно наседки вокруг цыплят.

– И ничего не бегают! Я лежу, и нет дела никому, – Нюрка шмыгнула носом.

«По годам взрослая девка, жена, молодуха на сносях, а точно Сусанна, Нюта моя, свербигузка малая».

– Для каганьки твоего дурное дело огорчение и слезы матери. Говори, что на душе.

– Не бу-у-у-ду, – завыла в полный голос Нюрка.

На крыльце кто-то затопал, но в избу так и не зашел. Видно, Георгий Заяц слушал, что стряслось с его красавицей-дочерью.

После долгих рыданий, отпирательств Нюта вылила на Аксинью рассказ о горестях. Война и невзгоды меняют людей до неузнаваемости. Или в самой глубине иного человека таится гниль? В благополучные годы не видно ее, сияет яблочко. А лишь настают ненастные годы, и тучи затягивают небо, и мороз с ветром раздирают землю, как парша ширится, растет, и от яблока остается лишь кожура и сгнившее нутро. Неужели сгнила Фимкина душа?

Анна Федотова

Всю жизнь свою Нюра думала, что счастье обретет, ставши женой. В доме отцовском не отпускала ее тоска смертная: мать свою любила до слез. Вдыхала ее теплый хлебный запах, могла часами слушать песни и подпевала, гладила рыжую материну косу. Видно, на роду их семье написано несчастье: мать Ульяна девчонкой осиротела, без матушки осталась, так и Нюра лишилась материнской заботы трехлеткой.

Отец, незлобивый, шумный, не мог заполнить пустоту, он вечно занят был Тошкой, возился в поле или овине, мог хлопнуть Нюрку по заду или шутливо назвать Рыжухой, но сердце его отдано было второй жене, Марфе.

Нюра ревновала отца к мачехе, всякую свободную минуту грезила: «Вот исчезла бы мачеха из дому… Раз, и пропала. Отец поискал-поискал ее, да успокоился». Она убегала к подругам, вызывалась помогать брату или отцу – все, лишь бы не находиться бок о бок с кикиморой, что заняла законное место матери.

Неизвестно, чем закончилась бы история про мачеху и падчерицу, если бы не народился Гошка Зайчонок. Нюра не питала особой любви к детям: красные, морщинистые, они орали, зассывали зыбки, дурно пахли. Одна маета от них и докука в доме.

Но Гошка в тот первый миг, когда заглянула она в зыбку, потянул к ней ручонки и скривил уродливый рот в подобии улыбки. Нюра ворчала, кричала на Гошку, называла чумазым отродьем и сорочонком. Она не подавала вида, что брат дороже новых бус, собственных кос и хороводов за околицей. А младший рос ласковым и улыбчивым, по пять раз на дню лез к сестре обниматься, твердил «сестлица холоса», и Нюра не спешила уже к подругам и рада была остаться дома. Мачеха не ревновала Нюрку к первенцу своему да не забывала хвалить перед Георгием: молодец девка, первая помощница.

Нюрка и сама не поняла, как пришла к мачехе с девичьими хворями, как просила совета, как стала относиться с теплом, видела в Марфе не мать, а старшую подругу. Она простила мачехе все обиды и словно бы обрела покой, но…

Померла Марфа, сгорела в один день от голода и неведомой хворобы. И осталась в избе Федотовых большухой братнина жена, растрепа и неряха.

Таисию, Таську, Нюра презирала не меньше брата своего, и подчиняться ей, как хозяйке дома, не было уже мочи. Отец носился с гнилой невесткой, точно с барыней, и защищал перед братниным кулаком, и утешал. Нюрка думала, что нарочно обращал он добросердечие на всех, кроме родной дочери.

Ефим, могучий, взрослый, появился в Еловой на радость и на беду. Как сказочный богатырь, поборол он недругов и Нюркины страхи. Ефим пропитан был духом того загадочного мира, что простирался за пределами Еловой. Нюрка, открывши рот, внимала рассказам о чужой стороне, о ляхах-людоедах, о братьях-казаках, о необъятной Руси. Ее рыжие косы и его жгучие лохмы сплетались воедино, когда прислонялись они друг к другу, обнимались в Нюркиной стылой бане. Она жадно прижималась к нему, дурея от одной мысли, что бывалый мужик обнимал ее своими ручищами, что совсем чуть-чуть – и переступит она порог взрослой жизни. И Нюрка пошла на грех, подчинилась неистовому зову плоти и любопытству.

Слыхала она истории про мамошек, что кувыркались на траве-мураве и приносили в подоле без божьего благословения к позору отцов своих, но не думала, что станет посмешищем. Хуже Таськи-растрепы.

Который месяц кровь не приходила, клубилась где-то в утробе ее, обратившись в человека, в нежданное крошечное дитя. Вспомнила Нюрка про знахарку Аксинью, материну подругу, просила ее совета и помощи. Да сама понимала, не девчонка, что два пути у нее: венец иль позор.

Нюра не ревела, не жаловалась, она вся обратилась в стремление. Подловить Ефима, точно выследить зверя в лесу и загнать в овраг. Она каждый вечер высматривала парня, надеялась на случайную встречу, да судьба уберегала Фимку от алчущей Нюры. Она стала ходить к Фимкиному дому, не боясь пересудов.

Фекла, Фимкина мать, однажды схватила Нюрку за рукав, потащила в избу и много худых слов наговорила, называла распутницей и отцовым позором. Да не знала она Нюры Федотовой, Ульяниной дочери.

Нюра продолжала охоту за Фимкой. Да только лучше бы отступилась… Она долгими ночами жалела о содеянном, сулила адовы муки Ефиму и его матери.

Отец и брат-защитник позаботились о чести ее, настояли на свадьбе, выкрутили Фимке руки. Стала Нюра нежеланной женой в мужнином доме.

Свекровь изводила ее придирками и тяжелой работой, называла лысухой и бесстыжей гуленой. Гордая Нюра стискивала зубы, порой огрызалась в ответ, порой проглатывала упреки, думала о неродившемся своем дитяти. Мечталось ей, что будет у нее сын, похожий на Гошку, такой же ласковый и улыбчивый, да только без уродливой губы. И будет он принадлежать только Нюре.

Фекла скоро поняла, что невестка – девка непростая, с характером и соображением. Чем больше пухло ее пузо, наливались тяжестью ноги-бочонки, тем меньше цеплялась к ней Фекла. Свекровь ворчала, обзывала лежебокой и дурной женой, но выдирала из рук ее ухват с тяжелыми горшками. Нюрка привыкла бы к новой жизни и даже нашла в ней успокоение, если бы не муж…

Ефим жил так, словно не обвенчали их в Еловской церкви, точно не объявил их отец Евод мужем и женой. Он не разговаривал с Нюрой, не спал с ней в одной постели, брезговал есть из одной миски. Любил ходить в гости да выпить полмеры хлебного вина, запрячь доброго коня да нестись во весь опор с друзьями хмельными. Лишь иногда Рыжая Нюра чуяла, что дыхание его становится частым и громким, когда задевала она его подолом платья или рукой. Любовь его обратилась в злобу, поздний урок для Рыжей Нюры.

* * *

– А зачем к отцу-то вернулась? Сама знаешь, по закону нет тебе места в отчем доме, – строжила девку Аксинья.

– Не смогла я себя пересилить. В самом конце осени пошла по нужде да застала мужа с девкой-пермячкой. Вот и решила сбежать к родителям.

– Ах, Нюра, бабье твое несчастье, – ответила спокойно Аксинья.

В отчем доме молодая жена попыталась найти приют и защиту от мужа, но с каждым часом, утекавшим в преисподнюю, все лучше понимала: Ефим Клещи был над ней и царем, и Богом, и никто не властен был вырвать Нюру из его крепких рук.

– И все на этом? Других причин от Фимки убегать у тебя не было? – Аксинья всматривалась в Нюрку, и что-то в ее глазах укололо молодуху: знает? Да никто, кроме отца, Ефима и матери его, Феклы, не ведает о произошедшем.

– Не люба мужу я… Как жить с ним, не ведаю.

Лицо Аксиньи смягчилось, она погладила Нюру по плечу, прошептала, что Фимка злобу свою порасплещет и угомонится. Что натура у него добрая, жалостливая, что мужья часто жестоки с молодыми женами, а потом лаской да хитростью умная баба приручит мужа, словно необъезженного жеребца. Но знахарка думала о чем-то другом, и утешала Нюру словно по обязанности, без души.

– Аксинья, скажи мне, станет жизнь моя лучше? Скажи, – Нюра требовала ответа, словно знахарка могла предугадать будущее.

– Надейся, Нюра, и терпи.

– А ты терпеть худого мужа не стала. И я не буду, – Нюрка сбросила с головы платок, распустила солнечные волосы.

– Не иди по моему пути, тяжел он, ненастен и страшен. Всяк может про меня худое слово сказать. Живу, точно бродячая собака, пинка да камня ожидаю.

– Ты, тетка Аксинья… – Нюрка помедлила, – жалуешься на жизнь свою, а сама хорошо живешь. Не гневи Бога! Дочка растет в холе и неге. Люди совета твоего просят, за снадобьями бегут… А ты все жалобами полна!

Отповедь Нюры повергла Аксинью в оцепенение. Не один раз слышала она укоры от еловских баб, что ходит с гордо поднятой головой, сладко ест и считает себя самой мудрой. Пропускала мимо ушей.

– Угомонись, Рыжая. Я трав успокаивающих тебе оставлю. Легче станет, ты попроси Таську заварить да в печи выдержать.

– Ни о чем я ее просить не буду, – Нюра сграбастала платок под одеяло и вновь уткнулась в стену.

Если бы Рыжая Нюра могла сказать правду, открыться до самого донца, освободиться от чужого греха… Сквозь пелену отчаяния Нюра восхитилась собой: как искусно сплела ложь, другую, затейливую правду придумала. Аксинья, знахарка и умная баба, что-то учуяла, но отвергла сомнение, поверила. Значит, и для остальных причиной Нюриного горя станет невинная пермяцкая девка, глупая лупоглазка.

* * *

Аксинья вспоминала разговор с Нюркой, пустой, бесполезный, как отсыревшее сено. Наивная молодуха. Думала, что может обмануть, обвести вокруг пальца. Аксинья знала куда больше, чем говорила – многие открывали ей свои секреты, просили помощи в самых странных и опасных делах.

В ночь накануне Евфимии Птичьей костки друг пришел к ней, и глаза его были пусты, речь бессвязна и полна неприкрытого ликования. На лице копоть, на руках и одежде запеклась немой свидетельницей кровь. Аксинья не спрашивала, что натворил олух, она забрала грязные вещи, дала ему какие-то лохмотья.

Он пытался рассказывать ей, почему сотворил злодейство, в чем его правда. Она и так знала: загубил он человека, но река раскаяния плескалась от него за тридевять земель.

«Расплата… Расплата ему за содеянное», – повторял он непрестанно, и Аксинья шикала, утихомиривала преступника. Если бы невинная дочь, Нютка, увидела его, страшного, окровавленного, пропахшего костром и грехом, она задала бы слишком много вопросов.

Аксинья не клялась ему, что скроет тайну, друг и сам знал, что знахарка будет молчать. И до самого утра она жгла в печи кровавое тряпье и молилась Богородице. Она покрывала чужой грех, и вновь ее душа виновна. Сколь ни выбирай прямую дорогу праведности, жизнь сама толкала на кривую тропу.

Увидев на сосне Никашкину голову, она сложила из догадок и предположений истину. Никашка совершил худое дело, ее друг наказал его, словно жестокий зверь, пошел против Божьего и людского закона.

Аксинья стряхнула дурные воспоминания. У нее впереди много ночей, чтобы думать, молиться и сожалеть о содеянном.

* * *

Печь в избе дышала жаром, весело потрескивала, и воздух окутывал приятным теплом с легким запахом дыма и пряностей. Аксинья впервые порадовалась присутствию отца Евода.

Казалось, дом дышал покоем и благодатью. Нюта отскабливала донце горшка. Отец Евод читал вслух Книгу, и приятный голос его умиротворял сердце. Аксинья открыла уже рот, чтобы выразить священнику благодарность.

– А из занимавшихся чародейством довольно многие, собрав книги свои, сожгли перед всеми, и сложили цены их, и оказалось их на пятьдесят тысяч драхм[95], – батюшка поднял глаза от Библии и воззрился на Аксинью, и радость источало его лицо.

Не глядя на книгу, он продолжил:

– С такою силою возрастало и возмогало слово Господне.

Она подошла ближе к печи, бросила взгляд на стены, и увиденное принесло за собой волну жара и ярости. Все пучки, что развешаны были за печью, у поставцов, возле лавок, на двери в погреб, – все пропали. Драгоценные связки девясила, подорожника, пижмы, кипрея, тысячелистника, мать-и-мачехи, бадана, крапивы… Редкие побеги травы под названием «царские очи», что исцеляет глаза. Зверобой, что не только лечит, но и оберегает от нечистой силы. Корни одуванчика, лопуха и шиповника.

Она резко открыла печную заслонку, и пахнул в лицо ей сладкий, пряный жар от горящих в пламени трав. Она попыталась вытащить корни аира, но они обдали жаром, и она без крика отдернула руку.

– Да ты, батюшка, что ж ты наделал-то? Зачем сжег все? Зачем? – повторяла она и чувствовала, как вскипают слезы.

– Мамушка, отец Евод поступил тебе во благо, во спасение. – Нюта подошла к матери и погладила ее спину, словно успокаивала малого ребенка.

– Что? Дочь, ты… ты с ним?

– Объяснил батюшка мне, что знахарство ведет тебя в ад, мамушка, – Нюта говорила тихо и спокойно, каждое ее слово хлестало Аксинью, словно крапивная поросль.

– Ад? Я людей врачую, я помогаю им, я хвори одолеваю. Зойку, подругу твою, с того света вытащила.

– Гордыней ты объята, Аксинья, и бесы ликуют за твоим левым плечом. Устами дочери мудрость к тебе льется, а ты не слышишь, отворачиваешься суетно. Не ты и бесовские снадобья людям помогают, а Божья милость. Ты святотатствуешь, Аксинья!

– Поди вон из моей избы, священник, – Аксинья чувствовала, что скоро гнев ее выйдет из границ, и отец Евод на шкуре своей ощутит его силу. Забыла о сане и священной благодати и видела в батюшке лишь чужака, осквернившего ее избу.

– Мамушка, успокойся, помолись, – уговаривала ее дочь, и Аксинье, пережившей множество горестей, потерь, казалось, что наступил самый страшный день в ее жизни.

– Я прощаю тебя, – спустя долгие часы ободрил ее батюшка. – Ты не ведаешь, что говоришь. Я помогу тебе найти себя и отказаться от сатанинских промыслов.

– Какая доброта, – ответила Аксинья, и пересохшие губы беззвучно добавили слова, которые нельзя ни вслух, ни внутри сердца своего говорить человеку. Но она повторяла их всю ночь, и спасение было от нее далеко, словно дно речное от купола небес.

Сгорело то, что собирала она долгими летними днями. То, что сушила с молитвами и приговорами. Отец Евод знал, куда ее ужалить, и оба укуса святого змея оказались слишком болезненны.

Травы – ее гордость, дело, спасение и радость для страждущих. Они сожжены во славу отца Евода.

Нюта – ее плоть и кровь, счастье и благословение для той, что не заслуживает их! Как поп смог овладеть разумом дочери, как настроил ее против матери?

Аксинья искала понятный ответ, и голова ее занята была день и ночь мыслями о дочерином предательстве. Она находила тьму оправданий: и мала еще, и не крепка разумом, и доверчива, и открыта перед голосом человека, наделенного властью не мирской – духовной. Но через ворох отговорок и доводов пробивался тихий горестный звон: предала ее дочь, кровь ее, счастье и наказание, предала и не поморщилась.

Аксинья не раз видела в глазах дочери упрек и возмущение. Чуралась Нютка дела знахарского, не хотела учиться тайнам познания трав и снадобий. Знахарка грезила когда-то, что передаст дочери все тайны, обучит самым потаенным снадобьям. Передаст единение с природой, и гордость, и избранность. Матвейка, Федин сын, ненаглядный братич, помогал собирать травы, знал их целебные и дурные свойства. Не умер бы Матвейка – стал теткиным преемником. Злая судьба смеется над нами. Или Бог смеется?

Одна мысль грела сердце знахарки: травник, «Вертоград», Глафирина книга, где собраны были снадобья, лекарские секреты, заговоры, зарыта в тайном месте. Не добрались до него жадные руки того, кто нес благодать и очищение.

* * *

Следующим утром Еловую облетела весть: Фимка, Макаров сын, по прозванию Клещи, приехал за женой. Георгий Заяц грозился спустить его с крыльца, и в таком гневе доброго мужика никто отродясь не видал.

Тошка схлестнулся с Фимкой, вспыльчивый нрав одержал верх над законами родства. Сказывали, что побили они всю посуду, перевернули поставец да в запале драки, катаясь по полу, как бешеные псы, сбросили икону на пол. Георгий Заяц посулил проклятие обоим, и охальники утихомирились.

Ефим забрал Нюрку, усадил ее на телегу, запряженную добрым саврасым мерином. Соседки видели, что глаза у нее были красные и злющие, как у битой собаки.

* * *

Последнего дня гостевания отца Евода Аксинья ждала с той надеждой, с какой не ждала собственной свадьбы. Его звучный голос, читавший святые стихи и молитвы, его нравоучения и рассуждения, которые Нюта слушала с вниманием и прилежностью, его больные ноги, его придирки… Было ли что-то в батюшке, что не вводило Аксинью в святотатственное чувство?

Придя с заутрени, отец Евод, по своему обыкновению, стянул онучи и вытянул ноги к печи. Он блаженно щурился, шевелил длинными пальцами ног, и дурнота вновь подкатила к самому горлу Аксиньи.

– Скажите, отец Евод, зола есть бесовское зелье?

– Зола есть прах мертвых деревьев, отдавших свою плоть во благо человека. Бес золы боится.

– А раны праведника смазать золой – греховно?

Отец Евод задумался и перестал шевелить пальцами.

– Чую я, куда ты речи свои ведешь, знахарка. Душу мою хочешь ввергнуть в диавольское искушение.

Аксинья опустилась на колени перед несгибаемым священником и сдержала крик отвращения. Язвы усыпали и пальцы, и стопы, и щиколотки, в сердцевине каждой из них белело гнойное месиво, и багряные края вспухали, словно обожженные. Она надавила пальцем на одну из ранок, и отец Евод втянул воздух громче обычного. Когда Аксинья заглянула в его глаза, чтобы отыскать ответ на вопрос, нужна ли помощь ее, он отвел взгляд.

– Оставь меня с зельями своими, знахарка, – он резко встал, чуть не опрокинул Аксинью и босой прошлепал к иконам. Упрямец.

* * *

Нюта после обеда по обыкновению своему умчалась в деревню, к Зойке на супрядки. Аксинья не выведала у дочери правду, но сердце ее чуяло, что Илюха, старший Семенов сын, – частый гость на девичьих посиделках, и гневалось.

– Ты помолись, Аксинья, помолись. Молитва – она от пакости спасает, душу очищает. Сам знаю, – отец Евод сказал просто, без высокомерия пастыря, и не выше ее в этот миг стоял он – рядом, рука об руку.

И Аксинья оставила немытые горшки, и с заляпанными жиром руками, как была, опустилась на соломенный пол рядом с отцом Еводом.

– Аксинья, Настя рожает! – Павка ворвался в избу, уставился на Аксинью, плечо к плечу молившуюся с батюшкой.

– Так она тяжела была? А почему мне неведомо?

– Да мне откуда знать! – завопил Павка, и ясно было по его возмущенной рожице, что надоели ему бабские дела до невозможности. И мать, и Лукаша, и невестка, у всех свои рассказы, свои женские хвори и прихоти.

– Пойду я, – Аксинья обратилась к отцу Еводу, словно требовалось ей разрешение.

И священник, и она сама знали, что пойдет она к роженице, и никакое слово не остановит ее в том важном деле, которое назначено ей самой природой. И также оба знали, что в его ответе крылось нечто большее – разрешение той вражды, что сковала их с самого явления отца Евода в деревне.

– Иди, Аксинья. Да шепотки и заклинания колдовские не смей вспоминать. Роженицу и дитя ее будущее отравишь диавольским наущением, – грозил батюшка.

Аксинья оставила его речи без ответа. Она затворила за собой дверь и не видела, что отец Евод перекрестил ее спину. Не видела она и того, что после ее ухода при свете полуживой лучины священник выгреб из печи золу. Кряхтя и постанывая, он смазал раны густо и основательно, замотал онучами и лег спать.

Сколь ни противься чужой силе и правоте, беда да болезнь заставят склонить шею. Смелый и честный признает ошибку, спесивый – утаит.

* * *

Темнота уже опустилась на землю, и падал колючий снег, и узкая тропа проваливалась под Аксиньей, а Павка скакал впереди, ловко, точно заяц. Ветер тряс ветви, и падали снежные оплеухи на лицо, за шиворот. Аксинья ежилась от стылости, что заползала под одежду.

Настин крик слышен был задолго до избы Репиных, и по хриплости его Аксинья поняла, что мучилась молодуха давно.

– Параскева, ты чего ждала? Почему за мной так поздно отправила?

Роженицу, по обычаю, устроили в бане, и печь давно прогорела, из окон и двери тянуло. Настю укутали в холщовое тряпье, но по синим ее губам каждый увидеть мог: дитя отнимает последние силы.

– Так не первый ребенок у нее, – неохотно ответила Прасковья. – Думала, сам вылезет, без хлопот и криков. Невелика честь.

И щеки бабы были румяны, и губы жирно блестели, словно отведала скоромного масла. И довольное лицо ее отличалось от бледного изнуренного чела Насти, точно бесово рыло от лика ангела.

– Прасковья! Насте до могилы три шага осталось!

– Так и отмучится молодуха – всем лучше будет.

– Ты помни, Параскева, если умрет Настасья, сживет вас со свету Яков Петух. У старосты в руках кнут, невелик, да с оттяжкой бьет.

– Он сам виноват, порченую девку нам подсунул.

– Мамушка, – застонала Настя.

– Мать ее позовите, да побыстрее, – приказала Аксинья.

– Да на что нам старостиха? За какой такой надобностью? Спит, поди, умаялась, – юлила Прасковья.

– Настюша, помочь ты нам должна. Остались в тебе силы? Хоть самые малые?

– Да-а-а.

– Сядь, Настюша. Увести тебя надобно отсюда, холод тебя сгубит. Прасковья, бери под руки Настю.

– Ты куда нести ее собралась? Дом осквернять?

– Молчи ты лучше. От тебя скверна да от брата твоего, Никашки, – не сдержалась Аксинья.

– Брата покойного ты не касайся. Земля ему пухом.

– Правда и о живом, и о мертвом к слову придется.

Недолог путь от бани до избы, не больше пяти саженей. Здоровый прошел бы и не заметил. А для трех баб, хрипящих от натуги, каждый шаг был терновым. На полпути Настя обмякла, и сознание покинуло измученную плоть. Аксинья и Прасковья тащили ее на руках, обливаясь потом.

– Вроде Настюха худая да легкая, а тащишь, точно пятипудовый мешок, – еле проговорила Прасковья.

– Уморить девку хотела, нарочно. Сознавайся, – задыхалась Аксинья.

– Молчи ты, – испуганно оборвала ее хозяйка.

– Знаю, что золовка – злая головка. Но ты точно царь Ирод, что младенцев убивал.

– Ирод, говоришь, – Прасковья говорила все быстрее, и ее плевки летели Аксинье в лицо. – Невестка моя опять урода родит! Он сразу умрет или пару лет повременит. Где сил взять, чтобы вырастить всех? Своего сына на ноги поднимать надо!

– Доченька моя, лапушка, – дородная Татьяна, старостиха, заскочила в избу и прижала к себе Настю.

Тихая, безропотная, всегда пряталась она за спиной мужа Якова, и Аксинья припомнить не смогла бы сейчас последнего слова, сказанного ей. Другая мать давно бы выдрала последние космы Никашке, настроила мужа против залетной семьи, что ввергла голубку ее в несчастье супружеское и материнское. Старостиха слова худого Прасковье не сказала, мягкая душа.

– А почему такая холодная? Замерзла? Бедная ты моя, – Татьяна грела ее руки, стащила с себя платок и укутала голову и шею Насти.

– В бане заморозить ее хотели, – сказала Аксинья, выбросив последний ломоть их с Прасковьей дружбы. И тот давно плесенью покрылся.

– Худой ты человек, Прасковья. Господь, прости меня, – сказала без зла, будто с удивлением Татьяна.

– Мамушка, ты тут? – Настя очнулась от забытья и через силу улыбнулась.

– Прасковья, давно рожает Настя?

– Так с утра вроде. Она спозаранку, со вторыми петухами орать начала.

– А я не нужен вам? Можно я на реку пойду? – подал голос Павка. О нем забыли в суете и обвинениях.

Все, кроме Насти, не сдержали улыбки. Бабье царство закабалило мальчонку.

– Иди, да к вечеру возвращайся.

– А-а-а, – Настя дождалась, когда Павка закрыл за собой дверь, и зашлась раненой птицей. – Не могу уже! Не хочу-у-у!

Из последних сил она пыталась вытолкнуть ребенка из себя, и кричала, и губы искусала в кровь, и ругалась такими словами, что свекровь ее морщилась, точно от удара кнутом. Лишь глубокой ночью Аксинья приняла ребенка, и шейка его обмотана была пуповиной. Быстрый взмах ножа, перевернутое вниз тельце, резкий удар по гузке – ребенок молчал.

– Говорила я, ничего хорошего, – причитала Прасковья.

– Богоматерь, помоги ты дочери моей, – шептала старостиха.

– Да кричи ты, давай! – Аксинья тряхнула младенца, и тонкий крик залил избу светом. – Девка родилась!

Настя лежала, смежив веки, и щеки ее ввалились, и рот обметало от невозможного напряжения.

– Неужели померла? – спросила Прасковья.

Аксинья прижала руку к Настиной груди:

– Спит невестка твоя. Умаялась.

Аксинья вышла из Прасковьиной избы, когда холодное солнце уже осветило заснеженные сосны, согнувшиеся березы, укрытые белым одеялом дома, сараюшки, бани. Снег переливался в лучах солнца и белизну свою сменил на кипрейную свежесть. Аксинья, уставшая после бесконечной ночи, оставила за спиной бессилие, шаг ее стал упругим и младым, и руки не наливались тяжестью, и в сердце цвела надежда. И Настя наберется сил, и дочка ее выживет, и, упрямая, как все бабское племя, освободится от хворей и пакостей, что наслал Бог на Никашкино потомство. И Строганов не посмеет забрать Аксиньино дитя.

Она подходила уже к избе своей и знала, что лишь зайдет домой, прижмет к себе дочь, вдохнет ее запах, пригладит каштановые пряди и…

– Аксинья, они… я ничего… а они-то! Господи, прости! – Отец Евод в одной рубахе выскочил на крыльцо и лишился всей степенности и важности.

– Отец Евод, где Сусанна?

– Забрали они ее, недавно забрали.

– Кто забрал? Кто? – Аксинья знала, что нельзя пускать к сердцу лютую стужу, что надо сейчас говорить, выяснять, действовать.

– Богато одеты. Одного из них знаю, с Лукашей венчал. Ухмылка такая у него, беззубая, разбойничья. Мамона[96], прости Господи… Налетел, сказал, что хозяин велел дочь привести.

– Дочка, дочка моя… – Тьма наступала на Аксинью, и сил сопротивляться ей не было.

Лишь на следующий день разлепила она опухшие от слез глаза. Смочила водой пересохшее горло. Отец Евод утешал ее, читал молитвы, призывал к смирению:

– Бог послал тебе испытание. И ты должна с мужеством нести наказание и молиться. И через многодневное покаяние укажет Господь тебе путь.

Аксинья выла и царапала ногтями стены, и молитвы застревали в ее горле. Наказание слишком велико, чтобы она смогла его пережить.

После передышки отец Евод снова начал душеспасительный разговор:

– Диавол овладел твоей душой, Аксинья. Ты хулишь людей, забравших твою дочь, ругаешься так, что не пристало женщине. Покайся.

– Уходи, батюшка. Две седмицы ты у меня живешь.

– Выгоняешь меня?

– Нет, прошу тебя. Не покаюсь я, и нет мира в душе моей. Ненавижу я его люто, и… Лучше вам уйти.

Отец Евод собрал свой нехитрый скарб, перекрестился перед образами, вздохнул, словно не хотел он покидать знахаркину избу.

– Покайся перед отцом дочки своей. В ноги ему падай – вот тебе мой совет, – на прощание сказал и тихо закрыл дверь.

Она осталась одна в своем безумии.

8. Дорога

Аксинья проснулась задолго до рассвета и краткий, словно жизнь снега на горячей печи, миг радовалась пробуждению. Сейчас она сложит дрова в печной зев, высечет огонь, покормит кур, съест краюху вчерашнего хлеба, разбудит дочь…

Аксинья благодарила новый день и Госпо… И память ее споткнулась, и вывернуло ее всю наизнанку от огненной мысли: нет дочери, нет! Как могла она забыть, как могла позволить безмятежности овладеть своим разумом.

Строганов.

Кровопийца. Изувер. Украл дочь.

Она застонала и перевернулась на другой бок. Еще пара часов сна ей не помешает. Потребуется много сил, хитрости, мужества, черт знает какой изворотливости в наступавшем дне.

Нечисть.

Злыдень.

Брыдлый[97] вымесок.

Она ворочалась, словно старуха, и перебирала все ругательства, что хранились в голове ее. Она говорила их вслух, точно помешанная, и не стыдилась худоумия своего.

Шаврик[98].

Славных этих слов не вспоминала с той поры, как играла с еловскими мальчишками, как спорили они, кто изрыгнет больше обзывательств. Оксюша и Ульянка всегда выигрывали, и парни отдавали им пряники или подставляли лбы для щелчков.

Сейчас успокаивала она себя смешными иль непотребными словесами, и каждое из них подходило Строганову. Знала Аксинья, что только закончится внутри ее перебор кличек для Нюткиного отца, как завоет она белугой, закричит раненой медведицей, закаркает злым вороном.

Кромешная тьма чуть отступила, в избе можно различить и стол, и печь, и сиротливую лавку, где спала дочь.

Захлопала крыльями Степашка. Почему Аксинья так и не свернула ей шею? Светлая, крупная курица исправно несла яйца, кудахтала на соседок, и всем была хороша, кабы не ее тезка.

Аксинья с кряхтением встала, босыми ногами прошлепала по ледяной соломе, выстилавшей пол. Не было сил натягивать шерстяные чулки. Кончились силы жить.

Она споткнулась на ровном месте, выругалась, помянув черта, перекрестила рот. Вовремя отец Евод покинул знахаркину избу, сегодняшние речи не предназначены для ушей, исполненных благодати.

В подпечье[99] не нашлось дров. Во вчерашнем угаре Аксинье было не до хозяйственных забот, а отец Евод не позаботился о запасах, растревоженный исчезновением Нюты. Аксинья выгнала постояльца, а сейчас ощутила нечто, отдаленно похожее на сожаление: отец Евод и насолил, и наперчил ей, но было в его присутствии что-то успокаивающее. А сейчас осталась она одна-одинешенька.

В ночь на Иоанна Златоуста[100] крепкий мороз обрушился на пермские и уральские земли куда раньше срока. Народ шептался, что впереди долгая и гибельная зима, что грядет нападение на слабое Московское государство, что молодому царю Михаилу Федоровичу грозит беда. Но их досужие выдумки мало кого волновали. Аксинья за слова эти не дала бы и плесневелого хлеба. На нее обрушилась беда, и казалась она страшнее всех возможных несчастий государства.

Мороз искусал лицо, руки, залез под легкую душегрею, насмешничал и тормошил. Аксинья нагребла тощую охапку дров, увидала, что в поленнице изрядно убыло. Вечность спустя дрова в печи разгорелись, заполнили дымом избу – сырые, промозглые, от них самый угар.

Аксинья кашляла, ее внутренности словно разрывало на клочки, рвало на части и душу. Прошло время, дым улетел через оконце-продух. Аксинья жевала хлеб и не ощущала ни запаха, ни вкуса, ни сытости.

Куры клевали зерно и крошки, негромко кудахтали. С ними-то что делать? Твари Божьи, хоть скудоумные и вздорные. Мороз просунет любопытный нос в покинутое человеком жилье, замерзнет птица в избе, не топленной день-другой.

Она быстро увязала в узел скудные пожитки, выгребла из сундука мешочек с перетертыми травами, что чудом спасены были от неистовства отца Евода. На себя надела рубаху, два сарафана, старый теплый тулуп с Прасковьиного плеча, толстую душегрею, повойник зимний. Сверху укуталась в толстый плат для пущего тепла, прихватила рукавицы из овечьей шерсти. Чулки, высокие сапоги с доброй кожи, справленные прошлой зимой по дочкиному настоянию. Зима не любит опрометчивых и глупых.

Аксинья проверила печную заслонку, разворошила обугленные полешки, завернула краюху хлеба себе на обед. Молитва Богоматери, три поклона, последний взгляд на родное жилище.

Черныш, задрав хвост-бублик, крутился возле хозяйки, поскуливал душевно, перебирал лапами, заглядывая в глаза, точно нищий на паперти.

– А с тобой что делать-то, черный бес? – Аксинья присела возле пса, потрепала его по холке.

Она прижалась к теплой шкуре и закрыла глаза. Черныш изворачивался, лизал ее щеки, точно целовал любимую на прощание. Пес извалялся, по своему обыкновению, в опилках и соломе, пах прелостью и грязью, но благодушие его и бесконечная любовь вселяли в нее силы и уверенность, что настанет рассвет.

– Пойдем, псинка, пойдем, мой хороший, – хозяйка освободила его от веревки, и Черныш побежал впереди нее, словно указывал дорогу в румяном мареве.

Аксинья проклинала свое мягкосердие, из-за него потеряла время – отправилась в Еловую, чтобы решить судьбу куриного племени. Таисия лишь вытаращила коровьи глазищи, и недостало ей ума спросить, почему знахарка сама не могла приглядеть за птицей. На то и был Аксиньин расчет. Тот же Тошка задал бы тьму-тьмущую вопросов, насторожился…

– Мужики-то мои спозаранку в лес уехали, за дровами, ветками… да Бог знает чем, – делилась Таська.

Она не поворачивала к Аксинье лица своего, склонялась над столом, и Аксинья сквозь печали свои заметила, что голос у молодухи печальный, вид потерянный, точно у напакостившего ребенка.

– А ты, Аксинья, в дорогу, что ль, собралась? Узел в руках, – запоздало додумалась Таисия, правый глаз молодухи заплыл, и веко превратилось в багровую припухлость.

– Я до Александровки, к роженице позвали.

– Агась.

– Антону скажи, что прошу его за псом приглядеть.

Таисия кивнула и скривилась при упоминании о муже, точно съела горсть клюквы. Она вышла за ворота проводить Аксинью, и сын, Гаврюшка, увязался вслед за Таисией в одной рубашонке. Хозяйка помахала рукой и несколько мгновений стояла, глядела Аксинье вслед, положив руки на живот.

– Холоно, – ныл Гаврюшка, а мать не обращала на него внимания.

Таисия не удивилась тому, что знахарка направилась в сторону Соли Камской, что оставила пса людям без особой надобности. Таисия прислушивалась к себе, к плоти своей, измученной и возрождавшейся одновременно. Не до того ей было.

Черныш увязался за хозяйкой, Аксинья властно махнула в сторону Зайцевой избы. Пес отвечал поскуливанием.

Взять его с собой? И защита, и подмога, и тепло? А что ж с ним делать там, в чужом городе, в чужом доме? И ее-то выгонят, как блохастую суку…

– Негодный, брысь, – прикрикнула она на пса, и он не посмел ослушаться и пошел, поджав хвост, в избу к навязанным хозяевам.

Таисия стояла в воротах безучастной колодой, малый сын ее куксился рядом, но не осмеливался оторваться от материнской руки. Черныш подбежал к Таисии, ткнулся во влажную руку, дружелюбно тявкнул. Она и не посмотрела на чужого пса, погрузилась в невеселые думы. Вряд ли кто-то из друзей детства узнал бы сейчас в серьезной молодухе смешливую ветрогонку Таську.

* * *

Метель выла за окном, точно демоны собрались на чьи-то поминки. Нюрка закуталась с носом в теплое одеяло. Хаяла Таську за дурную стряпню, а сейчас все бы отдала, только бы оказаться в Еловой, в славном доме отца. В тот мерзкий день, когда Фимка забрал ее с отчего дома, Нюра прихватила с собой пестрое одеяло с гусиным пухом, память о матери и счастье.

Услышав ее тоску, каганька в животе завозился, пару раз ощутимо пнул ее, словно пытался отбить память о прошлом.

– Не получится, жеребенок, – ласковый шепот ее обращен был не наружу – в утробу.

Несколько месяцев звала она жеребенком того, кто зародился от блуда с Фимкой Клещи, он пинал мать с упорством ретивого скакуна.

– Спи, окаянная. Что ты там бормочешь, Нюрка? – Свекровь услышала ее мысли.

Или она говорила с жеребенком вслух?

– Слышишь, как ветер воет? Страх меня берет.

– А чего бояться-то? Изба крепкая, сынок подновил да утеплил, золотые руки… Спи сладко да не храпи.

– А там, за стеной, что творится! Господи, помоги!

– За мужа своего переживаешь, места себе не находишь? А, Нюрка – дьяволово семя?

Свекровь лучше, чем кто-либо на всем белом свете, понимала, что жизнь семейная у Нюрки с Фимкой не задалась. Рыжая даже восхищалась порой хитрой бабой, которая немалыми усилиями создавала в их доме видимость благополучия. О том, что перере́зало острым клинком на две неравные части жизни всех троих, не говорила. И рты молодым затыкала почище кляпа. А знала, все знала!

– Каково Фимушке в пути-дороге? Сквозь снег и метель? Ох, места себе не нахожу. Не в добрый час согласился он на ямщицкое ярмо.

– Для него – в самый раз дело.

– Ох, тебе лишь бы пореже мужа видеть… Слушай меня, девка, – Фекла села на лавке, и седые неприбранные ее волосы торчали, словно взъерошенная копна сена.

– Слушаю, матушка, – привыкла уже Рыжая Нюра величать так свекровь. Давилась, кашляла, а чудно́е слово обращала к старухе: та требовала уважения. А последнее время «матушка» срывалось с уст само собой, без понуки.

– Забудь ты, что было. Да и не было-то ничего худого: за зло всяк должен отплатить. Отец Евод сказывал: глаз вырвали – тем же отплати гаду.

Нюрка не стала спорить со свекровью, одобрительно агыкнула, положила руку на живот и ощутила мягкий толчок. Жеребенок опять брыкался, топтал мать изнутри, точно рвался из ее теплой утробы.

– Рано еще, рано. Жеребенок, родненький, нечего тебе здесь делать… Холод, ярость и смерть кругом, – теперь Нюра говорила внутрь себя, чтоб свекровь не услышала.

– Вставай да печь топи. Ишь разлеглась, – пробурчала Фекла. – Златовуст поможет, сегодня Фимушка возвернется из поездки.

Нюрка за растопкой старой печи, стряпней, шитьем, заботой о телочке и гусях не забывала о главном: просила все силы небесные, чтобы муж забыл дорогу домой. Она не молилась о его смерти – одна мысль об этом стягивала ей сердце. Она молилась о том, чтобы муж, любимый муж, был от нее как можно дальше.

* * *

Аксинья прошла через родную деревню и не встретила ни единой души: стар и млад сидели в теплой избе, лишь такой упорный мужик, как Георгий Заяц, мог отправиться в лютый день в лес. Мороз, суровый повелитель уральской зимы, крепчал, и со Златоустова дня вся жизнь в деревьях, кустах, травах замирала.

Мороз устал в одиночку издеваться над живым и неживым да позвал себе в пару ветер. Тот по-разбойничьи засвистел в ветках берез и сосен, что заснеженными старухами росли вдоль дороги. Вступил он в игру и с дурной бабой, которая брела по дороге от Еловой до Соли Камской, без спутников, без саней и лошади. Одна посреди заснеженного простора.

Аксинья закуталась в плат так, что снаружи остался лишь нос. Холод проникал под ее одежку, и ноги в добрых сапогах оледенели, словно воды Усолки. Серые тучи затянули небо, и солнце заточено было в их узилище.

Выпавший ночью снег, не примятый санями и ногами путников, вцеплялся в Аксиньины ноги, не желал отпускать, задерживал каждый шаг ее. Ветер, точно дерзкий полюбовник, лез под сарафан и трогал холодными пальцами ее плоть. Мурашки ползли по ногам, животу, спине, и два сарафана и толстая душегрея не спасали ее от ледяных объятий.

Аксинья решила думать о дочери, ее синих глазах, задорном смехе, непокорном нраве. О том, как тесно прижималась она к матери зимними ночами, как спорила с ней, как морщила недовольно нос, как упорна была в своей тяге к Илюхе. Упрямая, своевольная, порой дерзкая, порой жалостливая. Как бы ни спорила с матерью, как бы ни предавала ее в долгих разговорах с отцом Еводом, Аксинья готова была отдать свое сердце за дочь. Ее кровь, ее мука и счастье. Не было заслуги Строганова в том, что народилась она на свет, и Аксинья чуть не крикнула в пустоту: «Отдай мне дочь, волк!» На глазах вскипали слезы и превращались они в льдинки.

Иоанн Златоуст помогал каждому путнику в странствиях его, и Аксинья обратилась мыслями к заступнику. «О святителе великий Иоанне Златоусте! Даруй грешнице помощь и вразумление», и сами собой губы шептали слова молитвы, и каялась она в гордости своей, и в зависти, и в раздорах и просила об одном: остаться подле дочери своей.

Аксинья вытащила краюху хлеба, сжевала ее, не останавливая размеренного шага. Еда упала в живот тяжелым комком. Плоть просила о горячей похлебке, каше или теплом отваре.

Мороз щипал нос, и Аксинья чуяла, что через пару часов пути ввергнется она в то пакостное состояние, когда кожные покровы краснеют, белеют, готовятся к смерти. Пару лет назад знахарка заговаривала и укутывала травяными повязками обмороженные ноги мужичка из Черной заимки. Пальцы отвалились, мужик рыдал и бранил «проклятую ведьму», и воспоминание обожгло Аксинью, она укутала нос, сжала озябшие пальцы в рукавицах. Но Аксинья дойдет до Соли Камской раньше, чем настигнет ее морозная кара.

С детства помнила, что от Еловой до Соли Камской семь верст – расстояние по уральским меркам малое. В былые годы не успевала она сесть в телегу или сани с запряженным мерином, разглядывала леса и поля, пела, болтала, как дорога поднималась в гору – и вот он, златоглавый город.

Сейчас семь верст казались длиной пути, отделявшей землю от неба, рай – от ада.

* * *

Три пути-дороги разделяли жизнь Аксиньи, словно три глубокие борозды на поле.

Первая дорога самая короткая, от родительского дома до избы кузнеца Григория. Сбежала девка из-под замка, словно птица из клетки улетела. Навстречу браку с любимым да желанным… навстречу тяготам и грехам.

Вторая дорога пролегала к скитнице Феодоре. Непростая да веселая, с шутками и бабьими рассказами о нелегкой доле. Скитница сказала ей, что дитя от любимого мужа родить не сможет, изреченья сбылись на радость и горе Аксинье.

Третья дорога вела в Александровский храм. Брюхатая, грузная Аксинья шла за отпущением грехов. Преклонила голову ради будущей жизни, ради нерожденной дочери.

Дорога четвертая, снежная, зимняя, могла для Аксиньи стать последней.

Повалил снег, и ветер закручивал его вихрями и хохотал как умалишенный. Началась вьюга, редкая гостья грудня-месяца. Она словно вознамерилась остановить Аксинью: ветер-злодей толкал в грудь, сбивал с ног, превращал каждый шаг в мучение. Ноги ее болели, силы заканчивались, пот лился по спине и меж грудей, и теплые капли быстро превращались в стылые.

* * *

«Морена», – всплыло тайное имя в памяти. Старуха-смерть и девица-жизнь. Поминали о ней в ночных заговорах и клялись темными ночами. Морена – зима и мороз, конец и начало и поцелуи холода. Аксинья редко шептала имя ее, что проклято было священниками и переходило от знахаря к знахарю, от одного сведущего человека к другому.

Морена не отвечала на ее просьбы, и вьюжные мысли по кругу неслись в ее голове, Аксинья не понимала уже, где заканчивается одна и начинается другая. Скоро Соль Камская, скоро, за поворотом… слышит она звон колоколов… Или в голове звон? А печка прогорела? Если уголек выпал, когда шуровала она кочергой, изба сгорит… Куда дочь приведет… Ногам холодно, холодно, точно неживые они.

Она не видела в снежной круговерти дороги, и шла наугад. Ветер стянул с головы повойник, и, покрутив в воздухе, понес куда-то вдаль, забавляясь, словно малый ребенок с куклой. Аксинья пошла вслед за шапочкой, жалея о похищенной вещи. И следующий шаг ее потянул куда-то вниз, нога провалилась в яму, Аксинья потеряла равновесие и упала.

Она попыталась встать, барахталась беспомощным кулем, снег проваливался под руками и ногами, лип, тянул вниз. И она оставила свои попытки. Снег засыпал ее, точно белый саван. И тепло неожиданно охватило все тело, и сон смежил веки. Заснуть здесь, в мягкой постели Морены, и не тревожиться больше ни о чем. Жизнь – тяжелый путь, и окончание его принесет облегчение. Аксинья забылась, провалилась в сладкую дрему.

– Вставай, дура, – закричал кто-то прямо под ухом.

Аксинья отмахнулась от голоса, свернулась плотным клубком. На улице потемнело, бесновалась вьюга, а ей, точно лесной зверушке, было уютно да тепло в норе.

– Не думал я, что ты, знахарка, такая слабая да скудоумная.

Насмешливый голос не смолкал, он глумился над Аксиньей, бил в самые слабые места, мучил.

– Оставь ты меня в покое, – пробурчала Аксинья. – Спать хочу.

– Заснешь навечно, ведьма. А дочери твоей скажу, что мать ее на дороге, точно нищенка, околела.

– Не посмеешь, – Аксинья зарычала, точно разъяренная собака.

Не отыскать ей спасения от проклятого, ни в жизни, ни в смерти. Он точно змей, посланный искушать Еву и увести ее из райского сада. Десять лет назад его синие глаза, его настойчивость, жалость и нежность ввели ее в грех прелюбодеяния. И с той поры нет Аксинье покоя на белом свете.

– Ты не во мне изъян ищи, а в себе, ведьма. С радостью ты творила беспутство и виновата не меньше моего. Вставай и иди.

Аксинья пыталась встать на колени, и ноги разъезжались, точно не умела она ходить. И в рукавицы набился снег, и ветер насквозь продувал платок и не желал отпускать ту, что стремилась в мир мертвецов. Зачем прогнала Черныша, теплого славного пса? Сейчас он прижался бы к ней, вернул ее в мир живых, согрел.

Всегда она совершала нелепые, глупые поступки, расплачивалась за них и…

Наконец она выползла из ямы и застонала, не чувствуя под собой ног. Гадкий мужской голос продолжал издеваться над ней, и обзывал ее, и сулил наказания, и напоминал о ее ошибках. Она выпрямилась и поняла, что замерзла так, что скоро плоть ее не выдержит и сердце не сможет дальше гнать кровь по жилам.

Сколько верст осталось до Соли Камской? Не потеряла ли она дорогу? Может, идет Аксинья уже по белому полю, ведь снег сровнял дорогу и обочину, небо и землю, и в белой круговерти сложно было угадать очертания деревьев и кустов.

Аксинья продолжала свой путь, и шептала яростные ответы Строганову, и вспоминала его синие глаза и синие глаза своей дочери.

Она брела долго. Холод все глубже заползал в нее, и она не чуяла уже обжигающего ветра, снега, что залепил ее ресницы и брови, лип к лицу, лез за шиворот. Она ощущала безумную жажду и ловила белый холод языком. Снег таял, она глотала жгучую воду, но язык тут же становился сухим, горло перехватывало шершавой теркой, и она вновь ловила холодные крупицы.

Она услышала лошадиное ржание. На смену колокольному звону и голосу Строганова пришла новая важда[101], Аксинья не удивилась и продолжила бесконечный путь. Морока казалась подлинной, как сама жизнь: послышался конский топот, скрип саней, которого не мог заглушить свист ветра. Звуки приближались, и Аксинья остановилась и повернула голову навстречу им.

Да, она не ошиблась. Во вьюжном мареве различить можно было две лошади, большие сани и возницу, вжавшего голову в плечи.

– Тпру-у-у. Эй, ты человек иль нечисть лесная? – Возница, укутанный в овечий длинный тулуп, выкрикнул вопрос.

– Я… я… – сколько ни пыталась Аксинья выговорить что-то, замерзшие губы не слушались ее.

– Баба! Экое диво, баба одна да посреди дороги. Видно, нечистая сила – боровуха[102] или лешего женка.

– С-с-ст-о-о-ой, – губы не слушались Аксинью, будто вылеплены они были из замерзшей земли.

– Что за черт, возница? С кем разговариваешь? Совсем рехнулся! Поехали! – куча, обложенная пушниной, издала громкий рык.

– Да погоди ты, боярин, – мужик в овчине спрыгнул с саней, вгляделся в Аксинью.

– По-м-м-мо-ги, – говорила она, но лишь зубы выстукивали смертельную дробь.

Возница вглядывался в запорошенную снегом бабу, точно хотел разгадать какую-то тайну. Снег и ветер бесновались вокруг них в разнузданном хороводе, пели студеные песни, да только старания их были напрасны. Ни возница, ни измерзшая знахарка не замечали вьюжной пляски.

– Фимка, – выпустила последнее облако тепла Аксинья.

Есть на пути каждого человека тот поворот, когда решается его будущность, стоит главный вопрос: жизнь или смерть, пан или пропал. Для Аксиньи Ветер, порывистой знахарки из Еловой, которую материнское сердце погнало посреди мерзлого непогодья за дочерью, настал такой поворот. Не случись Ефиму Клещи, ямщику, провозить важного человека из Орла-городка в Соль Камскую, сгинула бы без следа и последней вести…

* * *

Ефим помог Аксинье забраться в просторный возок. Она залезла под толстую овчину, словно в объятия матери, и сани покатили вперед сквозь стужу и ветер, и не было у знахарки сил даже поблагодарить за спасение – она, разморенная теплом, заснула.

– Эй, просыпайся, мы к городу подъезжаем. – Кто-то тряс ее, и Аксинья неохотно открыла глаза.

Вместе с пробуждением вернулись слабость, и боль в ногах и руках, и ощущение, что ступила на борозду, отделявшую мир живых от мира мертвых.

– А нос ты, солоха[103], отморозила. Без красоты останешься, – не насмешничал, а жалел мужик.

Аксинья пыталась разглядеть его сквозь набухшие веки: крупный, дородный, постарше ее, похож на Акима Ерофеева, отцовского друга.

– Что вам, бабам, дома не сидится? Возле мужа да детей место твое, а не посреди дороги. Иль ты гулящая, срамница? – Он всматривался в ее лицо, и Аксинья, будь у нее силы, рассмеялась бы в ответ: что мог прочесть?

– Не срамница я, не гулящая. Дочку свою ищу… В город мне надобно за ней.

– Ишь как! Кто забрал да зачем? – любопытничал Купец (так стала она его звать).

– Спасибо вам, добрые люди, что спасли меня. Замерзнуть бы мне в сугробе, коли не ваша милость, – Аксинья встала и попыталась поклониться, но сани накренились, и она чуть не упала на Купца.

– Ямщику спасибо говори.

– Мне благодарности ее не нужны, – после долгого молчания снизошел до ответа Ефим. – Из одной деревни мы, земляки.

– Чудеса, Господи, творятся. Посреди дороги подобрали – и знакомы. Расскажу друзьям байку за чаркой меда! Куда тебя, баба, отвезти-то? Глянь, и снег прекратился. – Купец с наслаждением втянул морозный воздух.

Ветер утих, вьюга улетела прочь, оставив после себя лишь мелкие снежинки, что кружились в воздухе, точно ангелы. День еще не закончился, но солнце готовилось к закату.

– К Пантелеймону Голубе, новые хоромы у большой башни на левом берегу Усолки, – бормотала она.

– Я с мест далеких, голубей и ворон ваших не знаю. Ты ямщику скажи, куда ехать надобно.

Аксинья пыталась возражать, говорила, что дойдет сама, благодарила и почти не слышала своего голоса. Купец стоял на своем, и Аксинью довезли до Голубиного – строгановского дома.

Она с неохотой выпростала обмороженное тело из-под теплого покрова и не смогла подавить стон. Ефим подхватил ее на руки, точно желанную деву, прижал на миг и поставил подле высоких ворот.

– Нет в тебе страха, Аксинья, – Фимка глядел на нее с лаской, которую растерял за последние месяцы.

– Есть, Фимка, есть во мне страх, и жгучий он на вкус.

– Ямщик, долго разговоры будешь вести попусту? Ехать надобно.

Ефим ударил кулаком по добрым воротам и, не дождавшись ответа, со всей мочи забарабанил по мерзлым доскам.

– Сейчас проснутся да откроют, – он коснулся ее холодной щеки теплыми губами. – Это моя пригоршня добра. Помнишь? Ты мое злодейство укрыла, грех на душу взяла. А я… Я рад, что уволок тебя от верной смерти.

Сани, постанывая на морозе, уехали. Аксинья стояла и глядела на ворота, за которыми спрятана дочь, которые надобно преодолеть. Никто не спешил их отпирать.

Аксинья попыталась стучать, бить, но в сравнении с зычными Фимкиными ударами стук этот был не громче потрескивания морозного воздуха. Пес во дворе неохотно тявкнул и замолчал.

Стужа сгущалась, Аксинья потрогала нос и не ощутила прикосновения. Еще чуть-чуть, и почернеет.

Аксинья огляделась по сторонам: хоть бы одна живая душа.

– Лукерья! Голуба! Сусанна! – закричала она и стала молотить по воротам. – Нюта, – повторяла она, сползая в сугроб, наметенный возле правой створки ворот.

* * *

Огонек чуть подрагивал и кидал тень на темную стену, она открыла глаза и застонала.

– Очнулась? Ну слава тебе, Господи! – Лукерья вглядывалась в лицо подруги, точно смотрела в глубокую полынью.

Теплые пальцы ее гладили руку Аксиньи, и обмороженные покровы болели. Забота и внимание молодой хозяйки были милы сердцу незваной гостьи. Вьюжная дорога, и сугробы, и объятия Морены – все казалось дурным сном.

– Дочка где? Нюта моя, Сусанна моя.

– Я завтра приведу ее, Аксинья. Все с дочкой твоей ладно. Спит она давно, ночь на дворе.

– Ночь? А ты со мной тут возишься, – Аксинья увидела миску и рыхлый ворох льняных тряпиц. – Я долго спала?

– Нет, и свеча еще не успела догореть. Я теплой рогожей укутала, согрела тебя… Аксинья, я мало что смыслю в знахарстве, но вижу, что худо тебе. Лицо и руки… страх один…

– Скажи, Лукашенька, все как есть, – Аксинья попыталась привстать, но со стоном упала на постель.

– Нос твой в волдырях, а они страшные, точно к раскаленной сковороде прислонилась. И руки, и ноги – все в волдырях. – Аксинья подняла руки и увидела огненно-красные пальцы и точно обожженные ладони.

– Славно наказала меня Морена. Слушай, Лукаша.

Аксинья перечислила все, что надобно делать с человеком, изувеченным студеной зимой. Заботливая Лукерья всю ночь промокала морозные волдыри отваром ноготков и ромашки, поила незваную гостью имбирным вином, благо в закромах Голубиного дома хранились богатые запасы всего мыслимого и немыслимого.

– А теперь жиром гусиным смажем, и будешь краше прежнего, – приговаривала Лукаша, успокаивая подругу.

– Спасибо тебе, душа моя. Принеси мне воды холодной, а сама уйди.

– Аксинья, ты не в своем уме. На что тебе после всего пережитого холодная вода? Умыться решила после долгой дороги?

– Лукерья, не спорь ты со мной. Я… знаю, что делаю.

Молодая хозяйка принесла глубокую кадушку с холодной, точно покровы зимы, водой, поставила ее подле лавки и, поминутно оглядываясь, ушла. Аксинья со стоном спустила ноги на крытый тонким ковром пол. Она попыталась сделать шаг и упала на лавку.

Аксинья подтащила кадушку поближе, опустила ноги и зашептала:

– Морена, заклинаю тебя,

Уйми боль, утяни ее в воду

Без дна и без брода,

Антонов огонь успокой.

Как бес говорит с сатаной,

Так я говорю с тобой.

Холод станет огнем,

Огонь обратится в холод,

Огонь станет холодом,

Холод обратится в огонь…

Когда заря окрасила небо брусничным соком, Аксинья уже крепко спала.

Эпилог

1. Приют

Небеса исходили белой крупой, и сугробы высились в два человеческих роста. Под ногами Аксиньи снег уплотнялся. И взбиралась она на белую гору, и глядела на весь белый свет. Глаза ее стали зоркими, и богатый город виделся в сизом мареве. Всадник на красном коне взметал снег, пыталась она разглядеть: черный, точно вороное крыло, кафтан, широкие плечи, мощный стан.

Он приближался к ней, и Аксинья напрягала глаза, щурилась сквозь белесую завесу. Всадник подлетел к самому сугробу и поднял что-то над собой. Аксинья вгляделась: в руках его была тряпичная кукла, не крохотная фигурка, а крупная, с пятилетнего ребенка.

Всадник тряхнул куклой еще раз, Аксинья вскрикнула в тревоге: не уронил бы. Кукла зашевелилась, затрясла ногами. Аксинья услышала писк, она хотела крикнуть всаднику: «Освободи ее, оставь! Не видишь, ей больно». Но молчала, не зная, чье имя выкрикнуть, будто была в этом имени какая-то важность.

Спустя бесконечные минуты всадник поднимал голову, и Аксинья видела, что нет у него лица. Она с жутким криком просыпалась, пыталась отряхнуть сновидение с ресниц, но оно повторялось вновь и вновь. И всадник с каждым разом становился все наглее, и Аксинья пыталась подбежать к нему, но снег обращался в рыхлый, холодный плен, и она проваливалась в сугроб, и холод обжигал руки и ноги, и писк куклы вгрызался в нее.

Аксинья чувствовала, что настал день, слышала голоса Лукерьи и ненаглядной дочери, пыталась пошевелить рукой, открыть глаза, сказать словцо, но сил в ней было не больше, чем в той тряпичной кукле из бесконечного кошмара.

Она чувствовала холодную тряпицу на своем разгоряченном лбе, ощущала стыд оттого, что мочит простыню под собой. Точно калека, послушно глотала теплую воду с привкусом трав, на большее не была способна.

После снежного сна Аксинья подхватила грудную немочь. Кашель не оставлял ее ни денно, ни нощно. Она лежала в лихорадке, далекая от всего мира, и Нюта, к которой так стремилась Аксинья, сидела у кровати и держала мать за руку.

Лишь на светлый день Введения во храм Богородицы[104] Аксинья вынырнула из лихорадки и выпила ковш колодезной воды. Она помнила, что пришла в дом Степана Строганова, где Голуба и Лукерья управляли хозяйством. Помнила, что должна молить Хозяина о милости и прощении. Помнила, что сквозь лихорадку и бред слышала милый голос Нюты, напевавший о голубке и соколе.

Не ведала одного: знает ли Строганов о ее непрошеном приходе, собирается ли выгнать ее на улицу, чуть пройдет хвороба. И сквозь бред изнуряла ее, выкручивала не меньше лихорадки тяжкая дума: как разжалобить его сердце.

Она поднесла к лицу руки, боясь увидеть безобразные культи. Откинула одеяло и подняла голову, и шея заскрипела, точно у старухи. Потрогала нос дрожащими пальцами. Средь мороза и ветра Аксинья сохранила тело, не утеряла ни единого перста. Равновесие присуще Божьему миру: перенесла грудную немочь, но травы, гусиный жир, питье, приготовленное Лукерьей по особому способу, знахарские нашептывания усмирили морозные поцелуи.

Пора бы забыть Аксинье о красе своей. Какая лепота на четвертом десятке, когда тело и лик изнурены тяготами и печалями? Оставить надобно в девичестве, в кружеве далеких счастливых дней заботу о внешней прелести. Ан нет! Не покинул ее и сейчас извечный женский страх превратиться в дурнушку, что достойна лишь жалости. Как часто лукавство играет с нами в прятки. Или лукавый?

Нюта зашла в клеть, неслышно ступая по скрипучим половицам, точно кошка, и отвлекла Аксинью от сбивчивых мыслей и телесной радости. Девчушка склонила голову и не глядела на мать, точно боялась грубого окрика или злого слова. Аксинья сразу приметила, что справили дочке новый камчатый[105] сарафан – серебряные да малахитовые узоры на синем фоне. Накинута багряная душегрея с ожерельем, расшитым разноцветными каменьями.

Аксинья откинула лоскутное одеяло, попыталась встать, но слабость опрокинула ее на пуховые подушки. Мягкая постель стала ее приютом и темницей. Не меньше седмицы – а сколько незнамо, дни без счета – Аксинья прохлаждалась в Степановых хоромах.

– Мамушка, наконец ты вернулась! Я так боялась, что ты… останешься там. – Дочь стояла посреди комнатушки, и Аксинья обостренным после разлуки взглядом увидела, как она выросла.

Сусанна перестала быть каганькой, малым дитятком, забавной дочуркой. Девушка в одном шаге от расцвета красы своей стояла перед ней, с гордой осанкой, строгим лицом, будто у святой Сусанны Солинской.

– Как могла я не вернуться к тебе, дочка?

– Мамушка, ты прости меня, – дочь упала на колени пред постелью Аксиньи. Точно освободилась она от плена, и на смену строптивой девушке пришла Нютка-проказница, забавница-синеглазка. – Прости, что травы твои отцу Еводу помогала жечь. Прости, что уехала я с людьми Голубы…

– О каком прощении говоришь ты, ладушка? Славно мне сейчас, дочка, сердцу моему сладко – ты рядом, живая да здоровая. Я без тебя света белого не видела… – она ощутила, что слезы стекают по лицу, и не пыталась вытереть их.

– Мамушка, я согласилась ехать, сразу согласилась. Мне сказали: «К отцу поедешь, заждался он тебя», и я сразу… вещи связала в узел и спрашивать не стала. – Нюта шмыгала носом и облизывала соленые от слез губы.

– Будто был у тебя выбор: ехать иль отказаться!

– А как здесь оказалась, так ревела без продыху. Лукаша… Она подтвердит, туго мне было, страшно без тебя. Я пыталась кричать, но он… Он сказал, чтобы я замкнула уста.

– Доченька моя, медуница, сладкий бутон…

– Глупая я. Могла бы испинать людишек Хозяина, покусать и в лес убежать, – возмутилась Нюта.

Аксинья представила себе это действо и чуть не расхохоталась. Ее дочь искусала в кровь суровых мужей, строгановских слуг, и убежала в лес. Еловчане и солекамцы передавали бы сказ о ведьминой дочери годами, а то и десятилетиями.

– Ты не волчица и не медведица, чтобы людей кусать. Голуба и… они тебя бы нашли и в лесу, и в берлоге, и у водяного в гостях.

– Матушка, мне надо о многом тебя спросить.

– Так спрашивай, дочка, – жар возвращался, и мысли путались в голове, точно путники в незнакомом лесу.

– Отчего Хозяин привез меня в этот дом? Почему не говорила ты, что он отец мой? Матушка, расскажи все.

«Уже Хозяином его кличет, как все в этих хоромах, не отцом», – мелькнуло в голове Аксиньи.

– Давай попозже поговорим, дочка. Дай мне на тебя поглядеть, красавицу.

Нюта вздохнула, но не стала возражать. Она приникла к матери, обхватила ее длинными, крепкими своими руками. И обе замерли, ловя сладость мига примирения и воссоединения.

Аксинья сама не ведала, почему на вопросы дочери не желала она отвечать. И нечего уже было бояться: и рождение, и зачатие Нюты не были великой тайной. Обсудили, перемололи, перетерли, обвинили и посмеялись. Но каждый раз, как смотрела Аксинья в синие глаза дочери, слова застревали на языке. И хранила она свои глупые тайны вместо того, чтобы рассказать все, осушить кувшин до самого донца.

* * *

Ефим долго расчищал заметенные многодневными, муторными снегами постройки: дорожки к избе, конюшне, бане. Он скреб лопатой настывший снег и, прогретый тяжелой работой, неожиданно запел:

– Ай, зимушка, ты непогожая,

Ай, милая, ты пригожая,

Все метелица мела-замела,

Все дороженьки к тебе занесла.

Он дурашливо протянул последнее словцо «занесла», закашлялся, оглянулся пугливо, словно песня его могла сказать нечто большее, чем она есть.

– Ишь соловей выискался, – бормотал он себе под нос.

Фимка разгорячился, стянул толстый кожух[106]. Снег, словно разыгравшись, сигал от его лопаты в разные стороны. И работа такая для мужского духа в радость, руки играючи справляются с пустяшным делом, свежесть бодрит и прогоняет прочь тоску.

– Птица моя сладкоголосая,

Не упрячут ни двери, ни ставни –

Чрез леса и поля долети ко мне,

Расскажи про тоску свою давнюю.

Песня – она порой слаще меда, лучше слова доброго, выше жаворонка вьется. Вытяни из русской души песню, и заплачет горючими слезами, и застонет, словно ночной ветер. Горечь скопилась несметная, злоба берет, душит ярость густая – заведи песню горькую и жалобную, и отпустит тревога и смятение. Нежностью иль томлением полон – окунись в напевы жаркие, и горячее пламя страсти превратится в живительный очаг. И сейчас она закрутила Фимку в водоворот, напомнила о любопытной девке, которая ждала, и манила, и предала…

* * *

Рыжая Нюра затеяла уборку в дальних клетях, что завалены были хламом, увиты паутиной, словно обиталище лешего. Изба, доставшаяся Ефиму Клещи, казалась семье его хоромами: огромная изба, куда можно было согнать всех обитателей Еловой. Отчего-то ямщики часто строили добротно, не жалели дерева и сил для возведения своего оплота. Может, оттого, что слишком много дней и ночей проводили они в дороге и с уветливостью[107] относились к родным стенам?

К курной избе старый хозяин пристроил три клети для летнего житья и хранения сундуков с вещами, выкопал погреб, глубокий, точно адов овраг.

Старая Фекла и пузатая Нюрка с превеликим трудом разбирали завалы в дальней клети: дырявая ветошь, изгрызенная мышами сбруя, подметки сапог, черепки кувшинов и чашек… Нюрка кряхтела, вытягивала сор и подавала свекрови. Дрянная, грязная работа – чихать и ругаться.

– Я хлам засунула бы в укромные места его хозяину! Уехал да оставил все другим людям на хлопоты… Гадь, да за собой убирай… – незлобиво ругалась Фекла.

– Матушка, глянь! – Нюрка выпутала из старого невода девичий обруч из бересты тонкой работы. Неведомый мастер создал диво, словно иней застыл осенним утром на упругих травах и цветах. – Примерю я, руки так и тянутся!

– Оставь дрянь эту, Нюрка. Дурища ты, на что брюхатой бабе в девичьем венце ходить?

– А что ж мне теперь, завянуть, гнилью покрыться? – Нюрка ввязалась в опасный спор. Со свекровью пререкаться – как по тонкому льду ходить, один неверный шаг – и ты на дне рыб кормишь.

– Дурная примета, нельзя рядиться бабе в девичьи венцы. Беду навлечешь, мужа уморишь.

– Да не верю я в приметы, – Нюрка стащила льняной платок и потянула чудный венец к своим рыжим косам.

– Ослушница, – рявкнула Фекла. – Своего ума нет, живи чужим!

– Хороша я, матушка?

– Тьфу, срамница.

Нюрка не стала снимать берестяного обруча – пусть себе свекровь ворчит. Тоска по девичеству, хороводам, подругам в день свадьбы поселилась в ее сердце. Бабья участь – дети, бесконечные хлопоты и мужнин гнев. Девичья жизнь – песни да венцы на длинной косе. Нюрины руки споро вычищали грязь, думы витали где-то далеко, в медовом царстве прошлого, и неожиданно она запела:

– Ай, да рада я, ай, метелица,

Она матушка и заступница,

Защити от мужа постылого,

Спозаранку дума все кружится.

– Ты что, рыжая бесстыдница, поешь? Муж, значит, у тебя постылый? – Фекла возмущалась, но крошки злобы не коверкали ее голос.

Нюра, опытная невестка, поняла, что серьезного наказания за вольность не будет.

– Так песня, матушка, не мной слепленная, сложили за тьму-тьмущую лет до нас… Душа моя песни просит, громкой и ладной.

Рыжая Нюра заливалась соловьем, и венец словно родной охватывал ее рыжую головку, и блестели косы, что бесстыже, словно у немужней девки, открылись полутьме. Казалось, озарила Нюра захламленную клеть своим переливчатым голосом, блеском глаз и молодым задором. Никогда не звенел ее голос в мужниной избе ямской слободы Глухово, не залетал в клети. После замужества песни Нюрины заглохли, точно испугавшись ее невеселой доли.

Фекла присела на лавку, стряхнула пыль, сохлые плети гороха, что вызрел лет десять назад, и мечтательно затихла. Она никогда не созналась бы невестке своей, что славный голос Рыжей, горлопанки и бесстыдницы, будил в ней память о тех счастливых днях, когда была она молодой, верила в счастье.

– Ай, судьбинушка, ай, жестокая,

Разлюбила я мужа до свадебки,

Он не молодец – он разбойничек,

Хоть на вид красивый да гладенький.

– Ой, Нюрка, устала я. Старость – она как вьюга, налетит, закружит, с ног собьет и в белый саван обрядит. Ты про разбойничков-то песни не пой, – Фекла тяжело поднялась с лавки и даже смолчала, увидав задранный подол Нюркиного сарафана и бесстыжую белизну ног. – Что-то потемнело все перед глазами, ты одна… – она вышла из клети, держась за стену, словно обессилев.

– Матушка, помочь тебе?

– Все, Ржая, хршо, – Фекла глотала слова, и речь ее была невнятной, точно у мужика, что набрался хлебного вина в кабаке.

Нюра стащила чудный обруч, погладила тисненое разнотравье, вздохнула о тяжелой своей доле: куда ей, жене ямщика, наряжаться да где красоваться. Жизнь ее в уборке, чистке, стряпне и взращивании того неспокойного дитятка, что скоро должен появиться на свет.

Фекла, словно стылая чурка, упала на лавку, и руки-ноги ее не слушались, и глаза застилала снежная пелена. А песня про мужа и жену, что стали ворогами и потеряли покой, бурлила в сердцах Фимки и Нюры, переливалась на солнце чистым снегом, чихала в пыльной клети, просилась в безбрежный снежный простор:

Ты должна быть моею до донышка,

И лететь за мной без сомнения,

Преступить чрез иконы и родичей,

А откажешься – не жена ты мне.

Улети от меня черным ястребом,

Убеги от меня темной нежитью,

Ты спаси меня, зима-матушка,

А с мужем – не жить мне.

* * *

Вечером Аксинья встала с кровати и попыталась расчесать волосы, вечную свою гордость. Косы ее, что походили на мех соболиный, что блестели, точно смазанные конопляным маслом, теперь тускло висели вдоль лица. Спутанные колтуны не поддавались зубьям гребешка, скрипели, как несмазанная дверь. Похитила Морена красу.

Сквозь зубы ругаясь и шипя, Аксинья расчесала космы и собрала в ладонь выдранные волосы – надобно выкинуть их в печь от сглаза. Пока надевала она рубаху и сарафан, тот самый, что был на ней во время муторного пути к Соли Камской, любовно выстиранный и выглаженный Лукерьей, устала и покрылась липким потом. Грудная немочь не уходила быстро, она впивалась в человека болотной пиявкой, высасывала силы. Сколько Аксинья переслушала жалоб от страждущих и болезных, а теперь сама – одна из них.

– Мамушка, Лукерья за тебя переживает, видит, что слаба ты после пережитого. Сказала, чтобы к столу не шла, – дочь принесла миску гороховой каши, заправленной маслом.

– Скоромное?

– Голуба сказал, что в болезни силы надобно поддерживать, что сам Спаситель… Не помню, – расстроилась Нюта. – А Хозяин приказал Лукерье маслица подлить.

– Заботливый Хозяин, – не удержалась Аксинья и осеклась.

Вновь язык ее гадкий, так и норовит ужалить.

Она жадно ела кашу, точно впервые. И масло обволакивало язык, и варево казалось вкуснейшим на свете. Второй раз на свет родилась Аксинья и благодарила небо за каждый миг.

– А за пазухой у него кости в мешке холщовом висят, – неожиданно сказала Нюта.

Аксинья поперхнулась кашей, закашлялась до слез, не сразу утихомирила утробу.

– И где ж ты, чудесница, их разглядела?

– Я увидела, что у него крестик на цепи толстой, а рядом шнурок с мешочком махоньким. Попросила поглядеть, что там.

Аксинья продолжала трапезу, но каша лишилась вкуса и запаха, точно кто заколдовал ее.

– В мешочке кости лежат, белые, тоненькие.

– Не испугалась ты?

– А чего пугаться? Я ведь дочь знахаркина. – Даже сквозь пелену возмущения строгановской наглостью Аксинья заметила: помянула дочь про ее ремесло без осуждения.

– Для чего Хозяин, – выделила Аксинья голосом, – кости на шее носит?

– Хозяин смолчал. А Голуба говорит, что-то нашептали ему машаны… шанамы…

– Шаманы.

– Шаманы из дальних земель.

– Шаманы нашептали! – повторила Аксинья и усмехнулась. – «Наивный, точно ребенок, всему верит», – продолжила в своих думах, чтобы дочь не услышала ехидства.

– Сусанна, оставь нас вдвоем, – Лукаша зашла в горницу, и взгляд ее был строг и ясен.

– Я взрослая уже, и выгонять меня нет нужды, – ерепенилась дочь.

– Иди в свою горницу да помалкивай, – сказала Аксинья.

Нюта фыркнула, точно недовольная кошка. Дурно воспитала Аксинья дочку, не научила сдерживать дурной нрав и чувства, все в ней напоказ, ничего не скрыто.

Аксинья ждала от Лукерьи добрых слов и пожеланий скорого выздоровления, но хозяйка пришла за другим. Она подвинула к Аксиньиному ложу разлапистый стул, обшитый бархатом. Лукерья выглядела уставшей, линия губ утратила девичью мягкость, глаза будто ушли глубже от забот хозяйки большого дома. Аксинья отметила затейливые серьги с красными кораллами, большой перстень и плетеный пояс со связкой ключей. Не юница – жена и хозяйка.

Они молчали, словно в бессловесности можно было найти выход. Лукерья вздохнула, ловкие руки ее поправили подушку.

За окном разухабисто пел молодой парень, видно, возвращался он из кабака. Во время поста по высочайшему повелению Михаила Федоровича все питейные заведения закрывались либо должны были отказывать посетителям в курном вине[108], медовухе или пиве.

– Ой да парень, ой да молодец,

Кучерява головушка,

Кучерява го-о-оло-о-овушка, –

решил порадовать парень всю улицу хмельной песней.

– Ходит пьянь под окнами, собаку, что ль, спустить? – нахмурилась Лукерья.

– Какая с него пакость, с хмельного-то? – не согласилась Аксинья и поняла, что Лукаше слова ее не пришлись по нраву.

– В городе всякий мыслит и делает пакости. Ты привыкла, что в Еловой нашей все честно и открыто, – Лукерья взялась ее поучать.

– Люди везде одинаковы. Не мне рассказывать про нутро еловчан. Мои родичи, брат да племянник, лежат в сырой земле не от благости людской, а от неистовой злобы. Во всяком селе и всякой слободе и худые, и добрые люди найдутся.

– А себя и… меня, – Лукерья замялась, – ты к добрым иль к злым причисляешь?

– Мы зла людям не делаем: не убиваем, не воруем, камнями не бросаем, избы не поджигаем. Помогаем в минуту тягости, сплетни не распускаем.

– Мои соседки не согласятся с тобой, – лицо Лукерьи стало печальным. – Много гадостей про меня говаривали. Я не о том говорить пришла.

– Обо мне да о Строганове?

– Да, о Хозяине…

– Что делать со мною собирается? Сколько всего передумала я за эти дни – не рассказать…

– Со мной о таких делах разговоры Хозяин не ведет, а Голуба… – она замолчала.

– Что? Не тяни!

– Голуба говорит, зол Хозяин на тебя. Дочку он от тебя сберечь собирается.

– Значит, выгонит скоро меня? Подальше с глаз…

– Аксинья, ты сама себе беда. Сколько Голуба говорил…

– Все знаю я, – Аксинья окунулась в глупое телячье бешенство, точно дитя, которому родители твердят: «Говорили мы тебе». – Да невдомек тебе, Лукаша, сколько горя и маеты получила я через мужской гонор. Для меня подчиниться Строганову сейчас – точно душу свою в острог посадить.

– Так не склоняй головы, оставайся гордячкой. В Еловую возвращайся да живи бесхлопотно. А дочка здесь останется!

– Лукерья, раньше ты не была такой жестокой.

– Я правду говорю. Хоть и младше тебя на много лет, но советую: уезжай в Еловую с первой оказией. Дай Хозяину остыть. Он вспыльчивый, но не злой. Время пройдет, все сгладится. Глядишь, и выпросишь у него прощение…

– Лукерья, расскажи мне, что знаешь о Сте… Хозяине.

Лукерья ведала немного: лишь то, что мимоходом упоминал Голуба. Максим Яковлевич Строганов по молодости сотворил грех с вдовой. Мальчонку забрал у матери и растил в семье. Когда Степан вошел в мужскую пору, отец превратил вымеска, незаконного сына, в часть семьи Строгановых.

Весь следующий день Аксинья провела в комнате и перебирала, словно яшмовые четки, все, что знала о Строганове, думала, как ей быть. Времени у нее было предостаточно. Лукерья не пускала ее в жилые повалуши, точно ограждала слабую зайчиху от зубастого волка. Или не хотела, чтобы Аксинья вымолила прощения у Степана?

– Ты прозрачная да бледная, на себя не похожа, точно тень. Отлеживайся, радуйся своему безделью, – отрезала Лукерья, когда Аксинья выпрашивала позволения помочь в хозяйственных хлопотах.

Нюта, лишь выдавался свободный час, прибегала к матери и рассказывала обо всем, что накопилось за две седмицы житья в солекамских хоромах.

– У Голубы и Лукерьи живу я, словно царевна. Ем досыта, сплю на мягкой постели в три перины. В первый же день с Лукашей пошли мы на рынок да накупили тканей, тесьмы и лент. За несколько дней справили богатые наряды, – хвасталась Нюта. – А седмицу назад ходили мы в гости к жене солекамского купца, и видала я там множество диковин: часы, что время измеряют, волка страшного, из камня высеченного.

– А Хозяина часто видишь?

– Он дома бывает редко, приходит поздним вечером, когда стражники закрывают ворота меж концами[109] Соли Камской.

– А о чем разговоры вы ведете? Что говорит он тебе? – не выдержала Аксинья.

– Да когда ему со мной говорить? Всегда он занят, насупленный, точно кулаком ударить по столу хочет, да отчего-то не выходит.

Аксинья проглотила тьму вопросов. Дочь все равно не знала ответа ни на один из них. Выкрал Строганов дочь свою, в хоромах поселил, а дела до нее нет. Мужик, одно слово, на что ему девка-то? От сына – толк, он и помощник, и опора мужская. А девка – смех, ленты, слезы да чужое счастье.

После обеда Лукерья смилостивилась над незваной гостьей и разрешила ей смыть грязь и хворь в бане. Аксинья чуяла за собой дурной запах давно не мытой плоти и морщилась, и казалась себя нечистой, поганой, точно вонючий зверь росомаха.

Хоромы строгановские устроены были мудро и со смыслом, как большинство богатых городских домов. Изба соединялась с баней теплыми сенями длиной в четыре аршина[110]. Струганые стены увешаны были ветвями березовыми да рябиновыми, пучками трав. Аксинья не удержалась – потрогала каждую из связок. Неведомый травник засушил и зверобой, и кипрей, и крапиву, и черносмородиновые зеленые побеги, и редкий бадан, и душистый багульник. Точно с сестрами встретилась она, и обнюхивала каждый пучок, и радовалась счастью своему.

– Эх, козьи ноги! Худо тебе, молодуха, што ль? – скрипучий голос раздался за ее спиной, и Аксинья вздрогнула.

– Хорошо мне, отец, душа радуется разнотравью и лесному духу.

– Испуш-ш-шалась, думала, домовой к тебе наведался, нутро твое прош-ш-шупать хошет, – заливался он скрипучим смехом.

Старик немилосердно шепелявил, оттого каждое слово выходило у него забавно. Седой, с лохматой, точно гнездо, головой, он действительно похож был на домового. Сивая, в щепках и пыли борода, согбенная от недуга спина, выцветшие глаза и озорная улыбка, где недоставало многих зубов.

– Так прощупывай, мне не жалко, – подхватила шутку Аксинья. В прошлый раз и словом не обмолвилась она с Потехой, старым слугой Строганова.

– Ишь какая быстрая. Я старый, мне шо там у тебя ш-ш-шупать? Банька готова, с утра топлю, Лукерьюшка приказала. А я каждое словешко ее исполняю.

– Дед, твои ли травы?

– Мои, самолишно скакал по взгоркам да по лугам бегал, – он ухмыльнулся.

– Людей лечишь от хвороб? – Аксинья закашлялась. Колкий бес, что сидел в ее груди, не желал покидать гостеприимную плоть.

– Да куда ш мне! Баньку я люблю непростую, с травным духом. Веники у меня всяк для своего дня и часа. С утра баньку лучше со смородиновым листом, бодрит. На нощь крапиву да лопух, чтоб спалось слаще. А ежели мысли дурные в голове бродят, кручина на сердце навалилась, так сосны надобно.

– Сосну да березу мне давай. – Аксинья получила от старика большой пахучий веник и проводила его взглядом.

Ничего важного слуга не сказал Аксинье, но в баню зашла она, улыбаясь во весь рот. Есть люди, что будто добро и успокоение источают, и всякому рядом с ними тепло становится, горести забываются, точно нечто малое и презренное. Чуяла Аксинья, что немало интересных историй мог поведать ей старик-банщик, родная душа.

Под стать роскошным хоромам Строганова выстроена была и баня. Аксинья за всю жизнь свою не видала такого богатого убранства. Все стены были обшиты лиственницей, да не вкривь-вкось, а сложной лесенкой. Просторные сени с глубокими кадушками, широкие лавки: хоть спи на них, хоть… Аксинья покраснела от негожих мыслей.

Толстые холстины застилали две лавки, а третья убрана была гладким ковром восточной работы, видно, для Хозяина. Невысокий стол блестел красной древесиной, и Аксинья провела рукой по маслянистой ее поверхности. На ладони остался чудной пряный запах, напоминавший о загадочных местах, где сотворили красоту. Нютке стол пришелся по вкусу, Аксинья не сомневалась.

Она сбросила с себя одежду и проверила защелку, точно мог кто-то нарушить ее одиночество.

Нет тех слов и того стона, который передать может счастье человека, лишенного на долгий срок радости омовения. Горячий влажный воздух, потрескивание догоревших углей в печи, теплая водица тонкими струйками стекает по телу и уносит пот, и болезнь, и печали.

Аксинья терла тело мелким щелоком, полоскала голову в чистой воде и рада была ощущать под ладонями тело свое, исхудавшее, но не утратившее упругости. К радости ее, руки-ноги, исцелованные морозом, не горели от банного жара, выдавала прошлое лишь нездоровая краснота и опухлость. Травы и заговоры исцелили ее, и открой она правду на исповеди, не миновать епитимию и новых обвинений в ведовстве и дружбе с нечистым. Отец Евод был бы недоволен.

Аксинья проводила руками по пышной груди своей, окатывала водой крепкие бедра и живот, избавленный милосердной природой от дряблости. Радовалась она ладной своей плоти в этот миг. Немного красы осталось, самая капля хмеля, и расходовать ее надобно осторожно да с умом.

Аксинья жадно вдыхала воздух, напоенный березовым листом и сосной, и будь ее воля, осталась бы в бане до самой полуночи. Чуть живая от жара и телесной радости, вернулась в горницу.

Дочь пришла к ней на вечернюю молитву и за разговорами и рассказами о городском житье так и заснула на материной постели. Аксинья прижала дочь к себе, гладила пышные косы, благодарила Богородицу за милость ее. После бани да в объятиях дочки знахарка спала, точно младенец, и наутро ощущала себя здоровой и полной сил.

2. Воедино

Аксинья ходила по горнице от угла к углу, от двери к красному окну, точно зверь в клетке. Тело ее устало от мягкой постели, руки жаждали дела. Каждое утро приносила Лукаша ворох тряпиц, утирок, занавесей, одежи для штопки, и глаза Аксиньи устали от мелкой и нудной работы. Она привыкла к разнообразным хлопотам по хозяйству, где одно дело сменяло другое: от печи к реке, от стирки в овин. Лентяйство чуждо было деятельной ее натуре, и игла с ниткой наскучили ей, как и неожиданное заточение.

Аксинья подошла к красному окну, отодвинула войлочный заслон, что спасал светелку от холодного дыхания зимы. В окна по обычаю богатых домов Соли Камской вставлена была дорогая слюда. Скрепленная сотней кованых нитей, она отливала желтоватой зеленью, точно пересушенный подорожник, и позволяла оглядеть улицу.

Напротив строгановских хором располагался высокий терем с замысловатой покатой крышей, похожей на купол храма. Забор защищал двор от лукавых взглядов. Видно, там живут те самые соседки, что невзлюбили Лукерью, Голубину жену. Глядела Аксинья сквозь мутный мусковит[111] и рассолоподъемную башню, которая цаплей возвышалась над хоромами. Соль Камская, шумный богатый город, с детства манил Аксинью своей красотой, пестротой и богатством.

Гостила она у Акимовых, отцовских друзей, слонялась по рынку, слушала скоморохов, молилась в Свято-Троицком соборе… Но ни разу не жила так долго – третью седмицу – в городе. Аксинье захотелось вдруг, несмотря на поздний, ночной уже час выйти на улицу, вдохнуть морозный воздух.

Лукерья оставила в светлице сальную свечу, и ее стойкое пламя освещало комнату. Свеча куда надежнее лучины и много дороже, и ровный свет ее грел душу.

Сон, заблудившись в бесконечных думах, не шел к ней. Аксинья решилась, натянула поверх рубахи душегрею, порылась в сундуке и не нашла своей теплой одежды. Лукерья оставила все в закромах. Аксинья уверена была, что в сенях найдет и шубу, и зимние сапоги, и рукавицы. Она старалась не думать, что скажет хозяйка, заставши ее за ночными странствиями по дому. Аксинья спускалась по узкой лестнице, и скрип ступенек наполнял ее страхом.

Она шла тихо, даже дыхание свое сдерживала, хоть в груди еще похрипывала немочь.

Тише, тише.

Подсвечник подрагивал в руке, и Аксинья казалась себе глупой девкой, что кралась по чужому дому. А в сущности, так оно и было.

Она ступила на последнюю ступеньку и прислушалась. Кухню одолевала темнота.

Ни одной души нет. Никто не помешает ей выйти во двор.

Если бы сейчас кто-то спросил Аксинью, зачем, за какой надобностью она рвется из дома, чуть живая после жара, после грудной болезни, она не нашла бы вразумительного ответа. Знала, что нужно ей выбраться хоть на миг из теплой, душной горницы.

Она крепко держала свечу и медленно продолжала свой путь.

Дверь. Теплые сени. Она возилась, натягивала кожаные чулки и теплые ботинки, путалась в рукавах крытой Лукерьиной шубы. Намотала на голову платок. Сердце колотилось так, словно она забралась в чужой дом за худым делом.

Чуть не уронила свечу, не сдержалась, чертыхнувшись. Как отблагодарили бы ее хозяева, устрой незваная гостья пожар.

Она отодвинула щеколду, гнусно скрипнувшую в тишине, обломала ногти. Открыла дверь, вдохнула воздух. Огромный пес, царивший во дворе, высунул морду из конуры, но, узнав гостью, отвернулся и закрыл глаза лапой.

Мороз давно ушел, спрятался до поры до времени в глухих лесах подле Каменных гор. Аксинья стояла и втягивала сладкий воздух, что пах огурцами, свежестью и чем-то давно забытым. Молодостью ли, счастьем ли?

На Соль Камскую опустилась та благодатная зимняя пора, когда снег укутал землю, забелил все, раскинулся пушистым покровом на домах, деревьях, кустах. Аксинья стояла безо всякого движения, и свеча теплым огоньком освещала двор.

Заметенные клетушки для псов, огромный сарай, конюшня, колодец с крышей в добрый аршин. Ее пронзила глупая мысль: она одна на всем белом свете. Над ней луна, звезды, бескрайний небосвод, на котором места довольно и для Господа, и для Зевса Глафириного, и для всех богов, которым поклонялись пращуры. Аксинья не знала, сколько времени так простояла на крыльце, и покой втекал в ее душу.

Дверь. Щеколда. Сени.

Она стягивала с себя платок, когда услышала чье-то дыхание. Сердце упало вниз, она похолодела. Надеялась, что разбудила Лукерью, чуткую хозяйку, или Пантелеймона Голубу. Но знала, в тот же миг почуяла, кому не спалось в этот поздний час.

Аксинья стащила платок и бережно сложила его на поставце. Сняла шубу и потянулась вверх до гнутого крючка. Добрая, тяжелая одежка у молодой Лукерьи, слабые Аксиньины руки с трудом справились с задачей. Она раздевалась дальше, точно не было за спиной никого.

Она помедлила. Тот, кто стоял за ее спиной, молчал, и в тишине слышала она его глубокое дыхание. В оцепенении продолжала разоблачаться. Стянула сафьяновые чулки. Тонкая, славно выделанная кожа доходила почти до колен. Богато живет Лукерья, Прасковьина дочь, завидовать ей – желчью изойдешь.

Аксинья двигалась так медленно, словно решила усыпить того, кто смотрел на ее спину, ввести его в оцепенение. Всегда быстрая, ловкая, точно куница, она не ощущала в себе сил. Женщина повернулась и медленно оправила подол.

Строганов смотрел на нее и обвинял своим тяжелым взглядом.

Ждал ее речей, слез, оправданий, мольбы? Ждал, что она будет ноги целовать, о снисхождении молить? Сгибайся, гордая спина. Разверзнитесь, строптивые уста, что так часто обливали помоями благодетеля и отца долгожданной дочери. Прижмитесь к полу, непокорные колени.

Он глядел на нее, и Аксинья не могла понять его взгляда, его намеренья. Синие глаза казались бездонными, как лесное болото.

Она вдохнула, точно собиралась нырнуть в прорубь, и начала уже движение вниз, и открыла рот для мучительных слов о прощении:

– Степан Максимович, я…

– Пойдем, знахарка, не здесь. Холодно тут, точно на Студеном море[112].

Аксинья не решалась возразить: холодно ей было по дороге в Соль Камскую, к дочери, а здесь о стуже и не помыслить.

Печь знакомо дышала теплом, и Аксинья поблагодарила ее ласковое нутро, прогонявшее Морену. Осторожно ступая по половицам, она шла вслед за Хозяином и старалась не думать о его гневе и синих, словно речной лед, глазах, о том, что будет в его горнице.

* * *

Ночь уже спустилась на двор, а Фимка продолжал работать: вычистил весь двор, скотник, накормил лошадей и кур, выправил стойла. Он остановился и угомонил тяжелое дыхание.

Казаки, с которыми съел он пуд соли, насмехались над мужиками, толстозадыми крестьянами: мол, лентяи они и пустопорожний народ. Лишь Фимка Клещи слышал такие слова, нападал он на пустомелю, точно рысь на глупую косулю: неожиданно прыгал сверху, и утягивал на землю, и захватывал в такой крепкий узел, что обидчик просил пощады.

Сам Ефим сызмальства узнал непрерывную рутину крестьянской жизни, где нет места долгому отдыху, ротозейству и глупости. Надежда у человека земли лишь на себя и природу-матушку. Не посадил хлеба вовремя, проглядел и оставил теленочка в холодном скотнике, не заготовил вдосталь сена – жди голода. Береги семью и тех тварей Божьих, что развел на своем дворе и для которых ты как Ной на ковчеге. Тот человек, что считает крестьян людьми низшего вида, щепками, плывущими по реке, не знает главного закона жизни.

Без бояр, попов, казачьих атаманов, купцов, дьяков и прочей шелупони мир устоит и даже выдохнет с облегчением, если кого-то из них заберут раньше времени на небеса. А останется земля без пахарей и сеятелей – вмиг начнутся стоны, голод и кровавые войны.

Отчего Смута на Руси разгорелась? Фимка, тогда зеленый нос, выспрашивал у всех, с кем довелось свидеться за годы метаний и мытарств по матушке-Руси. И с каждым ответом, мудрым или недоуменным, с каждой новой мыслью выхаживал думу: все хуже жилось крестьянам, все туже затягивали они пояса, и при царе Бориске от непогоды и коварства боярского разгорелась война. Счастливы люди деревенские – будет сидеть на троне нынешний Михаил Романов.

Сам он три десятка лет еще не прожил, но казался себе человеком не мудрым – но разумным, злым – не жестоким. Во всем он видел меру – и в мести, и в справедливости.

Фимка долго ждал, когда из головы выветрится казацкий хмель, когда сможет он вернуться к простой и ясной крестьянской жизни. Нет, руки жаждали сабли и ратного дела, тосковали по узде и хрипу боевого коня. Если бы не мать, Фимка утек бы из Еловой – вместе с отрядами, что шли в Тобольск, Тюмень и дальше, в земли инородцев, где удаль и твердая рука в чести, где все справедливо.

А потом появилась Нюрка. Жадная до ласки, бесстыжая, смешная, она смогла пробиться к его железному сердцу. Фимка в первый же день решил, что Рыжая станет ему женой.

Оставалось у него тогда одно важное дело – отомстить за младшего брата, выпустить кровь из тех, кто не пожалел парнишку. Нюрка помогла найти разбойника, своим нежным пальцем указала прямо на убийцу, а потом, глупая, речами неразумными отвратила от себя Ефима.

Кто вкладывает в бабьи уста нелепые слова? Кто заставляет их восставать супротив владык своих? Бог сотворил бабу из ребра Адама, это Ефим ясно помнил из путаных речей попов. Нюрка – из его, Фимкиного ребра выточена, и не ей указывать ему, говорить о том, что верно и праведно.

Фимка за своими мыслями и сам не заметил, как утащил лопаты да скребки в сарай. Утроба бурлила и требовала горячей сытной похлебки. Лишь подошел он к двери, низкой, обитой добрым листвяком, как распахнулась она и ударила его точно промеж бровей.

– Прибить мужа решила? – зарычал он.

Некстати пришлась сейчас Нюрка со своими прыткими движениями и вечным страхом в голубых глазах.

– Матушка, матушка, – она показывала рукой за спину, в избу, и Фимка сразу понял, что там произошло.

Он подбежал к лавке и склонился над Феклой, любимой родительницей, ворчуньей, строптивицей, что схоронила малого сына, упивалась горем, изведала его до самого донышка, но, многожильная, дождалась своего старшего с боевых походов.

– Мать, мать, ты чего, – он тряс ее безвольную руку, гладил лицо и повторял, – просыпайся… Ты чего?

Фекла сейчас казалась куда старше, чем еще час назад: ее лицо, что окрашивалось строгим и своевольным характером, окунулось в серость. Пылавшие на щеках пятна злости и радости, ярости и усталости ушли в землю. Глаза, прикрытые темными, словно старые бревна, веками, не сверкали, рот не изрыгал проклятий или приказов…

– Ефим, Ефим, оставь матушку… Она мертвая. – Нюрка протянула было руку, чтобы коснуться широкой спины, туго обтянутой старым кожухом, но отдернула руку, точно от него шел печной жар.

Мощные плечи задрожали, как от озноба, и Рыжая Нюра поняла, что страшный и суровый муж сейчас рыдает, скорбит о любимой матери.

Как могла его утешить Нюра – нежеланная, постылая жена? Что могла ему сказать сейчас, на разломе жизни? Фимка потерял единственного близкого человека, и не нужны ему ни тихие увещевания, ни горячие губы на измученном лбу, ни крепкое объятие.

Нюра хлюпнула носом и села на лавку у входа, подальше от глубокого сыновьего горя. Скоро надо будет обмывать покойницу, собирать соседок, посылать за попом в Соль Камскую, а пока Фимке нужно пережить страшную потерю.

– Как она умерла-то? Скажи, Анна, ты с ней была. – Нюрке послышалось что-то обидное и угрожающее в его надтреснутом, гнусавом от слез голосе.

– Как праведница умерла матушка, тихо и спокойно. Она жаловалась, что дурно стало, легла на лавку да заснула. Как праведница.

– Не мучилась ты, значит, – погладил Фимка холодные материны пальцы. – Спасибо тебе, Богородица.

– Тихо отошла, точно птица вылетела.

– А зачем так? За что? – Он жаловался, и обижался, и вглядывался в осунулое лицо своей молодой жены с пытливостью младшего брата.

У Нюрки мелькнула мысль-лисица: Фимка не в себе, головой тронулся от горя. Только что был строг и груб, а сейчас обратился в обиженное дитя.

Какой-то неясный голос прошептал, что в этот миг разрешено ей подойти поближе к мужу, строптивому Фимке. Рыжая Нюра пересекла избу, точно бурную реку перешла. Ноги увязали в соломе, устилавшей пол. Хребет кричал: «Не иди, остановись! Пусть ревет дальше», но она подошла к мужу, обхватила его мягкими руками, уткнулась носом в то славное место, где голова встречается с шеей, уткнулась так плотно, что его коротко стриженные волосы защекотали ее нос, а пузо вплотную прижалось к его спине, и жеребенок, точно почуяв отцовское тепло, засучил ногами.

Фимка не издал ни одного звука, но скоро она ощутила шершавость его пальцев на своем бедре. Простил ли он ее за то, что произошло прошедшей весной? И смогла ли она простить его, мужа-разбойничка, воина, злодея и убитого горем мальчика? И Нюра, и Фимка не знали сейчас, куда вспорхнет птица их семейного счастья.

* * *

Нюрка отлепила свое уставшее тело от мужа, и тот сразу отстранился, точно движение ее стало для него знаком: не забывать былые обиды и лелеять гнев.

– Я за попом поеду, – скупо проронил он, и Нюра кивнула.

Полночи возилась она, обихаживая покойницу. Машка-пермячка сунулась было в избу, но Нюрка прогнала ее. История про нее и Фимку, которую сказывала она Аксинье, была выдумана ей одной бессонной ночью. Но рассказанное могло стать правдой, если бы муж хоть раз улыбнулся Машке-бесстыднице, сказал пару ласковых слов.

Фимка вернулся за полночь, злой, точно бес: коренной повредил заднюю ногу, и до города доехать он не смог. Мать его лежала посреди избы, обряженная в новый сарафан, в лучшем своем убрусе и бусах в три нити. Она давно наказывала Нюрке, чтобы украшения (а было-то их – крест нательный, бусы да серьги на дне сундука) невестка забрала себе.

– Зачем мне, покойнице, наряды? Перед чертом, что ль, красоваться? – смеялась она, не боясь поминать нечистого.

Нюрка нарушила волю свекрови, обрядила ее как положено: во все лучшее и новое. Пусть муж будет доволен. Фимка, равнодушный к мелочам, не заметил ее стараний, поправил свесившийся с лавки подол, провел ласково по стылым рукам, сложенным на груди.

– Как жить-то мы с тобой будем? – спросил он, и Нюрка замерла, не зная, что ответить мужу.

Он стащил сапоги и грохнул ими об стену так, что мертвая свекровь содрогнулась. От скорби быстро перешел к ярости святотатственной.

– Так и будем, – пискнула Рыжая Нюра.

– Сказал я отцу твоему и брату, что не хочу тебя в жены брать. Не нужна мне жена… – он замолк, точно искал рассыпавшийся под лавкой горох, – предательница.

– Ефим, не вини меня за прошлое. Я сама не своя была, точно помешалась: мыслимое ли дело, из-за меня человека убили.

– Того человека убить надобно было сто раз и лишь на сто первый в ад отправить.

– Ты мог рассказать все Якову, он бы по справедливости поступил!

– А доказал бы вину Никашки? Каким бараном? Слово девки против его слова… Кто бы поверил?

Нюрка склонила голову пред мужем и вспоминала тот дурацкий разговор, что разрушил ее любовь и жизнь.

* * *

Сколько корила она себя за болтливость и малоумие! Сколько раз проклинала второй день разгульной свадьбы Голубы и Лукерьи Репиной! Случилось то, чего так жаждала Рыжая Нюра: крупный, взрослый, опасный Ефим зажал ее в темном углу отчего дома, среди прохудившихся горшков и старых сундуков. Его сухие губы так жарко впивались в нее, руки так безжалостно задирали одежду, вся она так захвачена была горячей вьюгой, что сливает воедино парня и девку, что даже не вскрикнула, не пожаловалась любимому, не испугалась – стала женой, чего здесь бояться-то?

Ефим враз поменялся, из насмешливого и наглого красавца обратился в заботливого жеребца. Он не отходил от Нюрки, улыбался лишь ей, и в каждом его взгляде читала она воспоминание о перестуке горшков в клети и жарком шепоте.

– Ты когда руки моей пойдешь просить? – не смолчала она, знала же: без этого теперь никак нельзя.

– Так завтра спозаранку и пойду. Или к обеду? Или вечером? Когда лучше? Нюрка моя, сладкая егоза…

– Ты счастливый теперь? Счастливый? Скажи, Фимка. Во мне никогда не было такой радости, за всю жизнь. – Она вглядывалась в его лицо, и готова была гладить каждую морщину, каждую оспину на левой щеке.

– Хорошая ты девка, Нюра, такая мне нужна… А счастье… За брата своего, Кузьму, за слезы материны отомстить – вот счастье было бы, – говорил с ней, точно со своей душой наедине был.

Нюрка даже не обиделась, что не считает Ефим их безоглядное единение счастьем. Мужики – поросль другая, на бабью не похожая, эту истину Нюрка знала давно.

– А если скажу я тебе, кто злодей, кто брата твоего уморил, ты шибче меня любить будешь? – Нюра говорила несерьезно, игриво, точно баловалась, а не тайну открывала.

– Знаешь? Говори! – Фимка подошел к ней совсем близко, но губы его сейчас не собирались прижиматься к ее устам, он весь стал словно зверь, что чуял добычу.

– Пошутила я, не знаю ничего толком. Я дразнила тебя… Ефим, ты чего? – Нюра бормотала глупости и с радостью бы убежала сейчас из темной холодной клети.

– Ты со мной, Нюрка, игрища не затевай. Знаешь – говори, нет – дура, если решила о таком, о смерти брата моего шутить.

– Не дура я, и не шутила вовсе. Ты почему так говоришь-то со мной? Словно чужая тебе, словно не суженая твоя.

– Суженая, суженая. Говори, Нюра, не томи душу.

– Видали мы… Я, Зойка мелкая да Аксиньина Нютка… Из лесу шел один из наших, еловских…

– Кого видали? Да говори ты уже!

– Никашку я видала, он из лесу шел, мех с березовым соком тащил. Оттуда шел, где на следующий день Кузьму нашли… И странный он такой, мутный… Слухи про него худые ходят. Но ты меня не слушай. Померещилось нам, не видели мы ничего… Не виноват Никашка. Я отцу рассказала потом, а он мне: «Мало ты знаешь, чтобы человека в злодеянии обвинить».

– То убил Кузьму, то не виноват. Ты за словами своими следи, Рыжая. А твой батюшка и сам хорош, – ответил Фимка и ушел, даже не приголубив Нюру на прощание.

Следующим вечером она пыталась убедить суженого, что обвинила Никашку сгоряча, что ничего толком она не знала и не видела. Фимка глядел на нее пустыми рыбьими глазами, усмехался и думал о чем-то жутком. Его руки, что недавно играли с ее рыжими косами, щипали упругие бока, ласкали и любили ее, стали чужими. Они крутили в руках плетеный пояс рубахи, щелкали костяшками, словно летние жуки, отвергали Нюрку и ее ласку.

Девка не могла понять причины холодности, выслеживала Ефима, заводила долгие и скучные разговоры:

– Ты почему к отцу свататься не идешь? Не мила я тебе стала? Почему прячешься от меня? Да ответь ты, Фимка!

Добилась она лишь колких, точно кусты шиповника, слов:

– Гузку свою угомони, Рыжая. Разберусь с тем, что занозой во мне застряло, приду к тебе, там и поговорим.

Она ревела долгими ночами, прятала опухшие глаза от подруг и Таськи, кляла свой длинный язык и Фимкин мстительный нрав.

* * *

– Рассказывай, паскудник, всю правду рассказывай, – Ефим привязал к толстой, крепкой сосне Никона.

Нюра сразу выхватила взглядом все: пляшущий костер, довольное лицо Фимки, светоч в его руках, дымящиеся прорехи на одежде Никашки, обугленную кожу. Пахло горящим мясом и жиром, точно забили хряка и жарили свежатину. Нюрка сглотнула густую слюну: тошнота подкралась к ней незаметно.

– Рыжая Нюрка… Анна, ты добрая девка, помоги мне, – Никашка превратился в свою противоположность: измученный, робкий, испуганный ягненок, а не злобный пес, каким был он всегда. – Уйми Фимку, не ви…

– Умолкни, падаль, – Фимка отвесил ему хорошую затрещину. – Ты здесь что забыла, Нюра? Ночь скоро придет, а с ней и худые дела. Иди домой!

Нюра выследила суженого, шла за ним от самой Еловой, да потом отстала – долго плутала по лесу, упрямая и любопытная, заслышала крики да стоны и вышла к поляне посреди молодого ельника, недалече от берега Усолки.

– Что же ты делаешь, Ефим? Побойся Бога!

– Я наказываю убийцу, вора! Я наказываю того, кто должен получить по заслугам.

– А если он не виноват? Никашка, ты скажи…

– Да, расскажи, давай. Поведай девице все! Что молчишь-то?

Никашка прикрыл глаза коричневыми набрякшими веками и молчал. Руки и ноги его мелко дрожали, изо рта вырывалось подобие всхлипа. Рыжая Нюра не отличалась добросердечием – жестокая, безрассудная Ульянина кровь текла в жилах ее, но вид изувеченного Никашки заставлял забыть о всех его прегрешениях и наполнял жалостью.

– Не хочет рассказывать, скромняга какой, – Ефим ерничал, улыбался, точно были они сейчас на вечерке или хороводы за деревней водили. – Паскуда, очнись! – Фимка приблизил пылающий светоч к лицу Никона.

– Никашка признался тебе? – Нюра тянула время, точно могла что-то изменить здесь, на лесной поляне, в нескольких верстах от Еловой и людей.

– Кузька, брат мой славный, до ветру пошел да схорон Никашкин обнаружил. В корнях под этой сосной прятал награбленное у вдов и детей. Да, Никашка? – Тот лишь замычал. Ефим замолк, точно вспоминая подробности злодеяния. – Никон пришел проверить свои запасы, а тут Кузька, шутник. Что он тебе сказал-то? «Дядька, со мной поделись добром. У тебя в мошне густо, у нас – пусто». Никашка братца и порешил. Не пожалел…

– Что делать с ним будешь, Ефим?

– То, что казаки делают с предателями и лиходеями.

– Пощади, добрый человек, все схороны открою, все…

Ефим с отмашкой ударил пленника по лбу, тот повесил голову, затих.

– Нюра, иди домой. Зачем ходишь за мной, точно сука за кобелем? – Фимка говорил с ней как с неродной, нелюбой.

– Ефим, пожалей ты его! Не бери грех на душу! Как потом будешь жить-то?

– На моей душе грехов – как на собаке блох. Черная она, Нюра, черная.

Она, точно очнулась от испуга, подошла к Ефиму совсем близко, так близко, что увидела копоть, въевшуюся в правую щеку, кровавые брызги на светло-лазоревом кафтане, ожоги на правой руке – так рьяно жег убийцу, что и себя не пожалел.

– Ефим, не надо. Ради меня, ради нас – не надо. Ты уже наказал его, он вовек не забудет.

– Падаль эта брата моего порешила, мальчонку, невинную душу. Есть у меня право и власть мучить детоубийцу и наказать по справедливости.

– Ты не Бог и не царь, чтобы лишать его жизни.

– Светоч в руки возьми и коснись его груди, лица, чресел. Знаешь, что ты почуешь? Силу, власть, радость оттого, что он стонет и кричит! И заслуживает он наказания, а ты цела и невредима. Ты мучаешь, а он – мучается.

Ефим протягивал ей светоч, и промасленное навершие его коптило и подмигивало Нюре. Ефим улыбался, точно бес, огонек отражался в его травянистых глазах, казавшихся сейчас смолянисто-черными.

Нюра взяла в руки светоч, тяжелый, словно чугунный, подняла его вверх, вгляделась в Никашку – бледного, похожего на покойника.

– А мне зачем его жечь? Я девка, слабая душа и мокрые глаза.

– Муж и жена – одна сатана. Ты должна идти за мной след в след.

– Не хочу я над людьми изгаляться. Не злая я, нет.

– Нюра, уходи отсюда, не балуй. Дай мне завершить начатое, – она поняла, что Ефим издевался над ней, запугивал ее, точно девчонку. Не верил он, что возьмет она в руки светоч и будет мучить изорванного Никашку.

– Поднимай, – она кинула светоч себе под ноги.

– Пожар устроишь, дурная. Ветки сухие – вспыхнут, не потушишь.

– Ефим, последний раз тебя прошу: пощади его.

Ефим поднял светоч, затоптал огонь, что принялся неохотно лизать влажную траву, шишки и огрызки еловых веток.

– Он Кузьку не пощадил, и для него моя жалость лишней будет. Много разговоров, мало дела.

Нюра поняла, что может лишь смириться: не властно ее слово над Ефимом, вечна его злоба и мстительность. То, что казалось ей силой и мужеством, обратилось в ярость.

– И забудь, Нюра, о том, что здесь видела. Скажешь кому – отцу, брату, старосте, не поздоровится вам, – ударило ее в спину.

Она обернулась, злость и обида говорили за нее, не сердце:

– Изверг ты жестокосердный. Рада я, что судьба уберегла меня. Не люб ты мне, Ефим.

Не ответил ей, словно не услышал. Он захвачен был сейчас одним желанием, одной потребностью: уничтожить жалкого, бесполезного человечишку, что перестал уже молить о пощаде. Если бы кто сказал сейчас Ефиму, что месть не имеет смысла, что вместе с плотью Никашкиной он выжигает свою душу, послал бы доброхота в преисподнюю.

Рыжая Нюра мчалась по весеннему, нежному лесу. Сквозь слезы, что застилали глаза, кусты и деревья, окутанные молодой листвой, виделись чудищами, подручными лешего. Переливы ночных птах – хохотом лешего, что потешался над наивной девкой. Рядом ухнул филин, и Нюра со всех ног припустила в деревню.

Никогда не станет она женой Фимки, не превозмочь ей страх и отвращение перед ним. Мнила его защитником, витязем отважным – оказался он не лучше татей. Разочарование жгло Нюрку, как тот светоч, что изувечил детоубийцу. Отдала честь девичью попусту, за ласковое слово, и суженый обернулся нелюдем.

Когда нашли на дереве исклеванную голову, когда гадали, кто же убийца, Нюра с животным трепетом ждала, что имя Ефима будет названо, что все тайное всплывет, как утопленник в низовьях реки. Уста ее были крепко сомкнуты, ни единой душе она правду не сказала – ни той весной, ни теперь.

Судьба – брыкастый жеребенок в утробе – вопреки всем страхам заставила ее обвенчаться с мучителем. Всякий раз, как смотрела на мужа, видела ту поляну, и сосну, и окровавленного Никашку, и Фимку со светочем в руках, и голову в берестяной корзине.

* * *

Сейчас, после смерти матери, Ефим, равнодушный муж, нуждался в жене и утешении, жаждал частицу ее тела и любви. И кто бы обвинил Рыжую Нюру в том, что она готова была ему дать все, что он просит?

Никашка давно сгнил в лесной землице, и стал он домом для жуков и червей, и корни сосны обхватили его кости, простили бесконечные прегрешения. Нюра должна была вслед за ними забыть, простить и начать все сначала.

– Если сын народится, назовем Кузьмой, если дочка – Феклой, – сказала она невпопад, отсекая ненужный разговор о Никашке.

– А скоро вылезет-то? – Ефим коснулся ладонью ее огромного пуза.

– Не дождусь, – улыбнулась Нюра.

Она знала: когда в положенный срок родится дитя, в нем воплотятся прощение и новая жизнь семьи Ефима Клещи.

* * *

Строганов сбросил домашние туфли с задранными кверху носами, подарок бухарских купцов, и прошлепал по полу, застеленному цветастым ковром, развалился на широкой лавке. Две свечи в вычурном шандале освещали комнату.

Аксинья поставила свой подсвечник на стол и задула пламя: света и так больше, чем надобно. Куда лучше тьма-спасительница, что скрывает презрительные взгляды и усмешки.

Сесть на лавку не решилась, боялась гневного окрика или насмешки. Горница, где спал Хозяин, оказалась куда просторнее тех комнат, где обитали Голуба с женой, или гостевых светлиц, приютивших Аксинью и Нюту. Горница вытянулась длинным рукавом, отгороженная тонкой стеной от повалуши с печью, где готовили пищу.

Аксинья разглядывала убранство, точно для того и явилась сюда. Лавки, пушистые ковры, одна икона, одно красное окно да два волоковых[113]. На стене оружия немерено. Аксинья принялась разглядывать палаши, сабли в серебряных и позолоченных ножнах.

– Знахарка, для какой нужды ты явилась в мой дом? Не звал я тебя ни единым словом, ни единым взглядом, – он начал так, как Аксинья и предполагала.

Порыв ее прошел, и не могла она заставить свою гордыню уступить.

– Просить прощения у меня будешь?.. А, ведьма? – Он быстро встал с лавки, выпрямился во весь недюжинный рост. Шелковая домашняя рубаха с вышивкой не скрывала мощи его тела.

Аксинья запечатала уста, точно кто-то мудрый и опытный шептал ей сейчас: «Молчи. Молчи. Молчи». Не домовой ли, тот самый старик-банщик шептал, помогал неласковой знахарке?

– Зачем зельями меня опаивала? Уморить хотела? Дура, как есть дура. Даром что корчишь из себя травницу, знахарку. Был я у народов сибирских, самояди, тунгусов, там шаманы да шаманки с духами говорят, зелья знают, от напасти любой избавить могут. Мудры они да опытны. Совет дать могут, для вождя и людей племени своего опора. А ты? Себе помочь не можешь, не то что другим.

Кашель раздирал Аксиньину грудь, слова Хозяина лишали ее воздуха.

– Ответь мне, зачем травила меня, ведьма!

Он подошел к ней так близко, что увидела она блеск его глаз и сжатые крепко темно-красные губы. Ощутила его запах: хмель, мускус и сафьян.

– То зелье, что давала я тебе, память забирает, – словно Степан нуждался в объяснениях.

Аксинья продолжила в мыслях: «Волчья ягода для волка». Засмеялась бы, закинула голову в вольном порыве, если б могла…

– Так ты думала, что забуду я про намерение свое? Я разгуляй, волокита, бездарный сын крепкого родителя! Но забыть про дочь не смогу, какими зельями меня ни опаивай.

– Виновата я перед тобой, Степан Максимович, и вечную вечность буду каяться в том, – она склонила главу, точно нашкодившее дитя. – Истопницей, служанкой, полы мыть, за свиньями ходить…

– Не надобны мне истопницы, и служанки тоже.

Не гневом – усталостью веяло от его слов. Аксинья поняла, что настал ее черед говорить. И от речей ее, и от капли прелести зависело слишком многое…

– Не хотела я дурного, видит Бог, не хотела. Забрал ты дочь мою, сердце мое похитил. В Сусанне, дочери моей, – моя жизнь. Заберешь ее у меня, выгонишь меня – убьешь вернее, чем мечом в сердце, – бормотала она в исступлении, и по груди ее катился пот. Она подбежала – откуда силы взялись! – к стене и сорвала палаш без ножен, и покачнулась под его тяжестью. Клинок в два с лишним аршина предназначен был для мужских рук. – Ты мать свою вспомни, вспомни, любила она тебя. И ты ее любил. – И рубаха словно сдавливала ее грудь, и сердце билось громче, чем колокола Свято-Троицкого собора.

Строганов глядел на палаш в ее тонких руках и думал о чем-то, глядя на Аксинью, но словно сквозь нее – утонул в своих воспоминаниях. Золоченая рукоять холодила руку Аксиньи, бирюза и заморские камни щекотали ладонь, словно ржаные зерна.

– Ты возьми, возьми его. – Она протянула палаш, и Степан очнулся от своих дум, взял оружие с охотой, точно желанный подарок. – Режь, если хочешь меня уничтожить, давай, – Аксинья подняла его шую с зажатым клинком, и зацепил он тонкую рубаху. – Что медлишь-то?

Степан поднял на нее очумелый взгляд, и ярость раздула его ноздри, и палаш дрогнул в его руке. Она подняла уже голову и без боязни встретила его взгляд.

– Дура ты, ведьма, дура, – он провел острием по рубахе Аксиньиной, и клинок касался ее ласково, точно гладил.

Аксинья закрыла глаза.

Палаш добрался до живота ее и бессильно упал.

Ее слова о любви к дочери, о материнском горе проняли Степана больше всякого плача. Вечность назад забрали его, Степку-вымеска, у матери, забрали навсегда. Как ни ревел мальчонка, как ни упрашивал отца, тот неумолим был. Отрезал по живому сына от матери, без жалости христианской. А Степан сделал то же самое со своей дочерью.

– Разреши в твоем доме остаться, я буду…

– Замолчи, – он заботливо положил палаш, оттягивавший его руку, на стол, погладил, точно ручного зверя.

– Кем угодно буду! Ты не прогоняй от дочери моей, не прогоняй.

Он оторвался от палаша, лучшего клинка, и вернулся к постылому разговору. Аксинья продолжала нести вздор:

– Не буду я тебе перечить, повиноваться буду и…

– Замолкни, ведьма. Как ты меня называла? Волк?

– Я ничего худого не разумела. Я…

Он вцепился в ее плечо левой своей рукой, и Аксинья послушно оборвала несвязную речь. Степан одним быстрым движением оказался рядом, она качнулась и уперлась лицом в его ключицу. Шелковая рубаха охлаждала разгоряченное лицо, и кровь шумела в ушах, точно листва в летнем лесу.

Знала ли она, безмужняя жена, знахарка, ведьма и грешница, когда шла посреди холода в Соль Камскую, что все закончится жаром плоти? Думала ли о Степане Строганове как о полюбовнике? Надеялась ли соблазнить его, заманить в тенета[114] свои, окутать собой?

Она боялась его гневных речей, ненавидела его уверенность и многовластие, она бежала от Степана, словно от низового пожара, проклинала свою слабость и тот сердечный всхлип, когда окуналась в синие глаза и слышала низкий голос.

Где-то там, в самом дальнем закутке души, жила крохотная васильковая надежда. Какая девка или баба, наивная, дурная, не надеется на лучшее? Можно сколь угодно взращивать в себе равнодушие и презрение, мнить себя мудрой и рассудочной… Но для каждой лебеди найдется тот белокрылый лебедь, что украдет у нее всю мудрость.

Аксинья добилась своего, пробудила в Степане память о прошлом, и сквозь злорадство и торжество билось смятенное и кощунственное: «Господи, спаси».

Его левая рука коснулась ее спины, ровно, без напора, как хороший хозяин гладит круп лошади. Давно забытое, проклятое, гибельное желание скрутило, и забилась она птицей в силках.

Десница, неловкая, изувеченная, прижалась к бедру. Аксинья не могла уже вспомнить, когда кто-то последний раз вожделел ее, когда гладила ее тоскующее тело мужская рука. Проживала она самые сочные годы свои старухой, и любовь Семена оказалась пустяшной и бессмысленной.

Степан не говорил ничего, не увлекал ее к постели, просто гладил спину, плечи, бедра, волосы, изгиб ягодиц, гладил ровно и ласково, точно кошка, что языком вылизывает детенышей, и Аксинья чувствовала себя котенком, что лишен был заботы и вернул ее на один краткий миг.

Сусанне, Нютке, девять годков, значит, десять лет назад Степан Строганов вверг ее в грех. Проклятый…

Аксинья подняла лицо и привстала на цыпочки. Ее губы хотели встречи с его ярко-красными губами, ее руки вцепились в его рамена[115]. А он все продолжал гладить ее плоть, и одежда Аксиньина казалась лишней. Мужчина подцепил подол, и женщина подчинилась ему, и бело-синей птицей опустилась на пол рубаха.

Она забыла о дочери, об обидах и долгих одиноких ночах, о своих страхах и его насмешках. Сейчас существовал лишь Степан, и его непритворная ярость, и руки, что не отрывались от нее.

Его язык дождался своего часа, и вторгся в ее рот, и оглаживал зубы без ласки, уже с яростью, что больше пристала Степану Строганову. Давно забытый вкус, терпкий, словно корица, сладкий, точно вино, кружил ему голову, и он выкинул на задворки все накопленные обиды и обвинения.

Грудь охотно ложилась в его левую ладонь, ее спина выгибалась под его руками, ее ноги вплетались в него, и вместо того, чтобы оседлать ее, как кобель суку, без пощады и ласки, он продолжал мучительные движения и злился на себя за слабость.

Она не стонала, не кричала в отличие от гулящих девок, что желают оправдать своими воплями высокую цену. Знахарка громко дышала, вцеплялась в него, точно умирающий, всхлипывала, когда его шуя становилась слишком нахальной. Хотя о каком нахальстве может он говорить? Она вторгалась в его дом, опаивала его зельем, вертела им, словно безусым Ванькой-дураком – напоминал он себе, бессильному.

Змея. Гадюка. Ехидна. Степан стянул порты и рубаху и прижался к покорному телу.

Аксинья не подчинялась, не молила о прощении за прошлые ошибки, не выпрашивала разрешения остаться. Просто ее кожа стосковалась по его рукам, ее ноги не могли не обхватывать его спину, ногти вдавливались в кожу, точно хотели располосовать. Она вся была словно куница, гибкая, верткая, слишком тонкая под его мощным телом. Когда отвечала ему, и дрожала вся, и притягивала к себе жадно, бесстыдно, похотливо, словно Мария Магдалина, он готов был забыть о прошлом и настоящем, об их дочери, об искалеченной руке и гадких зельях.

* * *

Потом, когда желание насытилось, когда ее горячая плоть стала раздражать Степана мягкостью и неясным ожиданием, он коротко сказал:

– Иди к себе.

Мужчина прикрыл чресла теплым одеялом, растянулся на широком ложе. Сквозь полуприкрытые глаза он следил за тем, как знахарка, чуть пошатываясь после его ярости, ищет рубаху. Наклоняется без всякого стыда, открывая ему то, что должно быть сокрыто даже во время соития. Натягивает рубаху на влажное, точно после банного омовения, тело, проводит рукой по бедрам своим, поправляя ее. Он не желал признаться самому себе, что чресла его взывали: «Оставь ее на всю ночь, оставь, оставь».

Ведьма ушла, и ни одна половица не скрипнула под ладным станом.

* * *

Аксинья ощутила, как слезы облегчения полились, и стирала их рукавом льняной рубахи, и благодарила того, кого привыкла ненавидеть. Она не будет сейчас думать о том, чего дальше ждет от нее Строганов. Не будет думать о том, кем станет в этом доме. Не будет думать о слухах и толках, что породит ее пребывание здесь.

Грешницей она жила. Грешницей ей и умирать. Предательское тело с радостью принимало его ярость и отвечало с тем же пылом, и таяло, словно свеча. Она не отказалась бы, оставь Хозяин на ночь, и на день, и на… Аксинья качалась на кровати, глотала слезы, и старалась не смотреть на святые лики, обуреваемая стыдом.

Утром она будет возносить благодарные молитвы Богородице и радоваться каждому дню, проведенному с дочерью. Из-за настырности и дерзости своей она чуть не потеряла Нюту. Утром. А пока она будет ликовать оттого, что победила Строганова и его гнев. И рыдать оттого, что закончился женский покой.

Степан Строганов откинул одеяло и с укоризной поглядел на свои чресла. Сон, обещанный этой ночью, ушел. Не подумав и накинуть на себя шелковую рубаху, хотя прохлада пробралась в его покои, он сел на край лавки и долго глядел на подсвечник затейливой работы фряжских[116] мастеров. Прелестница затейливо изгибалась вокруг бронзового дерева, и мужские руки крепко обхватили ноги, породистые, словно у персидского скакуна.

Подсвечник преподнесли Максиму Яковлевичу английские купцы в благодарность за помощь, а мачеха повелела выбросить вещицу, боялась, что осудят люди за непотребство. Шутка ли, голая девка изображена в малейших подробностях: лицо лукавое и живое, бронзовые сосцы задорно задраны, пупок крохотный да ладный. Всем хороша фряжская девка!

Степан пожалел диковинную вещицу и забрал в свое логово. Игривая девка сегодня показалась ему похожей на кого-то: изгиб тела, тонкие руки и округлые бедра, дерзкий взгляд глаз-агатов. Строганов ударил по столу кулаком, и девка подпрыгнула вместе со свечой.

Пусть не надеется знахарка, что отведено ей особое место в его доме и его мыслях. Слаб он, точно баба. Не раз еще пожалеет о том, что разрешил ведьме жить в солекамских хоромах.

К рассвету весь дом спал. Забылась Аксинья, измученная бессонной ночью. Сопела в светелке Сусанна, синеглазая дочь. Уснули Голуба и Лукерья, и Степан в очередной раз позавидовал их незамысловатому счастью.

Лишь Степан, признанный вымесок Максима Яковлевича Строганова, в разгар Филиппова поста пил иноземное вино. Он наливал его в высокий кубок, осушал до дна и наливал вновь, ничуть не заботясь о греховности своих деяний. Много лет назад он решил, что будет жить так, как хочет, и никто не будет ему указывать и стыдить его: ни попы, ни друзья, ни враги. Кажется, лишь одному человеку на всем белом свете удалось пристыдить его сегодня, и вином он пытался заглушить дрянную думу.

Продолжение следует…

Послесловие

Третий роман охватывает конец Смутного времени («Московского лихолетья», как именовали его летописцы) и первые годы правления юного государя Михаила Федоровича. Эти годы, на мой взгляд, являют собой один из величайших периодов в нашей истории наряду с изгнанием Наполеона или гитлеровских войск. Россия смогла одолеть двух мощных противников – Польшу и Швецию, утихомирила буйный народ, что привык к НЕповиновению. Хотя герои мои живут в Солекамской земле, отдаленной от стольного града, обновление затрагивает их жизнь, где-то принося довольство и покой, а где-то – маету.

Деревни Еловая, Александровка и прочие, конечно, выдуманы, но являются обобщенным образом поселений того периода. Эпизоды истории города Соль Камская – ныне Соликамска – основаны на реальных фактах, всем интересующимся историей рекомендую коллективный труд «Поморский город Соликамск».

Герои в большинстве своем – плод фантазии автора. Семья Строгановых являлась величайшей купеческой и промышленной династией России, но история не сохранила данных о внебрачных детях Максима Яковлевича. Иов Лачинов Добычин в 1613 году был действительно отправлен в Соль Камскую воеводой, также он являлся родственником Строгановых. В исторической науке идет спор о продолжительности его пребывания на этой должности.

Обращаю внимание читателей, что в книге приводится множество народных снадобий, взяты они из лечебников XVI–XVIII веков. Они являются частью фольклора, народных традиций, и применять их на практике не стоит.

В нашей стране с распространением христианства стал использоваться византийский принцип летоисчисления, отмерявший года от сотворения мира. Я использую в романе систему, введенную указом Петра I, привычную для нас.

Тех, кто желает окунуться в марево конца XVI – первой половины XVII века, отсылаю к замечательным работам Вячеслава Козлякова «Герои Смуты» и «Михаил Федорович», монографиям Сергея Шокарева «Смутное время в Москве» и Владимира Волкова «Русская рать: испытание Смутой. Мятежи и битвы XVII столетия».

За вдохновение, ценные советы, дружескую критику благодарю бесценного бета-ридера, редактора и по совместительству маму. За терпение и стойкость, за веру в мой творческий успех и пророчества относительно будущего говорю спасибо папе и Андрею.

Особое удовольствие мне доставила работа над книгой с Валерией Горюновой, вдумчивая вычитка и ценные замечания моего редактора отшлифовали каждую страницу рукописи, и я несказанно рада нашему сотрудичеству. Благодарю также замечательных блогеров Bookstagram за чудесные отзывы и всестороннюю помощь.

Спасибо всем моим друзьям, коллегам, единомышленникам, читателям за поддержку, неожиданные вопросы и предложения, которые становились источником вдохновения. Без вас я бы не нашла сил на изматывающее, полное трудностей дело – создание «Женской саги».

* * *

Дорогие читатели, буду рада видеть вас на странице @eleonoragilm_avtor в Instagram.

Сноски

1

Жизненный путь Аксиньи Ветер описаны в романах «Обмануть судьбу» (Эксмо, 2020) и «Искупление» (Эксмо, 2021).

2

Поршни – кожаная обувь. – Здесь и далее примечания автора.

3

Речь идет о Владиславе, сыне Сигизмунда III. Он являлся наследником Речи Посполитой, а в 1613 году был провозглашен Великим князем Московским, правителем России.

4

Верста – 1066,8 м.

5

Душегрея – женская одежда, которая надевалась поверх сарафана, кофта; доходила до талии или поясницы.

6

Служилые люди – лица, которые несли военную или гражданскую службу в пользу государства.

7

Канопка – кружка (устар.).

8

Чушка – подбородок (перм.).

9

Брюхо – желудок (старорус.).

10

Аксинья искажает имя святой Сусанны Салернской.

11

Каменные горы, Камень – старое название Уральских гор.

12

Весновей – март.

13

Братич – сын старшего брата, племянник.

14

Мамошка, тетёшка – публичная женщина (старорус.).

15

Целовальник – должностное лицо в России, выбиравшееся в уездах и посадах; исполнял судебные, финансовые и полицейские обязанности.

16

Посадские люди – основная часть населения города, платившая налоги.

17

Валёк – деревянная пластина с ручкой для стирки белья.

18

Поскребыш – поздний ребенок.

19

Здесь и далее авторские стихотворения, вдохновленные русским народным творчеством.

20

Огненный (вогненный) бой – так в России называли огнестрельное оружие.

21

Мех – мешок, кожаная емкость для жидкости или сыпучего материала.

22

Пасхальная седмица – неделя после Пасхи.

23

Подать – в России прямой налог в пользу государства.

24

День поминовения Корнилия Комельского – 19 мая; преподобный Корнилий Комельский – отшельник, нестяжатель, игумен Корнилиева монастыря. – Все даты даны по старому стилю.

25

Каганька – ребенок, дитя (перм.).

26

Трупёрда – неповоротливая баба (устар.).

27

Вознесение Господне в 1614 году приходилось на 2 июня.

28

Выносок, вымесок – незаконный ребенок, рожденный вне брака.

29

Воздвижение Креста – двунадесятый праздник, в который христиане отмечают обретение Святого животворящего Креста Господня, 14 сентября.

30

Яхонтовый – здесь: фиолетовый.

31

Сон-трава – народное название прострела, цветка с нежно-фиолетовым венчиком.

32

Риза – верхнее облачение священника при богослужении.

33

Пуд – русская мера веса, равная 16,36 кг.

34

День памяти Преподобного Сергия Радонежского – 25 сентября.

35

Покров Пресвятой Богородицы – христианский праздник, приходится на 1 октября.

36

Бурнатый – темно-коричневый (устар.).

37

Дмитриевская суббота – день поминовения усопших, 26 октября.

38

Святитель Евтихий, архиепископ Константинопольский.

39

Филиппов пост – пост, установленный в честь Рождества Христова, продолжался с 15 ноября по 24 декабря.

40

Опашень – летняя верхняя одежда, долгополый кафтан с короткими широкими рукавами.

41

Супрядки – совместное выполнение женской сезонной работы крестьянками.

42

Четверть – русская мера длины, равная примерно 18 сантиметрам.

43

Большуха – старшая женщина в крестьянской семье.

44

Кудель – самый тонкий, качественный лен.

45

Немцами звали шведов и прочих европейцев.

46

Видза оланныд – здравствуйте (коми-перм.).

47

Сиё – он (коми-перм.).

48

Дозмор Коля – Тетерев Коля; у крещеных пермяков использовались два имени – данное согласно обычаю и при крещении.

49

Коты – башмаки (устар.).

50

До реформы патриарха Никона в России крестились двумя перстами.

51

Повойник – головной убор замужней женщины, полотняная шапочка.

52

Нимкодь, мый аддза Тіянӧс – рад, что вижу вас (коми-перм.).

53

Боньгиз – ворчунья (коми-перм.).

54

Неделей раньше именовали воскресенье.

55

Алтарник – мирской помощник священнослужителя; чтец – мирянин, читающий псалмы; диакон – священнослужитель, помогающий при богослужении.

56

Преснушка – пирожок, который пекли на Святки, с начинкой из грибов, ягод, каши.

57

Разбором после 1613 года называли деление казаков на старых, служивших еще до начала XVII в., и тех, кто ушел в казаки во время Смуты (беглых холопов, крестьян и др.).

58

Коновязь – место для привязывания лошадей, чаще всего в виде столба с кольцами.

59

Ожерелье – богатое украшение по горловине рубахи, кафтана.

60

Затинная пищаль – старинное огнестрельное орудие, которое устанавливалось в затин – место за тыном, внутри укрепленного города.

61

Половник – лишившийся земли или малоземельный крестьянин, который пользовался землей за долю урожая и отработки.

62

Остяки – старое название народности ханты; вогулы – устаревшее название народности манси.

63

Ефимов день – день Евфимия Великого, 20 января по старому стилю.

64

Предстоятель – священник, который ведет богослужение.

65

Ямская повинность – государственная повинность сельского и городского населения России, которая состоит в организации перевозок.

66

Хлебное вино – старое название водки.

67

Уза – пчелиный клей, прополис.

68

Абаддон – демон, воплощение разрушения.

69

Неделя святых жен-мироносиц – третья неделя по Пасхе.

70

Цыренщик – кузнец, изготавливающий цырен, приспособление для варки соли.

71

Курощуп – бабник (устар.).

72

День Усекновения главы Пророка Иоанна в 1616 г. приходился на 29 августа.

73

Грешневик – конусовидный колпак с небольшими полями.

74

Шандал – массивный подсвечник.

75

Скоромный – запрещенный религиозными предписаниями к употреблению в постные дни. Во время поста употребление мясной, молочной пищи запрещено всем, кроме детей, хворых, беременных женщин.

76

Вшивы – вставки из другой материи в национальном русском костюме; чаще всего из шелка, парчи, дорогих тканей, служили украшением.

77

Десница – правая рука.

78

Иов Добычин, сын Лачинов, воевода в Соли Камской 1613–1616 гг., был женат на Евдокии, сестре Максима Яковлевича Строганова.

79

Вершок – русская мера длины, равная 4,5 см.

80

Шуя – левая рука.

81

Уд – на Руси название мужского полового органа.

82

Волчья ягода – народное название волчеягодника обыкновенного, ядовитого кустарника, который использовался в народной медицине.

83

Евфимия Птичья костка – день великомученицы Евфимии Всехвальной, 16 сентября.

84

Сажень – зависит от вида, в данном случае косая сажень 2,48 м.

85

Полудницы – лесные девы по славянской мифологии.

86

На грядки – «на козлах» телеги, на облучке.

87

День Ионы и Фоки 22 сентября по старому стилю. Иона – пророк, посланный в Ниневию и оказавшийся в брюхе кита. Фока – мученик, казнен римским императором Траяном.

88

Хмурень – славянское название сентября.

89

Епитрахиль – принадлежность богослужебного облачения священника, длинная лента, огибающая шею и обоими концами спускающаяся на грудь.

90

Аналой – четырехугольный столик, употребляемый при богослужении.

91

Скуфья – черный головной убор православного священника, шапочка.

92

День святого Ионы Новгородского – 5 ноября.

93

Псалом 126:3.

94

Глезна – голень (старорус.).

95

Новый завет. Деяния Апостолов 19:19.

96

Мамона – демон, олицетворение богатства и стяжательства.

97

Брыдлый – гадкий, вонючий (старорус.).

98

Шаврик – кусок дерьма (старорус.).

99

Подпечье – полость под печкой, где хранились дрова, просушивалась обувь.

100

День святого Иоанна Златоустого – 13 ноября.

101

Важда – видение, наваждение.

102

Боровуха – мифический персонаж в образе девушки или женщины, часто непривлекательной.

103

Солоха – дура, неряха (старорус., укр.).

104

Введение во храм Пресвятой Богородицы – православный праздник, отмечается 21 ноября.

105

Камка – дорогая шелковая ткань.

106

Кожух – зимний кафтан, подбитый мехом.

107

Уветливость – нежность, ласковость (устар.).

108

Курное вино – устаревшее название водки.

109

Конец – квартал, район города.

110

Аршин – 88, 6 см.

111

Мусковит – старое название слюды; связано с тем, что Россия являлась основным поставщиком слюды в Европу.

112

Студеное море – старое название Северного Ледовитого океана.

113

Красное окно – большое окно, обрамленное косяками (стойками, расположенными по бокам дверного либо оконного проема). Волоковое окно – небольшое смотровое окно, которое вырублено в двух, уложенных один над другим бревнах деревянного сруба; чаще всего закрывалось тесовой деревянной задвижкой, отсюда название.

114

Тенета – паучья паутина.

115

Рамена – плечи (устар.).

116

Фряжская – итальянская.

Content

Элеонора Гильм
Волчья ягода

Пролог

1. Чудо

2. Весновей

3. Звери о двух ногах

4. Ложь

Агафья

Глава 1 Кислое и сладкое

1. Кислое

2. Обрубок

3. Цветок лесной

4. Супрядки

5. Черная вода

6. Неждан

Глава 2 Голубки

1. Рождество

2. Желанный

Голуба

3. Крысы

4. Клещи

Фимка

5. Тревоги и радости

6. Возрождение

Глава 3 Дочь

1. Страх

Таисия Федотова

2. Хоромы

3. Неласковая

4. Расплата

5. Червь

6. Бабьи слезы

7. Отец Евод

Анна Федотова

8. Дорога

Эпилог

1. Приют

2. Воедино

Послесловие

Сноски