Александр Данилович Романенко

Китай у русских писателей

© Романенко А.Д., составл., вст. ст., 2008

© ООО «Алгоритм-Книга», 2008

Близкий и далекий мир

В этой книге собраны записи русских писателей о Китае. За триста с небольшим лет (если вести отсчет с книги Николая Спафария – 1678 г.) в этой стране побывало немало русских литераторов, прозаиков и путешественников, публицистов и романистов, поэтов, переводчиков и журналистов. Иные из них, по собственной или по чужой воле, прожили в Поднебесной империи и Китайской республике долгие годы и даже десятилетия, другие побывали проездом в сравнительно недолгих и ограниченных морских или сухопутных странствиях, в новое время чаще – в официальных делегациях и творческих командировках. В любом случае поездка в Китай становилась событием, подлинным открытием, каждым для себя и каждым по-своему, нового, необычного, яркого и живописного мира, столь отличного от привычных понятий и форм.

Многие русские писатели оказывались очевидцами (а то и деятельными участниками) сотрясавших и потрясавших страну событий – восстаний, кровопролитных войн и междоусобных конфликтов, иноземных вторжений и боевых столкновений, которые были столь часты в китайской истории ХIХ – ХХ вв., и их свидетельства становились затем ценным историческим документом.

В результате этих путешествий на страницах русской прессы, а затем и отдельными изданиями появлялись путевые журналы, дневники, хроникальные ежедневники с огромным историко-познавательным материалом, возникали книги очерков, публицистических статей, обозрений и обзоров; в немалом числе рождались и художественные, беллетристические произведения – романы, повести, рассказы о жизни Китая и китайцев, какими их увидели или вообразили себе их авторы.

Но помимо политических событий и бытовой экзотики русских мыслителей и художников глубоко интересовала духовная жизнь страны, ее конфессии, истоки и развитие ее философии, ее поэзии, эстетика ее искусства и быта, ее историческое созидание в самых разных областях жизни помимо традиционного пороха, книгопечатания и компаса, с которыми принято было отождествлять в веках развитие научного интеллекта китайского народа.

Многие из русских писателей – Радищев, Чаадаев, Пушкин, Белинский, Вл. Соловьев, Ушинский, Л. Толстой, Бальмонт, Блок, Гумилев, Волошин, Ахматова – никогда не бывали в Китае, но в их философских, нравственных, поэтических исканиях и размышлениях, в системе их творческого миропознания Китаю неизменно принадлежало важное место, обретая ту или иную, более или менее глубокую, более или менее частую, но почти постоянно присутствующую форму. Как, впрочем, и у многих других русских художников, обращавшихся к китайским темам…

Да и государственные люди России, начиная с московских царей и императора Петра Великого, канцлеры и министры, конечно, далеко не все, но среди них были «понимавшие в своем деле»; например, С. Лукич-Владиславич (Рагузинский), А.Р. Воронцов, М.М. Сперанский, Н.П. Игнатьев, Е.В. Путятин, Н.Н. Муравьев-Амурский, С.Ю. Витте с неизменным вниманием и дальновидным интересом относились к китайским, политическим и торговым делам, к проблемам взаимоотношений между двумя нашими государствами.

В новую, большевистскую эпоху, в 20—60-е гг. XX в., о Китае в России думали, говорили и писали едва ли не все, кто так или иначе в определенный период оказывался причастен к «большой политике» и выступал творцами мировой истории: В.И. Ленин, Л.Д. Троцкий, И.В. Сталин, Н.И. Бухарин, Г.Е. Зиновьев, К.Б. Радек, К.Е. Ворошилов, А.С. Бубнов, М.И. Калинин, как и миллионы их последователей и единомышленников. Их теоретические рассуждения и практические действия оказывались разными, подчас слишком разными, трагически разными, и это оставляло свой след и на сочинениях русских литераторов, писавших о Китае… Писавших тем не менее с огромным интересом и горячим дружеским чувством.

О Китае на русском языке вообще написано очень много. Монументальная российская «китайская» библиография, с тщательным вниманием составленная несколько десятилетий назад советским ученым П.Е. Скачковым (1892–1964), в наши дни теперь буквально ежегодно новыми, последующими поколениями отечественных китаеведов пополняется десятками научных и популярных книг, статей и диссертаций, посвященных самым разным сторонам жизни Китая в прошлом и настоящем. Двадцать первый век после бурных, противоречивых, а подчас и кровопролитных конфликтов, которыми изобильно отмечено двадцатое столетие, позволил открыть новые страницы в тысячелетней истории великой страны, приподняв завесы над многими политическими и дипломатическими тайнами недавней эпохи, ее интригами, внешними и внутренними противоречиями и столкновениями. Открылись архивы нового времени в самом Китае, в Соединенных Штатах, в России – ценнейший источник познания, своего рода историческое зеркало, в котором теперь почти без искажений и грима отразились подлинные лица и деяния многих актеров и кукловодов мирового театра. Появились воспоминания активных участников исторических спектаклей, ожили в документах образы, казалось бы, на веки веков преданных анафеме деятелей, преступников или героев. Вновь и вновь оживает история, бесконечная, волнующая, как многие ежевечерние спектакли на сцене классического китайского театра. И для нас, ближайших соседей, свидетелей и участников многих событий, снова и снова открывается Китай в воспоминаниях и памяти людей уже далеких эпох, в наблюдениях и впечатлениях современников. И снова и снова, как бывало не раз на протяжении веков, задумываешься над тем, как недостаточно и поверхностно мы знаем эту великую страну, как неполно, а порой превратно представляем себе историческую жизнь и нынешнюю повседневность ее народов, понимаем глубинные законы, в поколениях управляющие этим огромным, не знающим себе равных, неповторимым миром. И он, этот нелегко познаваемый во всех своих противоречиях мир, влечет к себе с неослабевающей силой, заставляя с головой погружаться в волны исторического бытия Китая, в его тревоги и заботы дней нынешних и дней минувших…

В этой книге представлена читателю только часть, правда, немалая, сочинений русских писателей, литераторов и журналистов о Китае – с 1675 по 2005 г., т. е. за три столетия. Самая первая «роспись» – отчет о путешествии в Китай томского казака Ивана Петлина – относится к 1618 г. В ХVII столетии было составлено еще несколько «статейных списков» российских представителей об их миссиях в Поднебесную империю[1].

Миссии эти, как и посольство Николая Спафария в 16751678 гг., большей частью оказывались неудачными с точки зрения тогдашней прикладной, сиюминутной политики. Богдыханы маньчжурской (Цинской) династии свысока относились к посланцам российских царей, требуя каких-то территорий, возвращения каких-то беглецов, выплаты каких-то даней и неукоснительно строгого исполнения всех обычаев и обрядов принятого вассального церемониала, в чем русские представители справедливо усматривали унижение достоинства своего монарха. Однако отчеты российских посланцев, каким бы недолгим и ограниченным ни было их пребывание в стране, все-таки оказывались полезны, хотя до Спафария они составлялись людьми грамотными и, по-видимому, толковыми (недаром эти записи переводили в Европе), но вовсе не литературными. Высокообразованный молдавский дипломат, обладавший незаурядным литературным дарованием и зорким глазом, оказался автором первого в России подробного описания Китайского государства. Его книга сохранила свою свежесть и по сей день, не говоря уж о ее важности для исторической науки.

Среди авторов этого нашего издания, в разные годы, с разными целями и задачами, с разным видением и пониманием окружающего побывавших в Китае, были люди фундаментальной специальной образованности, создатели и основоположники русской синологии как науки о Китае, ученые, но вместе с тем и высокоодаренные литераторы, поэты, переводчики, художники по своему мироощущению и мировосприятию, для которых Китай являлся воплощением своего рода универсального мирового духа. Были прирожденные путешественники, странствователи по призванию, ведомые охотой к перемене мест, для которых поездка была открытием нового мира, полного острой экзотической необычности. Были воины и революционеры, прежде всего исполнявшие свой воинский или революционный долг и, может быть, помимо собственной воли подчинившиеся обаянию Китая. Наконец, уже в новое время были люди, по разным причинам попавшие в страну, прожившие в ней долгий ряд лет и воспринимавшие ее как вторую родину.

Конечно, каждый был представителем своей эпохи, своего собственного общества и государства со всеми их житейскими понятиями и политическими предрассудками. У каждого были свои глаза. Но какова бы ни была всякого рода предварительная внутренняя «заданность» или настроенность приезжего гостя (а она всегда неизбежна в любом путешествии, каковы бы ни были его опасения), сколь бы ни была необычна и чужда открывавшаяся его взору обстановка, сколь бы ни были тягостны или, порой, опасны разнообразные ситуации, в которые этот гость попадал или мог попасть, страна и ее народ, ее пейзажи и ее постройки, ее обычаи и привычки, стиль и колорит ее жизни невольно покоряли, обогащая глаз, душу и разум. И для писателя, художника, для ученого, чье жизненное призвание в конечном счете, собственно, и заключается в открытии и постижении нового мира и человека внутри него, поездка в Китай становилась по-своему изумительной, единственной в своем роде, ни с чем не сравнимой. Воспоминание о ней оставалось на всю жизнь, побуждая рассказать об этой необычной стране другому, близкому или далекому во времени и пространстве соотечественнику и собеседнику.

Отношения России с Китаем в течение последних трехсот лет не всегда были безоблачными. Бывали периоды конфронтации, напряжения, сложностей в торговле, даже вооруженных столкновений. В 70—80-е гг. XIX в., например, всерьез поговаривали о войне с Китаем, и знаменитый полковник Генерального штаба Н.М. Пржевальский составлял записки о наиболее перспективных направлениях боевых действий, уничижительно оценивая тогдашние китайские вооруженные силы[2]. И в XX в. случалось всякое.

Например, 20 августа 1929 г. ЦИК и СНК СССР после серии нападений и обстрелов советской территории даже приняли решение «О прекращении сношений Союза ССР с Китаем». Осенью 1929 г. легендарному и в СССР и в Китае маршалу В.К. Блюхеру пришлось отбивать попытки вторжения милитаристов в Приморье и Забайкалье. Уже на нашей памяти – сложные годы политического недружелюбия 2-й половины XX в.

Однако не это было главным, не это преобладало. Преобладал глубокий, внутренний интерес значительной части русского общества к стране многовековой богатейшей культуры в самых высоких творческих проявлениях ее национального духа. И не случайно Н.И. Новиков в своих «Трутне» и «Пустомеле» в 1770 г. печатал переводы с китайского и маньчжурского А.Л. Леонтьева (1716–1786), а Л.Н. Толстой (словно подводя итог своим многолетним размышлениям о Китае) в 1906 г. писал «Письмо к китайцу», не говоря уж о Пушкине и Белинском с их постоянным вниманием к сочинениям о. Иакинфа, о Гончарове, первым из русских писателей «приплывшим» (в разгар восстания тайпинов) в Гонконг и Шанхай, о «Фарфором павильоне» Гумилева и блистательных переводах Ахматовой и Перелешина из китайских классиков. И, между прочим, в России постепенно сложилась блистательная академическая школа синологов, писателей и переводчиков во главе с В.П. Васильевым (XIX в.) и В.М. Алексеевым (XX в.), из которой вышли такие талантливые ученые-филологи и литераторы, как Н.А. Невский, Ю.К. Щуцкий, Б.А. Васильев, погубленные в 30-е гг., как и многие другие их товарищи и коллеги.

Здесь не место говорить о советских и русских ученых-китаеведах, синологах, которые, несмотря на всякого рода исторические и внеисторические препятствия, во 2-й половине XX – нач. XXI в. проделали огромную работу по изучению и осмыслению исторического опыта Китая, традиций его культуры, его состояния и его потенциальных возможностей. Труды поколений, прежде всего историков, политологов и экономистов, но и литературоведов, переводчиков, языковедов (часто это соединялось в одном лице, да и разделить это трудно), художников, деятелей театра замечательны сами по себе своим материалом и своим содержанием и важны для мировой науки и мирового сообщества, несмотря на то что некоторые из них были подчинены и обусловливались определенными и, как показывает сама История, сиюминутными, ошибочными действиями и побуждениями отдельных лиц. Однако о русских ученых-синологах разговор особый…[3]

В XIX в. появилось несколько фундаментальных описаний путешествий в Китай и по Китаю, которые получили признание и нашли своего читателя не только в России, но и в европейских странах, хотя далеко не все из их авторов были профессиональными литераторами, но, как говорится, людьми пера, обладавшими навыками ведения путевых дневников. Журналисты в нынешнем смысле слова, более или менее постоянные корреспонденты, появились несколько позднее на фоне грозных для Китая событий конца ХIХ – нач. ХХ в. Начало традиции было заложено талантливыми русскими миссионерами, членами и руководителями Российской духовной миссии в Пекине (открылась в 1715 г.), архимандритами Иакинфом (Бичуриным) и затем Палладием (Кафаровым), чьи оригинальные и переводные сочинения и статьи (как и некоторых их коллег), по существу, впервые открывали российскому читателю близкий и далекий мир, отдельные стороны которого были известны, вероятно, лишь сибирским купцам, с перебоями, но в целом довольно устойчиво торговавшими с Китаем. Проблемы «китайского торгу» в ХVIII в., как, впрочем, и много позднее, интересовали и гр. А.Р. Воронцова, в те поры президента Коммерц-коллегии и затем канцлера, вкупе с его другом и подзащитным А.Н. Радищевым («Письмо о китайском торге», 1792, и в переписке с графом), и ссыльного (в Сибири 15 лет) латинянина-хорвата Юрая Крижаныча (ок. 1618–1683), с которым на пути в Китай в Тобольске встречался и беседовал по этим предметам Николай Спафарий.

Кстати еще о двух югославянах на русской службе, имевших отношение к Китаю. В октябре 1727 г. дубровчанин (рагузинец) Савва Лукич-Владиславич от имени российского правительства подписал в Кяхте известный договор о русско-китайской границе и торговле между двумя странами. Обширный отчет С. Рагузинского об этой его миссии, задуманной еще Петром, с интересом был прочитан в Петербурге в том числе, по-видимому, и императрицей Анной Иоанновной. В 1753–1756 гг. в Китае жил врач Петербургской АН Франц Елачич, командированный для восполнения уничтоженных при пожаре 1747 г. в Кунсткамере ценных коллекций и собрания книг на китайском языке. В Пекине Елачич уже побывал в 1744 г., и ему предстояло приехать сюда в третий раз в 1762-м.

В XIX в. русско-китайские контакты и связи в целом значительно обогатились и углубились. В середине века (1855) создан восточный факультет в СПб. университете, сыгравший, в частности, свою роль в подготовке китаеведов, тибетологов, монголоведов, маньчжуроведов. С этим факультетом, как и с Азиатским музеем, с Эрмитажем, с Библиотекой Академии наук, связано возникновение замечательной школы русских петербургских востоковедов (академики В.Р. Розен, В.В. Бартольд, Б.А. Тураев, С.Ф.Ольденбург, П.К. Коковцов, И.Ю. Крачковский, Б.Я. Владимирцов, позже В.В. Струве, Н.И. Конрад). На этом факультете долгие годы работали великие русские китаисты академики В.П. Васильев и В.М. Алексеев.

В течение почти всего XIX в. в России, помимо сочинений оо. Иоакинфа и Палладия, выходили основанные на личном опыте, многотомные книги и солидные статьи о Китае: Е.Ф. Тимковского (1824), Е.П. Ковалевского (1853), М.И. Венюкова (1874), К.А. Скачкова (1875), П.Я. Пясецкого (1880). В 1858 г. отдельным изданием вышел «Фрегат «Паллада» И.А. Гончарова, главы которого были посвящены и китайским портам.

В 1860 г., после подписания Пекинского трактата, открылось российское посольство в Пекине, оживилась консульская деятельность российских представителей в других городах страны. В июне 1896 г. был заключен русско-китайский договор об оборонительном союзе, с которым были тесно связаны соглашения о строительстве через Маньчжурию железной дороги от Забайкалья в Приморье и дальше к югу, к переданным в аренду России Порт-Артуру и Дальнему. В самом конце XIX в. – начале XX в., в канун печальной Русско-японской войны, устремились на Дальний Восток, в Маньчжурию и Китай, и многие русские государственные деятели и предприниматели, писатели, ученые, художники: С.Ю. Витте, А.П. Чехов, В.Л. Дедлов, Н.Г. Гарин-Михайловский, Вас. И. Немирович-Данченко, В.М. Дорошевич, В.К. Арсеньев, В.Л. Комаров, Н.А. Байков, Н.И. Кравченко, великий князь Кирилл Владимирович. Написанные многими из них книги, увиденное ими, разное и по-разному, не утратили своего значения и в наши дни.

Наступил XX век. Русские войска вкупе с воинскими отрядами других европейских государств вступили на территорию Китая, участвуя в подавлении восстания ихэтуаней, правда, довольно скоро покинули страну (об этих событиях много писал А.С. Суворин). Вскоре затем началась Русско-японская война, и о ней писал Суворин в своих «Маленьких письмах». Маньчжурия стала театром малоудачных боевых действий российской армии. Свидетельства об этом оставили писатели, журналисты, корреспонденты разных периодических изданий, шедшие вместе с армией (одно «Новое время» представляло не менее десяти человек). В боях участвовали молодые тогда офицеры А.И. Деникин, П.Н. Краснов, П.Н. Врангель, время от времени печатавшие очерки и заметки в русской прессе и впоследствии оставившие солидные мемуары о своей жизни…

Русская революция 1904–1905 гг., китайская революция 1911–1912 гг., две русских революции 1917 г. Начало китайской революции 1925–1927 гг. Японское вторжение в Китай и всенародная освободительная борьба. Гражданская война в Китае. Победа стран антифашистской коалиции, освобождение Китая и провозглашение в 1949 г. народной республики. Массовые расстрелы в СССР в 30-е гг., в том числе и китайцев. Строительство нового Китая в 50—60-е гг. Влияние всех этих событий и в их исторической последовательности и совокупности и порознь было огромным, и созданная в те годы русская советская литература была велика количественна и значительна по своему содержанию.

В 20-е годы во Владивостоке и Чите (тогда это была Дальневосточная республика) сложилась (вокруг журнала «Творчество») и работала группа молодых в ту пору литераторов, в основном коммунистов, многие из которых позднее нашли свой путь и признание в советской литературе (Третьяков, Фадеев, Парфенов, Асеев). Они активно участвовали в политической и общественной жизни Приморья и Приамурья, многими нитями связанных с Маньчжурией и Северо-Восточным Китаем. Некоторые из них со своими политическими заданиями побывали в Китае, это надолго сохранилось в их памяти и нашло известное отражение в их дальнейшем творчестве.

По ту сторону границы, в Маньчжурии, осело немало русских, служивших в колчаковских и семеновских отрядах и покинувших Россию. Центром русской белой эмиграции стал Харбин, где, в частности, в течение почти двух десятилетий выходил журнал «Рубеж», в котором, как и в немногих русских газетах («Луч Азии», «Новости жизни»), стали печататься многие литераторы как старшего, так и более молодых поколений (В. Перелешин, Ю. Галич (Гончаренко), Вс. Ник. Иванов, А. Несмелов и др.). В дальнейшем часть из них перебралась в Шанхай, где существовали посвященные в основном Китаю русские издательства «Желтый лик» и «Русское книжное дело» с магазином русской книги. Здесь продавались среди прочего и книги о Китае, например, Э. Магарама (изданные в Берлине «Блуждающие души», «Желтый лик», «Современный Китай»), П. Лапикена («Четыре города», Харбин). Но в общем эмиграция мало писала собственно о Китае, занятая проблемами своей нелегкой жизни, о чем вспоминал много лет спустя В. Перелешин, один из немногих овладевший китайским языком и переводивший классиков китайской поэзии.

Значительно больше писали о революционном, сражающемся Китае в СССР, что вполне понятно и объяснимо. В 20-е гг. в Китае по многу лет жили и работали известные специалисты-китаеведы, талантливые литераторы: А. Ивин (Иванов), М. Андреев, С. Третьяков. Свидетелями и даже в той или иной степени участниками событий китайской революции были советские писатели и журналисты Н. Костарев, П. Парфенов, И. Эрдберг (Разумов), С. Далин. В числе участников нашумевшего в свое время перелета Москва – Монголия – Пекин (1925) были пятеро журналистов, представлявших разные советские органы печати, и среди них уже известные тогда прозаики А. Лебеденко и З. Рихтер. После своего триумфального возвращения на родину они написали по нескольку книг об этом перелете (как, впрочем, и их спутники, летчики, участники экспедиции). В Китае, в частности, работали и политические публицисты, представители ЦК ВКП(б) и Коминтерна Бородин М.М., Виленский (Сибиряков) В.Д., Серебряков Л.П., Войтинский Г.Н. и другие, чьи имена появлялись на страницах тогдашней советской прессы.

Но помимо очерковой и политической публицистики китайские темы весьма заметно присутствовали и в советской прозе начала и середины 20-х гг. Собственно, это стало дальнейшим развитием и обогащением уже намеченного в начале века. Роман «Му Сян» (1901) выпустил В. Дорошевич; единомышленник и сотрудник Л.Н. Толстого И. Горбунов-Посадов издал трогательный рассказ «Дочь китайского вельможи» (1903); И. Митропольский написал согретую теплым чувством любви к Маньчжурии и ее народу повесть «Маленький манза» (1913); Д. Мамин-Сибиряк выступил в 1914 г. с рассказом «Китайцы и американцы».

Разумеется, со ветская проза тех лет, романы, повести и рассказы, в целом были уже совсем иного качества, художественно богаче, оригинальнее, глубже по жизненному наполнению, эмоционально насыщеннее, хотя, конечно же, книги получались разные, как разной была и степень познания и понимания Китая, степень собственного таланта. С. Третьяков («Чжунго», «Дэн ши-хуа»), Ис. Гольдберг («Ли Тян уходит»), С. Ауслендер («Некоторые замечательные случаи из жизни Ли Сяой»), Б. Пильняк («Китайская повесть»), О.Эдрберг («Китайские новеллы»), А. Дроздов («Сын палача»), С. Алымов («Нанкин-род»), А. Фадеев («Последний из удэге»), В. Обручев («Золотоискатели в пустыне», «Рудник «Убогий»), рассказы Г. Серебряковой, А. Шишко, Р. Фраермана, Б.Лапина и З. Хацревина, Вс. В. Иванова – все эти сочинения объединяло чувство глубокого уважения, интереса, даже неподдельной любви к Китаю, горячее желание помочь, поддержать его народ в тяжелой длительной битве за достойную жизнь.

И горько сознавать, что многие талантливые советские писатели, публицисты, ученые, политические деятели, посвятившие себя Китаю, были жестоко и безрассудно погублены в годы сталинского террора в СССР.

После провозглашения Китайской Народной Республики, в 50-е гг. особенно, контакты между советскими и китайскими писателями обогатились и расширились. Стали частыми разного рода писательские делегации в Китай, в результате чего появлялись сборники стихов или книги путевых очерков, чьи авторы пытались открыть новым поколениям новый Китай, увиденный новыми глазами. Перебравшийся в Хабаровск Вс. Ник. Иванов издал свои повести о победах Народно-освободительной армии Китая («Тайфун над Янцзы», «Шаньдун», «Путь к Алмазной горе»); В.А. Истрин – сборник рассказов о Китае «Ветка ивы». Рассказы-очерки печатали Н. Тихонов, Б. Полевой, С. Залыгин, В. Кожевников, С. Бабаевский, В. Кетлинская. Долгое время в Китае работали постоянные корреспонденты московских и сибирских газет писатели А. Смердов и С. Кожевников. На русском языке выходили переведенные с польского и украинского книги впечатлений В. Василевской и О. Гончара…

С начала 60-х гг. многое изменилось. Наступила тяжелая многолетняя пауза. И теперь русские писатели стали редко бывать в Китае и редко о нем писать. Искренне жаль. Хочется надеяться, что эта книга, куда вошло далеко не все, посвященное писателями России Китаю, поможет вспомнить то доброе, светлое и хорошее, что нас сближало и объединяло в течение веков…

Александр Романенко

Сердечная признательность за внимание и помощь при подготовке этой книги Марианне Васильевне Баньковской, Федору Александровичу Романенко и сотрудникам библиотеки Центрального дома литераторов Людмиле Федоровне Хонелидзе и Нине Владимировне Сударушкиной

Н. Спафарий

Молдавский боярин, учившийся в Константинополе и Падуе и с июня 1671 г. живший в Москве на службе в Посольском приказе при дворе царя Алексея Михайловича (1645–1676), Николай Гаврилович Спафарий (Милеску Николае Спэтарул, 1636–1708), высокообразованный полиглот и дипломат (склонный, впрочем, к авантюризму и интриганству), в 1675 г. был назначен российским посланником в Китай. 3 марта 1675 г. во главе представительного посольства Спафарий отправился в Пекин для установления дружественных отношений между двумя соседними государствами. По пути в Тобольске Спафарий встречался со ссыльным хорватским писателем и общественным деятелем Юрием Крижаничем (1618–1683), который передал ему свое «Письмецо о Китайском торгу» и помог познакомиться с книгами о Китае. В китайской столице посольство под строгим контролем оставалось до 1 сентября 1676 г., в беседах, переговорах, приемах (в том числе у императора). Однако миссия Спафария, как и других предшествовавших ему русских представителей, успехом не увенчалась, и посольство вернулось в Москву в начале января 1678 г. При новом царе Федоре Алексеевиче (1676–1682) Спафарий подвергся опале, но вскоре всё выправилось. «Путевой дневник» и «Статейный список» путешествия Спафария позднее получили должное признание как первые в России подробные и точные для своего времени описания Китая, сделанные зорким наблюдателем и даровитым писателем. Публикуемые отдельные главы – по изданию: Николай Милеску Спафарий. Сибирь и Китай. Кишинев, 1960.

Из «Путешествия в Китай»

КИТАЙСКОЕ ГОСУДАРСТВО НА СКОЛЬКО ГОСУДАРСТВ РАЗДЕЛЯЕТСЯ И СКОЛЬКО В НИХ ГОРОДОВ ВЕЛИКИХ И МАЛЫХ И НАРОДА

Царство Китайское, тому ныне лет 3900, от царства Шуна разделено было на 12 государств, после того от наследника его Ива – в девять, потому что тогда северные страны китайские были, ибо рубежом была великая река Кианг. А после того потихоньку взяли полудневные страны и научили их китайским обычаям и гражданским законам, и тогда разделили царство свое в 15 государств, которые и доныне так стоят. Имена же тех китайских стран по-китайски суть сии:

1. Государство у них есть Пекин, по имени царствующего града, которое именуется и Пехели.

2. Киантунг. 3. Киангиан, или Алкинг. 4. Хикиан. 5. Фокиен. 6. Квантунг. И те государства все лежат близ моря Океана, и после тех начинаются те, которые далеко от моря стоят к северу: 7. Квансий. 8. Кианксий. 9. Гункван. 10. Гонан. 11. Ксанси. 12. Гак. 13. Сухуен. 14. Квенхеу. 15. И дальнее, недалеко от Индии, есть Иуан.

Кроме же тех 15, еще есть великая страна Леоатунг, которая близ Пекина, где начинается Великая стена. Также имеет и государство Корею, которое есть нос[4] великий в море, и тут хан есть, только поддан китайцам, и те два государства близ Амура лежат. Кроме же того, многие и великие суть острова, между которыми два большие и богатые:

1. Ханиан остров. 2. Хексан и иные многие к северу и к востоку, также и носы великие в море прилежат. Один словется Тунг, от которого до Японского острова ходят по морю 40 часов, а города превеликие и пребогатые во всех тех Китайского государства суть, числом 150, а меньше тех, только немалые же – 1226. Все же те города ограждены большими стенами каменными и шанцами, только, кроме тех, многие места и крепости, и замки, и села великие суть, что больше городов наших, и толикое множество есть, что и числа знать не можно. Токмо, одним словом сказать о Китае, что если бы была та стена большая обведена вокруг всего Китайского государства, можно бы было говорить, что весь Китай один город есть, понеже город от города в виду, и село от села ближе, и место везде жилое, а пустого ничего нет.

И из тех городов большие построены суть по берегам по большим рекам, по которым и судами ходят, и предместья их построены великие и прекрасные, и загородные дворы и сады, в которых китайцы летом гуляют. И ныне северные страны от татар разорились, однако же и ныне людно, а что в полудневных – гораздо люднее есть. Большие же города от меньших не величиною разделяются, токмо воеводскою честию, по обычаю уложения их китайского.

Суть же и малые города больше и богатее стольных, потому что те стольные только единою честию превосходят, а людьми и богатством многажды меньше есть, числом же вышеписанных 150. Стольные же города именуют китайцы Фу, а меньшие города именуют Хеу, или Хиен, к тому же суть многие крепости и села великие, что множеством людей и богатством с теми городами равны, наипаче же те, которые они именуют Хин. А потому что не ограждены стенами каменными и не имеют своих особых воевод, и владеются города воеводами, оттого и именем городовым не именуются.

А о множестве людей, что есть в Китае, и сказать нельзя, ибо не токмо по городам и по селам, но и по рекам и по всяким дорогам всегда великое множество ходит, аки войско или ярмонка какая. И оттого, как впервые португальцы приехали в Китай, спрашивали китайцев, не по десяти ли ребенков вдруг жены их родят, потому что видели бесчисленное множество людей везде. Также они говорили, что в Китае города есть ходячие, понеже по всем рекам великое множество судов, и на тех судах живут китайцы жительством и держат на судах свиней, уток и куриц, и всячину, и живет на одном месте по 1000 и по 2000 судов, аки города, и движутся на иное место со всем, где им любо, по разным рекам. И тако не меньше живут на водах, нежели на суше, наипаче же в полудневных странах, и на тех судах делают всякие шелковые дела.

Буде же поверим китайским подлинным книгам, в которых они истинно пишут людей всех стран и городов, сколько числом есть во всем Китайском государстве, и то кажется бесчисленным, потому что они прилежно пишут обо всех, что, кроме царского колена людей, и кроме бояр и начальных людей, и кроме скопцов и военных, и жен, и ребят, и жрецов их, мужского пола 58 миллионов, и 914 284, а во всяком миллионе по тысяча тысячей числом. А буде начнем исчислять жен и ребят, то соберется больше 200 миллионов, которое число китайцы всегда без всякой трудности могут знать, потому что обычай у них такой, что всякий жилец должен под смертным заказом пред воротами дома своего повесить таблицу, и на той таблице написано число и чин всех людей, которые живут в том доме. И над всеми десятью домами десятник поставлен, и именуют его Тифанг, и тот прилежно смотрит всегда то дело, и число всегда избирает, и подает воеводам. Сие же наипаче хранится тогда, когда война бывает, потому что, буде есть какой лазутчик или иноземец, тотчас тем сыщут. А буде бы не было войны между ними и не вместилося бы в Китайском государстве людей, и то все учинилося от древности государства и оттого, что Китай страна здрава, и оттого моры и другие немощи не бывают.

КИТАЙСКОЕ ГОСУДАРСТВО ПОД КОТОРЫМ НЕБЕСНЫМ ПОЯСОМ ЛЕЖИТ И ПОД КОТОРЫМ СКЛОНЕНИЕМ, КАКОВО Ж ИЗОБИЛИЕМ В ЗЕМЛЯНЫХ ПЛОДАХ И ПРОЧИХ

Царство Китайское хотя немного лежит под запаленным поясом, а большая часть его лежит под мерным и растворенным поясом. И так восходит от второго склонения до шестого, и оттого день большой, летний, восходит до 15 часов, а и от 13 часа растет до 15, и то бывает на острове Ханиан, также и в государстве Пекина, и в Леоатунге. А понеже Китайское государство великое есть, и времени расстояния разные суть, как во иных землях, инде теплое, а инде же холодное пременение. Также и в Китае не везде равно, потому что в тех странах, которые лежат к северу, многажды стужи великие и снега, долго стоящие, бывают, также и реки льдом покрыты долго стоят. А в полудневных странах великие жары бывают, и оттого все индийские овощи тут обильно родятся, а в северных странах не так, как виноград и иные овощи разные родятся, а индийские не все из-за стужи.

Везде же Китайская земля весела, как при море, и на суше, поля и реки везде изрядные и деланы, и не можешь ведать отчества, так изрядные поля от китайского художества устроены, обилиями бо превосходят и красотою паче иных, и, одним словом рещи, что во иных землях разве особо сыщется, в Китае же все вдруг найдешь, и наудачу, что иных земель желал бы кто видеть, яко же Китай.

В Китае же многие вещи родятся, которые нигде инде не рождаются, и можно говорить, что Китай на земле есть, яко дорогой камень в перстне, и больше обрящешь богатства в одном Китае, нежели во всех иных землях, только пряные зелия из Индии приходят, и то так близко, что аки бы домашние из-за непрестанного в нем торга; и о Китае можно говорить [больше], нежели про Рома.

Древле некоторый философ сказал, что все иные земли да поступятся Китаю, потому что везде родится тут естество всякое, и, говорить поистине, все надобное человеку на свете к прохлаждению и к богатству там с излишеством обрящешь.

Ибо первое дело у китайцев постановлено: пашни паче всего наблюдать, и почитают их паче всех иных ремесл. Говорят бо они, без пашни человеку жить невозможно. И того ради пашенных они ничем не изобижают, и о том у них крепкое постановлено уложение, ибо вся земля делана и пустого места мало сыщешь. Где же пески неплодные, там художеством своим они плодовиты делают. Также, где безводные места, там везде копаны протоки из рек и приведены в те места, и оттого везде китайцы могут ходить посуху и по рекам.

Хлеб же у них родится всякий, не только пшено сорочинское, но и иные роды многие, которых и у турков не имеется, ржи же и не сеют. Скота же у них всякого довольно, коровы, овцы, козы и кони, а наипаче свиней у них много, а род у них особый, собою великие, черные, уши большие, и без них никакого дому нет. Понеже китайцы иного мяса так сладко не едят, как свиное, и для того они гораздо их зимой и летом кормят до жирности, и вкусом наших сладче. У иных же суть и кони, и моки, и ишаки, и при том еще собаки, которых у бояр, как пиршество бывает, первее поставляют, и собачье мясо продается дороже иных мяс. Суть же у иных всякие птицы, гуси, утки, курицы и голуби и прочие, также боб и горох, и чечевица, и иные такое же множество суть. А луку, чесноку, редьки и моркови, и иные травы и того множество, не только разный род есть, что и по всей Европе такого нет, ибо они многие ничего не едят, кроме травы.

Рыбы у них весьма много есть из моря и из рек и озер, и в Пекине всякая рыба морская и разная, ибо из моря на судах живых приводят по рекам, они и рыбу кормят, как иного скота и птиц, ибо где сеют пшено сорочинское, тут везде копаны протоки с водою, и в тех протоках кормят всякую рыбу. В мае же месяце на судах маленьких рыб продают и, купив их, кормят, пока вырастут, иных же во льду живых держат весь год, а иных солят и сушат, как и в иных государствах.

Шелку толикое множество у них родится в одной стране китайской, Хекеанг нарицаемой, нежели во всем свете, ибо по дважды на год черви родят шелк. Пишут же старые их книги, что есть тому ныне 1500 лет, как начали в той стране промышлять, и то подлинно есть, что подлинно шелковому промыслу от китайцев и иные государства научились, и не токмо то одно, но и пушки лить, и ходить по морю матицами навыкли, также и книги печатать от китайцев в Европе научились. Потому что, когда калмыки и татары взяли Китай, с ними пришли в Китай патер Одерик и Антон, армянин, и Марко Павел, венецианец, и подлинно они в Европу из Китая те художества принесли.

А бумажного семени нет больше 900 лет, что и китайцы от иных приняли, однако же ныне множество родится того, что можно всего света людей платьем бумажным одевать. Есть же у них и лен, только не умеют такого полотна делать, есть и конопель, из него же летнее платье строят. Шелк же собирают они тот, который, аки паутина, по деревьям и по траве весится, и из того делают платье же крепче прямого шелка.

А овощей суть в Китае, всяких ягод великое множество; есть такие, что в Европе не только не родятся, но еще таких и не видали, токмо аминдали и оливы нет. И оное изобилие, которое в Китае есть, наипаче родится от рек и от озер, также и от китайского художества и работы их, реки же и озера многие и частые, которые, опричь рыбы, напояют пшеничные пашни, ибо по дважды сеют и жнут. К тому же, через те реки и озера везде ходят и торгуют между собою от города до города. И от города Макао португальского, больше 2500 верст, все ходят на судах, только один волок ходу на день, к тому же и из Хикианга и до Сухуен через всю длину Китая на судах ходят же. И ни единого города нет в Китае, чтобы не было при нем реки или протока копаного судового.

Руд бесчисленное множество и всякие, также зело богатые и обильные, а золото и серебро под смертью заказано и постановлено у них, чтоб не копали из земли, ибо они говорят, где-де руды родятся в земле, тут живут и пары такие смертные, что причиняют людям моровое поветрие. И потому царям надобно наипаче радеть о здоровье людей, нежели о богатстве золота и серебра, ибо золото и серебро делано ради людей, а не люди для золота. И оттого золото непрестанно копать запрещено, и портить землю, и людей губить, а золото вольно всякому из речных берегов и из песков собирать.

И тако множество у них есть золота, которое у них не вместо денег ходит, и продают оное золото, как иной товар, и меняют вместо денег, потому что печатных денег нет, чтобы не чинилось воровство, только льют то сребро коробками маленькими, и плиты льют. Серебро оное весом весят ланами, а лана, по-нашему, весом восемь гривен, а в лане – десять чинов, что у нас – 10 золотников, а в золотнике их будет восемь копеек. Только же и у них в серебре воровство многое чинится, понеже мешают свинец и медь, и оттого всякий человек имеет при себе вес и ножницы, и теми серебро режут и смотрят. Но, хотя о том и заказ крепкий у них есть под смертью, однако же, несмотря на то, воруют.

Также родятся у них, кроме золота и серебра, иные всякие руды. Се есть ртуть, медь красная и желтая, олово, свинец, железо, киноварь, квасцы и иные всякие краски. К тому же, у них делают такую белую медь, будто серебро, и ту дороже продают желтой меди, и из желтой меди делают они деньги величиною как двойной золотой, и именуют они их чосы, и ходят на лану серебра по 1400, и на те чосы всякие мелочи покупают, а из железа льют пушки и колокола, и котлы, и прочие.

КАКАЯ У КИТАЙЦЕВ ВЕРА, И ОТКУДА ОНИ ПРИНЯЛИ, И КАК В ДРЕВНИХ ВРЕМЕНАХ ХРИСТИАНЕ БЫЛИ

Трегубая есть вера китайская, ибо на три статьи разделяется. Первая и старейшая есть философская. Вторая – идолослужительная. Третья – епикурская или безбожная. И у китайцев те три статьи именуются Санкао, се есть трегубное учение, однако же философская честнее оных двух и словом и делом, потому что люди той статьи или того чина владеют всем Китайским государством, потому что в философии у них бывают бояре и воеводы, и начальные люди. А простых и неученых к чести отнюдь не допускают. И по-китайски та статья или чин философский именуется Юкяо, и тот чин познает, что на свете краснейшее начало, и то почитают вместо бога.

Ибо многие их книги философские древние пишут, что есть небо, и есть краснейший царь, и тот есть, кто всем миром правит, и пишут, что естество и существо его не знают. Тако же и как почитать его недоумеют, и оттого они рассуждают, что лучше его ничем не почитать, нежели почитать и согрешать. И того чина люди иного ничего не делают, кроме того, что всегда смотрят и радеют, как можно лучше править и владеть народом, обычаи и всякие нравы добрые прилежно учить, и разделяется философия их натрое, ибо о трех делах труждаются. Первое – о небеси, что и какое есть, второе – о земле, что есть и какая. Третье – о человеке, что есть он и каково надобно ему быть, и говорят они, что в тех трех статьях весь мир держится, и для того именуют те три статьи санкай.

О небеси же учат они, что родится все, что есть на свете, от неба и портится от него же. Как небо движется и звезды, и тако причиняют на свете дожди и прочая. Учат же и о звездословии и календари сочиняют, а о земле учат – о землемерии, о пашне и о прочем. О человеке же учат, что надлежит обычаем и нравом последовать, ибо человек – животное словесное и разумное, и то учение о человеке разделяется на пять статей. Первое – об отце и сыне, как надобно сыну послушну быть отцу, пречудное и несравнимое пишут. Второе – о муже и о жене и о брате, и как надобно между собою жить. Третье – о царе и подданных его, как им быть послушными ему и как царь любит их, яко отец. 4. О друзьях, что есть дружба и как им между собой жить. 5. О братьях, как надобно большему любить меньшего, а меньшему как быть послушну большему.

Кроме же тех пяти статей, еще есть у них 3000 приказаний об обычаях и нравах и гражданских добрых делах. И, во-первых, о вере и разуме, смирении и храбрости, и воздержании, наипаче же о терпении и правде, к тому же паче ту добродетель хвалят, когда человек, сам себе рассуждая и познавая себя, иного не осуждает; и та у них краснейшая добродетель. Тот чин не радеет о том знать, что впредь будет, а наипаче учат настоящие дела [ибо даже] что видит человек своими глазами, [и то] едва может добро править, [сколь же] труднее невидимое и будущее править и разуметь. Такоже научают все добродетели прилежно делать, душевные и телесные, и так говорят, всегда добро делай, не ради какого воздаяния или хвалы, но ради того, что на свете нет иного дела лучше того, нежели добро делать, полно тебе и та честь, что можешь добро творить.

Суть же такие у них приказания многие, что и древние наши философы не токмо не написали, но и во сне не видали.

Вторая статья, или чин идолослужительский есть, который у них именуется Ксекиао, и та прелесть пришла в Китай после воплощения Христова, оная же разделяется надвое, одно – душевное, другое – телесное. Душевное учит, что душа человеческая после смерти внидет в таких зверей или в скоты, которые суть подобны нравам и желаниям того человека, и тут наказуется. И потому учат, чтоб всяк воздержание имел от всех желаний; они же учат, что по смерти человека нет ничего, ни воздаяния, ни наказания.

Такоже и на сем веке ничего нет: ни правды, ни истины, ни зла, ни добра, токмо, как нам кажется, так оное и есть. А другое телесное идолослужение учит: первое, что идолам поклонятися, также когда душа после смерти человека войдет во всякий скот и зверей, и тут ради грехов своих наказуется; и что живет на свете, ничего не едят из-за той веры китайцы, и вера их смешная, они и сами жрецы их посмеиваются о том, только изобретена для того у них, чтоб народ боялся и делал доброе, а от грехов хранился.

Третья статья есть, или чин епикурский, который ни бога, ни идолов не знает, только говорят, что нет на свете лучше того, как всегда прохлаждатися. К тому же бесчисленные лекарства и яства вымышляют ко всяким телесным наслаждениям и прохлаждениям и обещают, что чрез лекарство могут делать и человека, чтоб не умер, и всегда того ищут; большая часть их есть волхвы, и та вера их и чин хуже и скареднейше всех в Китае есть.

Чин же философский христианскую веру любит, оттого что и они также учат добрые дела творить, а от злых храниться, и оттого склонны в христианскую веру, и многие из них ныне католики суть. Приняли же они, китайцы, философскую веру от начала света после потопа, как и иные языки, как приняли, так и держат сначала и до сего дня. А те два чина по разным временам приняли из Индии и от иных разных пограничных народов, потому что в Китае всякий человек, что может, то и верит, и какую веру хочет, таковую и принимает, о том ныне и заказу нет, меняют многие свою веру в один год многажды, как им полюбится.

Христианская же православная греческая вера была в Китае и проповедовалась вначале в Индии старым апостолом Фомой, и из Индии чрез наследников того апостола проповедана была и в Китае, и великое множество христиан было в Китае, и был митрополит под Александрийским патриархом, как о том пишется в древних соборних правилах, а подписался он [как митрополит всея Индии] и Хины, се есть Китай митрополитом.

Также и Марко Павел, венецианин, пишет, что при нем было в Китае множество христиан, к тому же не в давних летах нашли мраморные скрижали, а в них вырезаны были сирийским языком письмена, им же ныне лет с 1000, что в Китае была вера христианская и архиепископ, и церковный чин был же, и иные признаки многие суть, что были в Китае, конечно, христиане.

И видели иезуиты у китайского боярина колокола медные, и на одном был крест вверху сделан, и около него было письмо вырезано греческое, и просили у него иезуиты, чтобы продал или дал переписать письмо оное, но тот ему отнюдь не продал и списать не дал. Также нашли и раки такие в реках, которых прежде сего никогда не видали, и на спине у них начертан был крест белый, и иные признаки многие такие христианские недавно в Китае почали быть. И иезуиты толкуют то, что в скором времени будет Китай в католической вере, потому что и в Америке, в Новом Свете, прежде пришествия католиков такие же признаки объявились, также и во Японском острове. Мы же толкуем, что помощью Божиею и царского величества счастием скорым временем в Китае будет православие греческое, и о том в ином месте напишем.

В Китае же жили долгое время христиане и умножились, а после того враги христианской веры – бусурманы и бухарцы – оклеветали христиан китайским боярам, будто хотят они бунтовать и Царство взять. Оттого над ними гонение великое учинилось, иные казнены были, иные же от христианства отрицалися, иные врознь разбежалися. Церкви же и монастыри их в капища идолам переменили, тому уже ныне лет больше 100, и от того времени убоявшиеся оказаться христианами не смеют. А в Индии есть больше полутора ста тысяч христиан и доныне, в Китаях же есть католиков больше 100 000, потому что во всех стольных городах иезуиты и их костелы, только в одном Пекине больше 20 000, ежедневно прибавляются.

КИТАЙСКОЕ ГОСУДАРСТВО ВЛАДЕЕТСЯ ЦАРЕМ ИХ И БОЯРАМИ, И СКОЛЬКО У НИХ ПРИКАЗНЫХ ПАЛАТ, И СКОЛЬКО У НИХ В ГОД ДОХОДОВ СОБИРАЕТСЯ

Китайский хан самовластный и единоначальный есть, ибо един он владеет над людьми и над всем богатством их, и что он хочет, так и делает, и оттого совершенная монархия есть, и царство их идет по наследству от отца к сыну. Когда же у того царя детей не останется, тогда избирают из тех, которые ближние царской крови суть, а когда суть дети, тогда большего сына избирают на царство, а прочие дети все имеют имя и честь ханскую, власти же ни над чем не дают, только каждому дают великий город и палату со всяким строением и удовольствованием. Также служба и расход у него все против ханова, токмо никакой власти над городовыми не имеет, притом и серебра, что на расход ему надобно в год, всего ему вдруг не дадут, чтоб он не учинил никаких бунтов, но в три месяца подают уроком. И из того города вон выходить заказано под смертною казнию.

И так только от одного и по рассмотрению его владеется все Китайское государство, что никому не вольно без его ведома тронуться. А бояре и воеводы и все начальные люди от него одного посылаются во все царство.

Приказов у них или канцелярий, которые владеют всем Царством, построено в самом китайском городе Пекине числом шесть больших да к тому в прибавку девять меньших. Первый приказ у них есть, в котором ведают начальные люди, как у нас разряд, и в том приказе отпуск есть всем боярам и воеводам, и называется по-китайски липу. Второй – доходов и расходов, и тот именуется гупу. Третий у них есть чиновный, и тот знает всех приходящих чужеземцев и посланников, и весь чин их и обычай, и именуется у них липоу. Четвертый, где воинские и служивых людей дела управляются, и тот именуется у них пинкпу. Пятый приказ есть, который ведает всеми строениями городовыми и домовыми, и ханскими и всенародными, и тот называется у них кинкпу. Шестой, в котором всех винных судят и казнят смертью и иным наказанием, и то именуется у них гинкпу.

Но хотя у них есть и иных девять приказов, меньше тех, как мунгальский, так и астрологийский, аки бы дворцовый, однако же они под теми же шестью приказами бывают, ибо те шесть приказов не только всякими делами всего государства ведают, но и вся дума, которая у них есть, все в них содержится, потому что из всего государства воеводы пишут о всяких делах в те приказы. В первых бо пишут к хану, и тот по своему рассмотрению, в который приказ хочет, и посылает то дело, и они, рассмотря дело, подлинно удумают, и после думы пишут в письме свое намерение и подают хану, и он по своему хотению, как покажет, так и делают.

И из-за множества дел и чтобы не чинилось в делах какое погрешение, избирает хан изо всего государства небольших крайнейших философов умных, и тех держит хан при себе, и именуют их хановы помощники, а чин по-китайски колао, или каисианг, то есть правителей помощники. И те колао в Китае первые люди после хана, и о всяких делах когда думает хан, и они при нем предстоят, и они во всяких делах ему советом пособляют, и только они хана китайского видят, а иные бояре отнюдь никогда же, и то редко в Китайском царстве.

Но хотя китайский хан и гораздо нечасто из своей палаты вон выходит, однако же всегда он знает о всем государстве и о воеводах всех стран, как живут и что у них делается, ибо хан ежегодно посылает от себя человека аки бы посла во все китайские страны. И тот имеет великую власть от хана и надсматривает над всеми воеводами, и проведывает прилежно о всяких делах, и после того по-прежнему приходит к хану, и на письме ему подает обо всем, что видел и слышал, и тогда он обо всем рассуждает.

И воистину глаголати, на свете нет иного государства такого, где бы так трудилися, как китайцы, чтобы лучше и правдиво править своим государством, и едва не лучше ли всех иных правят, потому что сколько тысяч лет есть, что китайские философы не труждалися в ином деле так, как возможно сыскать лучше путь такой, чтоб государство их правдиво и непорочно править и содержать. И Китай есть то государство, о котором древние мудрецы говорили, что то государство есть счастливое, в котором философ царствует или царь яко философ делает, ибо всегда с великим рассмотрением и разумом царством своим правит и владеет.

О доходах же, которые идут китайскому хану, хотя можно и не верить из-за множества, однако же надобно знать и то, чего в Китае нет, ни един человек есть, который бы хотя пядью земли владел, а хану бы не дал дани.

И оттого превеликие доходы собираются, что, кроме всех расходов ханского двора и [двора] братьев и кроме того, что расход чинится в воинских делах, собирается в казну ежегодно китайскому хану больше 60 миллионов червонных золотых, а во всем и с проторами ежегодно собирается в казну больше полутора ста миллионов червонных золотых. А из той казны такое у них есть постановление, что и сам хан не может взять без ведомости тех, которые постановлены начальниками к казне, токмо все, что есть, сбирается на одном месте. А когда надобно хану, тогда на письме посылает и просит у тех начальников казны, сколько ему потребно и хочет, в чем уже отнюдь не смеют отказать ему. Однако же те доходы ныне, при владении богдойских, из-за непрестанной службы зело умалилися, однако же и ныне еще великие доходы бывают, оттого что они возьмут со всех стран десятую часть со всего, что родится на земле.

К тому же и хан их имеет места такие, где продают всякие товары и вещи и самую мелочь, и иные у них суть разные вымыслы, от которых великие доходы казне их собираются.

КАКАЯ ПРИРОДА КИТАЙЦЕВ И ЛИЦОМ КАКИЕ СУТЬ, И КАКОВЫ ПРИРОДНЫЕ ИХ ОБЫЧАИ, И К ЧЕМУ НАИПАЧЕ СКЛОННЫ

Еще в древних книгах писал Аристотель о асианском[5] народе, что азианцы разумнее суть европейских народов, а европейские народы гораздо храбрейшие суть азианцов. Подобно же и ныне о китайцах таковые речи можно говорить нам, ибо китайцы пред нами, европейцами, суть в храбрости, аки жены перед мужьями, а в разуме гораздо превосходят, потому что зело превосходят остроумием, ибо хитрые вымышленники, лукавые обманщики, и ко всякому делу догадательны, и всегда тому рады, как бы обмануть иноземцев, чтобы тем показали, как превосходят разумом своим все иные народы. И потому всегда притворяются, будто препростые суть и правдивые, дабы тем иных обмануть, к тому же непостоянны, всегда смотрят, чтобы корысть получить, но правда, что труждаются и работают непрестанно, голода же ни часу не могут терпеть, до полудня как им не есть, чают, что уже умрут.

Телом они весьма легки, пеши много ходят и на себе много носят, летом же наги до пояса и без шапки на солнце в жару стоят на пашнях, на полях и в городах, и работают так, что невозможно больше того о них сказать. Люди собою здравы, еще из молодых лет привыкают к работе, а больных людей или расслабленных и нищих гораздо мало у них увидишь. Все, что есть, хотя малое нечто, не попустят они потеряться и собирают лоскутья кожаные малые и иное что-либо, всякие кости, перья, волосы всякие, еще же и самый скареднейший от всяких скотов кал собирают, и из того они вымышляют и делают себе корысть.

Но хотя они и богаты суть, а не стыдятся тем торговать и говорят, что лучше есть корысть, нежели честь. Торговые же у них зело хитрые и лукавые, все радеют обмануть, и не стыдятся они просить, что стоит рубль, за то и сто, ибо как много оговаривано было их, для чего так бесстыдно просить дерзают, и они на сие ответствуют, ты-де дай меньше того, ибо и я словом у тебя не взял оного, также и в покупке по тому ж с уменьшением дают. Но только еще назначится утренняя заря, и они, вставши, работают и ходят по улицам, и кричат, продаючи всякую мелочь и всякий товар.

Натурою же они суть таковы: лицом иные белы, как и европейские, только нос тупой, бороды редкие, глаза маленькие и долгие выпучились, и лица широкие, четверо-угольные как у мужей, так и у жен их. Ежели же у кого красные и черные волосы, того весьма не любят, и страшны им кажутся такие волосы, и ни единого человека [не] увидишь с такими волосами.

Разум же их и хитрость показывают всякие шелковые дела, которые к нам приходят, такоже посуды фарфорные, сундуки, писанные золотом и своею олифою, которую именуют цые; такоже и иглою шьют всяких птиц и зверей, как бы живых. Еще же у нас ходят худые их дела: кости, дерево, корольки, янтарь, яшма и всякие крепкие мраморы, и дорогие камни, которые гораздо режут и алмазят. Делают они из смолы янтарь литой, что не познаешь, аки бы неприродный, делают же и стекло из сорочинской пшеницы весьма светлое, только не так, как наше, и скоро бьется. Пишут и живописное, только худо, не умеют бо еще мерить и краски творить на олифе. А птицы и всякие цветы не так красками, как шелком вышивают гораздо выше живописного. А понеже они нашли прежде наших искусство пушки лить, порох делать и книги печатать, и матицы морские, и иные множайшие художества.

К тому же, и то показывает хитрость их, что есть у них птица домашняя, аки ворон, шея у нее долга, ту птицу научают они ловить рыбу, как собаки зайцев, и кладут на шею ожерелье железное, чтобы она рыбы большой не проглотила, и так они ловят рыбу носом, и когда великие рыбы берутся, и одна другой пособляет, и люди собирают рыбы в лодку, за всякую же птицу хану дань платят.

Благодеяние же все по природе любят, и те, которые делают, хотя они во многих скаредных делах валяются, однако же гораздо бережно делают, и всячески вымышляют, чтобы никто ничего не догадался. Превосходят все народы в почтении родителей и учителей своих, потому что сказуют, не послушну ему быть им и не служить во всем, досадить в чем-нибудь – грех смертный есть. Хотя честь у них и меньше учеников, однако же всегда ученики почитают их и дают честное место им, и что им надобится просить у них, не давать им – смертный грех, сказуют. Ничего у китайцев так не мерзко, как слово или дело, или признаки такие, в которых есть свирепство или ярость, и оттого они всегда гнев в ненависть таят и притворяются во всяких делах, и никогда не носят с собою никакого оружия.

Оружия же они и всяких воинских дел гораздо не любят, потому что, говорят они, оружие носить и войны делать – разбойническое дело, а не человеческое, ибо человеку подобает жить между собою в совете и смирении, а брань и война – звериный обычай, а не человеческий. Имеют же служивых людей китайцы, точию они воинских людей ничем не почитают и к тому еще и поругаются, наипаче же у них учение в чести немалой имеется.

А гражданские дела, и почитание между собою, и посещение паче всех иных народов хранят, и всегда честное место дают старейшим. Гостю подают тому, который приехал из дальнейшей страны, не почитают они никого отчеством или именем, только столь старейшие, его позовешь, и столь честнее ему, однако же во оных названиях имеют они степени свои. А что же попросту «я» или «ты», те речи только говорит господин к слуге, а они между собою весьма учтиво повитаются, и знает всякий свою степень.

Привыкают же с младых лет, как говорить с другими и как назвать себя и иного, а в гости между собою часто ходят и ко всем приходящим гостям благодатнейше суть.

И во всех поступках, в хождении и в славе весьма смирны, что лучше невозможно тому быть, наипаче же начальные их люди, философы постоянство, учтивость, смирение и крайнейшую доброту показуют. На улицах кричать или пьяну ходить, или шуметь, или глазами играть, то у них признак есть злого человека, а божиться или скверных слов отнюдь не услышишь. Когда же между собою витаются, руки вместе складывают и стоят оба равно, и кланяется один другому, говоря по своему языку «джа джа», учтивее ж «джинг», и правую руку держит гость. А когда ходят, с левой стороны держат, чтобы махалкою не отнимал ветер от другого, ибо каждый человек летом в руках носит махальце от жары. И оные вышеписанныя речи, чтоб знал всякий о прямых китайцах, которые и никанцами именуются, написали. А богдойские, которые ныне владеют Китаем, иные имеют обычаи, как о том писали в книжице о татарах.

1675–1678

Петр Чаадаев

Петр Яковлевич Чаадаев (1794–1856), мыслитель и общественный деятель, чьи «Философические письма» (1828–1830) сыграли большую роль в становлении и развитии российской философии и общественного движения. Публикуемый фрагмент – из примечаний к шестому письму (см.: П.Я. Чаадаев. Статьи и письма. М., 1989, с. 1 13).

Из 6-го «Философического письма»

Из зрелища, представляемого Индией и Китаем, можно почерпнуть важные назидания. Благодаря этим странам, мы являемся современниками мира, от которого вокруг нас остался только прах; на их судьбе мы можем узнать, что сталось бы с человечеством без того нового толчка, который был дан ему всемогущей рукою в другом месте.

Заметьте, что Китай с незапамятных времен обладал тремя великими орудиями, которые, как говорят, всего более ускорили у нас прогресс человеческого ума: компасом, книгопечатанием и порохом. Между тем к чему они послужили ему? Совершили ли китайцы кругосветное путешествие? открыли ли они новую часть света? обладают ли они более обширной литературой, чем какою обладали мы до изобретения книгопечатания? В пагубном искусстве убивать были ли у них, как у нас, свои Фридрихи и Бонапарты?

О. Иакинф (Н. Бичурин)

Никита Яковлевич Бичурин (1777–1853), в монашестве (1800) архимандрит (1802), отец Иакинф, ученый и просветитель, переводчик и педагог, основоположник русского китаеведения, член-корреспондент АН (1828). Общественный деятель. Окончил Казанскую духовную академию, в 1807 г. был назначен начальником девятой русской духовной миссии в Пекине, где оставался до 1821 г. Владел латынью, греческим, французским языками, быстро овладел китайским, менее свободно маньчжурским и монгольским. Составил шесть различных по типу и по объему китайско-русских словарей, грамматику китайского языка (1835, 1838). Изучал (и изучил) страну изнутри, надев китайское платье, бродил по улицам китайских городов и ездил по провинции. По возвращении в Россию в соответствии с приговором духовного суда подвергся монастырскому заключению на о. Валаам (1823–1826), где написал многие свои работы. В 1830 г. с экспедицией П.Л.Шиллинга (1786–1837) выезжал в Кяхту (вторично 1835–1837), где организовал преподавание китайского языка. Письма Бичурина из Сибири печатались в «Литературной газете», «Телескопе», «Русском вестнике». В дальнейшем о. Иакинф большей частью жил в СПб. (в Александро-Невской лавре, в одной из келий которой и умер, всеми забытый), активно создавая и издавая свои основанные на глубоком знании первоисточников оригинальные и переводные с комментариями статьи и сочинения о Тибете, Джунгарии и Туркестане, Монголии, собственно Китае, о русской торговле с Востоком, которые неизменно вызывали интерес и отклики (не всегда, впрочем, благожелательные) многих, знавших его и глубоко уважавших, современников (Н.А.Полевой, О.И. Сенковский, В.Ф.Одоевский, В.Г.Белинский, М.П.Погодин, декабристы; шесть Демидовских премий). А.С. Пушкин, которому о. Иакинф, в частности, подарил свое «Описание Тибета», «с благодарностию» помещая в примечаниях к гл. 1 «Истории Пугачева» «большой отрывок из неизданной еще его книги», отмечал, что «глубокие познания и добросовестные труды [о. Иакинфа] разлили столь яркий свет на сношения наши с Востоком» (ПСС в 10 тт., т. VIII. М.-Л., 1951, с. 287). Велико было влияние о. Иакинфа на последующие поколения русских китаеведов, а его сочинения остались источником многих редких и ценных сведений.

Публикуемые главы – из книги о. Иакинфа «Китай, его жители, нравы, обычаи, просвещение» (СПб., 1840) и «Взгляд на просвещение в Китае» (СПб., 1838).

Из книги «Китай, его жители, нравы, обычаи, просвещение»

ВЗГЛЯД НА ПРОСВЕЩЕНИЕ В КИТАЕ

Много говорили, много писали о Китае. Одни уверяют, что сие государство есть одно из просвещеннейших в Азии; другие положительно утверждают, что китайцы находятся в большом невежестве[6]. По моему мнению, и те и другие основываются на шатких началах. Чтобы безошибочно изложить свое мнение по сему предмету, надобно с большим вниманием обозреть состояние наук и приспособление оных к политическому быту народа, а потом делать заключение о степени его образования.

Круг просвещения в Китай ограничен тесными пределами. Он объемлет только четыре рода ученых заведений, более или менее сложные. Это суть: училища – часть наиболее сложная, институты педагогические и астрономические и приказ ученых, соответствующий академиям наук в Европе. В училищах занимают воспитанников одною словесностью, которая смешанно объемлет историю, поэзию, религию, правоведение и политическую экономию. Знание музыки и обрядов составляет существенную часть в образовании юношества; географии своего отечества, математике, химии, медицине, ботанике, архитектуре и гидравлике обучаются произвольно и без отдельного преподавания упомянутых наук. Все, что не нужно на службе отечеству, китайцы считают бесполезным и по сему предубеждению никакого не обращают внимания на то, что доныне сделано в Европе по части наук.

Педагогический институт занимается приготовлением учителей для училищ. В астрономическом институте исключительно упражняются в математических науках. Приказу ученых предоставлено сочинение книг, в которых ясность в изложении, верность в описании и сообразность с духом законодательства требуют общего усилия ученых. В последнем, по моему мнению, китайцы имеют преимущество пред образованнейшими в Европе народами.

В училищах нет никаких учебных книг, приведенных в систему, а в основание приняты Четырехкнижие и так называемые пять классических книг, которые по их древности признаны основными и имеют пред всеми прочими такую же важность, как у христиан Библейские книги. Сии пять книг суть: Книга перемен, Древняя история, Древние стихотворения, Весна и Осень и Записки об обрядах.

Четырехкнижие состоит из четырех разных небольших сочинений, известных под названиями: Лунь-Юй, Мын Цзы, Великая наука и Обыкновенная средина. Лунь-Юй содержит в себе мнения мудреца Кхун Цзы, записанные и собранные пятью его учениками. Мын Цзы есть нравственное сочинение одного древнего мудреца, известное под его же именем. Великая наука и Обыкновенная средина суть два нравственных сочинения. Первое их них написано ученым Цзэн Цзы, учеником мудреца Кхун Цзы, а второе написано внуком последнего. Четырехкнижие почитается вместилищем богословия и философии, а потому сия книга составляет основание первоначального учения[7].

Книга перемен содержит в себе понятия о Боге и естестве, изложенные не словами, а параллельным начертанием трех цельных и трех ломаных линий, представленных в 64 разных видах. Государь Фу Си, живший, по уверению древних преданий, почти за 3000 лет до Р. Х., первым постиг тайну изображать помянутыми чертами мысли и сим открытием проложил путь к изобретению китайских письмен. Вслед за сим государь Ян Ди сделал некоторые изменения в его системе. Наконец, государь Вынь Ван за 1100 лет до Р. Х. написал третью систему, в которой к каждому из 64 расположений черт применил нравственное правило и в толковании объяснил последствия, происходящие от исполнения или нарушения оного. Первые две системы сожжены за 213 лет до Р. Х., и даже не осталось никаких сведений о их расположении. Ныне существующая Книга перемен есть сочинение государя Вынь Вана.

Древняя история содержит в себе события Китайского государства с 2365 до 255 года до Р. X., т. е. с 1-го года царствования государя Яо до падения династии Чжеу. Сия История составлена из дворцовых записок, в свое время ежедневно писанных придворными историографами, известными ныне при китайском дворе под названием придворных журналистов. Кхун Цзы, желая представить свою Историю основанием законодательства, исключил все несообразное со здравым разумом и чрез то сократил ее во сто глав. В 215 году до Р. X. сия История имела общую с прочими книгами участь и совершенно погибла бы, если б в то же время не нашелся девяностолетний ученый, по имени Фу Шен, который на память мог прочесть 58 глав. Вслед за сим при разламывании дома, в котором жил Кхун Цзы, нашли экземпляр Сокращенной древней истории, скрытый в стене, который во всем сходствовал с пересказанным от Фу Шена.

Древние стихотворения писаны частью при династии Шан, почти за 1700 лет до Р. X., а более при династии Чжеу, в исходе II и в начале последнего тысячелетия до Р. X. Сии стихотворения состоят из 4 частей. Первая часть названа Нравы царств. Удельные князья собирали в своих владениях народные песни и представляли главе империи, который судил по оным о нравах и правлении в уделах, Вторая часть содержит в себе Малые кантаты, которые певались, когда глава империи принимал удельных князей или удельные князья угощали послов его. Третья часть названа Большие кантаты, которые певались, когда глава империи угощал удельных князей и посланников их или делал пиры для своих вельмож. В четвертой части собраны гимны, которые певались при жертвоприношениях, совершаемых главою империи в храме предкам своим или в храмах Небу и Земле.

Весна и Осень есть название исторических записок удельного княжества Лу, составлявшего южную половину нынешней губернии Шаньдун. Сии записки начинаются 722 и оканчиваются 481 годом до Р. Х. Кхун Цзы написал Весну и Осень таким слогом, выражения коего впоследствии приняты в истории положительными речениями в похвалу или порицание вельмож. Слог записок очень краток, и похвала или порицание кому-либо заключаются не более как в одном или двух словах.

Записки об обрядах составлены из собрания 185 древних мелких сочинений о музыке и обрядах. Дай Дэ, живший около времен Р. Х., сократил оные сочинения в 85 глав, а Дай Шеен, племянник его, еще сократил – в 49 глав, в числе коих занимают место Великая наука и Обыкновенная средина, помещенные в Четырехкнижии. Последнее сокращение включено в число пяти классических книг под названием Записки об обрядах.

В настоящее время Четырехкнижие и пять классических книг суть единственные книги, из которых малолетние дети вначале учат на память одни тексты, а с 13-го года преподают им то же с толкованием; тут же они начинают учиться сочинять.

Из сего краткого обозрения просвещения в Китае каждый усмотрит, что только четыре предмета заслуживают обратить внимание на них: училища, два института и учебный приказ. Рассмотрим каждый порознь.

УЧИЛИЩА

Училища разделяются на три разряда. В первом разряде поставлены училища общественные, или народные, во втором – уездные, в третьем – губернские.

Народные училища учреждены во всех городах и состоят под ведением местных начальств, которым предоставлена власть принимать в оные детей и увольнять их, как скоро они не пожелают продолжать учение; определять к ним учителей из людей свободных, известных своею нравственностью и образованием. Ежегодно представляют попечителю училища списки как учащих, так и учащихся.

В сих училищах дети получают первоначальное образование, и как скоро получат на испытание степень студента, то переводятся в уездные училища. Но при сем должно сказать, что большая часть детей из достаточных домов учится у домашних учителей, и в народные училища более поступают бедные и сироты, потому что здесь пользуются учением без платы.

Уездные училища также находятся во всех городах, но состоят на особливых правах, что ниже увидим во всей подробности.

Губернские училища находятся в губернских городах, по одному в каждом от правительства, и по нескольку в губернии, основанных частными людьми. Казенные училища содержатся доходами с приписанных к ним земель. Начальникам губерний предоставлена власть определять частных учителей, избирая их из людей образованнейших, служащих и не служащих. В сих училищах образуются вольнослушающие, которые допускаются сюда по усмотрению председателя казенной палаты с губернским прокурором, а оставляют училище по собственному желанию. Из сего краткого обзора открывается, что училища первого и третьего разряда суть приуготовительные, в которых нет ни постоянного учения, ни постоянных учеников.

Уездные училища делятся на большие, средние и малые, иначе областные, окружные и уездные. Существенное различие между ними состоит не в разности преподаваемых предметов, а в числе студенческих вакансий. В большей части областных училищ штат студентов на четверть более против штата окружных, а штат окружных на треть более штата уездных училищ.

Достигшие достаточного образования в народных училищах или у домашних учителей являются в свой областной город на испытание, на котором получившие степень студента поступают в уездные училища, где они, став казенными воспитанниками, совершенно теряют право располагать выбором состояния и должности для себя. Они считаются кандидатами государственной службы, почему и обязаны продолжать дальнейшее образование под руководством казенных учителей, под непосредственным надзором начальства по учебной части. <…>

ПИЩА КИТАЙЦЕВ

Народы разных стран и климатов в употреблении снедных вещей наиболее руководствуются привычкою, а привычка приобретается изобилием оных на месте долговременного их пребывания. Азиатские народы теплых стран питаются более рисом; народы жарких стран – плодами пальм; в Северной Европе хлеб ржаной, а в Южной – пшеничный составляют коренную пищу; кочевые питаются мясом и молоком животных, не разбирая породы их. Это мы говорим о коренной пище народов. Гастрономия усвоила себе снедное различных климатов, даже часто противоположных друг другу, но здесь также много действует привычка, которой подчиняются даже и прихоти вкуса. Только нужда и голод на время изменяют нашу привычку и приневоливают иногда употреблять такие снеди, к которым мы от самого рождения имеем отвращение. Истины сии столь очевидны повсюду, что не требуют ни объяснений, ни доказательства.

В Северном Китае хорошо родится просо и пшеница; рис сеется в небольшом количестве, почему и коренная пища северных китайцев состоит в каше из разных прос. В Пекине и других городах употребляют для сего и рис, но более доставляемый из южных стран; в Южном Китае наоборот. В приправу для вкуса бедные обыкновенно употребляют шенкованную редьку или другой какой-либо овощ и зелень соленые. Очень немногие, и то изредка, лакомятся вареным или жареным мясом. Напротив, достаточные употребляют говядину, свинину, баранину, поросят, куриц, уток и разную рыбу, к которой причисляются черепахи, снедные лягушки, речные раки, круглые раки (морские пауки), мясо речных раковин и улиток; из дичины: кабанов, оленей, козуль, зайцев, фазанов, куропаток, рябчиков, перепелок, овсянок, воробьев, турпанов. Крестец оленя считается чрезвычайно лакомым кушаньем и стоит дороже самого оленя. Все упомянутое принадлежит к разряду чистых снедей. В губернии Фуцзянь и в некоторых других местах жирный щенок собачий, а в губернии Гуандун мясо полоза (большого змея сероватого) составляют лучшее блюдо в этикетном столе. Мясо домашних гусей считают грубым, и потому не употребляют их в пищу. Бедный класс, при полном недостатке всех средств к пропитанию, ест все без разбора: верблюжину, коневину, ослятину, собак, кошек, жесткокрылых насекомых, разных зверьков и птиц нечистых, даже самоиздохших. При неурожае хлеба едят лист с разных дерев и коренья полевых трав, отваренные в воде. Но в съестных трактирах, особенно в больших городах, ничего нечистого в приготовляемых кушаньях не употребляют.

Из пшеницы делают одну крупитчатую муку, часто с примесью бобовой; лучшая мука – из риса. Из муки приготовляют сдобные хлебцы и пирожное в многоразличных видах, а также квашеные булки. Крахмал из корней лотоса и сараны употребляют в вид киселька больные и на завтраках. Из муки просяной, гороховой, ржаной и гречневой пекут булки для рабочего народа, но в самом малом количестве. Рожь родится только по северной границе, и более идет на винокурение и в корм скоту.

Для приправы кушаньев употребляют ласточкины гнезда, перья акулы, черных морских червей (хай-шень)[8], голубиные яйца, разные свежие и сушеные грибы, корневые ростки бамбука, морскую капусту, оленьи и воловьи жилы, уксус, горощатый перец, свежий имбирь, развертывающиеся росточки пахучего ясеня, разную огородную зелень, как-то: петрушку, пастернак, шпинат, капусту, салат, портулак, чеснок, разные виды лука, молодые стрелки чеснока, малороссийскую лебеду, белую и красную; из овощей: различные виды тыкв, огурцы, морковь, репу, паровую редьку, бредовку, брюкву, горчичный корень, китайский картофель. Но китайцы в приправу вовсе не употребляют ни корицы, ни гвоздики, ни мушкатного цвета. Небольшой отзыв сими вещами производит в китайце позыв на тошноту. Господствующий вкус требует, чтобы менее было соли в кушанье, почему солят разную зелень и овощ для употребления вместо соли, которой не подают на стол.

В домашнем столе щей и супов почти не бывает, место их занимает пряженое мелко изрубленное мясо. Для сдобливания и пряжения употребляют только кунжутное масло и вытопленное почечное свиное сало. В Китае нет скотоводства. Говядину, масло коровье и баранов доставляют из Монголии, почему из китайцев только живущие по северной границе, а также маньчжуры и монголы, переселившиеся в Китай, могут употреблять говядину, баранину, коровье масло и молоко. Южные китайцы брезгуют этими вещами так же, как в Европе брезгуют падалью и всякою нечистою пищею; даже торг ими исключительно предоставлен окитаившимся туркестанцам, которые очень многочисленны в северной половине Китая. В их только лавках можно найти молоко и кушанье из баранины.

Общий вкус китайцев в приправе кушанья близок к европейскому. Небольшая пряность и кислота необходимы. Для первой употребляют свежий имбирь и горощатый перец, а для второй – вид красного теста из гороховой муки, выкиснувшего с солью. В соусные подливки вместо пшеничной муки кладут крахмал из индийской чечевицы.

Пищу приготовляют не на очагах, не в печах и не на плитах. Вместо этого складывают из кирпича низенькие печки лу-цзы в виде жаровни – с двумя небольшими отверстиями, из коих одно внизу сбоку, а другое – сверху посредине. Эти отверстия имеют от 3 до 4 дюймов в поперечнике. Чрез верхнее отверстие кладут каменный уголь в жаровую тушу, где он ложится на железные поперечинки, а огонь разводится и поддерживается через нижнее отверстие сбоку. Над огнем верхнего отверстия варят кашу в глиняных котелках, соусы и жаркие готовят в чугунных чашах и железных ковшах. Медной посуды не имеют, исключая нелуженых чайников для согревания воды на чай. Хлебцы и пирожное пекут в чугунных чашах и на противнях с крышкою или в деревянных обечайках с решетчатым дном, который – одна над другою в несколько рядов – ставятся в чугунную чашу над паром кипящей воды, и сверху плотно накрываются. Последним способом вообще подогревают все холодные кушанья. Есть печи с жаровою тушею – цзао, складываемые в виде наших каминов, но без дымового отверстия, которое, как у русских печей, делается снаружи. В сих печках, не закрывая дымового отверстия, жарят уток, поросят, баранов и свиней, вешая их на крючья в печи, а жар сгребают в устье печки. От сего огня кожа на жарком без пригори так прожаривается, что рассыпается во рту, и чрезвычайно бывает вкусна. Жарятся иногда цельные штуки или части и на вертеле – над прогоревшими углями.

Китайцы не употребляют ни ножей, ни вилок при столе, а всякую пищу, исключая жидкую, берут двумя палочками, имеющими от 8 до 10 дюймов длины, почему мясо и проч. для удобности брать палочками приготовляется изрезанное в кусочки. Жареное целыми штуками или большими частями подается на стол, разрезанное на кусочки, а в похлебках целые штуки или части увариваются до такой мягкости, что и палочками очень легко отделять от них небольшие кусочки. Употреблять похлебки ложками – не в обыкновении, почему и ложек, если нужно, подают на стол не более двух для нескольких человек. Ложки у них фаянсовые или фарфоровые маленькие.

Китайцы обыкновенно едят по три раза в день. В пять и шесть часов утра подают завтрак (дянь-синь), в 9 и 10 часов – обед (цзао-фань), между 5 и 9 часом пополудни – ужин (вань-фан). При завтраке употребляют различные хлебцы с чаем, пирожное, паром печенное в виде подовых пирожков, лапшу в бульоне, просяную кашицу, иногда с мелко изрубленной солониной, кисельки из лотосовой или саранной муки и горячую воду с солью и выпускным яйцом. Сдобные хлебцы, перенятые у европейцев, хороши на вкус; собственные же их, замешанные на сале и начиняемые иногда салом и сахаром песчаным, очень невкусны. Для употребляющих молоко делается мучной чай, который густо разводят мукою с подбавкою молока и сахара.

Для домашнего обеденного стола нет правил в приборе и подаче кушанья; что назначают, то и приготовляется. Напротив, стол, приготовляемый для гостей, обыкновенно состоит из пяти блюд с холодными и жаркими и четырех чашек или мис с разными похлебками. Иногда прибавляют к ним четыре тарелочки с мелко искрошенными жаркими. Едят все кушанья без хлеба, прикусывая для вкуса солеными овощами. Вместо хлеба уже при конце стола подают каждому по чашкевареного риса, из которого отвар сцежен, лапшу без бульона и перьмени[9]. В продолжение обеденного стола пьют ликеры, водку и хлебное вино – все подогретое, что придает спиртным напиткам большую крепость и приятность. Пьют вообще весьма мало, почему и чарочки для крепких напитков делаются не много более русского наперстка. Вечерний стол для гостей называется цзю-цай, что значит «винная закуска». Обыкновенно подаются при сем столе четыре тарелочки со свежими, если находятся, и четыре с сушеными плодами, четыре тарелочки с обсахаренными или сухими ядрами, в числе которых занимают место сухие арбузные и тыквенные семена и огородные бобы поджаренные; четыре тарелочки с копчеными мясами и т. п., четыре тарелочки с разными жаркими, четыре – с пирожным и нередко четыре чашечки с соусами. Каждое из сих отделений подается одно за другим в изложенном мною порядке, и опорожненные тарелочки не снимаются до тех пор, пока не придет время подавать на стол летом утку и поросенка, жаренных в печи, а зимою самовар, в котором набраны различные мяса и приправы в бульон. Фазан, желудочки домашней птицы, цыплята, почки и филейное мясо свиные, белая утка, карп, белый угорь и бамбуковые ростки считаются самыми лакомыми яствами. Вечерний стол заключается так же, как и обеденный, лапшою, перьменями или вареным рисом, что иногда приправляется подливками из-под жарких. Вечерний стол начинается винами, только не спиртными, а квашенными из риса. Сии вина суть шао-син и мугуа. Первое идет из области Шаосинфу и называется шаосин-цзю:, второе делается из айвы му-гуа, отчего и называется му-гуа-цзю. Вина подаются подогретые, от чего они теряют свойственную им крепость во вкусе.

В продолжение стола занимаются разговорами или импровизациею стихов, пением песен или игрою ламорра (итальянское слово), в которой проигравшей пьет чарку или полчарки вина. Чарочки для квашеных вин вдвое более чарочек спиртных. По окончании стола обыкновенно берут ивовые зубочистки – точно такие, какие подаются к столу в Португалии, закуривают трубки, пьют по чашке крепкого чая, который способствует к переварению жирных яств, жуют арек и расходятся.

Столы вообще четвероугольные в 1¼ и в вышину и в ширину. Когда гостей много, то не сплочивают столов, а отдельно сажают за каждый стол по четыре, в случае же нужды по шести человек. Столов не накрывают скатертями, а с лицевой стороны одевают красным сукном. За стол садятся в креслах с перекинутым чрез спинку красным сукном; на стульях и табуретах, запросто на скамейках. Салфетку каждый гость должен иметь собственную. Для каждого ставится на стол прибор, состоящий из пары палочек и тарелочки с соей или уксусом, которой до конца стола не переменяют. Как вообще мало кладут соли в кушанья, то как при обеденном, так и при вечернем угощении прежде всего подают на стол несколько тарелок с пикулями и разным соленым овощем; здесь почетное занимают место порей и чеснок сырые. Гости берут палочками любое кушанье и, обмакивая в уксус, употребляют, закусывая в то же время солеными прикусками. По окончании стола каждый берет свои палочки обеими руками за концы и приподнимает пред собою горизонтально – в одно время с прочими. Это знак вставания из-за стола.

Таковы суть общие правила угощения китайского обеденным и вечерним столом, но должно заметить, что нет правил без исключения, особенно в гостиницах, где кушанья готовятся по назначению гостей. В Китае обычаи по сему предмету очень разнообразны. Этикетные столы при дворе и у высших чиновников в образе приготовления кушанья мало разнятся от общих способов, но в церемониале потчевания со всеми другие приемы употребляются.

В Китае найдено и обыкновением упрочено средство получать вспоможение в нужде самым простым и легким образом. Это средство называется фынь-цзы, что значит «доля», «пай»; просьбу о таком вспоможении выражают словами цинь-фынь-цзы, что значит «просить вынести долю». Это с первого взгляда кажется сколько непонятным, столько же и странным; но дело вот в чем состоит: имеющий нужду в деньгах по какому-либо случаю в доме, напр., на женитьбу сына и проч., делает обед, к которому приглашает своих родственников и друзей по билетам, и каждому из них дает еще по нескольку лишних билетов для приглашения посторонних, желающих провести несколько часов в приятном отдыхе. В сем случае дозволяется приглашать людей вовсе не знакомых хозяину. В назначенное время гости съезжаются, и каждый стоящему при входе человеку отдает свой билет со вложением серебра. Хозяин приветливо встречает гостей и просит каждого к столу, за которым пожелает сесть; а в сем случае всегда избирают собеседников, знакомых гостю. Угощение исправляют в доме или гостинице. В первом месте оно ограничивается одним обедом, а в гостинице продолжается с осьми часов утра до вечера и состоит из завтрака, обеда и ужина, в продолжение которых беспрерывно играют актеры на сцене. Подобные угощения в домах вельмож исправляются по церемониалу. Цена обеда назначается смотря по приготовлению. Каждый из приглашенных обязан приложить не менее условленной цены, а родственники и друзья прикладывают по давнему с хозяином соглашению. Принимающий билеты записывает каждого гостя с показанием его приноса. Впоследствии и хозяин, если кто-нибудь из бывших у него гостей просит его на подобный же обед, обязан отнести каждому столько же, сколько получил от него. Это есть средство взаимного вспоможения, сопряженное с удовольствием дружеского препровождения времени в большом кругу знакомых и незнакомых. Посторонние, приходящие по приглашению, не ищут взаимосоответствия, почему чем более приглашенных побочным образом, тем выгоднее для хозяина. Совершенно в другом виде это происходит, когда начальник приглашает своих подчиненных. Последние не смеют искать взаимосоответствия, а приложение при их билетах должно быть тем значительнее, чем выше достоинство приглашающего лица. Так по большой части китайцы празднуют день рождения, а впоследствии исподволь уплачивают что принесено было гостями по пригласительным билетам. Но многие делают подобные угощения и без нужды в деньгах, а только для продолжения дружеских связей между собою. Такое обыкновение несколько походит на русские складчины, но в отношении к цели имеет другое назначение. Европейцы привыкли насмешливым образом описывать те иностранные обычаи, которые не имеют сходства с их отечественными обычаями.

О. Сенковский

Осип (Юлиан) Иванович Сенковский (1800–1858), стяжавший в русской литературе бессмертную славу как беллетрист Барон Брамбеус, был талантливейшим востоковедом, полиглотом, владевшим арабским, персидским, турецким, китайским, монгольским, тибетским языками. В 1822–1847 гг. он состоял профессором Санкт-Петербургского университета, преподавал разговорный арабский. В 1828 г. стал членом-корреспондентом АН. В апреле 1829 г. Сенковский подал по начальству записку об учреждении в университете «особого полного класса восточных языков» (т. е. восточного факультета). В 1834–1847 гг. (формально до 1856 г.) он издавал и редактировал знаменитый журнал «Библиотека для чтения», где печатались многие его статьи и работы, в т. ч. по востоковедению, о путешествиях по странам Востока. К Китаю он питал особенный интерес, о чем, в частности, свидетельствуют его постоянные, не всегда, правда, вполне положительные и объективные отклики на книги о. Иакинфа (Бичурина), в том числе и две его большие статьи «Китай и китайцы», 1849 (Собр. соч. Сенковского. Т.6. СПб., 1859), из которых ниже печатаются фрагменты. См. также: В. Каверин. Барон Брамбеус. История Осипа Сенковского. М., 1929, 1966.

Из статьи «Китай и китайцы»

ПО ПОВОДУ СОЧИНЕНИЯ О. ИАКИНФА «КИТАЙ В ГРАЖДАНСКОМ И НРАВСТВЕННОМ СОСТОЯНИИ». 1848. ЧЕТЫРЕ ЧАСТИ

Никто, бесспорно, не сделал в Европе столько для славы и чести Китая, как наш знаменитый русский синолог. Каждое новое творение почтеннейшего отца Иакинфа – новый монумент, воздвигнутый истории, внутреннему благоустройству, мудрости или промышленности великого народа Азии, защищаемого и любимого им тем справедливее, что никто лучше его не знает этого вечного государства, о котором во многих отношениях господствовали на Западе многие сбивчивые понятия еще весьма недавно, несмотря на проницательность ориенталистов, посвятивших себя изучение самой восточной части Востока. Число важных, капитальных фактов, извлеченных им из тьмы китайской грамоты, количество света, пролитого им на самые запутанные вопросы по части истории и законодательства этой любопытной страны, почти невероятны. Сколько предметов, прежде непонятных иди чрезвычайно затруднительных даже для синологов, объяснились самым и простым и неожиданным образом, с тех пор как он взял перо в руку! Указание на них, к сожалению, здесь невозможно, потому что каждая такая статья потребовала бы длинных пояснений, для читателей, непричастных путанице китайской филологии, но, тем не менее, права почтеннейшего отца Иакинфа на признательность ученого света несомненны. Если столь богатые приношения на пользу науки не все известны западной эрудиции или не все вполне прославились в ориентальном мире, причиною тому, конечно, отчасти самая форма его сочинений, так сказать, слишком китайская: несколько той ясности, той увлекательности изложения, которые так нравятся нам, западным варварам, много содействовали бы к громогласной известности трудов его, не уменьшая вовсе их важного, основательного и ученого характера. Почтенный наш синолог так горячо любит все китайское, до того сроднился с китайщиною, с манерою поднебесных писателей, с особенными оборотами самой крайней восточной мысли, что большею частью русская его фраза, кажется, как будто носит над суровым лбом и сжатыми в лаконизм губами мандаринский золотой шарик первой степени; она, несомненно, привела бы в восторг весь пекинский Приказ десяти тысяч церемоний, и оттого не может она иметь большого успеха на Западе, где церемонии в слоге несравненно хитрее и где притом церемонии эти совсем другие.

Те, которые подумают, будто мы осуждаем нашего синолога за это пристрастие к Китаю, за таковой мандаринский слог его, не поймут вовсе нашей мысли. Мы желаем только указать на весьма примечательное действие китайской атмосферы на западных людей и вообще на иностранцев. В этом инозданном народе есть какая-то притягательная сила, которой влияние непреодолимо и постоянно. Скорее чем Рим пошлого титла своего Вечный город, тем более неуместного, что рядом с Римом есть города древнее Рима, Китай достоин беспримерного отличия – получить название Вечного государства. Все прочие царства, рушившись однажды, преобразовались в различные политические тела, дали на своих развалинах места другим народам, другим языкам, понятиям, нравам, верам, законодательствам. Китай, напротив, неизгладимый и неизменный с незапамятных времен, разрушался раз двадцать, десять раз делался добычею чужеплеменников, каждый раз переменял название и все-таки остался Китаем – с теми же нравами, с теми же понятиями, с теми же законами, как за четыре тысячи лет. Приливы инородных начал, народностей и народонаселений не размыли его, не перекрасили, даже не обесцветили. Всю насильственную примесь чужого, какою бы она преобладающею ни казалась сначала, он весьма скоро переварил в недрах своих, уподобил себе, превратил в чистую кровь китайскую. Это необычайное нравственно народное явление, может статься, объясняется тем физическим законом, который служит основанием прочности вселенной: чем огромнее и плотнее центральная масса, тем сильнее притягивает она к себе все окружные меньшие массы. А масса китайщины огромна! Сказать – Китай, значит сказать – половина всего человечества, не более и не менее. На пространстве, почти равном Европейской России, толпится там с лишком четыреста миллионов человек, а на всей земле считается не более восьмисот пятидесяти или девятисот миллионов. Половина человечества!.. и в одном месте!.. в одном народе!.. под одною формою!.. Подумайте только, какую страшную увлекательную силу должна эта необъятная нравственная масса извергать на все, что погружается в сферу ее действия. В этой силе есть что-то похожее на чародейство. Нет ничего легче, как окитаиться, – даже в наше образованное время и вопреки собственному своему желанно. Все европейцы, с какими предубеждениями ни отправились бы в Китай, как бы много ни думали о своей образованности и как бы ни презирали все несходное с родным, европейским, прожив несколько лет в этой стране, возвращаются сущими китайскими патриотами. Много страдали они там от невежественной гордости народной, от нетерпимости, от презрения туземцев ко всему чужому, и, несмотря на это, все тамошнее им чрезвычайно нравится – все превосходно – и лучше быть нельзя. Восторг доходит иногда до фанатизма, готового верить всем хвастовствам и самым грубым плутням многоцеремонных сынов Поднебесья. Случалось в эпоху последней войны между Англией и Китаем встречать и слушать весьма умных и образованных европейцев, которые во время этих любопытных событий еще проживали в Пекине, но вскоре потом воротились в Европу; они, право, были более закоренелые китайцы, нежели китайцы сами. Если вы у них спрашивали:

– Объясните нам, пожалуйста, как это случилось, от какого чуда зависело, что город многолюдный – в Кантоне ведь более миллиона жителей! – богатый – очень богатый – когда в одни сутки мог заплатить тридцать миллионов контрибуции! – хорошо укрепленный и снабженный сильным гарнизоном – там находилось пятьдесят четыре тысячи человек войска с огромною артиллерией! – что этот город был почти без сопротивления взят английским отрядом в полторы тысячи человек, перед которым эти пятьдесят четыре тысячи героев положили оружие, проходя церемониальным маршем?

– И вы этому верите?.. – обыкновенно возражали вам путешественники, возвратившиеся из Пекина, глядя на вас с душевным сожалением. – Вы верите таким сказкам?

– Какие это сказки! Это факты… исторические… несомненные!.. Читайте официальные донесения.

– Англичане надувают всю Европу самою неправдоподобною, самою смешною небывальщиною…

– Почему же вы полагаете одних англичан плутами в этом деле?.. Ведь сами вы не были на месте войны. Вы слышали только рассказы китайцев и читали реляции их правительства, как мы слышали рассказы англичан и читали их официальные донесения? Так же легко могли бы вы, кажется, предположить, что богдыханское правительство надуло своих китайцев ложными реляциями, скрыв от них не только свои неудачи и свой срам, но даже и всю войну, а китайцы, народ тщеславный и, следовательно, доверчивый, легковерный, надули вас в свою очередь, хвастливо повторяя перед вами то, что…

– Как это может быть!.. О! так вы не знаете Китая!.. Там ничего нельзя скрыть или переиначить; все делается по законам, все верно и неукоснительно следует вечным и непреложным правилам… высшие местные начальства присылают донесения свои прямо государю, тот передает их в надлежащие государственные советы и коллегии, которые, разобрав и обсудив дело, представляют его в виде доклада вторично богдыхану, и на следующий же день этот самый доклад с решением государя выставлен на стене публичной залы, куда все приходят читать его, списывать для себя, для знакомых или для печати… За малейшую погрешность против формы или против истины виновные, несмотря на сан, значение и милость, подвергаются жесточайшим наказаниям…

– А если формы так хорошо закрывают истину, что и сам богдыхан до нее не добьется при всем благом своем намерении?..

– В Европе – пожалуй!.. Доказательство тому – английские выдумки. Но в Китае… Нет, никогда!.. Это там невозможно. О, вы не знаете Китая!.. Не знаете удивительного китайского порядка… во всем!.. в малейшей безделице!.. Спросите у нас: ведь мы долго жили в Пекине и имели время наглядеться, изучить, сравнить, поверить…

Против такой восторженности нет возражений. Она могла бы идти за невероятность, если бы не повторялась ежедневно при первой встрече со счастливцами всех языков и народов, которые в Китае умирали от скуки, а вырвавшись оттуда, не надивятся мудрой и блаженной стороне, … где чай-дерево цветет.

Но самый уже факт такого восторженного пристрастия, внушаемого страною своим гостям, чрезвычайно примечателен, тем более что гости, как мы сказали, – люди сведущие и положительные. Должно же тут, в этом странном государстве, в этом невообразимом обществе, быть что-то удивительное до очарования, что-то невольно увлекающее к себе европейцев назло всем претерпеваемым ими неприятностям. Растолкование столь редкого нравственного явления важно и для философических размышлений, и для всякого разумного любопытства; и, должно сказать правду, ученый наш синолог с помощью многочисленных творений своих о Китае и китайцах почти уже объяснил нам загадку. Мы, люди темные, не бывавшие в Китае, мы, по церемонному выражению поднебесной учтивости, западные лешие, начинаем уже кое-как понимать Срединное государство – и благо нам, хун-мау-жиням, «рыжим человекам», – едва ли не утешительнее всего в настоящее время созерцать во мгле отдаленнейшего Востока этот незыблемый чертог вечно одинакового, вечно тихого и вечно счастливого человечества, которое своих десяти тысяч церемоний не променяет на все европейские хартии и своей наследственной мудрости не отдаст – и поделом! – за наши прогрессы, усовершенствования и успехи.

Мы говорим, что почтеннейший отец Иакинф уже почти объяснил загадку, и это сказано не наобум, потому что даже и после последних четырех томов его о Китае, которые теперь лежат перед нами, многое, весьма многое остается непонятным. А между тем в этих четырех томах – целый рудник новых сведений, новых взглядов, новых истолкований, которые из всех европейцев один он мог нам доставить. Если он и теперь еще не вполне достиг своей великой цели, причиною этого мы опять полагаем принятую им издавна методу переодевать китайское государство в европейские правительственные формы, для большего удобства читателей, подводить дела и вещи Поднебесья под наши технические термины, сравнивать между собою предметы существенно не сравниваемые, крайний Восток с крайним Западом, находить сходства там, где гораздо разительнее подействовала бы на наше воображение верная и живая картина противоположности или коренного различия. В этом наряде Китай может казаться нам только плохою Европой, а изображенный просто, без натяжек и приноровлений, в своем особенном, инородном и иноразумном виде, в своих подлинных, оригинальных, китайских формах и приемах он бы явился, наверное, превосходным Китаем!.. Он бы оправдал вполне энтузиазм китаелюбцев! Зачем усиливаться доказать, что все европейское находится также и в Китае? Что Китай – государство, устроенное не по азиатским, а по европейским понятиям? (Предисловие, VII). Боже мой, да это отнюдь не похвала Китаю!.. Если бы подобная мысль не была простым парадоксом, пришедшим в голову ученому и умному человеку для удовольствия поддерживать остроумно невозможное, Китай погиб бы в нашем мнении. Как будто все европейское – умно, чудо мудрости и верх совершенства!.. Увы! посмотрите на запад, на юг… и подивитесь понятиям европейским… Нет, Европа далеко не обладает монополией на все умное в человечестве, и от уподобления ей Китая Китай не может ничего выиграть в разумении самих же рассудительных европейцев. Умное – вещь чрезвычайно относительная; образованное – и того более! Можно быть и умным, и образованным по различным методам. В этих китайских черепах, отлитых по другой модели самою природою, должна быть и другая логика, другое глубокомыслие, другая мудрость. Покажите нам все это в подлиннике с его невиданною физиономией, с его отличительным типом: мы и поймем легче, и скорее усмотрим красу.

Рама, в которую оправлено автором такое богатое собрание данных и воззрений, порядочно новая, можно сказать, непредвиденная, неожиданная. Китай разобран им по волоскам, на вопросы и ответы. Вопросы о Китае все – европейские; ответы на них – не так-то… они, позволительно сказать, несколько египетские и требуют много труда, чтобы постигнуть их сущность. Например, на вопрос, все ли китайцы равны перед законом, ответ гласит: все китайцы совершенно равны перед законом, а между тем в других местах книги вы находите, что китаец может, по закону, откупиться деньгами не только от телесного наказания, но и от изгнания, для чего, разумеется, надо, чтобы у него были деньги, и даже порядочные. Следовательно, богатый и бедный китаец уже не равны перед законом. Вопрос: обеспечена ли в Китае частная собственность законами? Этот вопрос также решен утвердительно: частная собственность, сказано, совершенно обеспечена китайскими законами, но несколько далее вы находите, что, по закону же, «если частное лицо по чрезвычайному богатству своему становится опасным для общественного спокойствия… в сих случаях имущество их без важных законных причин описывается в казну и отбирается в пользу богдыхана». Такой способ обращения с частной собственностью известен и в Турции, и в Персии, и повсюду на Востоке.

Ясно, что подобные вопросы напрасны и невозможны, когда речь идет о таких странах, где собственность сосредоточивается вся в главе общества, представляющем небо, и куда тщеславные требования равенства еще вовсе не проникали, да и проникнуть не могут как противные местной логике.

Китай, однако ж, как мы видели, можно успешно защищать – государство это образовано явно не по европейским началам, – но в устройстве его должно непременно заключаться многое отлично хорошее, когда он так восхищает собою умных европейцев, и, хотя это отлично хорошее китайское не прилагается к нашим обществам, так далеко не похожим ни духом, ни нравом, ни стремлением на общество сынов Поднебесья, однако ж оно достойно не только нашего любопытства, но и уважения. Оставив вопросы и ответы книги в стороне, мы постараемся найти на ее же страницах в самом устройстве Китая причину этого энтузиазма западных путешественников. <…>

О. Палладий (П. Кафаров)

«Гений русского китаеведения» (В.М. Алексеев), историк и переводчик Петр Иванович Кафаров (1817–1878) окончил Казанскую духовную семинарию и, приняв монашество (1839) под именем Палладия, был назначен иеродиаконом в двенадцатую русскую духовную миссию в Пекине (1840–1849), при которой работал и В.П. Васильев. Под его влиянием и руководством Кафаров изучал буддизм и китайский язык, которым овладел блестяще. В сане архимандрита он стал затем начальником тринадцатой миссии, 1850–1858, при которой приставом был Е.П. Ковалевский (1809–1868), известный писатель и, по Белинскому, «странствователь», влиятельный чиновник Азиатского департамента, автор книги «Путешествие в Китай», т. 1–2., СПб., 1853. В 1864–1878 гг. о. Палладий был назначен начальником пятнадцатой миссии в Пекине. Таким образом, он прожил в Китае с перерывами три с лишним десятилетия, неизменно пользуясь высоким уважением местного общества и правительственных чиновников. Кафаров был составителем, в частности, китайско-русского словаря, автором многих работ по истории, географии, духовной культуре народов Китая. Он был очевидцем англо-китайской (1840–1842) и англо-франко-китайской (1856–1860) «опиумных» войн, восстания тайпинов (1850–1864). Его подробный дневник этих лет частично публиковался в «Морском сборнике», 1864, № 9, 10, отд. изд., СПб., 1912. По его инициативе были изданы «Труды членов Русской духовной миссии в Пекине». Т. 1—1V, 18521866, 2-е изд. 1909–1910.

Перу Кафарова, в частности, принадлежат статьи о русских людях в Китае в Средние века, одна из которых печатается ниже. По мнению академика В.М. Алексеева, о. Палладий Кафаров был «самым крупным синологом России и всего европейского мира XIX века вообще».

Русское поселение в Китае в первой половине XIV века

Я только что получил те книжки Духовной беседы, в которых помещены краткие известия из Пекинской миссии о начатках православия среди наших языческих соседей. Конечно, вы правы: нельзя не порадоваться доброму началу, обещающему несомненный успех в будущем!.. Китайцы вообще менее предубеждены против русских, чем против других наций. Нелишне также заметить, что между двумя соседними народами существует связь не только географическая, но также историческая; русский дух издавна витал в Поднебесной империи. По этому предмету, почти совершенно неизвестному до сих пор, я предложу вам извлечение из китайской истории.

По свидетельству этой истории[10], имя русских появилось в Китае в тяжкую для нас эпоху монгольского владычества. Россия и русские известны в китайских памятниках монгольского периода под именем олосы, алосы, улосы, иногда улусу. На рукописной карте XIV в., хранящейся в библиотеке Пекинской академии, алосы как государство поставлены в северо-западной оконечности Монгольской империи, после алан-асы (аланы-ясы) и кипьча (кипчак). Олосы, как и ныне китайцы называют русских, очевидно, есть китайское переложение слова урус. Монголы могли заимствовать его в покоренных ими магометанских странах, где, как известно, русь носила название урус, тем более что в монгольском языке нет слов, начинающихся с буквы р. В ту пору появление русских в Пекине было следствием обычая монгольских ханов набирать в покоренных ими владениях дружины и включать их в свою пекинскую гвардию. Таким образом составились в Пекине полки: Кипчакский, Асу (из асов) и Русский. Каждый полк имел отдельное управление и особые записи. Мимоходом замечу, что многие асы, служившие в рядах пекинской гвардии, сохранили христианские имена: Негулай (Николай), Елия (Илия), Коурги (Георгий), Димидир (Димитрий). Это обстоятельство подтверждает сказание об обращении асов в христианство. О Русском полке в пекинской гвардии упоминается в летописи впервые под 1330 г., когда взошел на ханский престол Тутемур, известный больше под посмертным названием Джаяду. Он первым устроил Русский полк или поставил особого темника 3-й степени над русским отрядом, который почтил наименованием Сеан-Джу-улосы-хувэй-цинь-цзюнь, т. е. охранного полка из русских, прославляющего (в смысле доказывающего всему свету) верноподданность. Монголы заняли от китайцев обычай давать войскам пышные и знаменательные титулы. Русский полк подчинен был главному заведыванию высшего военного совета в Пекине. Тогда же для него устроен был лагерь или поселение на севере от столицы; правительство откупило для него у крестьян участок земли в 130 больше. кит. десятин. Русским военнопоселенцам даны были земледельческие орудия для возделывания земли, и, кроме того, постановлено было, чтобы в тех местах, где они будут стоять лагерем (кочевать), в горах, лесах, при реках и озерах, они занимались охотой и всю добычу – птиц, зверей и рыбу – доставляли ко двору, причем сказано, что кто из них не будет охотиться, тот подвергнется суду. Где было место поселения русских – по неопределенным выражениям – на севере от столицы, трудно определить; можно только предполагать из дарования им пахотной земли, что оно находится между Великой стеной и Пекинской равниной. Из этих поселений они, вероятно, отправлялись на охоту и облавы.

В следующем, 1331 г. отменено темничество русского полка и учреждено командирство с пожалованием серебряной печати. По тогдашнему военному устройству эта перемена в управлении присоединяла русский отряд к ближайшим ханским. В то же время приписано было к полку 600 новых солдат (неизвестно откуда явившихся), которые отправлены были по домам (?), с тем чтобы к 1-му числу 7-й луны (т. е. по миновании летних жаров) они вернулись в лагерь. К тому же времени относится распоряжение о выдаче земледельческих орудий и хлеба вновь поступившим на пограничную стражу (?) солдатам из асу и русских.

Под 1332 г. три раза упоминается о доставлении русских в Пекин. В 1-й луне этого года князь Джанчи представил 170 человек русских; его отдарили за то 72 динами (фунтами) серебра и 5000 динов ассигнациями. Тогда 1000 русских снабжены были платьем и хлебом. В 7-й луне Яньтемур препроводил в Пекин 2500 русских. В 8-й луне князь Аргиянили доставил 30 человек со 103 подростками. Какие князья, откуда и как русских доставляли в Пекин, по китайской истории невозможно добраться. Вероятно, это сказание может поясниться историей Золотой Орды. Наконец, в 1334 г. знаменитый временщик Баян назначен был командиром гвардии, состоявшей из монголов, кипчаков и русских. Это есть последнее указание о русских в Пекине в истории дома Юань.

Из всех этих отрывочных сведений нельзя составить отчетливого понятия о положении и судьбе русской дружины в ханской службе, о числе русских, затерявшихся на отдаленном востоке. Тем не менее замечателен факт, что русские православные колонии еще в первой половине XIV в. пребывали в Китае, а быть может, и в Маньчжурии (вместе с асами), в странах, где чрез несколько столетий после того суждено было снова повеять русскому духу, но уже с иными правами и с надеждой на плодотворную будущность.

1860-е гг.

И. Гончаров

Иван Александрович Гончаров (1812–1891) в качестве секретаря адмирала Е.В. Путятина (1804–1883) в октябре 1852 – августе 1854 г. совершил кругосветное плавание на фрегате русского флота «Паллада» с заходом, в частности, в Гонконг и Шанхай. О встречах и впечатлениях Гончарова повествует написанная им книга путевых очерков «Фрегат «Паллада», одно из самых блестящих в русской литературе и увлекательных сочинений о морских путешествиях и разных странах.

Из книги путешествий «Фрегат “Паллада”»

ГОНКОНГ

Я не писал к вам из Гонконга (или, правильнее, по-китайски Хонкона): не было возможности писать – так жарко. Я не понимаю, как там люди сидят в конторах, пишут, считают, издают журналы! Солнце стояло в зените, когда мы были там, лучи падали прямо – прошу заняться чем-нибудь! Пишу теперь в море и не знаю, когда и где отправлю письмо; разве из Китая; но в Китай мы пойдем уже из Японии. Все равно: я хочу только сказать вам несколько слов о Гонконге, и то единственно по обещанию говорить о каждом месте, в котором побываем, а собственно о Гонконге сказать нечего, или если уже говорить как следует, то надо написать целый торговый или политический трактат, а это не мое дело: помните уговор – что писать!

С первого раза, как станешь на Гонконгский рейд, подумаешь, что приехал в путное место: куда ни оглянешься, все высокие зеленые холмы, без деревьев правда, но приморские места, чуть подальше от экватора и тропиков, почти все лишены растительности. Подумаешь, что деревья там где-нибудь, подальше, в долинах: а здесь надо вообразить их очень подальше, без надежды дойти или доехать до них. Глядите на местность самого островка Гонконга, и взгляд ваш везде упирается, как в стену, в красно-желтую гору, местами зеленую от травы. У подошвы ее, по берегу, толпятся домы, и между ними, как напоказ, выглядывают кое-где пучки банановых листьев, которые сквозят и желтеют от солнечных лучей, да еще видна иногда из-за забора, будто широкая метла, верхушка убитого солнцем дерева.

Зато песку и камней неистощимое обилие. Англичане сумели воспользоваться и этим материалом. На высотах горы, в разных местах вы видите то одиноко стоящий каменный дом, то расчищенное для постройки место: труд и искусство дотронулись уже до скал. Поглядев на великолепные домы набережной, вы непременно дорисуете мысленно вид, который примет со временем и гора. Китайцам, конечно, не грезилось, когда они, в 1842 году, по нанкинскому трактату, уступали англичанам этот бесплодный камень, вместо цветущего острова Чусана, во что превратят камень рыжие варвары. Еще менее грезилось, что они же, китайцы, своими руками и на свою шею, будут обтесывать эти камни, складывать в стены, в брустверы, ставить пушки…

Все это сделано. Город Виктория состоит из одной, правда, улицы, но на ней почти нет ни одного дома; я ошибкой сказал выше домы: это всё дворцы, которые основаниями своими купаются в заливе. На море обращены балконы этих дворцов, осененные теми тощими бананами и пальмами, которые видны с рейда и которые придают такой же эффект пейзажу, как принужденная улыбка грустному лицу.

Дня три я не сходил на берег: нездоровилось и не влекло туда, не веяло свежестью и привольем. Наконец, на четвертый день, мы с П[осьетом] поехали на шлюпке, сначала вдоль китайского квартала, состоящего из двух частей народонаселения: одна часть живет на лодках, другая в домишках, которые все сбиты в кучу и лепятся на самом берегу, а иные утверждены на сваях, на воде. Лодки с семействами стоят рядами на одном месте или разъезжают по рейду, занимаясь рыбной ловлей, торгуют, не то так перевозят людей с судов на берег и обратно. Все они с навесом, вроде кают. Везде увидишь семейные сцены: обедают, занимаются рукодельем, или мать кормит грудью ребенка.

Мы пристали к одной из множества пристаней европейского квартала, и сквозь какой-то купеческий дом, через толпу китайцев, продавцов и носильщиков (кули), сквозь всевозможные запахи, протеснились на улицу, думая там вздохнуть свободно. Но, потянув воздух в себя, мы глотнули будто горячего пара, сделали несколько шагов и уже должны были подумать об убежище, куда бы укрыться в настоящую, прохладную тень, а не ту, которая покоилась по одной стороне великолепной улицы. Солнце жжет и в тени. Мы добежали до какого-то магазина, где навалены тюки всяких товаров и где на полках, между прочим, стояли и аптекарские материалы. Тут же продавали почему-то содовую воду, limonade gazeuse. Англичане и здесь пьют его с примесью brandy, то есть коньяку, для уравновешения будто бы внешней температуры с внутренней.

Отдохнув, мы пошли опять по улице, глядя на дворцы, на великолепные подъезды, прохладные сени, сквозные галереи, наглухо запертые окна. В домах не видать признака жизни, а между тем в них и из них вбегают и выбегают кули, тащат товары, письма, входят и выходят англичане, под огромными зонтиками, в соломенных или полотняных шляпах, и все до одного, и мы тоже, в белых куртках, без жилета, с едва заметным признаком галстука. Конторы все отперты настежь: там китайцы, под присмотром англичан, упаковывают и распаковывают тюки, складывают в груды и несут на лодки, а лодки везут к кораблям. Китайцы одни бестрепетно наполняют улицы, сидят кучами у подъездов, ожидая работы, носят в паланкинах европейцев. Всюду мелькают их голые плечи, спины, ноги и головы, покрытые только густо сложенной в два ряда косой.

Мы дошли до китайского квартала, который начинается тотчас после европейского. Он состоит из огромного ряда лавок, с жильем вверху, как и в Сингапуре. Лавки небольшие, с материями, посудой, чаем, фруктами. Тут же помещаются ремесленники, портные, сапожники, кузнецы и прочие. У дверей сверху до полу висят вывески: узенькие, в четверть аршина, лоскутки бумаги с китайскими буквами. Продавцы, все решительно голые, сидят на прилавках, сложа ноги под себя.

Мы зашли в лавку с фруктами, лежавшими грудами. Кроме ананасов и маленьких апельсинов, называемых мандаринами, все остальные были нам неизвестны. Ананасы издавали свой пронзительный аромат, а от продавца несло чесноком, да тут же рядом, из лавки с съестными припасами, примешивался запах почти трупа от развешенных на солнце мяс, лежащей кучами рыбы, внутренностей животных и еще каких-то предметов, которые не хотелось разглядывать.

Добрый К. Н. [Посьет] перепробовал, по моей просьбе, все фрукты и верно передавал мне понятие о вкусе каждого. «Это сладко, с приятной кислотой, а это дряблый, невкусный; а этот, – говорил он про какой-то небольшой, облеченный красной кожицей плод, больше похожий на ягоду, – отзывается печеным луком» и т. д.

Мы дошли по китайскому кварталу до моря и до плавучего населения, потом поднялись на горку и углубились в переулок – продолжение китайского квартала. Там такие же лавки, такая же нечистота. Здесь, в этом чаду криков, запахов, в тесноте, среди клетушек и всякой всячины, наваленной грудами, китайцы как-то веселее, привольнее смотрят: они тут учредили свой маленький Китай – и счастливы! В европейском квартале простор, свежесть, чистота и великолепие стесняют их; они похожи там на рыб, которых из грязной, болотной речки пересадили в фарфоровый бассейн, наполненный прозрачною водою: негде спрятаться, приютиться, стянуть, надуть, выпачкаться и выпачкать ближнего.

Обойдя быстро весь квартал, мы уперлись в гору, которая в этом месте была отрезана искусственно и состояла из гладкой отвесной стены; тут предполагалась новая улица. Здесь толпился целый полк рабочих; они рыли землю, обтесывали камни, возили мусор. Это всё переселенцы из португальской колонии Макао. Едва англичане затеяли здесь поселение и кликнули клич, как Макао опустел почти совсем. Работа, следовательно, хлеб и деньги, переманили сюда до тридцати тысяч китайцев. Вместо нищенства в Макао они предпочли здесь бесконечный труд и неиссякаемую плату. Их не испугали свирепствовавшие вначале эпидемические лихорадки. Они, под руководством англичан, принялись очищать и осушать почву: эпидемия унялась, и переселение усилилось.

Мы спустились с возвышения и вошли опять в китайский квартал, прошли, между прочим, мимо одного дома, у окна которого голый молодой китаец наигрывал на инструменте, вроде гитары, скудный и монотонный мотив. Из-за него выглядывало несколько женщин. Не все, однако ж, голые китайцы ходят по городу: это только носильщики, чернорабочие и сидельцы в лавках. Повыше сословия одеты прилично; есть даже франты, в белоснежных кофтах и в атласных шароварах, в туфлях на толстой подошве, и с косой, черной, густой, лоснящейся и висящей до пяток, с богатым веером, которым они прикрывают голову от солнца. Женщины попроще ходят по городу сами, а тех, которые богаче или важнее, водят под руки. Ноги у всех более или менее изуродованы; а у которых «от невоспитания, от небрежности родителей» уцелели в природном виде, те подделывают под настоящую ногу другую, искусственную, но такую маленькую, что решительно не могут ступить на нее, и потому ходят с помощью прислужниц. Несмотря на длинные платья, в которые закутаны китаянки от горла до полу, я случайно, при дуновении ветра, вдруг увидел хитрость. Женщины, с оливковым цветом лица и с черными, немного узкими глазами, одеваются больше в темные цвета. С прической a la chinoise и роскошной кучей черных волос, прикрепленной на затылке большой золотой или серебряной булавкой, они не неприятны на вид.

Мы едва добрались до европейского квартала и пошли в отель, содержимую поляком. Он сказал, что жил года два в Москве, когда ему было лет четырнадцать, а теперь ему более сорока лет. Я хотел заговорить с ним по-русски, но он не помнит ни слова. В закрытой от жара комнате нам подали на завтрак, он же и обед, вкусной нежной рыбы и жесткой ветчины, до которой, однако, мы не дотрагивались. П[осьет] сел потом в паланкин и велел нести себя к какому-то банкиру, а я отправился дальше по улице к великолепным, построенным четырехугольником казармам. Я прошел бульвар с тощими, жалкими деревьями и пошел по взморью. Стало не так жарко, с залива веяло прохладой. На набережной я увидел множество крупных красных насекомых, которые перелетали с места на место: мне хотелось взять их несколько и принести Г[ошкевичу]. Гоняясь за ними, я нечувствительно увлекся в ворота казарм и очутился на огромном дворе, который служит плац-парадом для ученья полка. <…>

Поздно вечером, при водворившейся страстной, сверкающей и обаятельной ночи, вернулся я к пристани, где застал и П., ожидающего шлюпки. Между тем тут стояла китайская лодка; в ней мы увидели, при лунном свете, две женские фигуры. «Зачем шлюпка? – сказал я. – Вот перевозчицы: сядем». Мы сели, и обе женщины, ухватясь за единственное весло, прикрепленное к корме, начали живо поворачивать им направо и налево. Луна светила им прямо в лицо: одна была старуха, другая лет пятнадцати, бледная, с черными, хотя узенькими, но прекрасными глазами; волосы прикреплены на затылке серебряной булавкой. «Везите на русский фрегат!» – сказали мы. «Two shillings!» («Два шиллинга!») – объявила цену молодая. «Сто фунтов стерлингов такой хорошенькой!» – сказал мой товарищ. «Дорого», – заметил я. «Two shillings!» – повторила она монотонно. «Ты не здешняя, должно быть, потому что слишком бела? Откуда ты? Как тебя зовут?» – допрашивал П., стараясь подвинуться к ней ближе. «Я из Макао; меня зовут Этола», – отвечала она по-английски, скрадывая, по обыкновению китайцев, некоторые слоги. «Two shillings», – прибавила потом, помолчав. «Какая хорошенькая! – продолжал мой товарищ. – Покажи руку, скажи, который тебе год? Кто тебе больше нравится: мы, англичане или китайцы?» – «Two shillings», – отвечала она. Мы подъехали к фрегату; мой спутник взял ее за руку, а я пошел уже на трап. «Скажи мне что-нибудь, Этола?» – говорил он ей, держа за руку. Она молчала. «Скажи же, что ты…» – «Two shillings», – повторила она. Я со смехом, а он со вздохом отдали деньги и разошлись по своим каютам.

И здесь, как в Англии и в Капштате, предоставили нам свободный вход в клуб. Клуб – это образцовый дворец в своем роде: учредители не пощадили издержек, чтоб придать помещению клуба такую же роскошь, какая заведена в лондонских клубах. Несколько больших зал обращены окнами на залив; веранда, камины, окна обложены мрамором; везде бронза, хрусталь; отличные зеркала, изящная мебель – все привезено из Англии. Но – увы! – залы стоят пустые; насилу докличетесь сонного слуги-китайца, закажете обед и заплатите втрое против того, что он стоит тут же рядом, в трактире. Клуб близок к банкротству. Европейцы сидят большую часть дня по своим углам, а по вечерам предпочитают собираться в семейных кружках – и клуб падает. Но что за наслаждение покоиться на этой широкой веранде под вечер, когда ночная прохлада сменит зной!

В шесть часов вечера все народонаселение высыпает на улицу, по взморью, по бульвару. Появляются пешие, верховые офицеры, негоцианты, дамы. На лугу, близ дома губернатора, играет музыка. Недалеко оттуда, на горе, в каменном доме, живет генерал, командующий здешним отрядом, и тут же близко помещается в здании, вроде монастыря, итальянский епископ с несколькими монахами.

Наши уехали в Кантон, а я в это время лежал в лихорадке и в полусне слышал, как спускали катер. Меня разбудил громовой удар; гроза разразилась в минуту отъезда наших. Оправясь, я каждый день ездил на берег, ходил по взморью и нетерпеливо ожидал дня отъезда. На фрегат ездили ежедневно посетители с берега, которых я должен был принимать. <…>

Я ходил часто по берегу, посещал лавки, вглядывался в китайскую торговлю, напоминающую во многом наши гостиные дворы и ярмарки, покупал разные безделки, между прочим, чаю – так, для пробы. Отличный чай, какой у нас стоит рублей пять, продается здесь (это уж из третьих или четвертых рук) по тридцати коп. сер. и самый лучший по шестидесяти коп. за английский фунт. Сигары здесь манильские, самый низший сорт, чируты, и из Макао; последние решительно никуда не годятся.

Накупив однажды всякой всячины, я отдал все это кули, который положил покупки в корзину и пошел за мной. Но Фаддеев, бывший со мной, не вытерпел этого, вырвал у него корзину и понес сам. Я никак не мог вселить в него желания сыграть роль иностранца и барина, и все шествие наше до пристани было постоянной дракой Фаддеева с кули, за корзинку. Я нанял лодку и посадил в нее Фаддеева, но и кули последовал за ним и возобновил драку. Китайцы с лодок подняли крик; кули приставал к Фаддееву, который, как мандарин, уселся было в лодку и ухватил обеими руками корзину. Лодочник не хотел везти, ожидая окончания дела. Фаддеев пошел было с корзиной опять на берег – его не пускают. «Позволь, в[аше] в[ысокоблагородие], я их решу», – сказал он, взяв одной рукой корзину, а другою энергически расталкивая китайцев, и выбрался на берег. Я ушел, оставя его разведываться как знает, и только издали видел, как он, точно медведь среди стаи собак, отбивался от китайцев, колотя их по протянутым к нему рукам. Потом видел уж его, гордо удалявшегося на нашей шлюпке, с одними покупками, но без корзины, которая принадлежала кули и была предметом схватки, по нашей недогадливости.

В одном углу обширного Гонконгского рейда устроено торговое заведение, с верфью, Джердина и Маттисона. Мы вчетвером поехали осмотреть этот образчик неутомимой энергии и неутолимой жадности и предприимчивости англичан. Стен Биль, командир датского корвета «Галатея», полагает, что англичане слишком много посадили в Гонконг труда и денег и что предприятие не окупится. По занятии этого острова сюда бросились купцы из Калькутты, из Сингапура, и некоторые из них убили все свои капиталы, надеясь на близость китайского рынка и на сбыт опиума. Но до сих пор это не оправдывается. Может быть, опасение за торговую нерасчетливость какого-нибудь Джердина и справедливо, но зато обладание Гонконгом, пушки, свой рейд – все это у порога Китая, обеспечивает англичанам торговлю с Китаем навсегда, и этот островок будет, кажется, вечным бельмом на глазу китайского правительства. <…>

Китайское море, 8 июня.

ШАНХАЙ

Опять плавучая жизнь, опять движение по воле ветра или покой, по его же милости! Как воет он теперь, и как холодно! Я отвык в три месяца от моря и с большим неудовольствием смотрю, как все стали по местам, как четверо рулевых будто приросли к штурвалу, ухватясь за рукоятки колеса, как матросы полезли на марсы и как фрегат распустил крылья, а дед начал странствовать с юта к карте и обратно. Мы пошли по 6 и по 7 узлов в бейдевинд. За нами долго следила японская джонка, чтоб посмотреть, куда мы направимся. Я не знал, куда деться от холода, и, как был одетый в байковом пальто, лег на кровать, покрылся ваточным одеялом – и все было холодно. В перспективе не теплее: в Шанхае бывают морозы, несмотря на то, что он лежит под 31-м градусом северной широты. <…>

Ветер стал свежеть: убрали брамсели, и вскоре взяли риф у марселей. Как улыбаются мне теперь картины сухопутного путешествия, если б вы знали, особенно по России! Едешь не торопясь, без сроку, по своей надобности, с хорошими спутниками; качки нет, хотя и тряско, но то не беда. Колокольчик заглушает ветер. В холодную ночь спрячешься в экипаже, утонешь в перины, закроешься одеялом – и знать ничего не хочешь.

14-го. Вот и Saddle-Islands, где мы должны остановиться с судами, чтоб нейти в Шанхай и там не наткнуться или на мель, или на англичан, если у нас с ними война. Мы еще ничего не знаем. Да с большими судами и не дойдешь до Шанхая: река Янсекиян вся усеяна мелями: надо пароход и лоцманов. Есть в Шанхае и пароход, «Конфуций», но он берет четыреста долларов за то, чтоб ввести судно в Шанхай. Что сказал бы добродетельный философ, если б предвидел, что его соименник будет драть по стольку с приходящих судов? проклял бы пришельцев, конечно. А кто знает: если б у него были акции на это предприятие, так, может быть, сам брал бы вдвое. Здесь неимоверно дорог уголь: тонна стоит десять фунт. стерл., оттого и пароход берет дорого за буксир.

Saddle-Islands лежат милях в сорока от бара или устья Янсекияна, да рекой еще миль сорок с лишком надо ехать, потом речкой Восунг, Усун или Woosung, как пишут англичане, а вы выговаривайте, как хотите. Отец А[ввакум], живший в Китае, говорит, что надо говорить Вусун, что у китайцев нет звука г.

Saddle-Islands значит «Седельные острова»: видно уж по этому, что тут хозяйничали англичане. Во время китайской войны английские военные суда тоже стояли здесь. Я вижу берег теперь из окна моей каюты: это целая группа островков и камней, вроде знаков препинания; они и на карте показаны в виде точек. Они бесплодны, как большая часть островов около Китая; ветры обнажают берега. Впрочем, пишут, что здесь много устриц и – чего бы вы думали? – нарциссов!

Сию минуту К. Н. П[осьет] вызвал меня посмотреть рыбачий флот. Я думал, что увижу десятка два рыбачьих лодок, и не хотел выходить: вообразите, мы насчитали до пятисот. Они все стоят в линию, на расстоянии около трех кабельтовых от нас, то есть около трехсот сажен – это налево. А справа видны острова, точно морские чудовища, выставившие темные, бесцветные хребты: ни зелени, ни возвышенностей не видно; впрочем, до них еще будет миль двенадцать. Я все смотрел на частокол китайских лодок. Что они там делают, эти рыбаки, а при случае, может быть, и пираты, как большая часть живущих на островах китайцев? Над ними нет управы. Китайское правительство слишком слабо и без флота ничего не может с ними сделать. Англичан и других, кто посильнее на море, пираты не трогают, следовательно, тем до них дела нет. Даже говорят, что англичане употребляют их для разных услуг. Зато небольшим купеческим судам от них беда.

Их уличить трудно: если они одолеют корабль, то утопят всех людей до одного; а не одолеют, так быстро уйдут, и их не сыщешь в архипелагах этих морей. Впрочем, они нападают только тогда, когда надеются, наверное, одолеть. Все затруднение поймать их состоит в том, что у них не одно ремесло. Сегодня они купцы, завтра рыболовы, а при всяком удобном случае – разбойники. Наши моряки любуются, как они ловко управляются на море со своими красными, бочкообразными лодками и рогожными парусами: видно, что море – их стихия. Старшего над ними, кажется, никого нет: сегодня они там, завтра здесь, и всегда избегнут всякого правосудия. Народонаселение лезет из Китая врозь, как горох из переполненного мешка, и распространяется во все стороны, на все окрестные и дальние острова, до Явы с одной стороны, до Калифорнии – с другой. Китайцев везде много: они и купцы, и отличные мастеровые, и рабочие. Я удивляюсь, как их еще по сю пору нет на мысе Доброй Надежды? Этому народу суждено играть большую роль в торговле, а может быть, и не в одной торговле. <…>

16-го. Вчера наши уехали на шкуне в Шанхай. Я не поехал, надеясь, что успею: мы здесь простоим еще с месяц. Меня звали, но я не был готов, да пусть прежде узнают, что за место этот Шанхай, где там быть и что делать? пускают ли еще в китайский город? А если придется жить в европейской фактории и видеть только ее, так не стоит труда и ездить: те же англичане, тот же ростбиф, те же much obliged и thank you. А у китайцев суматоха, беспорядок. Инсургенты в городе, войска стоят лагерем вокруг: нет надежды увидеть китайский театр, получить приглашение на китайский обед, попробовать птичьих гнезд. Хоть бы подрались они при нас между собою! Говорили, будто отсюда восемьдесят миль до Шанхая, а выходит сто пять, это сто восемьдесят четыре версты.

Наши съезжали сегодня на здешний берег, были в деревне у китайцев, хотели купить рыбы, но те сказали, что и настоящий и будущий улов проданы. Невесело, однако, здесь. Впрочем, давно не было весело: наш путь лежал или по английским портам, или у таких берегов, на которые выйти нельзя, как в Японии, или незачем, как здесь, например.

Наши, однако, не унывают, ездят на скалы гулять. Вчера даже с корвета поехали на берег пить чай на траве, как, бывало, в России, в березовой роще. Только они взяли с собой туда дров и воды: там нету. Не правда ли, есть маленькая натяжка в этом сельском удовольствии?

В море. Пришло время каяться, что я не поехал в Шанхай. Безыменная скала, у которой мы стали на якорь, защищает нас только от северных, но отнюдь не от южных ветров. Сегодня вдруг подул южный ветер, и барометр стал падать. Скорей стали сниматься с якоря и чрез час были в море, вдали от опасных камней. Отважные рыбачьи лодки тоже скрылись по бухтам. Мы-то лежим в дрейфе, то лениво ползем узел, два вперед, потом назад, ходим ощупью: тьма ужасная; дождь, как в Петербурге, уныло и беспрерывно льет, стуча в кровлю моей каюты, то есть в ют. Но в Петербурге есть ярко освещенные залы, музыка, театр, клубы – о дожде забудешь; а здесь есть скрип снастей, тусклый фонарь на гафеле, да одни и те же лица, те же разговоры: зачем это не поехал я в Шанхай!

Сегодня, 19-го, ветер крепкий гнал нас назад узлов по девяти. Я не мог уснуть всю ночь. Часов до четырех, по обыкновению, писал и только собрался лечь, как начали делать поворот на другой галс.

Ветер между тем переменился, и мы пошли на свое место. Нас догнал корвет, ночью жгли фальшфейеры. Часов в восемь мы опять были в желтых струях Янсекияна. Собственно до настоящего устья будет миль сорок отсюда, но вода так быстра, что мы за несколько миль еще до этих Saddle-Islands встретили уже желтую воду. <…>

В Китае мятеж; в России готовятся к войне с Турцией. Частных писем привезли всего два. Меня зовут в Шанхай: опять раздумье берет, опять нерешительность – да как, да что? Холод и лень одолели совсем, особенно холод, и лень тоже особенно. Вчера я спал у капитана в каюте; у меня невозможно раздеться; я пишу, а другую руку спрятал за жилет; ноги зябнут.

Вот уж четвертый день ревет крепкий NW; у нас травят канат, шкуну взяли на бакштов, то есть она держится за поданный с фрегата канат, как дитя за платье няньки. Это американская шкуна; она, говорят, ходила к Южному полюсу, обогнула Горн. Ее зовут Точкой. Относительно к океану она меньше точки, или если точка, то математическая. Нельзя подумать, глядя на нее, чтоб она была у Горна: большая лодка и всего 12 человек на ней, и со шкипером. У ней изорвало вчера паруса, подмочило всю нашу провизию, кур, уток, а одного быка совсем унесло валом. Да и путешественники пришли на фрегат – точно из гостей от самого Нептуна.

Так и есть, как я думал: Шанхай заперт, в него нельзя попасть: инсургенты не пускают. Они дрались с войсками – наши видели. Надо ехать, разве потому только, что совестно быть в полутораста верстах от китайского берега и не побывать на нем.

Янсекиян и Шанхай. Все, кто хотел ехать, начали собираться, а я, по своему обыкновению, продолжал колебаться, ехать или нет, и решил не ехать. Утром предполагали отправиться в восемь часов. Я встал в шесть и – поехал. Погода была порядочная, волнение умеренное, для фрегата вовсе незаметное, но для маленькой шкуны чувствительное. <…>

Посидев на палубе, мы ушли вниз и завладели каютой шкипера. Она состояла из двух чуланчиков, вроде нор, и, по черноте и беспорядку, походила в самом деле на какой-то лисятник. Всего более мутил меня запах проклятого растительного масла, употребляемого китайцами в пищу; запах этот преследовал меня с Явы: там я почуял его в первый раз в китайской лавчонке и с той минуты возненавидел. В Сингапуре и в Гонконге он смешивался с запахом чесноку и сандального дерева и был еще противнее; в Японии я три месяца его не чувствовал, а теперь вот опять! Оглядываюсь, чтоб узнать, откуда пахнет – и ничего не вижу: на лавке валяется только дождевая кожаная куртка, вероятно хозяйская. Я отворил все шкапчики, поставцы: там чашки, чай – больше ничего нет, а так и разит!

Мы в крошечной каюте сидели чуть не на коленях друг у друга, а всего шесть человек, четверо остались наверху. К завтраку придут и они. Куда денешься? Только стали звать матроса вынуть наши запасы, как и остальные стали сходиться. <…>

Но вот, наконец, выбрались из архипелага островков и камней, прошли и Гуцлав. Тут, в открытом океане, стало сильно покачивать; вода не раз плескала на палубу. Пошел мелкий дождь. Шкипер надел свою дождевую куртку и – вдруг около него разлился запах противного масла. Ах, если б я прежде знал, что это от куртки!.. Вода все желтее и желтее. Вскоре вошли за бар, то есть за черту океана, и вошли в реку. Я «выскочил» из каюты посмотреть берега. «Да где ж они?» – «Да берегов нет». – «Ведь это река?» – «Река». – «Янсекиян?» – «Да, «сын океана» по-китайски». – «А берега?..» – «Вон, вон», – говорит шкипер. Смотрю – ничего нет.

Наконец показалась полоса с левой стороны, а с правой вода – и только: правого берега не видать вовсе! Левый стал обозначаться яснее. Он так низмен, что едва возвышается над горизонтом воды и состоит из серой глины, весь защищен плотинами, из-за которых видны кровли, с загнутыми уголками, и редкие деревья, да борозды полей, и то уж ближе к Шанхаю, а до тех пор кругозор ограничивается едва заметной темной каймой. Вправо остался островок. Я спросил у шкипера название, но он пролаял мне глухие звуки, без согласных. <…>

Нашим мелким судам трудно входить сюда, а фрегату невозможно, разве с помощью сильного парохода. Фрегат сидит 23 фута; фарватер Янсекияна и впадающей в него реки Вусун, на которой лежит Шанхай, имеет самую большую глубину 24 фута, и притом он чрезвычайно узок. Недалеко оставалось до Woosung (Вусуна), местечка при впадении речки того же имени в Янсекиян.

У Вусуна обыкновенно останавливаются суда с опиумом и отсюда отправляют свой товар на лодках в Шанхай, Нанкин и другие города. Становилось все темнее; мы шли осторожно. Погода была пасмурная. «Зарево!» – сказал кто-то. В самом деле налево, над горизонтом, рдело багровое пятно и делалось все больше и ярче. Вскоре можно было различить пламя и вспышки – от выстрелов. В Шанхае – сражение и пожар, нет сомнения! Это помогло нам определить свое место.

Наконец при свете зарева, как при огненном столпе израильтян, мы часов в восемь вечера завидели силуэты судов, различили наш транспорт и стали саженях в пятидесяти от него на якорь. Китайцы с помощью наших матросов проворно убрали паруса и принялись за рис, а мы за своих уток и чай. Некоторые уехали на транспорт. Дремлется. <…>

Пасмурно и ветрено; моросит дождь; ветер сильный. Мы идем по реке Вусуну; она широка, местами с нашу Оку. Ясно видим оба берега, низменные, закрытые плотинами; за плотинами группируются домы, кое-где видны кумирни или вообще здания, имеющие особенное назначение; они выше и наряднее прочих. Поля все обработаны; хотя хлеб и овощи сняты, но узор правильных нив красив, как разрисованный паркет. Есть деревья, но редко и зелени мало на них; мне казалось, что это ивы. Вдали ничего нет: ни горы, ни холма, ни бугра – плоская и, казалось, топкая долина.

Ближе к Шанхаю река заметно оживлялась: беспрестанно встречались джонки с своими, красно-бурого цвета парусами, из каких-то древесных волокон и коры. Китайские джонки устройством похожи немного на японские, только у них нет разрезной кормы. У некоторых китайских лодок нос и корма пустые, а посредине сделан навес и каюта; у других, напротив, навес сделан на носу. Большие лодки выстроены из темно-желтого бамбукового корня, покрыты циновками и очень чисты, удобны и красивы, отделаны, как мебель или игрушки. Багры, которыми они управляются, и весла бамбуковые же. Между прочим, много идет на эти постройки камфарного дерева: оно не щепится. Его много в Китае и в Японии, но особенно на Зондских островах.

Лодки эти превосходны в морском отношении: на них одна длинная мачта с длинным парусом. Борты лодки, при боковом ветре, идут наравне с линией воды, и нос зарывается в волнах, но лодка держится, как утка; китаец лежит и беззаботно смотрит вокруг. На этих больших лодках рыбаки выходят в море, делая значительные переходы. От Шанхая они ходят в Ниппо, с товарами и пассажирами, а это составляет, кажется, сто сорок морских миль, то есть около двухсот пятидесяти верст.

Мили за три от Шанхая мы увидели целый флот купеческих трехмачтовых судов, которые теснились у обоих берегов Вусуна. Я насчитал до двадцати рядов, по девяти и десяти судов в каждом ряду. В иных местах стояли на якоре американские так называемые «клипера», то есть большие трехмачтовые суда с острым носом и кормой, отличающиеся красотою и быстрым ходом. <…>

Вон и Шанхай виден. Суда и джонки, прекрасные европейские здания, раззолоченная кумирня, протестантские церкви, сады – все это толпится еще неясной кучей, без всякой перспективы, как будто церковь стоит на воде, а корабль на улице. Нетерпение наше усилилось: хотелось переодеться, согреться, гулять. Идти бы прямо, а мы еще все направо да налево. Вдруг – о горе! не поворотили вовремя – и шкуну потащило течением назад, прямо на огромную, неуклюжую, пеструю джонку; едва-едва отделались и опять пошли лавировать. Ветер неистово свищет; дождь сечет лицо.

Наконец, слава богу, вошли почти в город. Вот подходим к пристани, к доку, видим уже трубу нашей шкуны; китайские ялики снуют взад и вперед. В куче судов видны клипера, поодаль стоит закрытый излучиной маленький, двадцатишестипушечный английский фрегат «Spartan»[11], еще далее французские и английские пароходы. На зданиях развеваются флаги европейских наций, обозначая консульские дома.

Мы с любопытством смотрели на все: я искал глазами Китая. <…>

Под проливным дождем, при резко холодном ветре, в маленькой крытой китайской лодке, выточенной чисто, как игрушка, с украшениями из бамбука, устланной белыми циновками, ехали мы по реке Вусуну. Китаец правил стоя, одним веслом; он с трудом выгребал против ветра и течения. К[орсаков] показывал мне иностранные суда: французские и английские пароходы, потом купленный китайцами европейский бриг, которым командовал английский шкипер, то есть действовал только парусами, а в сражениях с инсургентами не участвовал. Потом ехали мы мимо военных джонок, назначенных против инсургентов же. С них поднялась пальба: китайский адмирал делал ученье. Тут я услыхал, что во вчерашнем сражении две джонки взорваны на воздух. Китайцы действуют, между прочим, так называемыми вонючими горшками (stinkpots). Они с марсов бросают эти горшки, наполненные какими-то особенными горючими составами, на палубу неприятельских судов. Вырывающиеся из горшков газы так удушливы, что люди ни минуты не могут выдержать и бросаются за борт. Китайские пираты с этими же горшками нападают на купеческие, даже на военные суда.

Чрез полчаса мы сидели в чистой комнате отеля, у камина, за столом, уставленным, по английскому обычаю, множеством блюд. <…>

Гостиница наша, Commercial house[12], походила, как и все домы в Шанхае, на дачу. Большой, двухэтажный каменный дом, с каменной же верандой или галереей вокруг, с большим широким крыльцом, окружен садом из тощих миртовых, кипарисных деревьев, разных кустов и т. п. Окна все с жалюзи: видно, что при постройке принимали в расчет более лето, нежели зиму. Стены тоненькие, не более как в два кирпича; окна большие; везде сквозной ветер; все неплотно. Дом трясется, когда один человек идет по комнате; через стенки слышен разговор. Но когда мы приехали, было холодно; мы жались к каминам, а из них так и валил черный, горький дым.

Вообще зима как-то не к лицу здешним местам, как не к лицу нашей родине лето. Небо голубое, с тропическим колоритом, так и млеет над головой; зелень свежа; многие цветы ни за что не соглашаются завянуть. И всего продолжается холод один какой-нибудь месяц, много – шесть недель. Зима не успевает воцариться и, ничего не сделав, уходит.

На другой день, 28 ноября (10 декабря) утром, встали и пошли… обедать. Вы не поверите? Как же иначе назвать? В столовой накрыт стол человек на двадцать. Перед одним дымится кусок ростбифа, перед другим стоит яичница с ветчиной, там сосиски, жареная баранина; после всего уж подадут вам чаю. Это англичане называют завтракать. Позавтракаешь – и хоть опять ложиться спать. «Да чай это или кофе?» – спрашиваю китайца, который принес мне чашку. «Tea or coffee»[13], – бессмысленно повторял он. «Tea, tea», – забормотал потом, понявши. «Не может быть: отчего же он такой черный?» Попробовал – в самом деле, та же микстура, которую я под видом чая принимал в Лондоне, потом в Капштате. Там простительно, а в Китае – такой чай, заваренный и поданный китайцем!

Что ж, нету, что ли, в Шанхае хорошего чаю? Как не быть! Здесь есть всякий чай, какой только родится в Китае. Все дело в слове хороший. Мы называем «хорошим» нежные, душистые цветочные чаи. Не для всякого носа и языка доступен аромат и букет этого чая: он слишком тонок. Эти чаи называются здесь пекое (Pekoe flower). Англичане хорошим чаем, да просто чаем (у них он один) называют особый сорт грубого черного или смесь его с зеленым, смесь очень наркотическую, которая дает себя чувствовать потребителю, язвит язык и нёбо во рту, как почти все, что англичане едят и пьют. Они готовы приправлять свои кушанья щетиной, лишь бы чесало горло. И от чая требуют того же, чего от индийских сой и перцев, то есть чего-то вроде яда. Они клевещут еще на нас, что мы пьем не чай, а какие-то цветы, вроде жасминов.

Оставляю, кому угодно, опровергать это: англичане в деле гастрономии – не авторитет. Замечу только, что некоторые любители в Китае действительно подбавляют себе в чай цветы или какие-нибудь душистые специи; в Японии кладут иногда гвоздику. Кажется, о. Иакинф тоже говорит о подобной противозаконной подмеси, которую допускают китайцы, кладя в черный чай жасминные, а в желтый розовые листки. Но это уж извращенный вкус самих китайцев, следствие пресыщения. Есть и у нас люди, которые нюхают табак с бергамотом или резедой, едят селедку с черносливом и т. п. Англичане пьют свой черный чай и знать не хотят, что чай имеет свои белые цветы.

У нас употребление чая составляет самостоятельную, необходимую потребность; у англичан, напротив, побочную, дополнение завтрака, почти как пищеварительную приправу; оттого им все равно, похож ли чай на портер, на черепаший суп, лишь бы был черен, густ, щипал язык и не походил ни на какой другой чай. Американцы пьют один зеленый чай, без всякой примеси. Мы удивляемся этому варварскому вкусу, а англичане смеются, что мы пьем, под названием чая, какой-то приторный напиток. Китайцы сами, я видел, пьют простой, грубый чай, то есть простые китайцы, народ, а в Пекине, как мне сказывал о[тец] А[ввакум], порядочные люди пьют только желтый чай, разумеется, без сахару. Но я – русский человек и принадлежу к огромному числу потребителей, населяющих пространство от Кяхты до Финского залива – я за пекое: будем пить не с цветами, а цветочный чай, и подождем, пока англичане выработают свое чутье и вкус до способности наслаждаться чаем Pekoe flower, и притом заваривать, а не варить его по своему обычаю, как капусту. <…>

После обеда… виноват, после завтрака, мы вышли на улицу; наш отель стоял на углу, на перекрестке. Прямо из ворот тянется улица без домов, только с бесконечными каменными заборами, из-за которых выглядывает зелень. Направо такая же улица, налево – тоже, и все одинаковые. Домы все окружены дворами, и большею частью красивые; архитектура у всех почти одна и та же: все стиль загородных домов. Улицы пестрели народом. Редко встретишь европейца; они все наперечет здесь. Все азиатцы, индийцы, кучками ходят парси или фарси, с Индийского полуострова или из Тибета. Этих парси, да чуть ли не тех самых, мы видели уже в Сингапуре. Они ходят в длинном платье, похожем на костюмы московских греков; на голове что-то вроде узенького кокошника из цветного, лоснящегося ситца, похожего на клеенку. Они сильно напоминают армян.

Китайцы – живой и деятельный народ: без дела почти никого не увидишь. Шум, суматоха, движение, крики и говор. На каждом шагу попадаются носильщики. Они беглым и крупным шагом таскают ноши, издавая мерные крики и выступая в такт. Здесь народ не похож на тот, что мы видели в Гонконге и в Сингапуре: он смирен, скромен и очень опрятен. Все мужики и бабы одеты чисто, и запахов разных меньше по улицам, нежели в Гонконге, исключая, однако ж, рынков. Несет ли, например, носильщик груду кирпичей, они лежат не непосредственно на плече, как у нашего каменщика; рубашка или кафтан его не в грязи от этого. У него на плечах лежит бамбуковое коромысло, которое держит две дощечки, в виде весов, и на дощечках лежат две кучи красиво сложенных серых кирпичей. С ним не страшно встретиться. Он не толкнет вас, а предупредит мерным своим криком, и если вы не слышите или не хотите дать ему дороги, он остановится и уступит ее вам. Все это чисто, даже картинно: и бамбук, и самые кирпичи, костюм носильщика, коса его и легко надетая шапочка из серого тонкого войлока, отороченная лентой или бархатом. Заглянешь в ялик, к перевозчику: любо посмотреть, тянет сесть туда. Дерево лакировано – это бамбуковый корень; навес и лавки покрыты чистыми циновками. Если тут и есть какая-нибудь утварь, горшок с похлебкой, чашка, то около все чисто; не боишься прикоснуться и выпачкаться.

Между прочим, я встретил целый ряд носильщиков: каждый нес по два больших ящика с чаем. Я следил за ними. Они шли от реки: там с лодок брали ящики и несли в купеческие домы, оставляя за собой дорожку чая, как у нас, таская кули, оставляют дорожку муки. Местный колорит! В амбарах ящики эти упаковываются окончательно, герметически, и идут на американские клиперы или английские суда.

Мы вышли на набережную; там толпа еще деятельнее и живописнее. Здесь сближение европейского с крайним Востоком резко. По берегу стоят великолепные европейские домы, с колоннадами, балконами, аристократическими подъездами, а швейцары и дворники – в своих кофтах или халатах, в шароварах; по улице бродит такая же толпа. То идет купец, обритый донельзя, с тщательно заплетенной косой, в белой или серой, маленькой, куполообразной шляпе, с загнутыми полями, в шелковом кафтане или в бараньей шубке, в виде кацавейки; то чернорабочий, без шапки, обвивший, за недосугом чесаться, косу дважды около вовсе «нелилейного чела». Там их стоит целая куча, в ожидании найма или работы; они горланят на своем негармоническом языке. Тут цирюльник, с небольшим деревянным шкапчиком, где лежат инструменты его ремесла, раскинул свою лавочку, поставил скамью, а на ней расположился другой китаец и сладострастно жмурится, как кот, в то время как цирюльник бреет ему голову, лицо, чистит уши, дергает волосы и т. п. Тут ходячая кухня, далее, у забора, лавочка с фарфором. Лодочники группой стоят у пристани, вблизи своих лодок, которые тесно жмутся у берега. Идет европеец – и толпа полегоньку сторонится, уступает место. На рейде рисуются легкие очертания военных судов, рядом стоят большие барки, недалеко и военные китайские суда, с тонкими мачтами, которые смотрят в разные стороны. Из-за стройной кормы европейского купеческого корабля выглядывает писаный рыбий глаз китайского судна. Все копошится, сгружает, нагружает, торопится, говорит, перекликается…

Я смотрел на противоположный берег Вусуна, но он низмен, ровен и ничего не представляет для глаз. На той стороне поля, хижины; у берегов отгорожены места для рыбной ловли – и больше ничего не видать. Едва ли можно сыскать однообразнее и скучнее местность. Говорят, многие места кажутся хороши, когда о них вспомнишь после. Шанхай именно принадлежит к числу таких мест, которые покажутся хороши, когда оттуда выедешь. Зевая на речку, я между тем прозевал великолепные домы многих консулов, таможню, теперь пустую, занятую постоем английских солдат с военных судов. Она была некогда кумирней и оттого резко отделяется от прочих зданий своею архитектурною пестротою. Я неприметно дошел до дома американского консула. Это последний европейский дом с этой стороны; за ним начинается китайский квартал, отделяемый от европейского узеньким каналом. <…>

Китайцы, как известно, отличные резчики на дереве, камне, кости. Ни у кого другого, даже у немца, недостанет терпения так мелко и чисто выработать вещь, или это будет стоить бог знает каких денег. Здесь, по-видимому, руки человеческие и время нипочем. Если б еще этот труд и терпение тратились на что-нибудь важное или нужное, а то они тратятся на такие пустяки, что не знаешь, чему удивляться: работе ли китайца, или бесполезности вещи? Например, они на коре грецкого или миндального ореха вырезывают целые группы фигур в разных положениях, процессии, храмы, домы, беседки, так что вы можете различать даже лица. Из толстокожего миндального ореха они вырежут вам джонку, со всеми принадлежностями, с людьми, со всем; даже вы отличите рисунок рогожки; мало этого: сделают дверцы или окна, которые отворяются, и там сидит человеческая фигура. Каких бы, кажется, денег должно стоить это? а мы, за пять, за шесть долларов, покупали целые связки таких орехов, как баранки. <…>

От консула я пошел с б[ароном] К[риднером] гулять. «Ну, покажите же мне все, что позамечательнее здесь, – просил я моего спутника, – вы здесь давно живете. Это куда дорога?» – «Эта?.. не знаю», – сказал он, вопросительно поглядывая на дорогу. «Где ж город, где инсургенты, лагерь?» – сыпались мои вопросы. «Там где-то, в той стороне», – отвечал он, показав пальцем в воздушное пространство. «А вон там, что это видно в Шанхае? – продолжал я, – повыше других зданий, кумирни или дворцы?» – «Кажется…» – отвечал б[арон] К[риднер]. «Где лавки здесь? поведите меня: мне надо кое-что купить». – «Вот мы спросим», – говорил б[арон] и искал глазами, кого бы спросить. Я засмеялся, и б[арон] К[риднер] закашлял, то есть засмеялся вслед за мной. «Что ж вы делали здесь десять дней?» – сказал я. «Вы завтра у консула обедаете?» – спросил он меня. «Ужинаю, только немного рано, в семь часов». – «У него будет особенно хороший обед, – задумчиво отвечал б[арон] К[риднер], – званый, и обедать будут, вероятно, в большой столовой. Наденьте фрак».

Между тем мы своротили с реки на канал, перешли маленький мостик и очутились среди пестрой, движущейся толпы, среди говора, разнообразных криков, толчков, запахов, костюмов, словом, на базаре. Здесь представлялась мне полная картина китайского народонаселения, без всяких прикрас, в натуре.

Знаете ли, чем поражен был мой первый взгляд? какое было первое впечатление? Мне показалось, что я вдруг очутился на каком-нибудь нашем московском толкучем рынке или на ярмарке губернского города, вдалеке от Петербурга, где еще не завелись ни широкие улицы, ни магазины; где в одном месте и торгуют, и готовят кушанье, где продают шелковый товар в лавочке, между кипящим огромным самоваром и кучей кренделей, где рядом помещаются лавка с фруктами и лавка с лаптями или хомутами. Разница в подробностях: у нас деготь и лыко – здесь шелк и чай; у нас груды деревянной и фаянсовой посуды – здесь фарфор. Но китайская простонародная кухня обилием блюд, видом, вонью и затейливостью перещеголяла нашу. Чего тут нет? Море, реки, земля, воздух – спорят здесь, кто больше принес в дар человеку, – и все это бросается в глаза… это бы еще не беда, а то и в нос.

Длинные бесконечные, крытые переулки, или, лучше сказать, коридоры, тянутся по всем направлениям и образуют совершенный лабиринт. Если хотите, это все домы, выстроенные сплошь, с жильем вверху, с лавками внизу. Навесы крыш едва не касаются с обеих сторон друг друга, и оттого там постоянно господствует полумрак. В этом-то лабиринте вращается огромная толпа. От одних купцов теснота, а с продавцами, кажется бы, и прохода не должно быть. Между тем тут постоянно прилив и отлив народа. Тут с удивительною ловкостью пробираются носильщики, с самыми громоздкими ношами, с ящиками чая, с тюками шелка, с охапкой хлопчатой бумаги, чуть не со стог сена. А вон пронесли двое покойника, не на плечах, как у нас, а на руках; там бежит кули с письмом, здесь тащат корзину с курами. И все бегут, с криками, с напевами, чтоб посторонились. Этот колотит палочкой в дощечку: значит, продает полотно; тот несет живых диких уток и мертвых, висящих чрез плечо, фазанов, или наоборот. Разносчики кричат, как и у нас. Вы только отсторонились от одного, а другой слегка трогает за плечо, вы пятитесь, но вам торопливо кричит третий – вы отскакиваете, потому что у него в обеих руках какие-то кишки или длинная, волочащаяся по земле рыба. «Куда нам деться? две коровы идут», – сказал б[арон] К[риднер], и мы кинулись в лавочку, а коровы прошли дальше. В лавочках, у открытых дверей, расположены припасы напоказ: рыбы разных сортов и видов – вяленая, соленая, сушеная, свежая, одна в виде сабли, так и называется саблей, другая с раздвоенной головой, там круглая, здесь плоская, далее раки, шримсы, морские плоды. Дичи неимоверное множество, особенно фазанов и уток; они висят на дверях, лежат кучами на полу.

Вот обширная в глубину лавка, вся наполненная мужиками и бабами тоже. Это харчевня. Ну, так и хочется сказать: «здорово, хлеб да соль!» Народ группами сидит за отдельными столами, как и у нас. Из маленьких синих чашек, без ручек, пьют чай, но не прикусывает широкоплечий ямщик по крошечке сахар, как у нас: сахару нет и не употребляют его с чаем. Зато все курят из маленьких трубок, с длинными, тоненькими чубуками; это опять противно нашему: у нас курят из коротеньких чубуков и предлинных трубок. Над ними клубится облаком пар, от небольших, поставленных в разных углах лавки печей, и, поклубившись по харчевне, вырывается на улицу, обдает неистовым, крепким запахом прохожего и исчезает – яко дым. Чего тут нет! лепешки из теста лежат аu naturel[14], потом, по востребованию, опускаются в кипяток и подаются чрез несколько минут готовые. Рядом варится какая-то черная похлебка, едва ли лучше спартанской, с кусочками свинины или рыбы. Я видел даже щи – да, ленивые щи: в кипятке варится кочан отличной зеленой капусты и кусок, кажется, баранины. Есть и оладьи, и жареная свинина, и пирожки.

Много знакомого увидел я тут, но много и невиданного увидел, и особенно обонял. Боже мой, чего не ест человек! Конечно, я не скажу вам, что, видел я, ел один китаец на рынке, всенародно… Я думал прежде, что много прибавляют путешественники, но теперь на опыте вижу, что кое-что приходится убавлять. – Каких соусов нет тут! Все это варится, жарится, печется, кипит, трещит и теплым, пахучим паром разносится повсюду. Напрасно стали бы вы заглушать запах чем-нибудь: ни пачули, ни сами четыре разбойника не помогут; особенно два противные запаха преследуют: отвратительного растительного масла, кажется кунжутного, и чесноку.

Отдохнешь у лавки с плодами: тут и для глаз и для носа хорошо. С удивлением взглянете вы на исполинские лимоны – апельсины, которые англичане называют пампль-мусс. Они величиной с голову шести-семилетнего ребенка; кожа в полтора пальца толщины. Их подают к десерту, но не знаю зачем: есть нельзя. Мы попробовали было, да никуда не годится: ни кислоты лимона нет, ни сладости апельсина. Говорят, они теперь неспелые, что, созревши, кожа делается тоньше и плод тогда сладок: разве так. Потом целыми грудами лежат, как у нас какой-нибудь картофель, мандарины, род мелких, но очень сладких и пахучих апельсинов. Они еще хороши тем, что кожа отделяется от них сразу со всеми волокнами, и вы получаете плод облупленный, как яйцо, сочный, почти прозрачный. Тут был и еще плод овальный, похожий на померанец, поменьше грецкого ореха; я забыл его название. Я взял попробовать, раскусил и выбросил: еще хуже пампль-мусса. Китайцы засмеялись вокруг, и недаром, как я узнал после. Были еще так называемые жужубы, мелкие, сухие фиги, с одной маленькой косточкой внутри. Они сладки – про них больше нечего сказать; разве еще, что они напоминают собой немного вкус фиников: та же приторная, бесхарактерная сладость, так же вязнет в зубах. Орехов множество: грецких, миндальных, фисташковых и других. Зелень превосходная; особенно свежи зеленые, продолговатые кочни капусты, еще длинная и красная морковь, крупный лук и т. п.

Мы продолжали пробираться по рядам и вышли – среди криков и стука рабочих, которые, совершенно голые, немилосердно колотили хлопчатую бумагу в своих мастерских– к магазину американца Фога. Там все есть: готовое платье, посуда, материи, вина, сыр, сельди, сигары, фарфор, серебро. Между съестными лавками мы наткнулись на китайскую лавочку, вроде галантерейной. Тут продавались всякие мелочи. Я купил до тридцати резных фигур из мягкого, разноцветного камня агальматолита (agalmatolite, fragodite, pierre a magots ou a sculpture; Bildstein, Speckstein aus China[15]), попросту называемого жировиком. Камень этот, кроме Китая, находят местами в Венгрии и Саксонии.

Нет, я вижу, уголка в мире, где бы не запрашивали неслыханную цену. Китаец запросил за каменные изделия двадцать два доллара, а уступил за восемь. Этой слабости подвержены и просвещенные, и полупросвещенные народы, и, наконец, дикари. Кто у кого занял: мы ли у Востока, он ли у нас?

Наконец мы вышли на маленькую, мутную речку, к деревянному, узенькому, дугообразному мостику. Тут стояла небольшая часовня; в ней идол Будды. У подножия нищий собирал милостыню. На мосту, в фуражке, в матросской рубашке, с ружьем на плече, ходил часовой с английского парохода «Спартан». При сходе с моста сидел китаец перед котлом вареного риса. Народ толпился у котла. Всякий клал несколько кашей (мелких медных монет) на доску, которою прикрыт был котел. Китаец поднимал тряпицу, доставал из котла рукой горсть рису, клал в свой фартук, выжимал воду и, уже сухой, подавал покупателю. Непривлекательна китайская кухня, особенно при масле, которое они употребляют в пищу! Коровьего масла у них нет: его привозят сюда для европейцев из Англии, и то, которое подавали в Шанхае, было не свежо. Иногда китайцы употребляют свиное сало.

Кстати о монете. В Шанхае ходит двух родов монета: испанские и американские доллары и медная китайская монета. Испанские, и именно Карла IV, предпочитаются всем прочим и называются, не знаю почему, шанхайскими. На них даже кладется от общества шанхайских купцов китайская печать, в знак того, что они не фальшивые. По случаю междоусобной войны банкиры необыкновенно возвысили курс на доллары, так что доллар, на наши деньги, вместо обыкновенной цены 1 р. 33 к., стоит теперь около 2 р. Но это только при получении от банкиров, а в обращении он, в сущности, стоит все то же, то есть вам на него не дадут товара больше того, что давали прежде. Все бросились менять, то есть повезли со всех сторон сюда доллары, и брали за них векселя на Лондон и другие места, выигрывая по два шиллинга на доллар. При покупке вещей за все приходилось платить чуть не вдвое дороже; а здесь и без того дорого все, что привозится из Европы. Беда, кому нужно делать большие запасы: потеря огромная! Прочие доллары, то есть испанские же, но не Карла IV, а Фердинанда и других, и мексиканские тоже, ходят по 80-ти центов. Кроме того, ходят полкроны и шиллинги, но их очень мало в обращении. Зато медной монеты, или кашей, множество. Она чеканится из неочищенной меди, чуть не из самородка, и очень грязна на вид; величиной монета с четвертак, на ней грубая китайская надпись, а посредине отверстие, чтобы продевать бечевку. Я сначала не вдруг понял, что значат эти длинные связки, которые китайцы таскают в руках, чрез плечо и на шее, в виде ожерелья.

Я что-то купил в лавочке, центов на 30, и вдруг мне дали сдачи до тысячи монет. Их в долларе считают до 1500 штук. Я не знал, что делать, но выручили нищие: я почти все роздал им. Остатки, штук 50, в числе любопытных вещей, привезу показать вам.

«Однако ж час, – сказал б[арон], – пора домой; мне завтракать (он жил не в отеле), вам обедать». Мы пошли не прежней дорогой, а по каналу и повернули в первую длинную и довольно узкую улицу, которая вела прямо к трактиру. На ней тоже купеческие домы, с высокими заборами и садиками, тоже бежали вприпрыжку носильщики с ношами. Мы пришли еще рано; наши не все собрались: кто пошел по делам службы, кто фланировать, другие хотели пробраться в китайский лагерь.

Чрез час по всему дому раздался звук гонга: это повестка готовиться идти в столовую. Чрез полчаса мы сошли к столу, около которого суетились слуги, всё китайцы. Особенно весело было смотреть на мальчишек. На их маленьких лицах, с немного заплывшими глазками, выгнутым татарским лбом и висками, было много сметливости и плутовства; они живо бегали, меняли тарелки, подавали хлеб, воду и еще коверкали, и без того исковерканный, английский язык.

После обеда пришел б[арон] К[риднер], и я же повел его показывать ему город и окрестности. Мы вышли на набережную Вусуна и пошли налево, мимо великолепного дома английского консула, потом португальского, датского и т. д. По дороге встречались, с мерным криком «а-а! а-а!», носильщики с чаем и щедро сыпали его по улице. Тут матросы с французских судов играли в пристенок: красивый, рослый и хорошо одетый народ. Мы подошли к впадающей в Вусун речке и к перевозу. Множество возвращающегося с работы простого народа толпилось на пристани, ожидая очереди попасть на паром, перевозивший на другую сторону, где первая кидалась в глаза куча навозу, грязный берег, две-три грязные хижины, два-три тощие дерева и за всем этим – вспаханные поля.

Мимо плетней огородов, чрез поля, поросшие кустарниками хлопчатой бумаги и засеянные разным хлебом, выбрались мы сначала в деревушку, ближайшую к городу. Хижины из бамбука, без окошек, с одними дверями, лепились друг к другу. По деревне извивалась грязная канавка, стояли кадки с навозом, для удобрения полей. Некуда было деться от запаха; мы не рады были, что зашли. Ноги у нас ползли по влажной, глинистой почве. На нас бросились лаять собаки, а на них бросилась старая китаянка унимать. Некоторые китайцы ужинали на пороге, проворно перекладывая двумя палочками рис из чашек в рот, и до того набивали его, что не могли отвечать на наше приветствие чинь-чинь (здравствуй), а только ласково кивали.

Но, несмотря на запах, на жалкую бедность, на грязь, нельзя было не заметить ума, порядка, отчетливости, даже в мелочах полевого и деревенского хозяйства. Простыми глазами сразу увидишь, что находишься по преимуществу в земледельческом государстве и что недаром рука богдыхана касается однажды в год плуга, как главного, великого деятеля страны: всякая вещь обдуманно, не как-нибудь, применена к делу; все обработано, окончено; не увидишь кучки соломы, небрежно и не у места брошенной, нет упадшего плетня и блуждающей среди посевов козы или коровы; не валяется нигде оставленное без умысла и бесполезно гниющее бревно или какой-нибудь подобный годный в дело предмет. Здесь, кажется, каждая щепка, камешек, сор – все имеет свое назначение и идет в дело.

Почва по природе болотистая, а ни признака болота нет, нет также какого-нибудь недопаханного аршина земли; одна гряда и борозда никак не шире и не уже другой. Самые домики, как ни бедны и ни грязны, но выстроены умно; все рассчитано в них; каждым уголком умеют пользоваться: все на месте и все в возможном порядке.

Вечером мы собрались в клубе, то есть в одной из самых больших комнат, где жило больше постояльцев, где светлее горела лампа, не дымил камин и куда приносили больше каменного угля, нежели в другие номера. Театра нет здесь, общества тоже, если хотите в строгом смысле, нет. Всюду, куда забрались англичане, вы найдете чистую комнату, камин с каменным углем, отличный кусок мяса, херес и портвейн, но не общество. И не ищите его. Англичане всюду умеют внести свою чопорность, негибкие нравы и скуку. Вас пригласят обедать; вы, во фраке и белом жилете, являетесь туда; если есть аппетит – едите, как едали баснословные герои или как новейшие извозчики, пьете еще больше, но говорите мало, се n’est pas de rigueur, потом тихонько исчезаете. Но не думайте прийти сами, без зову. По делу можете, и то в указанный час; а просто побеседовать сами – нельзя. Да и день так расположен: утро все заняты, потом гуляют, с семи и до десяти и одиннадцати часов обедают, а там спят. <…>

Мы очень разнообразили время в своем клубе: один писал, другой читал, кто рассказывал, кто молча курил и слушал, но все жались к камину, потому что как ни красиво было небо, как ни ясны ночи, а зима давала себя чувствовать, особенно в здешних домах. <…>

На другой день, вставши и пообедавши, я пошел, уже по знакомым улицам, в магазины купить и заказать кое-что. В улице, налево от гостиницы, сказали мне, есть магазин: четвертый или пятый дом. Я прошел шестой, а все магазина не вижу, и раза два ходил взад и вперед, не подозревая, что одно широкое, осененное деревьями крыльцо и есть вход в магазин. Я зашел за б[ароном] К[риднером]. «Пойдемте, я вам буду показывать город», – сказал я. Он молча последовал за мною. Речка, разделяющая европейский квартал от китайского, шириной всего сажен пять, мутна, как и сам Янсекиян, как и Вусун. На речке толпятся джонки, на которых живут китайские семейства; по берегам движется целое народонаселение купцов, лодочников, разного рода мастеровых. В одном месте нас остановил приятный запах: это была мастерская изделий из камфарного дерева. Мы зашли в сарай и лавку и очутились среди гробов, сундуков и ларцов. Когда мы вошли, запах камфары, издали очень приятный, так усилился, что казалось, как будто к щекам нашим вдруг приложили по подушечке с камфарой. Мы хотели купить сундуки из этого дерева, но не было возможности объясниться с китайцами. Мы им по-английски, они по-своему; прибегали к пальцам, но ничего из этого не выходило. Две девки, работавшие тут же, и одна прехорошенькая, смеялись исподтишка, глядя на нас; рыжая собака с ворчаньем косилась: запах камфары сильно щекотал нервы в носу. Мы, шагая по стружкам, выбрались и пошли к Фогу, а потом отправились отыскивать еще магазин, французский, о существовании которого носились темные слухи и который не давался нам другой день.

Мы быстро миновали базар и все запахи, прошли мимо хлопчатобумажных прядилен, харчевен, разносчиков, часовни с Буддой и перебежали мостик. «Куда же теперь, налево или направо?» – спросил я б[арона]. «Да куда-нибудь, хоть налево!» Прямо перед нами был узенький-преузенький переулочек, темный, грязный, откуда, как тараканы из щели, выходили китайцы, направо большой европейский каменный дом; настежь отворенные ворота вели на чистый двор, с деревьями, к широкому чистому крыльцу. Налево открылся нам целый новый китайский квартал, новый лабиринт лавок, почище и побогаче, нежели на той стороне. Тут были лавки с материями, мебельные; я любовался на китайскую мебель, о которой говорил выше, с рельефами и деревянной мозаикой. Здесь нет харчевен и меньше толкотни. Лавки начали редеть; мы шли мимо превысоких, как стены крепости, заборов из бамбука, за которыми лежали груды кирпичей, и, наконец, прошли через огромный двор, весь изрытый и отчасти заросший травой, и очутились под стенами осажденного города.

Известно, что китайцы – ужасные педанты, не признают городом того, который не огорожен; оттого у них каждый город окружен стеной, между прочим, и Шанхай. Но какая картина представилась нам! Еще издали мы слышали смешанный шум человеческих голосов и не могли понять, что это такое. Теперь поняли. Нас от стен разделял ров; по ту сторону рва, под самыми стенами, толпилось более тысячи человек народу и горланили во всю мочь. На стене, облепив ее как мухи, горланила другая тысяча человек, инсургентов. Внизу были разносчики. Они принесли из города все, что только можно принести, притащить, привезти и приволочь. Живность, зелень, фрукты, дрова, целые бревна медленно ползли по стенам вверх. Стена, из серого кирпича, очень высока, на глазомер сажен в шесть вышиною, и претолстая. Осажденные во все горло требовали – один свинью, другой капусты, третий курицу, торговались, бранились, наконец, условливались; сверху спускалась по веревке корзина с деньгами и поднималась с курами, апельсинами, с платьем; там тащили доски, тут спорили. Кутерьма ужасная! Посторонним ничего нельзя было разобрать. Я убедился только, что продавцы осаждают город гораздо деятельнее и успешнее империалистов. Там слышны ленивые выстрелы: те осаждают, чтоб истребить осажденных, а эти – чтобы продлить их существование.

Наши проникли-таки потом в лагерь, в обществе английских офицеров, и видели груды жареных свиней, кур, лепешек и т. п., принесенных в жертву пушкам и расставленных у жерл.

Осаждающие могли бы, конечно, помешать снабжению города съестными припасами, если бы сами имели больше свободы, нежели осажденные. Но они не смеют почти показываться из лагеря, тогда как мы видели ежедневно инсургентов, свободно разгуливавших по европейскому городу. У этих и костюм другой; лба уже они не бреют, как унизительного, введенного маньчжурами обычая. Но и тех и других англичане и американцы держат в руках. П[осье]т видел, как два всадника, возвращаясь из города в лагерь, проехали по земле, отведенной для прогулок англичанам, и как английский офицер со «Спартана» поколотил их обоих палкой за это так, что один свалился с лошади. Ров и стена, где торгуют разносчики, обращены к городу; и если б одно ядро попало в европейский квартал, тогда и осажденные и осаждающие не разделались бы с консулами. Одно и так попало нечаянно в колесо французского парохода: командир хотел открыть огонь по городу. Не знаю, как уладили дело.

Вообще обращение англичан с китайцами, да и с другими, особенно подвластными им народами, не то чтоб было жестоко, а повелительно, грубо или холодно-презрительно, так что смотреть больно. Они не признают эти народы за людей, а за какой-то рабочий скот, который они, пожалуй, не бьют, даже холят, то есть хорошо кормят, исправно и щедро платят им, но не скрывают презрения к ним. К нам повадился ходить в отель офицер, не флотский, а морских войск, с «Спартана», молодой человек лет двадцати: он, кажется, тоже не прочь от приключений. Его звали Стокс; он беспрестанно ходил и в осажденный город, и в лагерь. Мы с ним гуляли по улицам, и если впереди нас шел китаец и, не замечая нас, долго не сторонился с дороги, Стокс без церемонии брал его за косу и оттаскивал в сторону. Китаец сначала оторопеет, потом с улыбкой подавленного негодования посмотрит вслед. А нет, конечно, народа смирнее, покорнее и учтивее китайца, исключая кантонских: те, как и всякая чернь в больших городах, груба и бурлива. А здесь я не видал насмешливого взгляда, который бы китаец кинул на европейца: на лицах видишь почтительное и робкое внимание. Англичане вот как платят за это: на их же счет обогащаются, отравляют их, да еще и презирают свои жертвы! Наш хозяин, Дональд, – конечно, плюгавейший из англичан, вероятно нищий в Англии, иначе как решиться отправиться на чужую почву заводить трактир, без видов на успех – и этот Дональд, сказывал Т[ихменев], так бил одного из китайцев, слуг своего трактира, что «меня даже жалость взяла», – прибавил добрый П[етр] Александрович].

Не знаю, кто из них кого мог бы цивилизовать: не китайцы ли англичан, своею вежливостью, кротостью да и уменьем торговать тоже. <…>

Из этого очерка одного из пяти открытых англичанам портов вы никак не заключите, какую блистательную роль играет теперь, и будет играть еще со временем, Шанхай! И в настоящее время он в здешних морях затмил, колоссальными цифрами своих торговых оборотов, Гонконг, Кантон, Сидней и занял первое место после Калькутты, или Калькатты, как ее называют англичане. А все опиум! За него китайцы отдают свой чай, шелк, металлы, лекарственные, красильные вещества, пот, кровь, энергию, ум, всю жизнь. Англичане и американцы хладнокровно берут все это, обращают в деньги и так же хладнокровно переносят старый, уже заглохнувший упрек за опиум. Они не краснея слушают его и ссылаются одни на других. Английское правительство молчит – одно, что остается ему делать, потому что многие, стоящие во главе правления лица сами разводят мак на индийских своих плантациях, сами снаряжают корабли и шлют в Янсекиян. За 16 миль до Шанхая, в Вусуне, стоит целый флот так называемых опиумных судов. Там складочное место отравы. Другие суда привозят и сгружают, а эти только сбывают груз. Торг этот запрещен, даже проклят китайским правительством, но что толку в проклятии без силы? В таможню опиума, разумеется, не повезут, но если кто провезет тайком, тому, кроме огромных барышей, ничего не достается.

Мало толку правительству и от здешней таможни, даром что таможенные чиновники заседают в том же здании, где заседал прежде Будда, то есть в кумирне. Китайцы с жадностью кидаются на опиум и быстро сбывают товар внутрь. Китайское правительство имеет право осматривать товар на судах только тогда, когда уверено, что найдет его там. А оно никогда не найдет, потому что подкупленные агенты всегда умеют заблаговременно предупредить хозяина, и груз бросят в реку или свезут: тогда правительство, за фальшивое подозрение, не разделается с иностранцами, и оттого осмотра никогда не бывает. Английское правительство оправдывается тем, что оно не властно запретить сеять в Индии мак, а присматривать-де за неводворением опиума в Китай – не его дело, а обязанность китайского правительства. Это говорит то же самое правительство, которое участвует в святом союзе против торга неграми!

Но что понапрасну бросать еще один слабый камень в зло, в которое брошена бесполезно тысяча? Не странно ли: дело так ясно, что и спору не подлежит; обвиняемая сторона молчит, сознавая преступление, и суд изречен, а приговора исполнить некому!

Страшно и сказать вам итог здешней торговли. Тридцать пять лет назад в целый Китай привозилось европейцами товаров всего на сумму около пятнадцати миллионов серебром. Из этого опиум составлял немного более четвертой части. Лет двенадцать назад, еще до китайской войны, привоз увеличился вдвое, то есть более, нежели на сумму тридцать миллионов серебром, и привоз опиума составлял уже четыре пятых и только одну пятую других товаров. Это в целом Китае. А теперь гораздо больше привозится в один Шанхай. Шанхай играет бесспорно первостепенную роль в китайской торговле. Он возвысился не на счет соседних городов: Амоя, Нингпо и Фу-Чу-Фу; эти места имели свой круг деятельности, свой род товаров, и все это имеют до сих пор.

Но Кантон и Гонконг не могли не потерять отчасти своего значения с тех пор, как открылась торговля на севере. Многие произведения северного края нашли ближайшую точку отправления, и приток их к этим двум местам уменьшился. Но опасение насчет предполагаемого совершенного упадка – неосновательно. Заключая в своих стенах около миллиона жителей и не один десяток в подведомственных ему и близлежащих областях, Кантон будет всегда служить рынком для этих жителей, которым нет надобности искать работы и сбыта товаров в других местах. Притом он мануфактурный город: нелегко широкий приток товаров его к южному порту поворотить в другую сторону, особенно когда этот порт имеет еще на своей стороне право старшинства. Гонконг тоже не падет от возвышения Шанхая, а только потеряет несколько, и потерял уже, как складочное место: теперь многие суда обращаются непосредственно в Шанхай, тогда как прежде обращались, с грузами или за грузами, в Гонконг.

Причины возвышения Шанхая заключаются в выгодном его географическом положении на огромной реке, на которой выше его лежит несколько многолюдных торговых мануфактурных городов, между прочим, Нанкин и Сучеу-Фу, Шанхай сам по себе ничтожное место по народонаселению; в нем всего (было до осады) до трехсот тысяч жителей: это мало для китайского города, но он служил торговым предместьем этим городам и особенно провинциям, где родится лучший шелк и чай – две самые важные статьи, которыми пока расплачивается Китай за бумажные, шерстяные и другие европейские и американские изделия. Только торговля опиумом производится на звонкую, больше на серебряную монету. <…>

Теперь по случаю волнений в Китае торговля стонет, кризис в полном разгаре. Далеко отзовется этот удар, нанесенный торговле; его, как удар землетрясения, почувствуют Гонконг, Сингапур, Индия, Англия и Соединенные Штаты. Хотя торг, особенно опиумом, не прекратился, но все китайские капиталисты разбежались, ушли внутрь, и сбыт производится лениво сравнительно с прежним и все-таки громадно само по себе. В самом Шанхае лавки и домы заперты, богатые купцы выбрались, а оставшиеся заплатили контрибуцию инсургентам. Один из этих купцов оказался католиком и был обложен пошлиною в восемьдесят тысяч испанских пиастров; но дело кончилось, кажется, на шести или семи тысячах.

Суда, хотя и не в прежнем числе, продолжают подвозить товары в город и окрестности, мимо таможни. Таутай, однако ж, протестовал против явного нарушения таможенных правил и отнесся к английскому консулу, требуя уплаты пошлин. Тот отвечал, что он не знает, имеет ли право местная власть требовать пошлин, когда она не в силах ограждать торговлю, о которой купцы должны заботиться сами. Во всяком случае, решение дела оставлено до конца войны, а конца войны не предвидится, судя по началу; по крайней мере, шанхайская война скоро не кончится.

В Нанкине, лежащем повыше на Янсекияне, теперь главный пункт инсургентов. Там же живет и главный начальник их и вместе претендент на престол, Тайпин-Ван. Нанкинские инсургенты считают Шанхай слишком ничтожным пунктом и оттого не посылают туда подкрепления. Французский полномочный Бурбулон ездил, со свитою на пароходе, в Нанкин: Тайпин-Ван не принял его, а предоставил видеться с ним своему секретарю. На вопрос француза, как намерено действовать новое правительство, если оно утвердится, Тайпин-Ван отвечал, что подданные его, как христиане, приходятся европейцам братьями и будут действовать в этом смысле, но что обязательствами себя никакими не связывают. Тот так и воротился, с чем поехал. Но ответ этот принят европейцами глубоко к сведению. Христианство это водворено протестантами или пробравшимися с востока несторианами и смешалось с буддизмом.

Впрочем, оно пробирается туда всеми возможными путями. И знаете ли, что содействует его водворению? религиозный индифферентизм китайцев! У них нет фанатизма, они не заразились им даже от буддистов. Учение Конфуция – не религия, а просто обиходная нравственность, практическая философия, не мешающая никакой религии. Католическое духовенство, правда, не встретит в массе китайского народа той пылкости, какой оно требует от своих последователей, разве этот народ перевоспитается совсем, но этого долго ждать; зато не встретит и не встречает до сих пор и фанатического сопротивления, а только ленивое, систематическое противодействие со стороны правительства, как политическую предосторожность.

Практическому и промышленному духу китайцев, кажется, более по плечу дух протестантской, нежели католической, проповеди. Протестанты начали торговлей и привели напоследок религию. Китайцы обрадовались первой и незаметно принимают вторую, которая ни в чем им не мешает. Католики, напротив, начинают религией и хотят преподавать ее сразу, со всею ее чистотою и бескорыстным поклонением, тогда как у китайцев не было до сих пор ничего, похожего на религиозную идею. Есть у них, правда, поклонение небесным духам, но это поклонение не только не вменяется в долг народной массе, но составляет, как я уже, кажется, заметил однажды, привилегию и обязанность только богдыхана. <…>

Одно заставляет бояться за успех христианства – это соперничество между распространителями; оно, к сожалению, отчасти уже существует. Католические миссионеры запрещают своим ученикам иметь книги, издаваемые протестантами, которые привезли и роздали между прочим в Шанхае несколько десятков тысяч своих изданий. Издания эти достались, большею частью, китайцам-католикам, и они принесли их своим наставникам, а те сожгли. <…>

Третий, пятый, десятый, и так далее, дни текли однообразно. Мы читали, гуляли, рассеянно слушали пальбу инсургентов и империалистов, обедали три раза в день, переделали все свои дела, отправили почту. Стало скучно. «Куда бы нибудь в другое место пора!» – твердили мы. Всех здесь знаем, и все знают нас. Со всеми кланяемся и разговариваем.

Утром 6 декабря, в самый зимний и самый великолепный солнечный день с 15° тепла, собрались мы вчетвером гулять на целый день: о[тец] А[ввакум], В[оин] А[ндреевич] К[орсаков], П[осье]т и я. Мы долго шли берегом до самого дока, против которого стояла шкуна. На плоту переехали рукав Вусуна, там же переезжало много китайцев на другом плоту. Какой-то старый купец хотел прыгнуть к нам на плот, когда этот отвалил уже от берега, но не попал и бухнулся в воду, к общему удовольствию собравшейся на берегу публики. Старик держал за руку сына или внука, мальчика лет семи: и тот упал. «Тата, тата! (Тятя!)» – кричал он в воде. П[осье]т, пылкий мой сосед, являющийся всегда, когда надо помочь кому-нибудь, явился и тут и вытащил мальчика, а другие – старика.

Мы заехали на шкуну. Там, у борта, застали большую китайскую лодку с разными безделками: резными вещами из дерева, вазами, тростями из бамбука, каменными изваяниями идолов и т. п. Я хотя и старался пройти мимо искушения, закрыв глаза и уши, однако купил этих пустяков долларов на десять. Мы слегка позавтракали на шкуне и, воротясь на берег, прошли чрез док. Док без шлюз, а просто с проходом, который закладывается илом, когда судно впустят туда; а надо выпустить – ил выкидывается на берег, в кучу: работа нелегкая! Но что значит труд для китайцев? Док принадлежит частному человеку, англичанину кажется. Большое пространство около дока завалено камфарными деревьями, необыкновенно длинными и толстыми. Этот лес идет на разные корабельные надобности.

Оттуда мы вышли в слободку, окружающую док, и по узенькой улице, наполненной лавчонками, дымящимися харчевнями, толпящимся, продающим, покупающим народом, вышли на речку, прошли чрез съестной рынок, кое-где останавливаясь. Видели какие-то неизвестные нам фрукты или овощи, темные, сухие, немного похожие видом на каштаны, но с рожками. О[тец] А[ввакум] указал еще на орехи, называя их «водяными грушами».

В[оин] А[ндреевич] К[орсаков], который способен есть все не морщась, что попадет под руку – китовину, сивуча, что хотите, пробует все с редким самоотвержением и не нахвалится. Много разных подобных лакомств, орехов, пряников, пастил и т. п. продается на китайских улицах.

С речки мы повернули направо и углубились в поля. Точно залы, а не нивы. Мы шли по маленьким, возвышающимся над нивами тропинкам, которые разграничивают поля. На межах растут большие деревья. Деревень нет, всё фермы. Каждый крестьянин живет отдельно в огороженном доме, среди своего поля, которое и обрабатывает. Похоже на Англию. На многих полях видели надгробные памятники, то чересчур простые, то слишком затейливые. Больше всего квадратные или продолговатые камни, а на одном поле видели изваянные, из белого камня, группы лошадей и всадников. Грубо сделано. Надо вспомнить, что и за артисты работают эти вещи!

Пробираясь чрез большое поле гуськом, по узенькой тропинке, мы вдруг остановились все четверо. Вдали шла процессия: носильщики несли… сундук не сундук – «гроб» – сказал кто-то. Мы бросились в ту же сторону: она остановилась на одном поле. За гробом шло несколько женщин, все в широких белых платьях, повязанные белыми же платками, несколько детей и собака. Носильщики поставили гроб, женщины выли, или «вопили», как говорят у нас в деревнях. Четыре из них делали это равнодушно, как будто по долгу приличия, а может быть, они были и нанятые плакальщицы; зато пятая, пожилая, заливалась горькими слезами. Те, заметя нас, застыдились и понизили голоса; дети робко смотрели на гроб, собака с повисшим хвостом, уви-дя нас, тихо заворчала. Пятая женщина не обращала ни на что внимания; она была поглощена горем. Рыдая, она что-то приговаривала; мы, конечно, не понимали слов, но язык скорби один везде. Она бросалась на гроб, обнимала его руками, клала на него голову, на минуту умолкала, потом со стоном начинала опять свою плачевную песнь. Тяжело было смотреть: мы еще скорее пошли прочь, нежели пришли, но нас далеко провожал голос ее, прерываемый всхлипываниями и рыданиями. На месте, где поставили гроб, не было могилы. Китайцы сначала оставляют гробы просто, иногда даже открытыми, и потом уже хоронят.

Мы шли по полям, засеянным разными овощами. Фермы рассеяны саженях во ста пятидесяти или двухстах друг от друга. Заглядывали в домы; «чинь-чинь», говорили мы жителям: они улыбались и просили войти. Из дверей одной фермы выглянул китаец, седой, в очках, с огромными круглыми стеклами, державшихся только на носу. В руках у него была книга. О[тец] А[ввакум] взял у него книгу, снял с его носа очки, надел на свой, и стал читать вслух по-китайски, как по-русски. Китаец и рот разинул. Книга была – Конфуций.

Мы пошли обратно к городу, по временам останавливаясь и любуясь яркой зеленью посевов и правильно изрезанными полями, засеянными рисом и хлопчатобумажными кустарниками, которые очень некрасивы без бумаги: просто сухие, черные прутья, какие остаются на выжженном месте. Голоногие китайцы, стоя по колено в воде, вытаскивали пучки рисовых колосьев и пересаживали их на другое место.

В предместье мы опять очутились в чаду китайской городской жизни; опять охватили нас разные запахи, в ушах раздавались крики разносчиков, трещанье и шипенье кухни, хлопанье на бумагопрядильнях. Ах, какая духота! вон, вон, скорей на чистоту, мимо интересных сцен! Однако ж я успел заметить, что у одной лавки купец, со всеми признаками неги, сидел на улице, зажмурив глаза, а жена чесала ему седую косу. Другие у лавок ели, брились.

Подходя к перевозу, мы остановились посмотреть прелюбопытную машину, которая качала из бассейна воду вверх на террасы, для орошения полей. Это – длинная, движущаяся на своей оси лестница, ступеньки которой загребали воду и тащили вверх. Машину приводила в движение корова, ходя по вороту кругом. Здесь, как в Японии, говядину не едят: недостало бы мест для пастбищ; скота держат столько, сколько нужно для работы, от этого и коровы не избавлены от ярма.

Мы скучно и беспечно жили до 15-го декабря, как вдруг получены были с почтой известия о близком разрыве с западными державами. С часу на час ждали парохода с ост-индской почтой; и если б она пришла с известием о войне, нашу шкуну могли бы захватить английские военные суда. Наш 52-пушечный фрегат и 20-пушечный корвет, конечно, сильнее здешних судов, но они за 90 миль, а в Вусун войти, по мелководью, не могут. Командиру шкуны и бывшим в Шанхае офицерам отдано было приказание торопиться к Saddle-Islands, для соединения с отрядом. Мне предоставлено на волю: остаться или воротиться потом на китайской лодке. Это крытые и большие лодки, из бамбука, гладкие, лакированные, с резьбой и разными украшениями. Но ехать на них девяносто миль – мученье: тесно и беспокойно, да и окатит соленой водой не один раз.

Я не знал, на что решиться, и мрачно сидел на своем чемодане, пока товарищи мои шумно выбирались из трактира. Кули приходили и выходили, таская поклажу. Все ушли; девятый час, а шкуне в 10-м часу велено уйти. Многие из наших обедают у Каниингама, а другие отказались, в том числе и я. Это прощальный обед. Наконец я быстро собрался, позвал писаря нашего, который жил в трактире, для переписки бумаг, велел привести двух кули, и мы отправились.

Они на толстой бамбуковой жерди, с большими крашеными фонарями, понесли мой чемодан, покрикивая: «аа-аа-аа». Я и писарь едва успевали следовать за ними. Пришли к пристани: темнота; ни души там, ни одной лодки. Кули крикнул: из кучи джонок слабо отозвался кто-то и замолчал, но никто не ехал. Кули обернулся в другую сторону и крикнул громче. Около одного судна послышалась возня и зашевелилось весло: плыла лодка. В это же время послышалось сильное движение весел и от джонок. Наконец мы поехали; все темно; только река блистала от звезд, как стекло. Мы чрез полчаса едва добрались до шкуны. Вдали, в городе, попаливали.

На шкуне битком набито народу: некоторым и сесть было негде. Но в Вусуне многие отделились на транспорт, и стало посвободнее. Спали на полу, по каютам, по лавкам – везде, где только можно. Я лег в капитанской каюте, где горой лежали ящики, узлы, чемоданы. Бараны и куры, натисканные в клетках, криком беспрестанно напоминали о себе. Между ними была пара живых фазанов, которые, вероятно, в первый раз попали в такое демократическое общество. <…>

К вечеру мы завидели наши качающиеся на рейде суда, а часов в семь бросили якорь и были у себя – дома. Дома! Что называется иногда домом? Какая насмешка! Прощайте! Не сетуйте, если это письмо покажется вам вяло, скудно наблюдениями или фактами и сухо: пеняйте столько же на меня, сколько и на Янсекиян и его берега: они тоже скудны и незанимательны, нельзя сказать только сухи: немудрено, что они так отразились и в моем письме.

В. Васильев

Василий Павлович Васильев (1818–1900), академик (1886), крупнейший русский востоковед, специалист по буддизму («Буддизм, его догматы, история и литература». Ч. 1–3. СПб., 18571869). Профессор Казанского и СПб. университетов (в 18781893 гг. декан восточного факультета СПб. у-та, с 1887 г. почетный его член). В 1840–1850 гг. состоял при Российской духовной миссии в Пекине, где, продолжая плодотворно и глубоко изучать китайский, монгольский и татарский языки, овладел также санскритом, тибетским и маньчжурским. Вел дневник, частично опубликованный «Русским вестником», 1857, № 9, 10. Был дружен с П.И. Мельниковым (Печерским) со студенческих лет, и П.И. Кафаровым (о. Палладием). Член Императорского русского географического общества (1852). Автор многих работ по языкознанию и литературе, истории и географии, культуре Китая, по сей день не утративших своего значения («Китайская грамматика», «Китайская хрестоматия», Т. 1–3, «История Китая» и др.). «В лице В.П. Васильева мы встречаемся с редким сочетанием синолога академического склада с живым наблюдателем публицистом, чутко отзывающимся на все общественные тревоги, имеющие то или иное отношение к его специальности», – писал современник. О деятельности и научном наследии Васильева см., в частности, «Очерки по истории русского востоковедения». М., 1956, сб. 2; Скачков П.Е. Очерки истории русского китаеведения. М., 1977, а также статьи академиков С.Ф. Ольденбурга и В.М. Алексеева («Наука о Востоке». М., 1982).

Очерк «Воспоминания о Пекине» впервые опубликован в «политической и литературной» газете «Северная пчела», СПб., 1861, 9 и 12 января, № 6, 9 и перепечатан в посмертном сборнике работ Васильева «Открытие Китая». СПб., 1900.

Упоминаемый в тексте Тимковский Егор Федорович (17901875) был приставом при десятой миссии в Пекине (XII.1820 – V.1821), чиновник Азиатского департамента. Автор переведенной на пять европейских языков книги «Путешествие в Китай через Монголию в 1820 и 1821 гг.», т. 1–3, СПб., 1824, и «Воспоминаний», Киев, 1894. Дружил с Н. Бичуриным.

Воспоминания о Пекине

Пройдя несколько горных хребтов, отделяющих Монголию от Китая, путешественник, купец или завоеватель выходит на обширную равнину, в которой взор далее к югу нигде уже не усматриваете гор, – это начало собственного Китая; пройденные сейчас горы составляли некогда убежище инородцев, которые были наконец истреблены и поглощены китайской нацией, имевшей некогда удивительную способность расширяться и поглощать другие народы. Далеко отсюда стелется на юг и на запад гигантская империя, глиняные ноги которой подбиты только недавно, и на первой же окраине поместилась столица всей нации. Что за причина такого странного выбора? Климат здесь отнюдь не лучший для всего Китая; в зимнее время вас вместо снегу обдает столпами пыли, которая наносится с выветривающихся гор, лишенных всякой растительности. Почва земли тоже никак не может похвалиться плодородием: здесь только китайское терпение и трудолюбие, благодаря сильному унавоживанию добывает кое-что из этой известковой почвы, но, несмотря на это, неурожаи случаются то и дело вследствие засух или наводнений. Без подвоза с юга хлеба, а с севера, из Монголии, – мяса, рыбы и дичи страна при нынешнем населении не была бы в силах прокормить не только столицы, но и себя. В Пекин подвозится 4 миллиона четвертей хлеба для собственного его употребления. Возьмем и другие предметы, например, строительные материалы: дерево идет сюда из Монголии (иногда с русской границы) или с юга Китая, оттого хорошая перекладина или деревянная колонна стоит не менее 200 рублей на наши деньги; порядочного гроба (без всякой обивки и украшений) нельзя купить за эту сумму, а есть деревянные гробы, которые стоят по 4 тысячи руб.! Загляните в пекинские лавки: каких нет в них товаров, и холста, и шелку, которые составляют главную потребность в одеянии! А есть ли из всего этого хоть нитка местного произведения? Многие думают, что если попал в Пекин, так уж срываешь чайные листья прямо с дерева и кладешь в чайник; как они ошибаются! Чайного дерева здесь нет и в помине – весь чай привозится с юга и едва ли дешевле нашего кяхтинского, не говоря уже о кантонском. Благодаря тысячелетним населениям китайцев на их почве не найдете вы ни одной дикой ягоды, да и самые певчие птицы, исключая ворон и воробьев, едва ли не миф для пекинского жителя….

По всему Пекину благодаря множеству плотин разносится все один только ключ, который вы едва замечаете на дне великолепных, обложенных гранитом канав. Не думайте, чтоб кто-нибудь мог пить эту канавную воду; никто не может обойтись без колодезной воды, a хорошие колодцы только за городом, потому что внутри, наверное, и от густоты населения, и от того, что китайцы, топча свою землю тысячелетиями, впитали в нее свой сок, вода горька и нездорова, как в болоте.

И в таком-то закоулке стоит одна из величайших столиц в мире! Пусть бы она принадлежала еще какой-нибудь другой нации, а не китайцам, которые хвалятся тем, что едва они родились, как уже утвердились на неподвижной средине. А ведь как почитать их книги, так каких мудростей не наговорят они все и о значении столицы, о ее влиянии, о требованиях места! Кое-какие оправдания представляют они и в настоящем выборе: видно, что люди везде люди, и когда согласятся что хвалить, то во всем найдут поэтические стороны. А по-нашему главная вина всякого несчастного выбора – история. Давно ли еще нас учили в школах, что исторические начала самые священные, которых никто не должен касаться? Жаль только, что наши учители и профессоры нисколько не знакомы с китайской историей; тогда они заговорили бы совсем другое, потому что со стороны всего виднее; к китайским историческим началам мы могли б быть не так пристрастны, как к своим собственным, и тогда убедились бы в истине нашей русской поговорки: один дурак бросит камень в воду, а десятеро умных его не вытащат!..

Вот что рассказывает история о том, как Пекин сделался столицей: собственно как город он начал свое существование за столько лет до Р. X., за сколько вы верите историческому существованию всего человечества и особенно китайской истории. Верите вы, что были у китайцев императоры Яо и Шунь за 2500 лет до Р. X., так верьте и тому, что в то время был уже Пекин. Даже если вы верите в Яо и Шуня, так непременно должны верить и в Хуанди, первого, по китайской истории, исторического императора, который отличался своими подвигами подле Пекина и взят был отсюда на небо. Этот государь жил еще раньше – за 3000 лет для круглого счета. Что до нас, то мы смеемся над всеми этими китайскими историями: что у них за историки? Разве это то же, что наши геродоты или немецкие ученые, которые так убедительно доказывают о существовании у халдеев исторических сведений за 30 000 лет или верят, что Махабхарата и Рамаяна были написаны раньше Гомеровой Илиады? Мы иначе объясняем себе китайскую историю. На огромном пространстве нынешнего Китая, населенного некогда разнородными племенами, пожалуй, дикими, в самом центре его, на берегах Хуанхэ, по выходе этой реки из гор именно на ту равнину, на краю которой стоит и Пекин, сформировалось правильное государство между нацией, от которой мы производим ныне всех китайцев. Находясь в средине других племен, оно захотело или было вынуждено их покорять. Таким образом во все концы нового царства к границам его были приставлены своего рода маркграфы, которые, действуя сначала для государя, потом стали думать о себе; оттого их действия пошли успешнее, и дело кончилось тем, что пограничные маркграфы превратились в удельных князей, сделались сильнее прежних своих государей, которым некуда было шириться. (Заметьте, читатель, что в этой газетной статье мы делимся с вами такими сведениями, которые стоили нам многих трудов и которых не выработали тысячелетние труды китайских историков и столетние – европейских синологов.) Распространение нового государства могло совершиться быстро на равнине; в то время Хуанхэ впадала в Чжилийский залив именно около прославленных в последнее время Тянцзина и Дагу, и потому китайские маркграфы на севере этой реки, у подножия гор, окаймляющих равнину, должны были защищаться от горных жителей или нападать на них. Местоположение Пекина – одно из самых стратегических: он лежит на главной дороге, по которой Китай во все исторические века сообщался с севером. Удельные князья, жившие в Пекине, владели впоследствии огромными землями как на равнине, так и в горах и за горами; они думали, может быть, некогда завладеть всем Китаем, но целый олень, как выражаются китайские историки, попал не в их лапы. Когда Китай соединился в первый раз, то Пекин остался главным провинциальным городом, и эта честь постоянно почти была за ним долго и после Р. X., в продолжение почти тысячи лет. Во все это время ни один китайский государь не думал, однако же, сделать из него столицы. (Сколько здравого смысла было у тогдашних китайских государей!) Но вот на Китай является невзгода: он возмущен, раздроблен; снова великая нация, тогда уже занимавшая гораздо большее пространство, чем во времена оны, представляет собой оленя, на которого со всех сторон стремятся охотники. В это время на севере, т. е. в нынешней Монголии, жили сильные кидане. Один из охотников (как уж его проклинают прошедшие и нынешние китайцы!) был подогадливее, позвал себе на помощь этих киданей и с помощью их ухватил оленя. В благодарность за это он отрезал им кусок из своей добычи, а в части этого куска был и Пекин; это было в X столетии нашей эры. – В глазах новых повелителей Пекин представлялся совсем с другой стороны; это была уже точка опоры для того, чтобы действовать на Китай, а убраться из него они могли во всякое время, потому что неподалеку отсюда находились горы. Это нужно было даже для номадов в летнее время, так как они не привыкли к китайским жарам. И вот Пекин в первый раз получает название столицы, с той только разницей, что у киданей таких столиц было пять и притом пред всеми прочими их владениями, лежавшими на севере, он имел неоспоримое преимущество, хоть бы взять, например, одно его сообщение с богатым всегда и торговым Китаем. – Судьбы переменчивы: киданьские владения в ХII веке достались чжурчжэням, предкам нынешних маньчжуров. Пекин остался столицей и при этих новых завоевателях. Прошло еще столетие, является Чингисхан, забирает все, что только попадалось ему на свете. Пекин становится и столицей монголов, которые, сказать мимоходом, владеют, между прочим, всем Китаем; правда, можно было бы отыскать столицу более центральную, но для государя, вышедшего из Монголии, предпочтение, оказанное Пекину киданями, становится еще понятнее; он на пороге своей родины, он дышит почти одинаковым воздухом, он во всякое время у себя дома. И это оправдалось на опыте: старые китайцы, как еще более бодрые, чем новейшие, не так долго повиновались чужеземным государям: счастие венчает одного монастырского послушника, и он восседает на троне Яо и Шуня в Нанкине, посылает своих генералов взять Пекин, и потомок Чингисхана убирается восвояси так же легко, как нынешний маньчжурский богдыхан при приближении французо-англов. В первый раз после водворения чисто китайской династии Пекин лишился звания столицы, но надолго ли? Прошло тридцать лет, и по смерти счастливого послушника сын его, которому отцом был пожалован удел в Пекине, не захотел повиноваться своему племяннику, пришел с войском в Нанкин, провозгласил себя императором и, однако ж, не остался в южной столице, не уверенный, что все искренно признали его права, а также отчасти и по пристрастию к городу, который проложил ему путь к престолу. Таким образом, Пекин (что значит собственно «северная столица») остался резиденцией чисто китайской династии, владевшей всем Китаем. Здесь-то эту династию и накрыли нынешние маньчжурские государи, которые, конечно, имели все причины, по примеру киданей и монголов, не выбирать другого места для столицы. Рассуждают, может быть, что, если б столица нынешнего Китая не была так близка к морю, то союзники ничего не могли бы сделать с императором и не заключили бы столь выгодного мира. Правда ли это? Мы не знаем, какие были серьезные цели союзников, и можем сомневаться в их ознакомлении с Китаем, но, припоминая прошлое, не думаем, что, если б они захотели и знали, как приняться за дело, то не могли бы пробраться до столицы, хоть бы она была за тысячу верст от морского берега. Китайцы в военном деле не ушли вперед далеко от своих предков, живших за 800 лет пред этим, а кидане и чжурчжэни, не говоря уже о монголах, не боялись проникать далеко внутрь страны и без многочисленных армий. Ужели же нынешние первые европейские державы хуже номадов и дикарей Средней Азии?

Поднимемся опять в те горы, с которых мы начали, для того чтоб попасть в столицу китайской империи. Мы будем описывать тот путь, которым сами попали в первый раз в Пекин. За последним предгорьем их по ту сторону простирается обширная долина, по которой тысячи путешественников проезжали, может быть, без всякого внимания, а между тем тут некогда было знаменитое сражение, в котором император китайский был взят в плен цзюнгарами, или оле-тами, и его двухсоттысячная армия рассеяна. Ближе к горам дорога поднимается; тут стоит крепостца Чадао, и за ней тянется новая Великая стена, также прочно устроенная, тянущаяся по всем направлениям горного хребта, по крутым скатам в бездну, по неприступным утесам в заоблачную высоту; и везде по ней можно свободно ехать в экипаже. Сколько поучительного в этом памятнике трусости, в этой бесполезной трате труда! – Но нам еще много пути впереди; пойдем поскорее! За стеной начинается лощина, которая постепенно суживается между горами, переходит в ущелье, которое то подымается, то опускается, то поворачивает налево, то загибается вправо: одними каменьями, бросаемыми с гор, которые часто сходятся так близко, что можно перекинуть камень с одной стороны на другую, можно бы было забросать целую армию, но камней всевозможной величины и без того уже так много разбросано по дороге, что мул, который вас везет, едва находит место, где ступить; но как ни уверены вы в крепости мула, а не во всяком месте решитесь сидеть на нем и предпочтете лучше скатиться как-нибудь на ногах, чем подвергаться опасности вместе с животным… Местами кое-где приткнуты к горным скатам хижины, приосененные виноградом; местами на вырубленном утесе возвышается уединенная пагода, в двух-трех местах есть харчевни, и в некоторых из них дают даже даром за счет благочестивых жертвователей чай изнуренным путешественникам; но, главное, в продолжение 23 верст самой изнурительной и труднейшей дороги по ущелью вы проезжаете по безлюдному пространству, если не хотите прийти к мысли, что камни, валяющиеся кругом вас, суть те же люди, которые обитают в этих странах, как камни, так же неподвижные, так же бесформенные. Вот краткое описание того знаменитого ущелья, по которому мы выехали на пекинскую равнину почти в то самое время, когда англичане пробирались, только не так счастливо, на возвратном пути из Кабула, чрез Клеберское ущелье. Сколько тогда было описаний этого ущелья! А о нашем Цзюй-юн-Гуан никто и не вспомнил, тогда как мы уверены, что оно превосходит все другие ущелья. Зато думали ли мы тогда, что чрез несколько лет те же англичане будут неподалеку от того ущелья, которое прежде доступно было только одним монголам?

От выхода из ущелья до Пекина считается около 30 верст, но эта дорога не так оживленна, как бы надобно было предполагать, по близости такой населенной столицы в таком многолюдном государстве. Зимой, конечно, гораздо более движения, но проезжие принадлежат к соседней монгольской нации, и тогда степной верблюд с мерными размашистыми шагами встречается чаще, чем семенящий ногами ослик или неуклюжая повозка. Причину этого надобно полагать в том, что страна не так производительна для того, чтоб снабжать столицу своими произведениями; всякий обрабатывает землю только для того, чтоб кормиться самому; остаток он сбывает в города, лежащие по дороге, а Пекин, как мы сказали, продовольствуется извне – по другим дорогам с востока и запада. На последних кипит совсем другая жизнь. Зато в каждом из проезжаемых вами городков вас обдает страшная суета и толкотня. Сначала вы думаете, что этот народ высыпал смотреть на вас – ничуть не бывало! Это обыкновенные посетители городских улиц; проезжаете по деревне и удивляетесь, откуда взялось такое множество мальчишек; взрослые все заняты работами, только одни дети бегают по улицам, и по количеству их вы убеждаетесь, что рассказы об огромном народонаселении – не выдумка. Впрочем, в этой стороне больших деревень, встречаемых по дороге, отнюдь не более, чем в наших подмосковных губерниях; но не забывайте, что китаец избирает деревню больше для какого-нибудь промысла, что он любит селиться на том самом участке, который принадлежит ему; следовательно, во всех направлениях от деревни там и сям разбросаны еще отдельно стоящие домики. Однако ж глаз ваш не находит ничего отрадного вокруг себя. Местность кажется мертвенной, потому что здесь очень мало воды и дерев; притом вам часто приходится ехать в дорожной пади, между двух земляных стен, за возвышением которых идут поля. Путешественники не раз уже замечали с удивлением, что китайцы вынивелировали свои дороги и не затруднились просечь для этого горы, тем более прорыть земляные покатости. Не знаю, на сколько, однако ж, послужила в пользу такая система, т. е. облегчила ли она систему сообщения или только затруднила ее еще более. После сильных дождей на этих дорогах всегда страшная грязь, а часто случается даже, что они превращаются в русло реки; тогда сообщение прервано и самый край наводнен.

Но вот вы приближаетесь к Пекину! Местность принимает более оживленный вид, и вы всюду замечаете группы красивых рощ, самая дорога почти усажена деревьями, то и дело встречаются домики, попадаются какие-то памятники. Дело в том, что окрестности Пекина во всех направлениях покрыты кладбищами. О таких кладбищах, какие у нас, т. е. где на известном клочке земли помещаются друг подле друга могилы всех умирающих, в Китае, бедном землей, не имеют и понятия; там хоронят только самых бездомных бедняков и безвестных пришельцев. Если лицо сколько-нибудь побогаче, так кладбище одного его занимает пространства гораздо больше, чем даже одно из наших столичных кладбищ, а о княжеских, тем более императорских, кладбищах и говорить нечего: на них построились бы целые города. Так, недалеко от того ущелья, которое мы описывали выше, лежат кладбища императоров минувшей династии; они уже сокращены против прежнего своего объема, но тем не менее от начала их грани до первой только залы считается не менее пяти верст, и каких чудес нет по этой дороге! Вы встречаете по ней иссеченные из цельного камня фигуры слонов, верблюдов, людей и прочего, и все в колоссальных размерах; вы проезжаете мимо и торжественных ворот, и колонн, и обелисков египетских. Вообще в Китае богатые хотят пожить и по смерти; потому они стараются отвести себе местечко как можно получше и пообширнее, чтоб им было спокойно; обстраивают его различными зданиями, усаживают деревьями, между которыми белокорые кедры так гармонируют с идеей о загробной жизни.

Благодаря этим-то обстоятельствам ближайшие окрестности Пекина обставлены довольно красиво, но все-таки мертвенно, потому что пока не перевелся или не разорился род покойника, то от кладбища требуется, чтоб на нем было как можно более тишины. Один раз как-то потомок Конфуция, стерегущий его кладбище, был строго наказан за то, что на кладбище его предка пускали посетителей, которые протоптали дорожки по траве. Вот до чего простирается кладбищенский этикет!

Наконец, подвигаясь далее, вы усматриваете самый Пекин. Но что бы вы думали, вы усматриваете, собственно? Не более как одну башню с выгнутой кровлей и торчащими по бокам ее стен свесами, которые составляют как бы продолжение других, низших рядов крыш, – не более. Во всяком другом месте путешественник волей или неволей обязан рассказать о впечатлении, произведенном на него тем городом, к которому он подъезжал. Кто не умеет распространяться при описании оживленной картины или панорамы, ему представляющейся, тот должен непременно проситься, чтоб его послали путешествовать в Китай; он может быть спокоен, что все 1500 городов китайских не заставят его задуматься над описанием при приближении к ним; все эти 1500 городов, а равно еще большее число замечательных местечек закрыты от докучливых глаз стенами, из-за которых вы ровно ничего не видите. Не подумайте, что, если бы вы подъезжали к Пекину с другой какой-нибудь стороны, то он открылся бы пред вами живописнее; нет, всякая дорога привела бы вас непременно к какой-нибудь башне, возвышающейся над воротами, чрез которые вы должны въехать в столицу, или, иначе: дороги, разумеется, не тропинки, проведены только к башням и воротам. Ну над такой архитектурой, как эти башни, нельзя много задуматься; об них поэт не скажет, что они уходят в облака, мечтатель не сравнит их грациозность со стройностью красавицы, разве только археолог составит себя понятие о том, как в древности люди в Вавилоне строили столп, и то потому, что первые послепотопные формы не могли слишком разниться от допотопных; массивность, неуклюжесть, безвкусие – все тут; что-то тяжелое ложится на вашу душу при взгляде на эту башню, которая представляется, скорее, каким-то только что правильно разрубленным утесом, поставленным на ровном пространстве. Итак, благодаря стенам в городе ничего не видно; чтоб видеть что-нибудь, надобно подняться на горы, который ближе всего к Пекину с западной стороны, но и тогда что же вы увидите? Ряд крыш, не более. Другие города, даже мусульманские, отличаются высотой своих храмов, а здесь нет ни одного храма, который был бы так высок, как дворцовые залы; между тем золоченые крыши царских палат издали сливаются с обывательскими; только два-три предмета, как-то: белый обелиск, поставленный на возвышении, башни с колоколом и барабаном и разве еще так называемая попросту гора каменноугольная (мейшань), покрытая деревьями, из которых выставляются грациозные павильоны, остановят на себе ваш взор, но и то надобно, чтоб вы в такой дали смотрели на них в сильную зрительную трубу. Иначе, чтоб насладиться зрелищем на Пекин, вы должны взойти на городскую стену, его окружающую, но и тут только ближайшие предметы вам кажутся довольно разнообразными; вы видите и площадки, и прудики, и хижины, и дворцы с их садами, а далее все опять сливается в необозримый ряд крыш, которым не видите конца. Мы должны сознаться, что с городских стен часто зевали на Пекин и не видали даже всех его башен или ворот на противоположной стороне этих стен, которые так обширны.

Но для того, чтобы добраться до этих башен или городских ворот в стене, надобно еще проехать долго с того пункта, с которого мы их увидели. От кладбищ, от сельских домиков вы незаметно въезжаете в предместье, т. е. непрерывный ряд домов или улиц, который называются предместьями. Эти предместья встречаются пред каждым китайским городом, мало этого – почти впереди каждых ворот всякого города, и потому по числу городских ворот вы уже заранее можете определить количество городских предместий. Иное предместье в Пекине, т. е. главная улица этого предместья, тянется на пять и более верст, кроме того, что в сторону идет еще много переулков и улиц. Когда вам говорят о трехмиллионном народонаселении Пекина, то, конечно, вы не можете исключать из этого счета предместий, даже всех мест, лежащих внутри городской черты, которая простирается очень далеко от городских стен; в этом случае огромная цифра, покоящаяся, однако, едва ли не на одном предположении, никак не покажется чрезмерной для того, кто знаком с окрестностями Пекина; к ней можно, пожалуй, даже прикинуть еще с миллиончик для эффекта. Но поспешим скорее в самый город.

Собственно говоря, ведь мы давно уже в городе; кто у нас называет городом только то пространство, которое лежит внутри стен? Хотя слово «город» и предполагает ограду, тем не менее, такую ограду мы называем уже крепостью, а город начинается за стенами. У китайцев так все наоборот: там не всякое даже огражденное стенами место носит название города, и как стали бы они обвинять нас в тщеславии за то, что мы называем городами такие местечки, которые, по их понятию, ниже их селения! Итак, если мы уже в китайском городе или предместье, так вы потребуете от нас отчета о том, какое впечатление произвела на нас первая улица в величайшей столице мира. А вот погодите! Мы уж скоро зараз будем говорить о столичных улицах внутри стен. Скажем только, что некоторые предместья Пекина имеют каменную мостовую, т. е. вся улица устлана огромными плитами из гранита или дикого камня; однако ж, это не гарантирует вам, что вы можете спокойно сидеть в китайской таратайке, если на ней въезжаете в город. Мостовая, сделанная уже несколько столетий тому назад, довольно покоробилась, а главное, китайские повозки со своими зубчатыми шинами (что считается шиком, пожалуй, и очень удобным, для каменной мостовой – меньше точек прикосновения) протерли в этой мостовой глубокие колеи, в которые вас бросает так же, как если бы вы ехали на почтовых в обыкновенной телеге по обыкновенной русской почтовой дороге, на которой только что замерзла бывшая еще накануне грязь.

Так как в предместьях народонаселение и домы главным образом сгруппированы вдоль улицы, идущей от городских ворот, то между этими местами часто находятся большие промежутки, по которым разбросаны огороды и частные кладбища; здесь в тени рощиц летом вы встретите нередко раскинутые летние рестораны, в которых горожане прохлаждаются чаем, играют в шахматы, занимаются загадками, а иногда даже и стихотворством; есть и постоянные загородные рестораны с прудами, аллеями и прочими удовольствиями. Рекомендую, например, Сяоюйфань, маленький комфорт за южным предместьем. Другие промежутки заняты кумирнями и площадями, на которых производятся маневры и ученье войск. Сюда выходят также небольшие дружеские компании знаменных с луками и стрелами; они учатся по охоте и часто заканчивают свою прогулку, по обычаю, заведенному еще до Конфуция, в летнем ресторане. Вот толпа собралась около одной лошади перед небольшой рытвиной, т. е. узенькой дорожкой, прямо проведенной по земле; едва сядет кто-нибудь на эту лошадь, как она несется во весь галоп до конца дорожки и потом сама останавливается и идет тихим шагом назад; это значит, что здесь учатся верховой езде; лошадь так хорошо приучена к своей дорожке и своей обязанности, что ее не надо понукать, но поезжайте вы на ней в другое место, вздумайте погарцевать – вы с ней намучаетесь. А между тем на таких-то манежных лошадках выехала маньчжурская кавалерия против союзных войск!

Но вот предместье кончилось, городские стены тянутся пред вами нескончаемой линией, потому что пять верст с каждой стороны довольно правильного четвероугольника легко только сказать, а на таком пространстве вы не увидите конца стены. Впрочем, вы еще не прямо вступите в ворота; надобно знать, что если каждый китайский город окружен стенами, то почти каждая китайская стена еще окружена рекой или попросту рвом, в котором должно быть сколько-нибудь воды.

Да и как иначе, без рва, построили бы вы городские стены? Откуда бы вы взяли землю для того, чтоб сбить массу толщиною и высотою в несколько сажен? Не думайте, что если вы видите снаружи камень и кирпич, то и вся внутренность состоит из этого же материала: там нет больше ничего, кроме земли и глины. Нет, китайцы за один раз убивают двух зайцев: они копают землю, чтоб сколотить стену, а на том месте, где роют, сама собой образуется канава; это очень просто и выгодно. Так же точно и в садах их вы дивитесь затейливому сочетанию разнообразных прудов и горок со своенравными зигзагами, а между тем это дело тоже очень немудреное: на том месте, где брали землю на горы, образуется сам собой пруд.

Само собою разумеется, что вы по мосту должны переехать чрез окружающую город канаву; этот мост, разумеется, каменный, на каменной арке, потому что в Китае не знают деревянных мостов, а с камнем умеют обращаться так же, как с деревом; огромные глыбы гранита обсекают так же легко, как бревно; поселяне кладут хижины из кругляков, разбросанных по берегу речек; гранитные набережные как по каналу, окружающему город, так и по каналу, проведенному по Пекину, ничуть не редкость; разумеется, ныне все это пообвалилось и не поддерживается. С моста прямо в ворота! Нет, погодите! Это возможно только для императора, и то не во всех воротах; там, где в стене ворота, впереди их с мосту выдвигается еще полукруглая стена, которая совершенно скрывает от вас главные ворота, и китайцы называют ее Лунной, т. е. имеющей форму полулуния. Если в этой стене насупротив моста и есть ворота, супротивные тем, которые находятся в главной стене, так они отворяются только для императора, когда ему нужно проехать, а вы извольте объехать Лунную стенку и у соединения ее с главной стеной найдете боковые ворота, чрез который вы едете сперва на огромную площадь, образуемую Лунной стеной. Не бойтесь, что пред этими воротами стоит гауптвахта, длинное казарменное здание. Такое здание вы встретите и по въезде в город у других ворот, но вы не заметите здесь ничего воинственного, не ходит часовой с ружьем, не видно ни пушек, ни луков, не спросят с вас и паспорта. Нет, виноват! Тут есть таможенные, которые могут осмотреть ваши вещи, чтобы вы не провезли чего-нибудь подлежащего пошлине, но так как вы иностранец, то кто осмелится вас беспокоить? Какое житье будет англичанам и вообще всем промышленным нациям, когда они будут въезжать внутрь Китая со своими товарами! Ведь они могут даже браться для китайских купцов провозить их собственные товары, чтоб избавиться от пошлины; положим, что впоследствии китайское правительство не будет так уступчиво, как теперь, что потребует пошлины, но осмелятся ли когда-нибудь таможенные притеснять так иностранца, как они притесняют китайского подданного? Припомним, что до сих пор народы, посылавшие к пекинскому двору посольства с данью, сокрушались только о том, что им не позволяли представлять этой дани чаще: за мелочною данью, следовавшею ко двору, за которую от него платилось все-таки свыше стоимости (по старинному правилу «давай больше, чем берешь»), всегда следовали караваны купцов, которые под защитой посольства провозили свои товары и вывозили купленные мало того, что беспошлинно, но еще и на казенных лошадях!

Итак, мы внутри китайского города, да еще и столичного! Видеть обыкновенные китайские города нетрудно: в них приезжает и киргиз с границ Омской линии; наши кяхтинские купцы живут всего в двух шагах от китайского города; русские, плывущие по Амуру, также заезжают в китайский город Сахалянулу; европейцы давно уже познакомились с приморскими городами. Но побывать в столице Китая до последнего победоносного туда вшествия союзных войск составляло прежде предмет зависти. Как досадовали еще недавно европейцы на то, что мы, русские, одни бываем в Пекине! Действительно, один из наших знаменитых путешественников, Тимковский, так начинает свое занимательное описание: «Судьба даровала мне редкое счастие – я был в Пекине». А тот из русских, который проводил, бывало, жизнь в этом городе по десяти лет, не видя ни одного нового лица ни из европейцев, ни из своих соотечественников, сколько раз приводилось ему в отчаянии произносить проклятия на это редкое счастие!.. Для русских, конечно, главное зло состояло в том, что они были одни, ничто не подстрекало их к деятельности, ничто не поддерживало в проявлявшихся подчас стремлениях, ничто не утешало в обманутых надеждах или в холодности всего окружающего… Нет сомнения, что наше пребывание в Пекине имело немалое влияние на стремление к нему европейцев, но можно сказать утвердительно, что они ошибались в своей зависти…

Однако ужели вы поспешите на пекинские улицы, не останавливаясь более пред этими стенами, которые остались позади вас? Нет, не спешите так скоро к живым людям! вы едва ли их поймете так хорошо и верно без тех неодушевленных памятников, которые они же соорудили; вглядитесь пристальнее, и вы убедитесь, что в них вылилась вся душа китайского мира, а люди сами ходят уже как бездушные машины. Во всех странах люди стараются чем-нибудь прославить свое существование, и, конечно, то, чем они старались это выразить, составляло их главную заботу, занимало их и в жизни. Так, египтяне заранее приготовляли себе смерть, сооружая эти великолепные надгробные монументы, которые мы называем пирамидами; так, древние греки оставили нам свои статуи в память того, что они жили для жизни; так, Средние века и вообще западный мир оставил для потомства огромные храмы, одни в память своего благочестия, другие – в память фанатика или изуверства (например, магометане), а у китайцев какие памятники станете вы отыскивать? Они живут не для настоящего и не для будущего; все их умственные силы направлены к прошедшему, все их предания увеличивают в них только страх и робость в настоящем. Все, что остается у них от древности, так это только могильные монументы; ни дворцы, ни храмы не проживают здесь тысячелетий благодаря климату и характеру архитектуры. Но между тем по горам вьется двухтысячелетний памятник, готовый поспорить и бесполезностью, и гигантской работой с египетскими пирамидами – это Великая стена. Однако ж что значит еще эта стена, которая известна всякому школьнику на Западе, в сравнении со сложностью всех стен, которыми обведены все китайские города и значительные предместья? Вот на что потрачены все усилия исторической жизни Китая! На Западе не имеют понятия о том, что город надобно обносить стенами; там крепость в две версты в поперечнике уже считается значительною. Китайцы спешили обносить стенами не только свои жилища, но, по возможности, и самые пашни! В Китае только мы убеждаемся, что не вымышлены сказания древних о толщине стен Экбатаны и об обширности Вавилона, жители которого только на третий день узнали, что их город взят неприятелем; но в Китае не один Пекин может похвалиться обширностью своих стен; есть города не только провинциальные, но и департаментские, которые состязаются с ним пространством. Но вот проект, существовавший в голове прошлой династии: стена двадцати верст в длину, вышиной в 5, а шириной в 8 сажен, не считая выдающихся бастионов и зубцов с внешней стороны, тогдашнему правительству показалась недостаточной, и оно хотело обнести все предместья, о которых мы упоминали выше. Таким образом, внешняя стена обнимала бы пространство не менее 80 верст, однако ж, этот план не осуществился вследствие слабости династии; успели оградить только одно южное предместье, которое раскинулось вокруг на 14 верст! Нужно ли говорить, что все эти усилия имели одну цель – защиту от неприятеля и, пожалуй, еще от разбойников и бунтовщиков? Для нас понятно, почему слабое государство строит крепости на границах сильного. Но кто мог дерзнуть подумать о состязании с государством, во все века превышавшим все другие государства и народонаселением, и богатством произведений? А между тем во все века Китай то и дело трепетал пред горстью отважных номадов или отчаянных разбойников; при первом приближении неприятеля народ, рассеянный по деревням, спешил укрыться со всем имуществом в стенах того города, к которому был приписан; но если неприятель был хоть сколько-нибудь значителен, то к чему помогали все эти укрепления? Разве в первый раз китайские города и столицы покоряются горстью неприятеля? Для европейцев нечего было и задумываться об удаче. Еще, если б не было стен, так, пожалуй, могла бы быть какая-нибудь опасность в многолюдной столице, но китайские стены именно построены для того, чтоб немногочисленное неприятельское войско могло держать в руках многолюдные города; как скоро неприятель занял только один шаг на городских стенах, то все жители – в его руках, как рыба в садке или неводе. Такой большой город, каков Пекин, имеет всего девять ворот, следовательно, неприятель, расположившись на городских стенах, ширина которых позволяет даже движению артиллерии, не выпустит из рук ни одного жителя; не прибегая ни к каким усилиям, он может переморить жителей голодом, если не позволит приносить съестных припасов, может брать какие угодно контрибуции. Пример Кантона уже показал европейцам, как для них выгодно существование стен; в Пекине повторилась уже старая история!

Наслышавшись заранее о Пекине, путешественник, въехавший в город, естественно, ожидает, что его поразит что-нибудь необыкновенное, невиданное доселе; европеец приготовляет себя наперед к восторгу, который произведут в нем столичные здания со своей вычурной архитектурой; он наперед уже припоминает себе вычитанное из «Тысячи одной ночи» о чудесах Востока. Ну вот он и въезжает в широкую улицу, осматривается налево и направо, пропускает частности, предполагая, что эти частности, чем дальше он будет ехать, тем будут выдаваться рельефнее, потому-то он еще сдерживает свое суждение, с напряженным вниманием заглядывает вперед: начало улиц нисколько не столичное, говорит он себе, но ведь Пекин велик; и вот он едет версту, другую, третью, все ждет чего-то впереди, и вот, наконец, он с изумлением узнает, что уже проехал через весь город. Что же это такое, ужели это не насмешка? ужели это правда? те улицы, по которым мы проехали, точно такие же, как и во всем городе, пожалуй, еще лучше их; чем же они отличаются от улиц в других проеханных прежде городах, от улиц в предместьях? Давайте разбирать внимательнее, отдадим себе отчет в том, что видели. От ворот, в которые вы ни въехали бы, обыкновенно тянется широкая (более 20 сажен) улица, которая, однако ж, не доходит до противоположной стены, а сворачивает в сторону навстречу другой улице, идущей с противоположного конца. Улицы, идущие с востока или запада, упираются обыкновенно в красный город. Ровное, но или грязное, или пыльное шоссе, поднятое над общим уровнем дороги, пролегает вдоль улицы; боже сохрани, если оно полито, потому что поливается обыкновенно теми нечистотами, которые оставляются прохожими в кадках и ямах. Это шоссе назначено собственно для проезда государя и чиновников; но благодаря развитию китайской свободы по нему ездит всякий; оно широко почти настолько, сколько нужно для того, чтобы разъехаться двум встретившимся экипажам и чтоб по бокам еще можно было пробраться пешеходам. По обеим сторонам этого шоссе идут дороги, назначенные для перевозки тяжестей, и так как полиция обращает все внимание на поддержание только средней дороги (заметьте, что здесь чистота улиц не возлагается на домохозяев!), то можно судить, в каком состоянии находятся эти дороги; во время дождей в ямах этих дорог решительно может потонуть самый даже верблюд. Далее, за дорогой, вы видите большею частью возвышение, образующее род тротуаров для пешеходов, но не вымощенное, исковерканное, перерытое – тут некогда пролегали водосточные трубы, но то были давно прошедшие времена! В уровень с этим возвышением идут строения, по чему должно заключить, что дорога, находящаяся ныне в углублении, некогда лежала на одном уровне с ними, но со временем от чищения понизилась. – Противное представляется в южном предместье: там, в переулках дорога гораздо выше уровня, на котором стоят домы, и потому вы спускаетесь в дом по лестнице, как в погреб.

Прибавьте к этому всякий хлам, валяющийся по бокам средней дороги, хлам, выносимый из домов, кадки, служащие для поливания этой дороги, из которых скверно пахнет; в летнее время вас ожидает другая приятность – по дороге вырываются большие ямы, в которые собираются все нечистоты, и вам не помогает ни то, что вы носите у воротника душистые чечки, ни то, что вы зажимаете нос; этими благовониями вы должны пользоваться несколько месяцев – до тех пор, пока ямы совсем не испарятся, и тогда уж их зароют. Впрочем, не думайте, чтоб вам на улицах не попадались фигуры в тех позах, которые требуются отправлением естественных нужд. Особенно вечером китаец любит посидеть, куря трубку, на открытом воздухе.

Это – дорога. Ну а каковы строения? Постараемся по возможности познакомиться и с ними. На главных улицах редко встречаются жилые домы; здесь, кроме нескольких дворцов, кумирен, все прочее пространство занято сплошным рядом лавок! Сколько лавок в Пекине, этого нет, думаем, никакой возможности описать; один из наших миссионеров просил достать ему список из полиции, и ему принесли кругленький счет в:200 000! Что-то невероятное, но, с другой стороны, если взять в соображение, что в этом счету показано всего полторы тысячи цирюлен (что очень немного, судя по тому, что в Китае даже нищий, и тот не бреется сам, да притом здесь приходится брить не одну бороду, а и голову), то не смеешь и опровергать такого показания. Лавки занимают обыкновенно небольшое пространство по лицу улицы; каждая из них имеет свою характеристическую выставку, по которой вы узнаете издали, чем в ней торгуют. Харчевня выставляет род самоваров с бумажной бахромой, меняла или банкир – огромную связку денег, сапожник – сапог величиной с человека, и так далее. Все это представляет неимоверную пестроту, к которой глаз не скоро привыкает, а между тем все это грязно, неопрятно, обветшало; хотя и в Китае купцы любят щеголять красотою своих лавок, но с изяществом европейских магазинов не может быть никакого сравнения. Самыми красивыми лавками почитаются обыкновенно аптеки (попросту москательные лавки) и чайные магазины; на них много резьбы и позолоты, но благодаря здешнему климату позолота скоро утрачивает свой блеск, а в резьбу надобно близко всматриваться, чтоб оценить ее достоинство; обыкновенно лавки почитаются красиво отделанными, если у них столбы, столы и прочая мебель отлакированы, но на одну чистенькую лавку приходится, по крайней мере, два десятка обветшалых, с обитыми порогами, с облезлыми колоннами. Нечего и говорить уже о заведениях, назначенных для самого простого народа: там грязь и нечистоты самые отвратительные; при входе, например, в театр вы вместо двери встретите такую занавеску, что не отмоете весь день руки, прикоснувшись к ней однажды. Теперь мы можем сказать справедливо, что женщина имеет большое влияние на изящную обстановку. В Китае женщина не входит в магазины – потому для кого стараться о щегольской отделке? Нам несколько раз приходилось слышать от китайцев восторженные отзывы о красоте их магазинов в некоторых частях города. Но это доказывает нам, что мужчина не может быть требователен, что только женщина научила его заботиться об изяществе. Нам случалось заходить в самые лучшие рестораны Пекина, которые посещаются не менее, чем в других европейских городах, не только молодежью, но и людьми, занимающими значительные посты в службе, а между тем обстановка этих ресторанов далеко ниже опрятности. Почти везде надобно пройти чрез кухню, которая стоит на первом плане, и здесь обдает вас жаром и всеми возможными запахами. Вам отведут самую лучшую комнату, но в чем состоит ее убранство? голый стол, бумага в окнах, диван и несколько засаленных стульев; прислужник в засаленном платье пересчитывает вам все кушанья, которые принесет на грязном деревянном подносе, и вдобавок вынет из верхней части исподнего платья пачку бумажек для обтирания губ во время еды – ужели это доказывает, что в китайцах чувство изящного понимается в тех же формах, в которых мы его себе усвоили?

Когда со временем войдешь в китайскую жизнь, привыкнешь к этой нечистоте и опрятности, которые встречаются на каждом шагу, то само собою разумеется, что лучшее из этого дурного начинает вам нравиться так же, как и в самом лучшем европейском городе вы обратите внимание только на те предметы, которые выходят из среды других. В последнем времени и мы, приглядевшись к Пекину, ездили по его улицам, останавливая взгляды на лучше других отделанных магазинах, но мы взялись припомнить и описать первое впечатление и говорим то же, что сказали уже выше; мы проехали вплоть до нашего подворья в нетерпеливом ожидании, скоро ли начнется настоящей Пекин, настоящий столичный город с чистыми улицами, с роскошными магазинами, с домами редкой архитектуры, с толпами прогуливающегося лучшего общества! Увы! все это были мечты фантазии, настроенной по-европейски, нисколько не знакомой с восточной жизнью. Здесь люди не прогуливаются пешком; здесь домы не выходят фасадом на улицу – оттого, если линия лавок пресекается и следуют жилища, то вы ничего невидите, кроме голого забора или глухой стены от служб, принадлежащих дому, изредка какое-нибудь деревцо выглядывает из-за забора. Не раз случится вам проехать мимо обваливающегося или вполне развалившегося забора. Здесь полиция нисколько не вмешивается в дело опрятности и чистоты города; она рассуждает, что если бы вы имели состояние, то без ее понуждения поправили бы свои заборы. Итак, проезжаете ли вы мимо дома богача, княжеского дворца или знаменитой кумирни, вы все-таки не имеете понятия о том, красивы или нет китайские здания и в чем состоит лучшее украшение лучших домов. Для этого вам надобно пройти во внутренность дома, миновать несколько дворов, и тогда вы увидите, что чем дальше от улицы, тем становится чище; на первом дворе вы встретите, может быть, еще только конюшни и служительские комнаты; на другом расположен кабинет хозяина, его главный салон, далее, на других дворах, идут женские половины. В Китае то, что у нас называется передней залой, гостиной, спальней, кабинетом, столовой и проч., все эти комнаты помещены в особых домах, которые расположены даже на особых дворах; а о зданиях в несколько этажей нет и помину (кое-где бывают, однако ж, пародии двухэтажных зданий). Как опять не вспомнить, что люди – везде люди, и всякий хочет отличиться пред толпой именно тем, что ей недоступно, т. е. тем, что несвойственно. У, нас так много места, а наши домы лезут вверх; в Китае всякий клочок земли так дорог, и зато богачи стараются занять под свой дом земли как можно более; китайцы считают величину своих домов звеньями – это то, что у нас окно. Иметь две-три тысячи звеньев в своем жилище, разумеется, в приличным доме – вот о чем мечтает китаец! В Пекине много княжеских дворцов, и мы, кажется, нисколько не преувеличим, если скажем, что многие из них занимают пространства не менее нашей Петропавловской крепости. Впрочем, для своего жительства частные богачи избирают большею частью извилистые переулки. Мы очертили характер большой улицы шириной в 20 сажен и более, но на эту улицу со всех сторон выходят переулки, к которым прикасаются уж закоулки, где насилу проедет и один экипаж. Тут-то живут главным образом горожане; здесь менее шуму, меньше лавок (исключая главных переулков), меньше езды и, следовательно, грязи; тут подле дома бедняка поселился богач, который свез богатства из всех провинций Китая; вы сейчас узнаете его дом, потому что хотя пред вами один только забор с воротами и стены конюшен, но кладка кирпича показывает, что это не простой дом. Забор у бедняка кое-как держится на штукатурке; он весь сложен из глины, в которой только кое-где торчит для связи кирпич. У богатого в самом заборе кирпич выточен, пригнан к другому кирпичу так, что едва заметен шов. Ворота хоть и небольшие, потому что в Китае на все есть мера, но дерево вылакировано заново, пол на первом дворе вымощен гладко-нагладко. Пройдите далее – вы встретите здания одно чище другого; оконные рамы – из цельного черного дерева, мебель – вся из кипариса, сандалу или даже алоэ; бездна всяких безделушек и дорогих вещей украшает кабинет богача. Но мы беремся описывать одну наружность; домы богачей отличаются красотою крыльца, распиской свесов и выходящих наружу балок потолка; толстые столбы, цена которых бывает баснословная, должны поддерживать эти балки; самые стропила, которые поддерживают крышу, должны быть нарумянены в своих концах чистой киноварью. Затем следуют сады с затейливыми прудами, гротами, цветниками, беседками. Нет сомнения, что в Пекине таких богатых домов много, очень много, но для того чтоб их перечислить и составить о них понятие, надобно ездить не по улицам, а подняться вверх на воздушном шаре. Тогда, может быть, мы найдем Пекин действительно заслуживающим названия столицы. Может быть, при этом заметят, что если в Пекине так ширятся богачи, то каким образом можно допускать в нем население, превосходящее все столицы мира. Мы и сами готовы были не верить такому предположению. Припомним, что сверх обширных домов богачей в Пекине есть еще более обширные кумирни, еще обширнее их княжеские дворцы, места, занятые жертвенниками (небу, земле, солнцу, луне и проч.), и, наконец, всех их обширнее самый императорский дворец. Кроме того, есть еще множество министерств и всякого рода присутственных мест, есть подворья для иностранцев и, наконец, площади. За всем тем, когда припомним, что в число народонаселения столицы надобно необходимо включить все предместья и загородные места, причисляемые к Пекину, что часть его, обнесенная только городскими стенами, с южным предместьем простирается на двадцать девять верст, что в этой столице считается до 5000 кумирен с 80 000 монахов, более 30 000 одних потомков царского рода и не менее 200 000, так называемых знаменных, внесенных в списки и получающих жалованье, то огромное народонаселение сделается снова вероятным. Ведь если считать 200 000 знаменных, получающих жалованье, то это уже взрослое народонаселение, а не старики и дети. Сверх того, не все знаменные получают жалованье; в числе их много и таких, которые не могут до смерти дождаться вакансии; в таком случае число знаменных семейств должно положить, по крайней мере, вдвое против числа вакансий, а в семействе китайском нельзя положить менее пяти душ; в Китае все женятся с раннего возраста и все заботятся иметь потомков. Но мы не приняли еще в расчет невоенных, т. е. всего чисто китайского народонаселения, туземного и нахлынувшего со всех концов империи. Все купцы и сидельцы в лавках и в ресторанах, весь рабочий класс состоит из китайцев – одних нищих насчитывают здесь сорок тысяч. Хотя богатые домы и раскинулись широко, зато не надобно забывать, что в них много и прислуги. Дворня китайская многочисленна; азиатский обычай набивать свой двор тунеядцами здесь господствует во всей силе. И то, правду сказать, здесь прислуга ничего почти не стоит; слуга довольствуется жалованьем в 60 к. серебром в месяц, а в другом месте он готов служить из-за куска насущного хлеба. Точно так же и княжеские дворцы не пустые: к ним по штату приписано часто по нескольку сот семейств; купеческие лавки по той же причине переполнены сидельцами и приказчиками; поступить в лавку желает всякий, да не всякого еще принимают даром; для этого нужны родство, протекция или, по крайней мере, рекомендация. Кумирни не стоят также пустыми: в Юнхогуне считается до 1000, в других по нескольку сот лам. Не пусты и частные кумирни: они служат складом для товаров или даже постоялыми дворами. Притом, если богатый люд старается шириться как можно более, то незажиточный нисколько не претендателен; одно звено или комната немного более квадратной сажени служит помещением целого семейства; тут все: и кухня, и спальня, и кладовая, и приемная; и так:живет не одна сотня тысяч знаменных, а о пришлых китайцах нечего и говорить.

После этого немудрено, что все главные улицы Пекина кишат народом, и едущими, и пешеходами. Заметьте еще, что женщина весьма редко показывается на улице, и потому все движение принадлежит почти исключительно мужскому народонаселению. Движение происходит в одно время на огромном пространстве, и нередко случается, что экипажи сгрудятся в одном месте и не могут разъехаться по получасу и более.

Но постараемся представить картину оживления китайских улиц так, как она представились нам на первых порах. В городских воротах всегда бывает порядочная давка. Одни спешат в город, другие – из города. Вот вы обогнали огромную телегу на двух колесах и на деревянной оси; она нагружена мешками всякого сорта хлеба, которые везет мужик на продажу; чего уж он не запряг в эту телегу! и мулов, и лошадей, словом, все, что было в доме мужика, и ослика, и даже быка. Между тем как тянется этот допотопный экипаж, имеющий, впрочем, на своей стороне много выгод, навстречу вам спешит водовоз, толкающий впереди свою тачку. Она устроена на одном колесе, укрепленном в средине оси; по бокам наложены четыре или пять бочонков, в которых, когда бывает налита вода, будет всего с половину доброй нашей бочки; если дать эту тачку здоровому, но непривыкшему мужику, он не сумеет своротить ее с места или непременно перевернет вверх дном. Но наш водовоз идет сзади, придерживаясь за короткие оглобли тачки, от концов которых к его шее проведена лямка. Между тем вас уже непременно успели обогнать пять или шесть носильщиков с зеленью, которую они спешат продать в городе; коробушки их, привязанные к длинному, но не выгнутому, как у нас, а прямому, едва гнущемуся коромыслу, едва качаются; в них лежат капуста, дыни, свекла и прочая зелень. Смиренно едет навстречу вам повозка, запряженная ослом; вы едва замечаете маленькое животное впереди огромной одноколки, имеющей внутренность нашей русской печи, только от полу до свода несколько повыше, так что можно и усесться в этой повозке, если все время держать голову наклоненною и сидеть согнувшись, а между тем вы видите, что в этой повозке сидят целых пять душ больших и малых; уж как они ухитрились усесться, кто на коленях, кто на облучке (извозчик сам идет пешком) – этому надобно поучиться у китайцев. За ним выступает вереница верблюдов, которые поставляют себе непременным долгом протянуть свою шею в вашу сторону, как будто хотят сказать, что они вас заметили. На этой шее непременно висит колокольчик, издающий протяжный звук; на горбу верблюда навьючены мешки с каменным углем – это обыкновенная обязанность столичного верблюда; других тяжестей ему не поручают пекинские хозяева; зато зимой на верблюде приезжем гарцует зачастую какая-нибудь монгольская княгиня, а на спине другого лежит груз зайцев, кабанов и дичи. За верблюдами начинается похоронная процессия; нищие, босые, но в парадном похоронном костюме, т. е. в черном кафтане и черной шляпе, тащат попарно в ряд разные эмблематические фигуры, зонты, веера, копья, ручки и т. п. Часто эти эмблемы несутся на протяжении доброй версты, затем несут носилки с различными жертвенными принадлежностями, следует прекрасная беседочка с душой покойника, наконец появляется и самый одр, на котором поставлен гроб. Здесь нет катафалков. Самого бедного несут на руках; у богатого бывает до ста носильщиков. Похоронная процессия священна; для нее все сворачивают в сторону. Нередко случается, что навстречу ей попадается свадебный поезд, который может тянуться также на огромном пространстве, потому что каждая вещь из приданого невесты несется на особых носилках. Говорить ли о том, что в Пекине существуют особые лавки, которые снабжают напрокат свадебными и похоронными принадлежностями? В Пекине всего менее встречается на улице носилок, тогда как в описаниях путешественников по другим провинциям то и дело упоминается о паланкинах. В носилках здесь имеют право ездить только князья первых степеней и самые высшие сановники: любо смотреть, с какою быстротой мчатся носильщики! свита спереди и сзади едва поспевает за ними; носильщики – все народ молодой, здоровый и, разумеется, хорошо одетый. Для того чтоб удостоиться чести носить на плечах князя, надобно большое искусство, во-первых, чтоб идти в такт с другими, во-вторых, чтоб важной особе было спокойно сидеть; это же требуется и от носильщиков гроба: родственники покойника поставляют себе главною заботой, чтоб он перенесен был в новое жилище без всяких потрясений. Впрочем, у богачей, имеющих права ездить в носилках, кучер обязан бежать все время подле экипажа, т. е. такой же одноколки, в какую мы видели запряженным осла, только побольше и красивее отделанной. Читатели простят ли нам за то, что некогда и мы позволили себе удовольствие прокатиться на человеческих плечах, странствуя по горам там, где не может пробраться и ослик! Обыкновенно берут в ближайшей деревне носильщиков, которые за какой-нибудь рубль серебра взносят вас на самую вершину горы и доставляют благополучно к противоположной подошве, а если угодно, то и далее. Но здесь употребляются уже не носилки, а кресла, привязанные к двум жердям. Кроме удовольствия быть везенным людьми, спокойствия немного, грудь и поясница начинают болеть от длинной дороги.

Мы уже говорили, что женщины редко появляются на улице; только в некоторые праздничные дни мужья выпускают их из дому или съездить в кумирню, или повидаться со знакомыми. Тогда движение экипажей делается еще заметнее. При этом горничные дам сопровождают своих госпож, сидя на облучке экипажа, и чаще всего бывает, что горничная красивее самой хозяйки. Потому, кроме высшего общества, которое разъезжает по улицам или по делам службы или с визитами, не ищите здесь красоты и свежести костюмов; конечно, и здесь есть своего рода денди, но большинство едущих и пешеходов совершенно гармонирует с опрятностью улиц; изорванное платье или заплата, бросающаяся в глаза, здесь нипочем; с заплатой вы увидите стоящую у ворот хозяйку, торгующуюся с разносчиком, и не подумайте, чтобы это была какая-нибудь нищая. Нет, нищие имеют свой особенный костюм, т. е. ходят как родила их мать-природа, прикрывшись грязью и струпьями. Нередко на улице встретите вы не только работника, но и домохозяина, который вышел из своего дома в одном исподнем платье; но постойте – вот мы подходим с вами к закладной лавке; видите ли вы впереди вас человека, который имеет такой точно костюм, какой мы сейчас описали, т. е. в одном исподнем платье? посмотрите, что он делает! снимает с себя и остальное, чтоб взойти в лавку и заложить… Там отказу не будет, потому что закладная лавка обязана все принимать.

1860

Д. Завалишин

Офицер флота Дмитрий Иринархович Завалишин (18041892), возможно, принадлежал к Северному обществу декабристов (что, однако, никогда и никем не было доказано) и был осужден по первому разряду к каторжным работам навечно. По конфирмации срок был сокращен и уменьшен. В годы сибирской ссылки и после нее (с 1863 г. Завалишин жил в Москве) стал историком-мемуаристом, как публицист активно сотрудничал во многих периодических изданиях – творческое наследие его очень велико и пока не собрано воедино. Автор множества статей о Восточной Сибири, о дальневосточных проблемах, связанных, в частности, с освоением р. Амур. Публикуемая статья – часть «большого труда о Сибири» – была напечатана в «Историческом вестнике», 1880, сентябрь, когда особенно остро стоял вопрос о взаимоотношениях Российской империи с империей Поднебесной.

Отношения Китая к России

Чтобы понять и беспристрастно оценить причины враждебного настроения китайцев против России и решить, как должно поступать в случае, если столкновение с ними сделается неизбежным, необходимо проследить исторический ход отношений наших к Китаю в два последних столетия, с тех именно пор, когда вследствие занятия русскими Забайкальского края и покушения на Амур, с одной стороны, и завоеваний китайцев и русских в Средней Азии – с другой, Россия и Китай сделались соседями, и поэтому между ними начали возникать поводы к столкновениям.

Нет сомнения, что первый повод к столкновению подали сами русские, хотя действуя и бессознательно. Завоеватели Сибири, Казани не были отправлены для завоевания самим правительством, а действовали самовольно, на том же основании, на каком действовали тогда и все другие европейские народы, убежденные в несомненном праве своем делать завоевания везде, и в Азии, и в Африке, и в Америке, и захватывать себе всякую землю и страну, которую, по их мнению, они «открывали».

Первое вооруженное столкновение России с Китаем произошло, как известно, из-за Амура. Может быть, права Китая на весь Амур, на оба берега были тогда недостаточно определенны, но очевидно, что Россия, во всяком случае, имела еще менее прав на него.

Нерчинским договором спор был решен удовлетворительно, можно сказать, для обеих сторон; Китай был доволен уступкой Россией собственно Амура и удовлетворением национального самолюбия и не представлял требования на Забайкальский край, несмотря на то, что он был населен исключительно тунгусами и бурятами, одноплеменниками находившихся в подданстве Китая маньчжур и монголов, и даже не настаивал решительно, т. е. не делал из этого casus belli, на возвращении перешедшего из китайского подданства в русское тунгусского князя Гантимура с его родами, хотя Китай и считал всегда все маньчжурские и монгольские племена китайскими подданными. Россия также могла быть довольна Нерчинским трактатом, удержав с тех пор в неоспариваемом владении Забайкальский край, где с трудом могла бы удержаться, если бы продолжалось неопределенное положение, так как не только в Забайкалье бурятские роды монголов продолжали и после трактата восставать против владычества России, но русские не были еще прочно утверждены и в ближайших частях Сибири, так как силы России были слабы еще и там, а тем более были слабы в Забайкалье, где почти вовсе не существовало еще русского заселения. Вследствие такого обоюдовыгодного решения наступил долгий, весьма выгодный для России период дружественных отношений между Россией и Китаем, и надо сказать, что наши государственные люди того времени имели вполне основательную причину дорожить такими отношениями не только потому, что долгое еще время инородческие племена по всей Сибири были многочисленны в сравнении с русским населением, но, главное, потому еще, что Сибирь сделалась страною ссылки, что потребовало бы огромного напряжения сил для охранения границы на много тысяч верст и предупреждения побегов, если бы Китай находился к России во враждебных отношениях и не оказывал бы нам полного и деятельного содействия строгим исполнением трактата относительно беглецов.

Действительно, мы должны сознаться, что если бы не было подобного содействия со стороны Китая, то нам невозможно было бы удержать от побегов не только каторжных и ссыльнопоселенцев, но также инородцев и даже солдат, так как сибирские команды дополнялись ссылаемыми в дальние гарнизоны штрафными, а такие бегали везде, где только пограничные наши соседи принимали подобных беглых. Так было, например, на Кавказе, откуда бегали и в Турцию, и в Персию, так было и по среднеазиатской границе, откуда убегали в среднеазиатские владения даже и в последнее время, особенно ссылаемые черкесы и поляки. А как трудно было бы наблюдать за побегами в Сибири, это доказано примером так называемых алтайских каменщиков, образовавших несколько селений из беглых с Колыванских заводов, имевших возможность бежать в Китай, в горы (в Сибири выражение «камень» равнозначаще слову «гора»), потому что там они находили такие места, где надзор со стороны Китая был не только затруднителен, но едва ли и возможен. Но будь со стороны Китая, не говоря уже о поощрении к побегам, а просто одно только ослабление бдительного надзора и преследования наших беглых, то побеги, особенно из Забайкалья, главного места работ ссыльнокаторжных, были бы неудержимы или потребовали бы содержания такого количества войска на границе, что никакой бюджет не мог бы отделить потребных на это расходов. При слабости населения и тогдашнем равнодушии к служебным требованиям пограничных казаков, не умеющих или не могущих даже и ныне воспрепятствовать монгольским и тибетским ламам проникать к нам для поборов с наших бурят и увозить и уводить все собранное, понятно, что могло бы происходить в то время, когда и русское население, и силы наши были в Сибири несравненно менее развиты. Вот почему дружественные отношения к нам Китая чрезвычайно упрощали управление Сибирью и сокращали расходы по ее охранению, так что можно было постепенно сокращать и находившиеся там прежде военные силы, вывести с границы в Забайкалье линейные войска и уничтожить гарнизонную артиллерию в Нерчинске и Селенгинске.

Таким образом, перед амурским предприятием, сразу изменившим отношения наши к Китаю, во всей Восточной Сибири было всего четыре гарнизонных батальона да этапные, инвалидные команды. При этом самая важная часть Сибири по отношению к Китаю, Забайкальский край, был охраняем одним только гарнизонным батальоном, расположенным в Нерчинских заводах (да и то для содержания в повиновении ссыльнокаторжных, а не с целью наблюдения относительно Китая) да пятисотенным забайкальским казачьим полком из поселенных казаков; этапные же инвалидные команды служили исключительно для препровождения арестантских партий. Что же касается до пограничных казаков, подчиненных гражданскому начальству, то жалкое значение их как войска обнаружено еще во время ревизии Сперанского.

Итак, не говоря уже о развитии торговли с Китаем (куда русские сбывали преимущественно меха, добываемые в Сибири и в своих американских колониях, а затем и мануфактурные товары, получая взамен произведения Китая и ведя как отпускную, так и привозную торговлю без посредничества иностранцев), и спокойствие Сибири, и экономические расчеты побуждали нас сохранять дружеские отношения к Китаю и, имея в виду главный интерес, не придавать особого значения мелким придиркам китайских чиновников, истекавшим преимущественно из придаваемой ими слишком большой важности формализму и возникавшим большею частью из боязни ответственности второстепенных лиц, которые сами были стесняемы подозрительностью и придирчивостью пекинских мандаринов, особенно если были из монголов.

Между тем китайцы, ведя многовековую борьбу со среднеазиатскими номадами на северо-западной своей границе, дошли до мест, занимаемых ныне пограничными городами Чугучаком, Кульджею, Аксу и Кашгаром. В то же время и Россия занимала постепенно киргизскую степь, Зайсанский округ, Семиреченскую область и, наконец, Коканд. Все эти страны не принадлежали, конечно, Китаю, и потому занятие их в видах ограждения спокойствия в собственной нашей территории не имело никакого отношения к Китаю, а потому и не могло подать само по себе прямого повода к столкновению с Китаем; но, однако же, по своим последствиям сделало столкновения возможными, сделавши нас соседями с Китаем и с этой стороны на весьма большом протяжении. Прежняя наша граница с Китаем, кончавшаяся у Усть-Каменогорска и шедшая почти по прямому направлению по местам пустынным, поворотя к югу, пошла извилисто, ломаною линиею, и притом по местам населенным, и чрез то число точек соприкосновения с Китаем увеличилось, следовательно, увеличилось естественно и число случаев, подающих легко поводы к столкновению, тем более что новая граница проходила по таким местам, обладание которыми было одинаково важно для обоих государств, и в то же время разделяла такие племена, которые были сродственны и по происхождению, и по вере и чрез свои семейные дела и общие интересы и ссоры могли вовлекать в постоянные недоразумения и Китай, и Россию. Калмыки, киргизы, сарты, мусульмане и язычники, оказались частью в китайском, частью в русском подданстве. С одной стороны, вражда, выражаемая нескончаемыми барантами, с другой – убежище, доставляемое одноплеменникам и единоверцам, постоянно приводили к объяснениям, разборам жалоб и к неудовольствиям, возникавшим из этого между двумя правительствами.

Вследствие этих обстоятельств подготовились и возникли поводы к столкновению с Китаем и по среднеазиатской границе; но это, может быть, и не имело бы особенного значения при дружелюбном настроении обоих правительств, если бы в это время не произошло между тем одно событие, которое сразу изменило чувства и отношения Китая к России; мы разумеем – Амурское предприятие.

Здесь не место, да и нет надобности разбирать спорный вопрос о том, имели ли мы право занимать Амур или нет; здесь главное значение имеет то, как взглянули на это дело китайцы и как действовали мы при изменении отношений Китая к нам, которое неизбежно должно было совершиться вследствие занятия русскими Амура.

Мы просили позволения проплыть по Амуру для подания помощи Камчатке, или, выражаясь более осторожным дипломатическим языком, мы объясняли китайскому правительству необходимость этого действия – и затем поплыли. Но китайцы приняли просьбу о дозволении проплыть или даже простое объяснение, почему мы плывем, за признание их права на Амур (потому что нечего и спрашивать, когда не считают реку, по которой плывут, не принадлежащею тому, кого спрашивают), а плавание, не получив их дозволения, – за нарушение этого права.

Поэтому китайское правительство не только не ратифицировало Айгунский компромисс, но даже подвергло ответственности своего генерал-губернатора, согласившегося на него. Китайцы тем более были возбуждены против России, что обвиняли ее в том, что вопреки дружественным вековым отношениям и строгому соблюдению трактатов со стороны Китая Россия захотела воспользоваться затруднительным положением Китая вследствие восстания тайпинов и затем разрыва с Англией и Францией; и если потом китайское правительство, будучи угрожаемо в самом Пекине подступившими к нему англичанами и французами, и согласилось на уступку не только Приамурского, но и Уссурийского края, то забыть того, что Россия воспользовалась стесненным положением Китая, никак не могло; и это чувство выражали всегда все китайцы всем русским, с которыми по давнему и близкому знакомству могли говорить откровенно. Китайское же правительство, в течение долгого существования привыкшее не терять ничего и имеющее основным правилом своей политики стремиться всегда к возвращению во что бы ни стало временно теряемого, умеющее притом для достижения своей цели выжидать, и очень долго, благоприятных обстоятельств, конечно, поставило и Амурский вопрос в число не окончательно еще решенных и не отказалось от надежды рано или поздно возвратить и Амур Китаю.

Все это мы считали необходимым сказать потому, что при неприязненных ныне отношениях к Китаю нельзя определять образа своих действий соответственно только тому, как мы сами думаем и чего желаем; нужно непременно знать понятия, дела и побудительные причины к действиям противника.

Сознать неизбежное изменение отношений Китая к России и предвидеть будущее его стремление было, кажется, немудрено, а потому к этому надо было и готовиться, и принять вовремя повсюду соответственные меры; но, к несчастью, Амурское дело повели, как известно, так, что его постигла полная неудача и в развитии колонизации, и в организации военных сил, т. е. в тех двух условиях, которые должны были упрочить обладание Амуром, создав возможность отпора местными средствами в самом опасном и скорее других подвергающемся нападению месте нашей границы с Китаем в случае предъявления китайцами каких-либо притязаний на возвращение Амура и покушения с их стороны принудить нас к тому силою.

Обратимся теперь к среднеазиатской нашей границе с Китаем. Затруднение в отношениях наших к нему начались там вследствие события в Чугучаке; но Китай, восстановив в нем свою власть собственными силами, мог дать нам удовлетворение и вознаграждение за вред, причиненный вышесказанными событиями нашим подданным. Совсем иное дело вышло в Кульдже, когда Китай, потеряв весь Восточный Туркестан и Джунгарию, не был в состоянии возвратить их под свою власть, и на развалинах китайского владычества образовалось довольно значительное кашгарское владение, настолько сильное и с возможностью еще большего усиления в будущем, что китайцам представлялось весьма мало вероятности снова овладеть потерянными странами и чрез значительное время, а тем более прекратить тогда беспорядки на границе, вредившие и государственным и частным интересам России. В таких обстоятельствах представлялось по отношению к Китаю вполне ясная дилемма: или потребовать от Китая прекращения беспорядков, или заставить его признать свое бессилие и, следовательно, право России действовать собственными силами на потерянной для власти Китая территории. Так поступали и все другие европейские народы по отношению, например, к варварийским владениям, действуя непосредственно против них, когда Турция, которой они считались вассалами, оказывалась бессильною на них действовать и отказывалась принимать ответственность на себя за их действия. Так поступили и французы в 1830 году, не только наказав алжирского дея, но и присоединив Алжир к Франции. Положение было ясное.

Наконец, не рассуждая даже о праве, а действуя на основании совершившихся фактов, мы могли не только занять Кульджу, но и действовать так, как требовалось, чтоб выказать твердое намерение утвердиться в ней окончательно при очевидной невозможности Китаю требовать ее от нас, когда китайские войска не только не могли дойти до Кульджи, но, потерявши весь Восточный Туркестан и Джунгарию, находились в опасности погибнуть от недостатка продовольствия и в Чугучаке удерживались единственно содействием калмыков, взявших сторону Китая только потому, что исконные противники их, киргизы, были на стороне инсургентов.

И вот в этих-то именно обстоятельствах, когда Китай с погибелью последней армии в тех местах лишался последней надежды на обратное завоевание Восточного Туркестана и Джунгарии, или, по крайней мере, возможность этого отдалялась слишком на долгое время, мы подали помощь Китаю и физически, доставив продовольствие его армии, и нравственно, отняв у инсургентов всякую надежду хотя бы на нейтралитет с нашей стороны, обезоружив кульджинских жителей и не допустив их подать пособие инсургентам, и таким образом явились против них даже союзником Китая.

Действие это объяснялось будто бы необходимостью в тогдашних обстоятельствах по случаю войны с Турцией. Мы увлеклись минутным раздражением против мусульманства, но гнев – худой советник, и пожертвование общими соображениями и постоянными целями для удовлетворения временных потребностей, конечно, ошибочная политика.

Опасаясь мнимого усиления мусульманства в случае упрочения кашгарского государства, которое, не имея устойчивости, должно было, однако же, дорожить дружбою с нами, мы оказали для разрушения его содействие соседу несравненно более опасному и могущественному, с которым притом обстоятельства подготовляли неизбежные столкновения в будущем и который имел веками уже утвержденную устойчивую политику: стремиться всегда рано или поздно возвращать все потерянное, политику, поощренную притом недавним успехом в подавлении восстания тайпинов и в разрушении образовавшегося было в Юнани мусульманского государства Пантаев. Между тем очевидно было, что с Китаем дело будет труднее, нежели с возникающими время от времени мусульманскими государствами среди полудиких племен Средней Азии, не имеющих никогда ни определенного государственного устройства, ни преемственной политики, тогда как в Китае государственное устройство и политические предания, освященные веками, представляли такую прочность, что подчиняли им даже все завоевывавшие Китай народы…

Когда мы сообразим все это, то поймем причины, по которым всякий успех в войнах с Китаем будет только временный и не заставит поэтому китайцев отступиться от требований возврата Кульджи, а затем и Амура.

Конечно, побуждения относительно Кульджи и Амура совершенно различны. Смотря на дело с китайской точки зрения, в Амурском деле главное значение имеет национальное самолюбие и раздражение против России за отнятие страны в то время, когда Китай был в дружбе с Россией; собственно же Приамурский и Уссурийский края могли быть нужны Китаю разве в далеком только будущем. Но Кульджу китайцы считают необходимою для удержания господства своего во вновь завоеванном Туркестане, Джунгарии и Кашгаре, а готовясь к столкновению с Китаем необходимо знать и принимать в расчет и его мнения. Известно, что, по преданиям местным, еще Тамерлан сознавал всю стратегическую важность обладания верховьем реки Или и горными проходами, открывающими вход в Восточный Туркестан. Поэтому, отправляясь для завоевания Китая, он оставил часть войска в Кульдже, из чего даже выводят и происхождение названия дунганей, так как это слово означает «оставшиеся».

Вследствие этого и надо ожидать, что китайцы будут настойчиво домогаться обладания Кульджою, и если не успеют в том в настоящем случае, то будут возобновлять попытки при всяких более благоприятных, по их мнению, обстоятельствах, так что на прочный с ними мир нельзя уже более рассчитывать, пока Китай не будет сам потрясен в своей основе. Что же касается до Амурского и Уссурийского краев, то они могут ему быть нужны только для размещения излишка населения, давно уже перешедшего за Великую стену и начавшего заселять многие места в Монголии и Маньчжурии, особенно в последней, где большую часть населения составляют уже китайцы, а не коренные маньчжуры, сильно истребленные в последних войнах с тайпинами и с европейцами, но преимущественно в первой войне с Англией, в 1840 году. Поэтому из всего вышеизложенного очевидно, что вооруженное столкновение с Китаем неизбежно если не в настоящем, то не в далеком будущем, и остается рассмотреть, какие могут из того быть последствия для России и как мы должны поступать.

Что мы можем нанести вред, и даже сильный вред, Китаю – это несомненно, но нанести вред противнику еще не всегда значит извлечь из этого пользу себе. Известно, что вследствие успеха на войне главное вознаграждение составляет всегда приобретение территории и лучше всего с однородными государству жителями. Одни деньги не могут быть вполне соответственным вознаграждением за потери и убытки на войне, так как, кроме материальных пожертвований, существуют потери не оценимые вещественно, потери людей, которые вознаграждаются или приобретением новых подданных, или достижением высших нравственных целей.

Теперь вопрос именно в том, может ли быть для нас полезным приобретение какой бы то ни было новой территории в Средней Азии и может ли оно служить вознаграждением не только за потери во время войны, но и за те расходы, которых потребует напряжение сил для удержания приобретенного и для всегдашней готовности к отпору – при несомненной уверенности в постоянном уже отныне враждебном расположении Китая и поползновении его делать попытки к восстановлению вещественного обладания потерянными странами и нравственного влияния и обаяния в Средней Азии.

Шестнадцать лет тому назад (в 1864 году), рассматривая этот же вопрос, хотя по поводу другого случая, мы выразили наше убеждение, что от приобретения в Средней Азии нам вообще мало пользы и в экономическом, и в нравственном отношении, особенно если эти приобретения выразятся еще в создании (как советуют и ныне некоторые) мусульманских владений под нашим протекторатом, что составляет, несомненно, худшие из всех видов политических отношений. Кроме того, мы поставляли на вид, что пока мы сами далеко еще не устроились ни в экономическом, ни в нравственном отношении, то бесплодно гнаться за этими целями у чужих и даже в своих новых приобретениях, помня, что невозможно надеяться дать другим то, чего сам не имеешь. Nemo dat quo non habet. Последствия расширения территории при отсутствии способности устроить ее мы видели уже на многих приобретениях, обратившихся нам в тягость.

Статья наша, сообщенная в одно периодическое издание, принятая им и даже набранная, не была тогда пропущена цензурою. Надо заметить, что эта статья готовилась к печатанию еще до занятия Туркестана и Ташкента, как имеется тому вещественное и официальное доказательство. Главные основания наши были потом повторены в напечатанной, хотя и с пропусками, статье нашей по поводу занятая Ташкента, в № 37 «Современной летописи», 1865 г., издававшейся при «Московских ведомостях», а засвидетельствованный оригинал первой статьи доказывает, что мысли, выраженные в напечатанной статье, не были возбуждены apres coup. А между тем тогдашние обстоятельства были еще несравненно благоприятнее нынешних. В промежуток времени, протекший с тех пор, все страны, которые мы могли бы завоевать теперь у Китая в Средней Азии, подверглись коренному разорению; города разрушались дотла, жители истреблялись, независимо от потерь на войне, не тысячами, даже не десятками тысяч, а сотнями тысяч и миллионами[16]; все, что нельзя было увезти или унести из вещей, сжигалось, поля вытаптывались и закидывались каменьями, плодовые деревья вырубались, колодцы засыпались, здания были разрушаемы или истребляемы огнем. Таким образом, гибель населения и накопленного долгим временем достояния была полная. Какая же после этого будет выгода овладеть странами, находящимися в подобном состоянии?

Итак, очевидно, что в настоящих обстоятельствах нет никакого основания желать войны с Китаем. Но если по историческому ходу вещей вследствие предшествовавших действий война сделается неизбежною, то необходимо обратить внимание на те элементы в этих странах, которые получат особенную важность в подобном случае, а именно на состав остающегося еще населения и на значение некоторых местностей и пунктов.

Нельзя упускать из виду, что между различными разрядами населения существует глубокое разделение и по племенам, и по вере. Если киргизы-магометане; например, будут на одной стороне, то калмыки-буддисты пристанут наверное к противной. Даже между магометанами последователи одних учителей враждуют против последователей других и при междоусобиях всегда находятся на противных сторонах; известны были, например, некогда партии белогорцев и черногорцев, или, иначе, белошапочников и черношапочников у мусульман; кроме того, в составе населения находятся и другие племена: сарты, дунгане, таранчи, переселенные солоны и проч., имеющие каждое свои отдельные интересы.

Из местностей и городов особенное стратегическое значение приписывают городу Аксу как пункту соединения или пересечения всех путей, идущих из Кульджи, Кашгара, Хатана и Кучи.

Удержав Кульджу и заняв Аксу, можно, как полагают люди, близко знакомые с делом, держаться в оборонительном положении на среднеазиатской границе, предоставив Китаю истощаться в бесплодных наступательных действиях, а обратить все государственные усилия на защиту Забайкальского края и Амура, которым предстоит наибольшая опасность по удобству китайцам, находящимся там ближе к своим средствам, делать нападения на множество открытых для нападения, разрозненных и удаленных от защиты пунктов. Что же касается до Владивостока, то о нем заботиться не стоит; при войне с одними китайцами ему бояться нечего.

1880

А. Потанина

Александра Викторовна Потанина (урожд. Лаврская, 18431893), жена (с декабря 1873 г.) и сотрудница известного путешественника и ученого, публициста, политического и общественного деятеля Сибири Григория Николаевича Потанина (1835–1920), сопутствовавшая ему в его экспедициях по Центральной Азии и Китаю. Умерла 19 сентября 1893 г. во время их четвертого путешествия в Ханькоу, на пути в Шанхай, погребена в декабре в Кяхте. О болезни и кончине жены – в «Воспоминаниях» Г.Н. Потанина («Литературное наследство Сибири», т. 7, ч. II, Мои спутники), Новосибирск, 1986. Статьи и очерки Потаниной печатались, в частности, в «Русском богатстве», «Труде», «Восточном обозрении», «Сибирском сборнике» и после ее смерти были собраны в книге «Из путешествий по Восточной Сибири, Монголии, Тибету и Китаю». М., 1895. Памяти А.В.Потаниной был посвящен сборник «К свету». СПб., 1904.

Тысяча сто верст в носилках

Сианьфу – старинный город; теперь он областной, а некогда, тысячу лет тому назад, это была столица и центр всего китайского миpa. Мы подъезжали к нему с восточной стороны, и хотя за несколько верст население стало заметно гуще, все же до самых городских стен доходят пашни. Въехали мы в ворота, но это не был еще город, а лишь его предместье; улицы были широки, обсажены деревьями; под этими последними жители разложились со своими кустарными производствами – где делали курительные свечи, где кожевники растянули кожи, – а вдали виднелся субурган монгольского монастыря. Ближе к городу пошли кузницы, каретные и плотничные мастерские, улицы стеснились, пошла мостовая, и стало заметно грязнее. Предместье от городских стен отделяется глубоким рвом, чрез который перекинуты каменные мосты. Переехавши один из них, мы въехали в восточные ворота настоящего города; над воротами высилась огромная пятиэтажная башня с рядами пустых окон или квадратных амбразур. Под башней и все пространство между башней и вторыми воротами было густо занято торговцами мелочными товарами. Теснота и давка тут была такая, что трудно себе и представить небывалому человеку, а между тем между этой снующей взад и вперед публикой какой-то китаец поставил переносную печку, столы, скамьи и устроил уличный ресторан в самых воротах. Едущие телеги и всадники задевали обедающих так, что они то и дело должны были наклонять головы и беречь спины. Далее через весь город протянулась такая же торговая улица, сначала широкая, с каменной мостовой, настолько испорченной, что ее предпочитали объезжать, теснясь к домам, несмотря на невылазную грязь. Избегая тесноты и грязи, наши телеги свернули в боковые улицы, и здесь сейчас же почувствовались простор и тишина; на улицу выходили только ворота и каменные стены, из-за которых видны были кровли домов и сады. Здесь встречались дети, отцы с ребятами на руках и изредка старухи; молодых женщин на китайских улицах не видать. Скоро, впрочем, нам опять пришлось въехать в самую густую толпу торгового движения. На тесных улицах сплошь тянулись и богатые лавки с золочеными громадными вывесками, и бедные мастерские, и лавки со старьем всякого рода – тут на улицу выдвигалась старая мебель, там старое платье или посуда. Улицу, главным образом, стесняли всякие торговцы с лотков – они не только занимали все тротуары, но располагались и на самой улице. Если вы прибавите к этому, что по улице беспрестанно идет густая толпа пешеходов и едут всадники, повозки и ручные тележки с водой и с продажными овощами, то вы поймете, что проехать по такой улице задача немалая; на перекрестках, узких донельзя, приходилось подолгу пережидать встречное движение. Не задеть и не попортить весь этот товар, лезущий на самую улицу, нет никакой возможности, и наши возчики не раз задевали за какой-нибудь столик, уставленный посудой, или даже сшибали с ног человека, остановившегося покупать. Чаше всего в таких случаях страдали старухи – им не удавалось увернуться быстро на их изуродованных ногах от наезжающего экипажа, несмотря на несмолкаемые крики возниц с просьбой посторониться; в сутолоке и тесноте трудно бывает сыскать виноватого, и потому дело кончается чаще всего только бранью, пущенной вдогонку. Мы по таким шумным улицам ехали два часа, пока наконец дохали до гостиницы, где должны были остановиться. Ворота в дян – так по-китайски зовут гостиницу – ничем не отличались от соседних лавок, везде кругом был товар и торговля. Под воротами дяна обыкновенно устраивают нечто вроде ресторана, где могут обедать и пить чай приходящие. Движение на улицах в Сианьфу показалось нам значительно больше, чем в Пекине, где улицы шире и народу меньше (барон Рихтгофен считает в Сианьфу жителей 1 000 000, но можно думать, что он ошибается, что их меньше). Поразило нас также обилие нищих в Сианьфу, и каких нищих! Это обыкновенно почти совсем голые, с испитыми лицами, с длинными космами волос; одни бродят, другие уже лежат на мостовой, на иных вместо тряпья циновка, другой прикрывается рваным мешком; между этими санкюлотами очень много молодых. Много также и более приличных нищих, которые ходят и собирают всякий отброс в корзины.

В Сианьфу мы прожили четыре дня в довольно приличном дяне, где много было и других жильцов. Между ними был один очень юный, но важный чиновник, приехавший из Пекина, – к нему все приезжали в носилках отдавать визиты, и на дворе постоянно стояли хорошенькая каретка и верховой полицейский, сопровождавший его при поездках. С помощью хозяина нашего дяна мы наняли 7 вьючных мулов и двое носилок, чтобы отправиться до г. Чентуфу, находящегося в 1200 верстах расстояния от Сианьфу. На наши деньги это стоило нам около 500 рублей.

Носилки, по-видимому, чисто китайское изобретение; они состояли из ящика, составленного из тонких бамбуковых палочек; в нем только пол из досок, бока затянуты циновкой, кровля выгнутая, тоже из циновки, внутри проволочная сетка для сиденья, с боков в этот ящик протянуты два бамбуковых шеста, сажени в две длиной; лямка, соединяющая концы этих шестов, кладется на плечи носильщиков, если их только два, или надевается на небольшой шест, который кладут на плечи два человека, становясь один впереди другого; при этой последней манере для каждых носилок надо четыре человека. Китайские мандарины сидят в этой клетке всегда с опущенной перед самым их носом занавеской и с закрытыми окнами: мы не могли и четверти часа пробыть, не подняв занавески, и почти постоянно держали отворенными окна. Езда в носилках очень покойна, вначале несколько укачивает, но скоро привыкаешь к этому. Носильщики идут скоро, вероятно, не менее шести верст в час, часто беглым шагом, никогда не сбиваясь с ноги и ни на минуту ни за чем не останавливаясь. Почти каждую минуту они перекладывали шест с одного плеча на другое и делали это по команде: всю дорогу мы слышали протяжные возгласы: панг-гоо, и вслед за тем перемена плеча и отрывистое цу-ба или чэ («иди» или «неси») или что-нибудь в этом роде. После часа такой непрерывной ходьбы носильщики останавливались, спускали носилки на землю и садились отдыхать. Чаще всего эти остановки делают у ворот дяна, где можно закусить или выпить.

Возвращаюсь к своему рассказу. 25 января после длинных споров у подводчиков и носильщиков, кому и как сидеть и что везти (вьюки, впрочем, были уже приготовлены накануне), мы в два часа дня сели в носилки, а спутники на мулов и двинулись из ворот дяна к западу по дороге в Чентуфу. За городскими воротами опять было предместье с такими же почти улицами, как и в самом городе, а сейчас же за ним началась равнина, сплошь покрытая пашнями. Близ города на ней то и дело были видны красивые никуда не ведущие ворота вроде наших Амурских, но с характерными китайскими кровлями или высокие каменные памятники. Без этих искусственных украшений ландшафт был бы слишком монотонен. От времени до времени направо или налево от дороги видны были группы деревьев и под их тенью красивые кровли кумирен. Иногда группы мрачных туй показывают места фамильных кладбищ; иногда видны ряды тополей – это по межам, около пашен, посажены крестьянами деревья, чтобы служить им для топлива. Летом, когда поля и деревья покрываются зеленью, картина, вероятно, много выигрывает, зимой же все это окрашено однообразно в серые цвета. Китайцы как будто понимают этот недостаток – оттого у них такая любовь к ярким краскам, оттого они любят всякие флаги, резьбу и проч. Деревни на нашем пути встречались часто; иногда это неправильная кучка крестьянских фанз из сырцового кирпича, выстроенных неправильно, со скирдами соломы и кучами удобрения перед домами, с детьми, играющими на улицах; в другой раз это торговые деревни, вытянутые в линии по дороге, где в каждом доме постоялый двор, лавка или мастерская; здесь обыкновенно торгующий люд теснится на невыразимо грязной и узкой улице. Если в городах мало думают об удобствах проезжающих и прохожих, то в деревнях об этом заботятся еще менее, и всякие бревна от плотника и корзины от корзинщика лезут прямо на улицу под ноги лошади, или улицу загораживает развешанная у красильщика крашенина, и никто не жалуется, не протестует, точно так и должно, всякий сам справляется с затруднениями, как знает и как умеет; по-видимому, право первого захвата пользуется здесь полным уважением. В конце и начале деревни обыкновенно есть несколько дянов, где под воротами предлагают незатейливую еду: горячую лапшу или рис с соленой редькой в приправу или вареные бататы и гороховый кисель. У таких уличных дянов наши носилки обыкновенно останавливались, чтобы носильщики могли отдохнуть и закусить. Иногда и мы съедали тут по чашке рису или пару горячих бататов и затем обыкновенно уходили из деревни вперед, чтобы размять уставшие от сидения ноги. Толпа в деревне относилась к нам всегда хорошо, лезла иногда посмотреть на нас, но держалась почтительно, скоро обращалась к своим прерванным занятиям и оставляла нас в покое.

После пяти дней пути по равнине мы вышли в горы, стали подниматься вверх по ущелью, и дорога почти все время шла по карнизу, часто даже выстроенному в скале; очень часто она была в виде лестницы. Мулы здешние так привыкли к таким дорогам, что, нисколько не задумываясь, идут и вверх и вниз по самым крутым и неудобным лестницам, но всадникам нашим было страшно ехать в таких местах, и потому почти всю горную дорогу им пришлось сделать пешком. Еще счастье наше было, что первые дни горной дороги нам приходилось делать в хорошую погоду, и мы только досадовали на каменную мостовую, покрывающую тропинку и там, где она проложена по глине, но когда начались дожди и грязь, мы поняли, что без камня наши носильщики и мулы не в состоянии были бы удержаться на глине в крутых и узких местах тропинок. Нам, сидящим в носилках, не приходилось испытывать трудностей, но часто, очень часто, было так страшно смотреть вниз, когда носилки несли почти над бездной, и не раз мне случалось обращаться с просьбой, чтобы носильщики пустили меня идти пешком, но они были неумолимы и продолжали нести, не обращая на меня никакого внимания, вероятно, по опыту зная, что там, где им трудно, мне уже совсем не пройти. Страшно было особенно в то время, когда на узкой тропинке, не шире иркутского деревянного тротуара, встречались вьючные мулы; тут всегда являлось опасение, что мул каким-нибудь неосторожным движением столкнет носилки в ущелье или даже в речку, бурлившую внизу. Часто и проводники опасались, что мулы, испугавшись носилок, бросятся в обрыв. Эти невзгоды горных тропинок забывались благодаря тому, что дорога все время была очень живописна. Вершины гор большею частью были покрыты мелким дубняком, не потерявшим свою пожелтевшую листву, что придавало им золотистый оттенок; низ ущелья обыкновенно бывал скалист, а берег реки внизу усыпан огромными валунами известняка, песчаника или конгломерата; между этими глыбами камней катилась горная река, то изумрудно-зеленая на глубинах, то снежно-белая от пены на быстринах. После двух-трех перевалов из одного ущелья в другое в этом горном лабиринте, носящем на карте название хребта Цинлин, наша дорога повернула к югу, и стало заметно теплее; к хвойным деревьям нового для нас вида, встречавшимся в горах ранее, стали примешиваться вечнозеленые кустарники, а затем появились и пальмы; правда, здесь это не были пальмы африканские, высокие, а, напротив, своим видом они напоминали какие-то детские игрушки: толстый ствол в сажень высоты или меньше и на вершине пять-шесть больших веерообразных листьев; изредка стали попадаться бедные пучки бамбука. Последний перевал, переведший нас в долину р. Хань, был, кажется, самый трудный: весь подъем на протяжении нескольких верст состоял из лестниц, выложенных крупными плитами; лестница шла зигзагами. Нам было совестно заставить себя тащить по этой сравнительно удобной, но крайне утомительной для носильщиков лестнице, и мы сделали весь этот подъем пешком. На вершине каждого перевала построены кумирни; в них монах хэшан стоит обыкновенно у столика и ударяет в конг; проходящие бросают ему в тарелку монетки. На перевалах бывают также надгробные памятники; на последнем их было несколько сот, и больших, и малых; это не значит, что тут могилы; даже жаль стало, что столько труда каменотеса потрачено тут, тогда как половины было бы достаточно, чтобы проложить в этом месте путь гораздо болеe удобный.

В горах, несмотря на тесноту дороги, все же беспрестанно встречаются крестьянские дома и пашни. Каждое маленькое для посева местечко, сажени в две длиной, уже распахано; меньшие кусочки мягкой земли, аршина в два, заняты овощами: где посажена редька, где несколько кочней капусты, где грядка луку, где только возможно, построены фанзы; дворов, конечно, нет; осел или корова помещаются на дороге, у которой вы проходите; для свиней устроена клетушка, очень живописно повисшая над обрывом; южные дома бедняков делаются из плетня, обмазанного глиной, а кровля из соломы; на севере фанзы кирпичные и кровли из черепицы. Во время нашего перехода через горы у китайцев праздновали новый год, самый большой их праздник, праздник наступления весны. Сначала везде шли приготовления к празднику. За теснотой жилищ и неимением дворов все эти приготовления совершались на улице, где мыли столы и скамьи, где стирали белье, где оклеивали окна и двери новой бумагой, где разнимали свинину, хозяйки стряпали. Дети уже обновили новенькие платья. Самый праздник мы провели в деревенском доме, чтобы дать праздник носильщикам и подводчикам. С вечера вся деревенька расцветилась фонарями и почти неумолкаемо оглашалась взрывами ракет; это не была детская забава: отцы семей жгли ракетки в честь богов. Всю ночь народ не спал; ночью стряпали и устраивали ужин, утром опять жгли ракетки и стреляли. Хозяева дяна и наши носильщики приходили и к нам с поздравлением, причем приносили нам праздничный подарок в виде сдобного печенья, а во время своего обеда принесли и нам своих блюд, приготовленных на этот раз из мяса и очень вкусно. Носильщики, впрочем, и ради праздника не изменили своих привычек: весь свободный день и даже канун праздника они провели, играя в карты. На второй день праздника мы продолжали наш путь. Разница была в том, что торговля на улицах почти совсем прекратилась – улица теперь оживлялась гуляющим и разодетым по-праздничному народом, очень часто играли в карты и еще в какую-то игру денежную; игроков обыкновенно окружала густая толпа зрителей. Местами были качели, и молодые женщины, молодые люди и дети качались; взрослых девушек не было видно.

У подножия гор был небольшой городок; выехав из него, мы очутились в широкой долине р. Хань, направо и налево были видны горы, и все ровное пространство, покрытое полями, было усеяно отдельными домиками и деревнями; по дороге были и большие деревни. Благодаря теплу и праздничному времени на дороге и на улицах было очень людно: нарядно одетая молодежь делала свои праздничные визиты к родственникам, в руках у них всегда находились корзиночки с праздничными подарками. Разносчики сновали со сластями вдоль по дороге; между дешевыми лакомствами главное место здесь принадлежало палкам сахарного тростника – его строгал и сосал всякий мальчишка, много также было «мандаринов» – их на нашу копейку можно было купить пару. Много также продавалось дешевых игрушек. Эта оживленная картина, почти не прерываясь, продолжалась во весь наш дневной переход верст в 40. Здесь женщины менее уродуют свои ноги и потому принимают более деятельное участие как в работах мужчин, так и в их увеселениях. На другой день мы снова вошли в горы, но здесь они носили совсем другой характер: скал не было, вершины были плоски, и все долины были как бы превращены в ряды непрерывных озер – это были рисовые поля, приготовлявшиеся к посеву: к вершине рисовые поля сменялись обыкновенно полями пшеницы, а на крутизнах сеяли уже только кукурузу. Население в горах живет беднее, но народ нам больше нравился, был красивее и приветливее.

После трудной горной дороги наши носильщики захотели отдохнуть и, пойдя к реке Джалиндзян, наняли лодку, поставили туда нас в носилках, сели сами и поплыли по течению; к ним присоединилось еще несколько носильщиков тяжестей, и лодки наполнились до того, что люди сидели уже не только на лавках, но и на полу. С лодки нам было очень удобно любоваться берегами; на них замечательно ясно были видны мощные складки песчаниковых слоев, точно будто горы были сложены из рядов бумаги; местами были домы; здесь видны были следы балконов, некогда тянувшихся над рекой на расстоянии верст двух или больше; теперь оставались только выдолбленные дыры в камне. Незадолго до города Гуаньданя, где мы должны были высадиться, нам открылось очень оригинальное зрелище. Вся береговая скала сверху донизу разделена пещерами и нишами, в которых стояли статуи богов; были между ними большие, в несколько сажен, были и маленькие, одни сидели по буддийскому обычаю, другие изображались стоя; некоторые пещеры рядами статуй очень напоминали мне наши древние христианские изображения, как будто виден иконостас древнего храма. Монастырь этот называется «Тысяча Будд»; в нем, говорят, живет до 500 монахов.

Город Гуаньюань, должно быть, очень старинный. В нем толстые, крепкие стены и башни, его набережная выстлана плитняком, на пристани в реку спускаются лестницы. Мостовые здесь везде, на улицах, на дворах, в конюшнях и комнатах: везде вымощено крупными плитами и, кажется, везде одинаково грязно; даже дальше города большая дорога сплошь вымощена, где пошире – в несколько плит, где в одну, чтобы оставить только тротуар для носильщика. Из Гуаньюаня мы выступили 15 февраля. Было тепло; на пашнях попадались цветущие бобы; капуста и редька были уже роскошны, а народ целыми семьями с ребятами всех возрастов работал на пашнях; пшеница была уже в четверть высоты, но вся остальная природа, не тронутая рукой человека, казалось, еще не просыпалась. Это производило странное впечатление.

Отсюда дорога опять пошла горная. В первый день она вся почти состояла из лестниц и была проложена по вершинам, так что вид открывался в обе стороны; внизу обыкновенно, как стекла громадной оранжереи, видны были ряды залитых водой рисовых полей, а ближе к нам все пространство было разделено под пашни; между ними везде росли туи. Их темная мрачная зелень резко выдавалась на ярко-красной почве. Туи осеняли также и дорогу; здесь, не тронутые рукой человека, они достигали громадных размеров: в два-три человеческих обхвата бывал их ствол, и густые нежные веточки хвои бросали тень далеко – под ними почти не было травы; каждое дерево было так живописно, что просилось на картинку. По дороге не прерываясь шли носильщики: тяжести на мулах почти не встречались. Горные селения были тесны; их улицы часто также состояли из лестниц. Несмотря на красоту отдельных мест, в общем, страна представляла ужасно скучный вид.

После нескольких дней в горах мы, наконец, спустились в Чентуфуйскую равнину; здесь ландшафт опять изменился. Перед нами почти все пространство залито водой; лишь оазисами выдаются деревеньки, осененные рощами бамбука, как будто гигантские страусовые перья опушают берега озер или на холмах густые рощи туи скрывают красивые дома кумирен. Фасады некоторых из них и ворота, ведущие в их владения, иногда необыкновенно красиво украшены резьбой и покрыты красками, как будто это эмалевая игрушка. Чем ближе мы подходили к Чентуфу, тем гуще было население. Последний день перед деревней почти не прерываясь шли по обе стороны дороги; по ней было так людно, как в самое бойкое время на нашей иркутской большой улице. Носилки встречались почти на каждом шагу, не говоря уже о носильщиках тяжестей.

Носильщики, по-видимому, составляют особый класс населения в Китае; несмотря на общность профессий, они резко отличаются от извозчиков и погонщиков мулов. Последние одеваются чистенько в платье крестьянского покроя из грубой синей ткани, носильщики носят городской костюм, но он почти всегда с чужого плеча и притом иногда представляет одни лохмотья. Когда к нам в Сианьфу явились носильщики, мы были смущены их видом; нам казалось, что они представляют подонки городского общества; мне думалось, что только нас взялись нести такие оборванцы, и я конфузилась наших носильщиков, но потом мы увидали, что наши сравнительно франты; у других, даже чиновных китайцев, встречались почти полуголые. По-видимому, это народ, который владеет только крепкими мускулами и здоровыми желудками; зарабатывая сравнительно много, они ничего не сберегают; в дороге едят хорошо, и все свободное время проводят за карточной игрой, может быть, благодаря тому, что другие удовольствия – водка и опиум – им недоступны, как отнимающие силу. Между тем как извозчик имеет некоторую собственность – телегу, мулов, может быть, даже землю, дом, крестьянское хозяйство, – носильщик не может иметь даже запасного платья, и, отправляясь в дальний путь, он одевается легко, как летом, хотя бы это было и зимой. Зато, находясь постоянно на службе у лиц привилегированного класса, они привыкли и на себя смотреть как на привилегированных. Им, т. е. носильщикам, всегда уступают дорогу, в дянах им дают отдельную комнату и теплые одеяла на ночь; как только они приходят, им греют теплую воду, и они моют лицо, руки и ноги; ямщики не пользуются и половиной этих удобств, они даже всегда останавливаются в разных дянах; наши мульщики, привезшие наш багаж, всегда отправлялись ночевать в другой дян, может быть, более дешевый, а может быть, только более приспособленный для их потребностей. Быть носильщиком далеко не легкая работа – у многих плечи или шеи стерты, ноги иногда пухнут, но, по-видимому, за эту работу берутся уже только здоровые люди; слабые и старые оставляют эту профессию или переносят маленькие тяжести на коромыслах и в корзинах.

2 марта 1895 г., Чентуфу (Чэнду)

В. Дедлов

Под этим псевдонимом выступал известный в свое время прозаик, критик и публицист Владимир Людвигович Кигн (18561908), страстный и вдохновенный путешественник. Летом и осенью 1897 г. он совершил длительное путешествие по Сибири, а затем на пароходе «Ярославль» – семинедельное плавание из Владивостока в Одессу с заходом в Шанхай и устье Янцзы. Впечатления об этом – в дневниковой книге «Панорама Сибири», СПб., 1900 (из нее печатаются фрагменты). В 1904 г. Дедлов в качестве корреспондента газеты «Слово» ездил в Маньчжурию – серия очерков «Штатские на войне».

Из книги «Панорама Сибири»

4–8 ноября. – Шанхай – станция большая, бойкая, богатая. На реке множество громадных пароходов, морских и речных, не уступающих морским. Все они грузятся, разгружаются, приходят и уходят. С реки город имеет очень внушительный и вполне европейский вид, со своими башнями, шпицами церквей, многоэтажными домами и деревьями бульваров и садов. Внутри Европы оказывается не так много. Толпа сплошь китайская, и европеец среди нее редкость. Джинрикши – китайцы, чернорабочие – китайцы, купцы – китайцы, купчихи – китаянки с крохотными ногами. Китайцы в кабриолетиках джинрикшей, в каретах, извозчичьих и «собственных», в качестве прислуги в отелях и приказчиков в магазинах. Китайская часть города, застроенная красивыми, изукрашенными резьбой, раскраской и позолотой двух– и трехэтажными домами, своей обширностью и оживлением подавляет чопорные и простые европейские кварталы. У Европы тут банки, оптовые склады да несколько магазинов наиболее изысканных товаров; остальное все в руках китайцев. И эти китайцы не какие-нибудь, не загнанные, не скромные, не уличные торгаши. Это – сытые, величавые фигуры, с породистыми белыми ксендзовскими лицами, в тончайших шелках. Их китаянки такие же сытые, крупные, с прекрасными большими томными черными глазами, а шелка их панталон и курток еще дороже и красивей, чем у их супругов. Таково купечество, очень богатое, все больше оттирающее европейца от торговли Дальнего Востока, но толпа, не в пример японской, груба, нагла и нища. Богачи ее забыли, чиновничество бессильно и смешно. Нет ничего курьезней шествия по улицам Шанхая мандарина. Какие-то тощие одноглазые скороходы в зеленых куртках и захватанных красных колпаках в виде цветка belle-de-jour; какие-то полуголые оборванцы с палками в руках; несколько всадников на тощих клячах и, наконец, сам мандарин в паланкине, размалеванном во все цвета радуги. Европейцы смеются, смеется китайская толпа, даже улыбаются англичанки, попадающиеся навстречу в открытых колясках. В Китае, в противоположность демократической Японии, царит купец, управляют деньги, а это уже конец нации, как бы величествен, безмятежен и породист ни был жрец золотого тельца.

Шанхай какою-то маленькой речонкой делится на две части, английскую и французскую. У одних названия улиц написаны по-английски, у других – по-французски. У англичан городовыми служат громадные, как жерди, темно-коричневые индусы в пурпурных чалмах; у французов – обыкновенные французские городовые. Это – старшие городовые, у которых под началом состоят второстепенные, из китайцев, в синих блузах и зонтикообразных шляпах. Последних иной раз сопровождает другой китаец, голова которого защемлена в тяжелую доску. Это – наказанный по приговору английского или французского мирового судьи вор или мошенник, обязанный с таким воротничком ходить вслед за городовым по улицам и терзаться угрызениями совести. Из двух хозяев Шанхая видимо первенствует англичанин. У него и улицы чище, и дома больше, и городовые бравее. Толпа понимает по-английски и не говорит по-французски – даже во французском квартале. Местная французская газета печатается в английской типографии, помещающейся во французской части как раз против французского консульства. В типографии говорят только по-английски, и чтобы купить несколько последних номеров газеты, мне пришлось по телефону вызывать переводчика из французского «Hôtel des Colonies». Но и в «Hôtel des Colonies» по-французски понимали только хозяин, да один старый китаец; остальные – только по-английски. Насколько наш друг француз мастер устроиться и хозяйничать у себя дома, настолько же он смякает и слабнет, скучает и скисает в своих колониях. Должно быть, он слишком вежлив и, главное, слишком либерален для довольно-таки предосудительного колониального ремесла, которое у англичан поставлено, в конце концов, на грабительскую ногу. Никто так не бьет жалких азиатов и африканцев, как англичане, притом чем попало и как попало: несчастных шанхайских джинрикшей палкой или каблуком в спину, восставших индийских сипаев – пушкой, ускользавший из-под их власти Египет – разрушением целых городов. Однако знающие люди говорят, что в последнее время англичан начинают заедать немцы, оттирая их от торговли даже в их «станциях». И в самом деле, в Шанхае множество немецких магазинов; а в бытность нашу там англичане скрежетали зубами при известии о занятии немцами китайской бухты Киао-Тчеу.

Какая разница между нашей колонизацией и английской! У англичан – города, набережные, электричество, порты. У нас – серые деревни. У них что ни новая колония, то новый источник доходов. Каждое наше новое приобретение заставляет наше казначейство чесать в затылке: опять пойдут новые войска, новые переселенцы, новые окружные и областные чиновничьи штаты. Англия захватывает готовенькое: благорастворение воздухов, цветущие нивы, привыкшее к платежу податей население – остается дренировать «новое место» и цедить из него деньги. Наши «новые места» – пустопорожние. Населены они волками, а то так и тиграми, которых только нам назло могла занести нелегкая из Бенгалии в село Никольское Южноуссурийского округа. Если там и найдутся сотни полторы каких-нибудь манегров или орочей, так и те сейчас же начинают просить ссуду на продовольствие. Словом, расходов не оберешься. И все-таки наши колонии прочней. Мы занимаем новые места не в качестве отдельных торговцев, а массой своего народа. Мы эту массу не тесним, как это делали англичане даже с единокровной Северной Америкой, а сами еще покряхтываем под тяжестью жертв в пользу новой колонии. Наше дело не эффектно, серо, но оно прочно и, как это ни смело сказать, подвигается вперед быстрее, чем дело англичан. На «Ярославле» я перечитывал гончаровскую «Палладу». Как мало изменилось с тех пор положение вещей хоть бы в Сингапуре. Конечно, город вырос, число складов увеличилось, торговля разрослась, но суть дела та же. Так же и теперь, как сорок пять лет тому назад, европеец – случайный гость, скучающий, полубольной, но жадный. Так же менее крупная торговля в руках китайцев. Так же сыт и равнодушен китайский «буржуй», и так же невежественны и нищи китайцы и малайцы – чернь. Такие же они язычники, такие же голыши. Богатый и просвещенный так же забыл нищего и темного. На Яве голландцы по-прежнему умышленно держат туземцев в глубоком невежестве и бедности. Только денег за эти сорок пять лет выцежено из населения миллионы и миллиарды. На что они пошли, какие такие земные раи завели у себя «на старине» европейцы? Нет, у нас лучше хоть бы тем, что греха меньше, а прочие достоинства нашего способа колонизации должно показать будущее, если скептикам мало настоящего зрелища стотысячного сытого населения Амурского края, которого во времена «Фрегата «Паллады» даже и не существовало для России. С этой точки зрения, староверческое село Халкидон на Суйфуне нравится мне больше Шанхая, на Янцсекианге.

Повторяю, Шанхай красивый и внушительный город. Набережная превращена в тенистую аллею. Улицы вымощены безукоризненно. Огромные магазины с зеркальными стеклами. В скверах стоят статуи каких-то великих англичан, в сюртуках и в брюках со штрипками. Улицы китайцев жесткой щеткой англичан тоже вычищены и выметены. Китайской неряшливости нет; остались китайская оригинальность и живописность. Главная улица города, Нанкин-род, мало-помалу переходит в улицу загородных домов, окруженных садами и шелковыми истинно английскими газонами, увитых ползучими растениями и плющами. Смотрит это, однако, не очень приветливо. Во-первых, холодно. Наша весна зашалила и после теплых дней в море послала нам всего 10–12 градусов тепла. Небо серо. Ветер. Иногда дождь. Затем, Шанхай построен на болоте. В канавах по бокам загородной аллеи и в сажалках садов стоит зацветшая позеленевшая вода. Почва тоже неважная, песчаная, и деревья, по большей части ива, не отличаются здоровым видом. В конце этой улицы дач мы натолкнулись на китайский публичный сад. Тут были звери в загородках и птицы в клетках, чайные беседки самой хитрой архитектуры и ресторанчики, еще причудливей. Были примерные роскошные дома, с внутренними дворами и фонтанами, эстрады для театральных представлений, игрушечные пруды, коллекции садовых и огородных растений, цветочные клумбы, деревья, обстриженные в виде людей и животных и, наконец, знаменитые карликовые деревья. Деревцо величиною в аршин до смешного воспроизводит старого, даже дряхлого лесного великана. Морщинистая кора, корни, выдающиеся из земли, кривые ветви, сухие сучья, даже дупла. Даже хвоя и листва этих живых миниатюр во много раз уменьшены искусством против нормальных размеров. Этот секрет европейцам неизвестен. Карлики были единственным примечательным предметом в саду, цель которого, очевидно, развлекать и поучать сразу. Все остальное было неряшливо и неаккуратно. То, что должно было быть чудом изящества, носило печать искривившегося и выродившегося китайского искусства, нашедшего для себя в Японии такую благодарную почву. Великолепны были только толковые наряды китайских богачей и богачих, которые вместе с ребятишками, няньками и лакеями приехали в сад в отличных колясках и каретах. Взрослые пили чай, а дети с няньками ходили по саду и изумлялись собранным там ихним китайским чудесам.

1897

Н. Гарин-Михайловский

Николай Георгиевич (Егорович) Михайловский (1852–1906) больше известен по своим литературным псевдонимам Н. Гарин и Н. Гарин-Михайловский. Талантливый прозаик, драматург и публицист, он по образованию был инженером-путейцем, изыскателем и строителем железных дорог, одной из которых была Западно-сибирская ж.д., на трассе ее им был заложен Новониколаевск, позже ставший знаменитым Новосибирском. Летом – осенью и зимой 1898 г. Н. Гарин совершил кругосветное путешествие: по Сибири на Дальний Восток, затем через Тихий океан в США и через Атлантический обратно в Европу. Первой частью этой поездки стала своеобразная «командировка»: участие в исследовательской экспедиции А.И. Звегинцева с целью «ознакомиться с производительностью мест между Владивостоком и Порт-Артуром». Так родилась его известная книга-дневник «По Корее, Маньчжурии и Ляодунскому полуострову» (ниже печатаются из нее фрагменты). Собственно в Китае Н. Гарин в общей сложности был всего неделю – в Чифу и Шанхае, но встречи его в путешествии с китайцами были частыми, а посвященные им страницы принадлежат к числу наиболее живых.

Из книги «По Корее, Маньчжурии и Ляодунскому полуострову»

24 августа

Верст за пятнадцать – двадцать перед Владивостоком железная дорога подходит к бухте и все время уже идет ее заливом. Это громадная бухта, одна из лучших в мире, со всех сторон закрытая, с тремя выходами в океан.

Город открывается не сразу и не лучшей своею частью. Но и в грязных предместьях уже чувствуется что-то большое и сильное. Многоэтажные дома, какие-то заводы или фабрики. Крыши почти сплошь покрыты гофрированным цинковым железом, и это резко отличает город от всех сибирских городов, придавая ему вид иностранного города.

Впечатление это усиливается в центральной части города, где очень много и богатых, и изящных, и массивных, и легких построек. Большинство и здесь принадлежит, конечно, казне, но много и частных зданий. Те же, что и в Благовещенске, фирмы: «Кунст и Альберс», «Чурин», много китайских, японских магазинов. Здесь за исключением вина на все остальное порто-франко.

На улицах масса китайцев, корейцев, военных и матросов. На рейде белые броненосцы, миноносцы и миноноски. В общем, своеобразное и совершенно новое от всего предыдущего впечатление, и житель Владивостока с гордостью говорит:

– Это уже не Сибирь.

И здесь такая же строительная горячка, как и в Благовещенске, Хабаровске, но в большем масштабе.

Со всех сторон лучшей здешней гостиницы «Тихий океан» строятся дома массой китайцев, и от этого стука работы не спасает ни один номер гостиницы. С первым лучом солнца врывается и стук в комнату, и мало спится и в этом звонком шуме, и в этом ярком свете августовского солнца. Особый свет – чисто осенний, навевающий покой и мир души. <…>

Ходим мы по улицам, ходят матросы наши, русские, немецкие, чистые, выправленные щеголи, гуляют дамы, офицеры, едут извозчики, экипажи-собственники. Это главная улица города – Светланская; внизу бухта, суда. Садится солнце, и толпы китайцев и корейцев возвращаются с работ.

Китайцы подвижны, в коротких синих кофтах, таких же широких штанах, завязанных у ступни, на ногах туфли, подбитые в два ряда толстым войлоком. Нижний ряд войлока не доходит до носка, и таким образом равновесие получается не совсем устойчивое. Китайская толпа оживлена, несутся гортанные звуки, длинные косы всегда черных, жестких и прямых волос спускаются почти до земли. У кого волос не хватает, тот приплетает ленту.

Китайцы – каменщики, носильщики, прислуга; японцы – мастеровые. Высший класс китайцев и японцев захватил и здесь торговлю. В руках у русских только извозчичий промысел.

– Эти желтые люди обладают четвертым измерением: они проходят чрез нас, а мы не можем…

Это говорит местный житель.

Мы в это время подходим к какой-то запрещенной полосе, и нам говорят:

– Нельзя!

– Секрет от нас, своих, – поясняет местный житель, – а эти, с четвертым измерением, там: каменщик, плотник, слуга, нянька, повар – они проходят везде, без них нельзя. Они знают все, их здесь в несколько раз больше, чем нас, русских, и среди них мы ходим и живем, как в гипнозе.

Всё здесь действительно в руках желтых. Пусть попробует, например, думающий строиться домовладелец выжечь кирпич на своем заводе, а не купить его у китайца. Такого собственного кирпича рабочий китаец изведет хозяину почти вдвое против купленного у китайца.

– Плохой кирпич – бьется.

Если хозяин начнет ругаться, китайцы бросят работу и уйдут, и никто к этому хозяину не придет, пока он не войдет в новое соглашение с их представителем.

Представителем этим называют одного китайца, который искусно руководит здесь всем китайским населением, облагая их всякого рода произвольными, но добровольными поборами. Частью этих поборов он кое с кем делится, часть остается в его широких карманах. Но зато все вопросы, касающиеся правильности паспортов, для китайца не страшны, и свободно процветает азартная игра в китайских притонах.

Терпеливый, трудолюбивый китаец оказывается страстным игроком и зачастую в один вечер проигрывает все накопленное им. Проигрывает с сократовским равнодушием и опять идет работать.

В китайских кварталах грязно, скученно, и в доме, где русских жило бы двести, их живет две тысячи. Такое жилье в буквальном смысле клоака и источник всех болезней.

Теперь свирепствует, например, сильнейшая дизентерия.

Китайцам все равно, играют… каждый притон платит кое-кому за это право по сто рублей в день. Таких три притона, итого сто тысяч в год… Разрешить их официально и улучшить на эти деньги их же часть города: строить гигиеничные дома для них, приучать к чистоте…

Я был в домах, занятых китайцами, задыхался от невыносимой вони, видел непередаваемую грязь, видел игорную комнату и грязную, равнодушную толпу у обтянутого холстом стола. При нашем появлении раздался какой-то короткий лозунг, и толпа лениво отошла, и какой-то пронырливый китаец с мелкими-мелкими чертами лица подошел к нам и заискивающе объяснял:

– Так это, так, на олехи иглали…

Я познакомился с одним очень интересным жителем.

– Все это на моих глазах, – говорил он, – совершилось уже в каких-нибудь пятнадцать лет, что хозяином стал китаец. Откажись он сегодня от работ, уйди из города – и мы погибли. Задумай Варфоломеевскую ночь, и никто из нас не останется. Вот как, например, они вытеснили наших огородников: стали продавать даром почти, а когда всех русских вытеснили, теперь берут за арбуз рубль, яблоко семь копеек. А вот как они расправляются с вредными для них людьми. Один из служащих стал противодействовать в чем-то главе здешних китайцев. В результате донос этого главы, что такому-то дана взятка, и в доказательство представляется коммерческая книга одного китайца, где в статье его расходов значится, что такому-то дана им взятка… А на следствии, когда следователь заявил, что этого недостаточно еще для обвинения и нужны свидетели, этих свидетелей была представлена дюжина… Китайцу, когда нужно для его дела, ничего не стоит соврать… Вот вам и китаец… А так, что хотите, с ним делайте… Маньчжуры их били, били, а теперь от маньчжур только и осталось, что династия да несколько городовых… Да-с, – мрачно заключает мой знакомый, – мы вот гордимся нашей бескровной победой – взятием Порт-Артура, а не пройдет и полувека, как с такой же бескровной победой поздравит китаец всю Сибирь и дальше… <…>

Во Владивостоке, как раз против гостиницы «Тихий океан», строится какой-то дом, и масса китайцев работают, голые, только слегка прикрывая середину тела. Это здоровые, сильные, темно-бронзовые тела. Каждый из них прекрасный материал для скульптора. Собственно тот тип китайца, к которому привык европейский взгляд – только урод, который и здесь существует, как таковой. Но если взять другой тип китайца, то красотой форм, лица, руки, ноги, изяществом движений и манер, тонкостью всего резца – он если не превзойдет, то и не уступит самым элегантным представителям Европы. <…>

Я смотрю в ту сторону, где осталась Корея. Ее не видно больше, она исчезла, растаяла в молочном просвете тусклого лунного блеска.

Ближе и ближе, зато огоньки китайского берега, и из бледной дали уже выдвигаются темные силуэты бесконечного ряда мачт.

Впечатление какого-то настоящего морского порта. Ночь увеличивает размеры судов, и кажутся они грозной флотилией кораблей, пароходов. В сущности же это шаланды, или побольше немного, ходящие, впрочем, в открытое море, где и делаются часто жертвами морских разбойников, морских бурь.

Вот выступила и набережная, дома и лавки, огни в них.

Мы уже на пристани, и при свете фонарей нас обступила густая и грязная толпа разного рабочего люда: матросы, носильщики, торговцы. Их костюмы ничем не отличаются ни по грязи, ни по цвету, ни по форме от любых хунхузских: синяя кофта, белые штаны и, как сапоги, закрывая только одну переднюю сторону, надетые на них вторые штаны, обмотанные вокруг шерстяных, толстых и войлоком подбитых туфель. На голове шапочка или круглая, маленькая, без козырька, с красной, голубой или черной шишечкой, или такая же маленькая и круглая, наподобие меркуриевской шапочки с крылышками.

Толпа осматривает нас с приятной неожиданностью людей, к которым среди ночи прилетели какие-то невиданные еще птицы. Птицы эти в их власти, никуда от них не улетят, и что с ними сделать – времени довольно впереди, чтоб обдумать, а пока удовлетворить первому любопытству.

Подходят ближе, трогают наши платья, говорят, делятся впечатлениями и смеются.

Мы тоже жадно ловим что-то особенное, характерное здесь, что сразу не поддается, еще точному определению.

Это все китайцы, – не в гостях, а у себя на родине, – эти лица принадлежат той расе, которую до сих пор привык видеть только на чайных обложках да в оперетках. И там их изображают непременно с раскошенными глазами, толстых, неподвижных, непременно с длинными усами и бритых, непременно в халатах.

Конечно, по таким рисункам нельзя признать в этой толпе ни одного китайца. Это все те же, что и во Владивостоке, сильные, стройные фигуры с темными лицами, с чертами лица, иногда поражающими своей правильностью и мягкой красотой. Вот стоит сухой испанец, с острыми чертами, большими, как уголь, черными глазами. Вот ленивый итальянец своими красивыми с переливами огня глазами смотрит на вас. Вот строгий римлянин в классической позе, с благородным бритым лицом. Вот чистый тип еврея с его тонкими чертами, быстрым взглядом и движениями. Вот веселый француз с слегка вздернутым толстым картофельным носом. Нет только блондинов, и поэтому меньше вспоминается славянин, немец, англичанин.

Но массу китайцев одеть в русский костюм, остричь косу, оставить расти бороду и усы, и, держу какое угодно пари, по наружному виду его не отличишь от любого русского брюнета. Старых китайцев, уже седых, которым закон разрешает носить усы и бороду, даже в их костюме, вы легко примете за типичных немцев русских колоний.

Окончательно и бесповоротно надо отказаться от какого бы то ни было обобщенного представления типа китайца, а тем более того карикатурного, которых считают долгом изображать на своих этикетках торговцы чайных и других китайских товаров.

От толпы глаза переходят на улицу, дома.

Отвык от таких широких улиц, от больших из камня и из кирпича сделанных домов. Тут же и громадные склады с громадными каменными заборами – все это массивно, прочно, твердо построено. Слегка изгибающиеся крыши крыты темной черепицей, и белые полоски извести, на которой сложены они, подчеркивают красоту работы.

Так же разделаны швы темного кирпича, цвет, достигаемый особой выкалкой с заливкой водой (очень часто, впрочем, в ущерб прочности).

На каждом шагу стремление не только к прочному, но и к красивому, даже изящному…

Эти драконы, эти сигнальные мачты, красные столбы, красные продольные вывески с золотыми буквами, с птичьими клетками, магазины с цветами. <…>

Гостиница, ужин, булка, хороший чай, груши, каштаны, эти прекрасные постройки, эти широкие улицы, вся эта оживленная ночная жизнь пристани с ее людом, фонари– и все это после темной, нищей, холодной и голодной Кореи, после всех этих в тихом помешательстве бродящих по своим горным могилам в погоне за счастьем людей. Здесь контраст – энергия, жизнь, какой-то громадный, совсем другой масштаб.

Вся виденная мною Корея перед этим одним уголком какая-то игрушка, с ее игрушечными домиками, обитателями, с их игрушечными, детскими, сказочными интересами.

Конечно, попади я прямо в Китай, все это показалось бы мне иначе: их груши я сравнил бы с нашими, их одноэтажные дома – с нашими до неба этажами, их гавань – с нашей.

Но теперь с масштабом Кореи я проникаюсь сразу глубоким сознанием превосходства китайской культуры и сравнительной мощи одного народа перед другим.

Теплая ночь южного города, силуэты юга на каждом шагу, – южные типы, уличная жизнь юга, запах жареных каштанов.

Мы ходим по широким улицам города, отыскивая себе пристанище, мимо нас быстро мелькают с корзинами в руках и что-то кричат китайские подростки.

Это пища, каштаны. Проснувшись, какой-нибудь китаец крикнет его к себе, поест и опять спит.

Это называется будить голодных.

Все гостиницы полны посетителями, громадные дворы их полны лошадьми, быками, мулами, ослами.

Сладострастные блеянья этих ослов несутся в сонном воздухе, несутся крики продавцов каштанов, усталость, сон смыкает глаза. Мы идем дальше, и кажется все кругом каким-то сном, который где-то, когда-то уже видел.

Вот, наконец, и гостиница, где-то на краю города, после целого ряда громадных каменных оград.

19–25 октября

Проснулись рано, но еще раньше нас проснулись любопытные, и теперь с добродушным любопытством дикарей толпа праздных китайцев стоит и ждет, что из всего этого выйдет… Вышло то, что пришлось при них и одеваться и умываться.

Во дворе уже стоят готовые для нас экипажи. Надо посмотреть.

На двух громадных колесах устроен решетчатый ящик, обтянутый синим холстом. Высота ящика немного больше половины туловища, длина две трети этого туловища, ширина – полтора. Одному сидеть плохо, вдвоем отвратительно, втроем, казалось бы, немыслимо, но китайцы умудряются усаживаться по пяти человек и двое на переднем сиденье.

Никаких, конечно, рессор, и так как сиденье приходится на оси, то вся тряска передается непосредственно. Спускается с горы экипаж, и вы с вещами съезжаете к кучеру, едет в гору – вас заталкивает в самый зад, и вещи нажимают на вас, в громадных ухабах вы то и дело стукаетесь головой, руками, спиной о жесткие стенки вашей узкой клетки.

Четыреста верст такой дороги.

Три мула в запряжке: один в корню, два впереди.

Во всей Корее и такого экипажа нет, но уродливее, тяжелее, неудобнее и в смысле сиденья, и в смысле правильного распределения сил трудно себе что-нибудь представить.

Сила одной лошади уходит на то, чтоб тащить лишнюю тяжесть десятипудовых колес, годных совершенно под пушечные лафеты; и наш еще легкий экипаж, грузовые же в два раза тяжелее, и тридцать пудов груза там тянут шесть-семь животных: бык, корова, мулы, лошади, ослы, все вместе.

Трогательное сочетание громадных быков с каким-нибудь седьмым осленком. Он равнодушно хлопает своими длинными ушами и с достоинством, в путаной запряжке смотрит на вас из толпы своих больших сотоварищей.

Колеса, обитые сплошь толстым железом, кончаются острыми ребордами, которые, как плуг, режут колею.

Для каменистого грунта это хорошо, но в мягком колея доходит до глубины полуаршина, всегда при этом так, что как раз там, где одна сторона колеи совсем ушла в землю, другая мелка, и поэтому, помимо невозможных толчков и перекосов, ехать рысью немыслимо.

Да и шагом, надо удивляться, как едут.

– Что делать, – объясняет возница, – закон не позволяет иного, как на двух колесах, устройства экипажей. Только богдыхан может ездить на четырех.

Для одного человека, который к тому же никуда и не ездит, остальные четыреста миллионов поставлены в такие дикие условия, которые от нечего делать разве можно выдумать в пять тысяч лет.

Вот идет китайская женщина. Несчастная: калека на своих копытах вместо ног. Походка ее уродлива, она неустойчиво качается и, завидя нас, торопится скрыться, но не рассчитывает ношу и вместе с ней летит на землю: хохот и крики. Она лежит, и на нас смотрят ее испуганные раскошенные глаза (у женщин почти у всех глаза раскошенные и тип выдержан), утолщенное книзу мясистое лицо: толстый расплюснутый нос, толстые широкие губы. Лицо намазано синеватыми белилами, фигурная прическа черных волос с серебряными украшениями. Да, пять тысяч лет выдумывали такого урода-калеку. Это надежный охранитель своей позиции и в то же время мститель за себя – это тормоз посильнее и телеги.

– Со мной, калекой, останетесь, и никуда я и от вас не уйду и вас не пущу.

Тормоз говорящий, живой. Все остальное мудрый Конфуций, хуже Корана, до конца веков предрешил.

В этом отношении очень характерна одна легенда о Конфуции.

Однажды Конфуций с тремя тысячами учеников вошел в одну глухую долину. Там под фруктовым деревом, с западной и восточной стороны, сидело по женщине. С западной стороны женщина была стройна и красива, с восточной стороны женщина была некрасива, имела длинную талию и короткие ноги.

– Вот поистине, – сказал Конфуций своим ученикам, – красивая женщина и вот урод.

И он показал на женщину восточную.

– Но когда тебе придется, – сказала женщина Востока, – вдеть в зерно четки с тысячью отверстиями нитку, придешь за решением ко мне.

– Она не только уродлива, но и глупа, – сказал Конфуций, – и поистине не следует нам здесь больше оставаться.

И он ушел назад, в город со своими учениками. В тот же день позвал Конфуция к себе богдыхан и предложил через все тысячу отверстий одного зерна четки продеть нитку. Тогда вспомнил Конфуций о женщине Востока и пошел к ней…

Он нашел ее в той же долине, под тем же деревом, на том же месте, но женщины Запада не было с ней больше.

– Да, – сказал Конфуций, – я действительно пришел к тебе за решением.

– Я ждала тебя, – ответила женщина.

И, взяв у Конфуция четку, она опустила ее в мед и, взяв шелковую нитку, она привязала ее к маленькому, только что родившемуся муравью.

Затем, вынув четку из меда, она пустила на нее этого муравья.

Муравей съел мед на поверхности и полез за ним во все тысячи отверстий, а за ним проходила и нитка.

– Отнеси богдыхану, – сказала женщина Востока, подавая ему готовую нитку.

Тогда Конфуций сказал ей:

– Я вижу теперь твою мудрость: ты не только предвидела задачу, которую дал мне богдыхан, но и решила ее. Я до сих пор считал себя мудрым и только теперь вижу, как ничтожна моя мудрость перед твоей молю тебя поэтому, не для своего блага, а для блага моего народа, открой мне великий источник твоей мудрости. И если ты приобрела его учением, скажи имя великого учителя, и я не пожалею всей жизни, чтобы перенять у него хоть несколько его великой мудрости.

– Ты ее всю получишь, но не здесь, на земле. А пока довольно тебе знать, что то, что надо здесь, ты получишь от меня.

– Кто же ты?

– Я посланница неба.

– Но зачем нужно было великой мудрости проявить себя в таком ничтожном явлении, как эта четка?

– Потому что, – сказала женщина, вставая, – небо желало, чтобы посланник его, великий Конфуций, дал ответ на все вопросы, какие когда-либо придут в голову человеку, от самых великих до самых ничтожных.

И, говоря это, женщина Востока поднялась в небо, а Конфуций упал на землю, лежал так всю ночь и все думал. А для чего мудрецу нужна целая ночь, то обыкновенный человек тысячу жизней должен прожить, чтобы понять.

Так великий Конфуций ковал свой народ, пока не заковал его всего в заколдованном круге, где нет дороги вперед, нет дороги назад, где все стоит на месте и только в каких-то бесплодных завитушках мысли псевдоклассическая интеллигенция может выкруживаться над неподвижным.

Колесо, форма судна, домашний очаг, одежда, женщина, образование – все навсегда подведено под свою вечную форму, все завинчено крепкими, геологических периодов винтами.

И, как бы в подтверждение мне, здесь сообщается последняя новость. Мать богдыхана устранила от престола своего сына и уже отменила его декрет относительно разрешения чиновникам стричь косы и носить европейское платье.

Сообщается это тоном, из которого ясно, что ничего другого и не могло выйти.

– Но ведь коса – признак рабства у вас, это маньчжуры заставили вас носить косу в память подчинения.

– Да, конечно.

Ответ, напомнивший мне нашего русского человека. Он вам выскажет самый свой сокровенный предрассудок, от которого сын его отделается только в хорошей настоящей школе, но на высказанный вами протест он сейчас же согласится и с вами. Он согласится, но вы сразу в его глазах становитесь человеком не его закона, с которым он так отныне и будет поступать. <…>

Лавки, громадное оживление на улицах, неуклюжие телеги, носильщики, прохожие, крики, запах бобового масла… Но рис хорош. Вот и предместье города – широкие улицы, пыль, солнце, тепло, сверкает взморье, и все вместе напоминает юг, где-нибудь в Одессе, на Пересыпи, когда едешь на лошадях из Николаева.

Веселое солнце, давно не виданные равнины, пахотные поля, сельские домики, мирная работа осени: молотят, свозят снопы, какие-то люди ходят с коромыслами на плечах, с двумя корзинками, привязанными на длинных веревках к концам. Остановятся, что-то захватят маленькими трехзубчатыми вилами с земли и положат в корзину.

– Что они делают?

– Собирают удобрение.

– А эти что делают?

– Выкапывают из земли корни кукурузы.

– Для чего?

– Для топлива.

– Для чего они подметают там, в лесу?

– Собирают листья для топлива.

Мы едем маленьким леском, береженым и холеным, подметенным так, как не подметают у нас дорожки в саду. – Неужели все леса так?

– Лесов мало здесь. Все, конечно.

– Рубят леса?

– Леса сажают, а не рубят.

– Что это за кучи?

– Удобрительные компосты: навоз, ил, зола, отбросы, падаль.

Вот когда сразу развернулась передо мной эта пятитысячелетняя культура.

– А это что за ящики из прутьев, с написанными дощечками, там, вверху, на этих шестах?

– Это головы хунхузов; на дощечках написано, за что им отрубили головы.

О, ужас, полусгнившая голова равнодушно смотрит своими потухшими глазами.

– Если б их не убивали – жить нельзя было бы, надо убивать.

– Но хунхуз и есть следствие жестоких законов.

– Да, конечно, – равнодушно соглашается мой кучер-китаец.

– А тела их, – говорит он, – зарывают в одной яме, спиной вверх, с поджатыми под себя ногами и руками так, чтобы обрубленной шеей один труп приходился к задней части другого.

– Зачем это?

– Чтоб все смеялись.

Я возмущен до глубины души.

– Такой закон.

Гнусный закон, который, кажется, только тем и занят, чтоб нагло издеваться над всем святая святых человека: уродует труд, женщин, мало того: в своей гнусной праздности, в своей беспредельной беспрепятственности издевается и над трупами.

– Суд короткий – некогда долго разбирать, много невинных здесь. Убили важного чиновника, за которого придется отвечать. Надо найти виноватых. Поймают каких-нибудь: признайся, а нет – пытка, – все равно признается. А кто имеет деньги, может купить за себя другого, – того и казнить будут.

– Дорого покупают?

– Как придется: и за пятнадцать долларов и больше.

– Недорого.

– Нет, недорого. Я сам из шанхайской стороны. Народу там много. Нас было всех тринадцать братьев и сестер. Из семи братьев нас четыре живых выросло. А сестер, как родится, на улицу выбрасывали. Только последнюю одна из Шанхая купила за доллар.

– Зачем?

– А вот, чтоб танцевать, петь. Там, в Шанхае, и здесь, и везде в Китае весело, много таких…

– Что это за народ все идет?

– В город идут, наниматься на работу.

– А отчего они не работают на своих полях?

– Потому что у них нет их.

– Как нет? У каждого китайца своя полоска земли и своя свинка.

Кучер смеется.

– Это вот все работают в поле тоже работники, не хозяева. Хозяин один, а работников у него много: десять, двадцать, шестьдесят есть.

– Много земли у таких хозяев?

– Не больше пятидесяти десятин: больше закон не велит.

– Чья земля?

– Хозяйская.

– Нет, не хозяйская, – говорю я, – он только в аренду берет ее у государства.

– Не знаю; всякий хозяин может продать свою землю, у кого есть деньги – купить. Кто плохо работает, продать должен, кто хорошо работает – живет.

То же, значит, что и в той части Маньчжурии, где я был.

Для проверки, впрочем, мы останавливаемся возле одной из ферм.

Постройки каменные, из черного кирпича. Крыши из темной черепицы. Это общий тип здешних построек. Если кладка из камня, то работа циклопическая, с расшивкой швов, очень красивая. Камень мраморно-серый, розовый, синеватый.

Громадный двор огражден каменным забором такой кладки.

В передней стене двора двое ворот. На воротах изображение божества войны. Страшный урод в неуклюжем одеянии, с усами до земли, с какой-то пикой, луком.

Между ворот и с боков передний флигель, где производится всякая работа: в данный момент шла солка салата и растирались бобы.

В открытые ворота видны внутренние жилые постройки.

Ряд ажурных, бумагой заклеенных окон, двери, красные полосы между ними, исписанные черными громадными иероглифами.

Перед всем домом род террасы, аршина в полтора высотой, с особенно тщательной кладкой. Крыша с красивым изгибом и коньком в несколько, одна на другую положенных на извести, черепиц.

С внешней стороны вся постройка по вкусу не оставляет желать ничего большего.

Но наружность обманчива: внутри грязно и неуютно.

Комнаты – это ряд высоких сараев, с нарами в полтора аршина высотой, с проходом между ними. Комнаты во всю ширину здания и все проходные. Уютности и чистоты миниатюрной Кореи и следа здесь нет. Хозяина и его работников мы застали на улице перед двором.

Вернее, это тоже часть двора, потому что две стены забора выступают вперед, но передней стены нет.

Здесь, в этом месте, как раз протекает ручей, несколько верб склонилось над ним, и сквозь их ветви видна даль полей, силуэты причудливых гор, лазурь неба, а еще дальше синей лентой сверкает море, и ярче там блеск солнца.

Хозяин с работниками возились с кучей удобрения. Такие кучи перед каждой фермой.

Их несколько раз перекладывают с места на место. Нет в поле работ, – оттого ли, что кончились, оттого ли, что дождь идет, – работа всегда возле удобрительных куч.

Запах невыносимый.

Хозяин, очевидно, человек дела даже между китайцами.

Весь хлеб (по преимуществу кукуруза и гоалин) уже обмолочен, солома сложена в большие скирды, сложены и кукурузные корни, и собраны листья из виднеющегося на пригорке леса. Невдалеке от дома идет уже осенняя пашня и бороньба. Во всех полях однородная культура, во всех полях молодые, подростки и старики со своими коромыслами жадно ищут скотский помет. Первое впечатление очень сильное. Но затем выступают и недостатки.

В земледельческих орудиях никакого прогресса. И орудия эти в то же время бесконечно далеки от идеала. Для примера достаточно взять борону. Здесь это доска аршина в полтора длины. Сквозь доску продеты прутья, и торчат они в разные стороны. Двумя концами доска привязывается к шее животного, человек стоит на доске и тяжестью своего тела прижимает и ее и прутья к земле. Животное тащит человека на доске, человек, как акробат, все время балансирует; бороньба получается отвратительная по качеству, ничтожная по производительности.

Но так работали предки. Вот другой пример: тут же на улице впряженный ослик приводит в движение небольшой жернов, вместе с осликом ходит вокруг жернова женщина или мужчина, то и дело рукой подгребая вываливающуюся из жерновов муку. Производительность такой мельницы два-три пуда в день. Ни ветряных, ни водяных мельниц.

Поразительная забота об удобрении, доходящая до работы того медведя, который весь день таскал колоду с одного места на другое. Действительно: удобрение, уже лежащее в поле, подбирается и несется домой. Каждый корешок выкапывается и несется туда же. Какое количество лишних рук требуется для этого? На наши деньги расход на десятину получился бы 20 рублей. На эти 20 рублей, казалось бы, выгоднее было бы купить со стороны совершенно нового удобрения. В данном случае привезти с моря и рек разных трав, илу, как и возят здесь.

Отопление этими корнями тоже не оправдание, так как тут же, в кузнице, работают на каменном угле.

– Далеко добывается этот уголь?

– Пять ли отсюда – сколько угодно.

– Почему же вы не топите печей ваших этим углем?

Молчат китайцы и только смотрят на человека, который пристает к ним с несуществующим для них вопросом «почему». Все «почему» давно, очень давно решены и перерешены, и ничего другого им, теперешним обитателям земли, не остается, как делать, ни на йоту не отступая, то же, что делали их мудрые предки.

При такой постановке вопроса преклоняться придется не перед пятитысячелетней культурой, не перед допотопными и нерасчетливыми орудиями и способами производства, а перед поразительной выносливостью и силой китайской нации.

Как живет нация – задавленная произволом экономическим (калека-домосед женщина, обязательные орудия: борона, двухколесная телега, судно и прочее), произволом государственным (взяточничество, вымогательство, пытки, казни и, как результаты, хунхузы, постоянные бунты), гнетом своей бесплодной интеллигенции, религиозным уродством (Конфуций), – живет и обнаруживает изумительную жизнерадостность и энергию.

И несомненным здесь станет только одно: что, когда в нации возродится атрофированная теперь способность к мышлению, а с ней и творчество, китайцы обещают, при их любви к труду и энергии, очень много.

И только тогда, во всеоружии европейского прогресса (только европейского, конечно), в лице их может подняться грозный вопрос их мирового владычества.

Но, вероятно, это произойдет тогда, когда и само слово: китаец, немец, француз – в мировом хозяйстве уже потеряет свое теперешнее национальное значение и грозность вопроса сама собой, таким образом, рухнет.

А до того времени китаец – только способный, но бедный и жалкий. И слова: «каждый китаец имеет свою полоску и свою свинку», «китаец решил капитальный вопрос, как прокормиться», – в значительной степени только слова.

Пролетариата в Китае за эти только несколько дней я вижу такую же массу, как и у нас. Что до прокорма, то какое же это решение, если приходится решать этот вопрос путем выбрасывания детей на улицу, путем питания организма диким чесноком да горстью гоалина, – питание, которому не позавидует наш западный еврей, для которого селедка в шабаш уже роскошь?

Другие вопросы: способны ли китайцы приобщиться европейской культуре, в какой срок и каким путем? Ответы на них могут дать, вероятно, только будущие поколения, так как познание китайского естества в настоящий момент вообще находится в первобытном состоянии, а тем более, что могу сказать я, турист, с птичьего полета смотрящий на всю эту, совершенно чужую мне жизнь? Могут быть только впечатления: искренние или неискренние, предвзятые или свободные. В своих впечатлениях я хотел бы быть и искренним и свободным.

Сегодня мы продолжаем нашу дорогу все тем же окольным путем и выедем на большой тракт только к вечеру.

Опять день и солнце, опять поля кругом, все то же трудолюбивое густое население, множество скота: хватит продовольствия на целую армию. Приволье, зажиточность, мир. Какой-то благословенный уголок земного шара, где 23 октября 25 градусов днем, где выспевает виноград, растут груши и сливы, где трудолюбием жителей все эти приморские пески превращены е плодоносные пашни.

К вечеру мы выехали опять на большую дорогу и ночевали на постоялом дворе.

Когда, поев, мы улеглись, как и все остальные посетители, на нары, мой сосед, путешествующий китаец, с помощью переводчика, которого мы теперь стерегли, как свой глаз, спросил меня:

– Вы не боитесь путешествовать одни?

– Но китайцы в нашей стране тоже одни путешествуют, – ответил я.

Мой ответ произвел хорошее впечатление на общество, и со всех сторон мне закивали дружелюбно головами.

– У нас тоже, куда хотите, поезжайте, а нехорошие люди везде есть.

И со всех сторон кричали:

– Это верно, везде есть дурные люди.

А утром нам подали счет и ни копейки не взяли больше против того, что брали со всех. И так везде и всегда. И поэтому я энергично протестую против всяких обвинений китайцев в мошенничестве и лукавстве.

В коммерческих делах китайцам доверяют на слово очень крупные суммы. Во всех банках – китайцы. Артель китайских рабочих за несправедливое оскорбление одного из своих членов оставляет работу, теряя при этом весь свой заработок. Все это не указывает ни на мошенничество, ни на хитрость, а напротив, как часто пользуются этими свойствами китайцев именно те, которые со спокойной совестью и громче других говорят: «Китаец мошенник».

* * *

26 октября

Страна от Бидзево[17] до Порт-Артура представляет несколько другой характер в сравнении с проеханным уже нами побережьем Ляодунского полуострова.

Местность гористее, пахотных полей меньше, и урожай значительно беднее здесь. Нет той заботы о полях, нет больше мирных, оживленных картин сельского хозяйства: групп, работающих в поле, работающих около фанз молотильщиков кукурузы, гоалина; групп, возящихся у компостных куч.

Здесь хозяйство стало как бы второстепенным уже делом, в фанзах и около народу мало, – больше старики; многие фанзы стоят пустые. Ушли ли их обитатели, привлеченные заработками в Порт-Артуре, совсем ли ушли, испугавшись иноземного нашествия?

27 октября

Чем ближе к Порт-Артуру, тем больше заметно присутствие русских.

На узком перешейке, между двумя морями, где видны оба берега, посреди перешейка возвышается целая земляная крепость.

Тут же лагерь русский. Идут какие-то маневры; группа офицеров на берегу.

От китайского города Вичжоу, пока совершенно еще самостоятельного, идет большая дорога в горы, за которыми скрывается Порт-Артур. Китайский город уцелел среди наших владений, потому что он принадлежит каким-то родственникам богдыхана. Прежде вся окружность платила подати этим родственникам. Теперь подати платит население нам, но и родственники богдыхана не зевают и вымогают вторую подать в свою пользу пыткой.

По дороге оживленное движение: идут, едут в арбах, на ослах. Прекрасный тип верховых ослов, высоких, на тонких ногах, с тонкой, нежной, как шелк, светлой шерстью. Очевидно, они дороги, потому что сидят на них китайцы богато одетые, в богатых китайских седлах, с дорогими попонами, расшитыми на них шелками и золотом драконами, зверьем и изречениями.

С тем же любопытством, с каким я смотрю кругом, смотрят и китайцы и русские.

Очевидно, для всех в новинку все, что теперь происходит.

Чтоб быть правдивым, не могу не заметить, что по дороге попадались иногда русские, которые при встрече, например, их экипажей с китайцами без церемонии рвались, кричали и требовали, чтобы китайцы сворачивали немедля, хотя бы от этого китаец рисковал со своей неуклюжей запряжкой свалиться под откос.

Быстрота и беспрекословность, с которой китайцы торопились исполнять эти требования, казалось, удовлетворяли кричавших, но не думаю, чтобы они удовлетворяли китайцев. На меня, по крайней мере, все это производило тяжелое впечатление чего-то старого-старого, давно забытого. <…>

Симпатичный уголок Порт-Артур?

Пока нет. Может быть, это суровый закон необходимости, но на мирного гражданина тяжело действует хотя бы такая уличная сценка.

Улица полна военными и их дамами, а посреди улицы с самой благодушной физиономией пехотный солдатик, с бляхой городового, ведет, держа по косе в каждой руке, двух китайцев.

На лицах китайцев стыд и растерянность, встречные китайцы с опущенными глазами угрюмо сторонятся.

Ведь в России гоголевских времен городничий, правда, тряс за бороды, да и то глаз на глаз, а так, чтоб за бороды водить по улицам – не приходилось что-то видеть. А коса у китайца, пожалуй, еще священнее, чем борода у русского.

Что сказать о самом городе?

Маленький китайский городок, ютящийся у бухты, спешно перестраивающийся для новых нужд.

Местность кругом голая, без растительности, открытая холодным ветрам.

Эти ветра уже начались, и мелкая пыль осыпает и бьет в лицо. Неуютно на улице, неуютно в этих китайских, хотя и приспособленных уже к иной жизни, фанзах.

5–8 ноября

Оригинальный и в своем роде единственный уголок мира – Шанхай. Это большой красивый город. В нем живет тысяч тридцать европейцев и тысяч пятьсот китайцев.

Китайский город отделен от европейского и тянется на громадном расстоянии. Не довольствуясь сушей, он захватил и воду, и на реке против китайского города вы видите массу плавучих, наскоро сколоченных домиков.

Оригинальность и исключительность европейского Шанхая в том, что он не принадлежит никакому государству. Здесь нет и не может быть поэтому никаких политических преступлений. Надо убить или украсть, чтобы суд консулов мог судить вас.

В этом громадном торговом пункте есть русская икра, английские вещи, французские вина, американская мука, польская клепка, но русского, поляка, американца, француза, как мы привыкли понимать эти слова в их политическом значении, нет.

Конечно, где же в другом месте и появиться этой первой звездочке далекого будущего, как не здесь, на Востоке, в Китае, пережившем уже в сущности свою государственность. В этом смысле – lux ex oriente[18].

В торговом отношении здесь господствуют, конечно, англичане.

Мы меньше других. Мы отказались добровольно, тридцать лет тому назад, от предложенного нам китайцами, наряду с англичанами и французами, места. Теперь это место стоит миллионов сорок рублей.

Я остановился в «Hôtel des Colonies», хорошем отеле, где говорят не только по-английски, но и по-французски.

В ожидании парохода я пробыл в Шанхае пять дней. Меня навещал мой спутник – француз; я познакомился с нашим, очень любезным и внимательным консулом, благодаря которому, между прочим, и директору наших тюрем, генералу Саломону, видел китайские тюрьмы. Но главным моим спутником и здесь был любезный и образованный начальник нашей почтовой конторы. С ним мы перебывали везде и в городе и за городом, посещали театры – европейский и китайский, покупали вещи, наводили справки относительно моего дальнейшего путешествия, знакомились со всем окружавшим нас.

Мы почти не разлучались с ним эти пять дней. Наш день распределялся так: до завтрака он работал в своей конторе, а я занимался английским языком. Кто-нибудь из нас заходил за другим, и мы отправлялись завтракать то в мою, то в его английскую гостиницу.

Время между завтраком и five o’clock (пять часов, время, когда пьют чай или кофе) мы ходим по городу, то покупая, то просто осматривая из любопытства китайские магазины.

Вот магазин шелковых изделий. Китаец приказчик говорит вам:

– Это не японская работа с нашивными узорами, это ручная китайская работа.

И работа, и материя прекрасны и оригинальны.

Вот магазин, где продаются разные работы из камня и дерева.

Всевозможные игрушки, рисующие быт китайцев, с отделкой, поражающей своей тщательностью и микроскопичностью. В этих игрушках вся бытовая сторона китайской жизни: вот везущий вас дженерик и его колясочка, вот китаянка, вот свадебный обряд, вот суд, вот всевозможные наказания: голова, просунутая сквозь бочку, голова и руки, когда человек не может лежать: две-три недели такого наказания, и нервная система испорчена навеки. А вот представления о загробной жизни; суд и наказания грешников: одного пилят пополам, другому вырывают язык, третьей вырезывают груди, а четвертого просто жгут на костре. Как красивы работы из камня, который называется мыльным камнем: разноцветный мягкий камень.

Я упоминал уже о посещении нами тюрем. Тюремное китайское начальство было заранее уведомлено о том нашим консулом. Нас встретил главный судья, угостил нас чаем, очень долго на прекрасном английском языке разговаривал с генералом Саломоном, но показал нам в сущности очень мало: один деревянный флигель с чистыми комнатами. В этих комнатах на нарах сидели какие-то китайцы, с очень благодушными лицами, не похожими на лица преступников или, по крайней мере, людей огорченных. Да и было их очень мало. Кто-то из бывших с нами сделал предположение, что нам показывают стражу тюремную.

– Сегодня, если хотите, мы поедем в китайский монастырь, – предложил мне как-то после завтрака мой любезный компаньон.

И вот мы едем туда китайским грязным городом, едем берегом мутно-желтой реки, несколько верст едем дачами и, наконец, останавливаемся перед высокой каменной стеной. Мы сходим с экипажа и в отворенные ворота видим широкий двор, посреди которого высится круглое, с невысоким куполом, здание: это храм Будды, пагода.

За нами увязывается какой-то китаец-проводник, хорошо говорящий по-английски. Два китайских монаха в длинных грязных балахонах, подвязанных веревкою, с обнаженными, низко остриженными головами, делают попытку отогнать от нас нашего проводника, но тот в свою очередь энергично отгоняет монахов, и те уже робко где-то сзади плетутся за нами.

– Однако монахи здесь очень робки, – говорю я.

– Поневоле, в Китае нет привилегированной религии, и все имеют право свободного входа во все храмы, да к тому же эти монахи плохо говорят по-английски, а наш проводник – хорошо.

Мы входим в большой, плохо освещенный храм; посреди – громадный, во весь храм, красной меди, Будда. Кругом него множество маленьких фигурок – тоже будды: будда трехголовый, тринадцатиголовый, будда с тысячью рук, будда на лотосе и без лотоса. Вдоль стен статуи других божеств: войны, мира; множество других фигур: этот помогает от такой-то болезни, тот – от другой, этот защищает от неприятеля, от того зависит урожай.

– И этим уродам молятся? Господи, какие они глупые, – весело говорила молоденькая дамочка своему кавалеру.

Новый двор и новый храм.

– Обратите внимание на украшение крыши.

Там, вверху, по карнизам и на коньке крыши, всевозможные фигуры из мира фантазии: драконы, зверье, люди. Прекрасная работа по силе и выразительности.

Мы проходим несколько дворов и храмов и подходим к последнему. У входа доносится какая-то музыка воды: мелодичная и однообразная. Двери храма тяжело затворяются за нами, и мы остаемся в едва освещенном полумраке. В темноте перед нами все та же гигантская фигура Будды на лотосе. Лицо его без желания, никаких чувств на нем из знакомых нам, кроме чувства покоя, подавляющее спокойствие.

С остриженными головами, спущенными на спину капюшонами, сидят на полу два китайца-монаха: они бьют в такт металлическими угольниками и что-то напевают. Эти переливающиеся, как вода, мелодичные, однообразные звуки льются без перерыва, наполняют храм, вливаются в вашу душу, усыпляют ваш слух. Вы ловите мотив и теряете себя в лабиринте охватывающих вас звуков. Кажется, что вечно стоишь здесь, убаюканный этой мелодией, темнотой храма, покоем того, кто смотрит на вас. Точно и на вас сошел этот бесстрастный покой, и живете вы уже только отвлеченным сознанием, что вы живы. Как-то осязательно чувствуешь, как и вся окружающая меня теперь жизнь застыла, как несутся над ней века, тысячелетия.

И долго потом вы все еще слышите этот переливающийся мелодичный звон, видите громадного Будду, перед собой, эти головы стриженых монахов, вечно сменяясь, по очереди, день и ночь выбивающих все тот же однообразный, мерный ритм.

– А сегодня, – сказал мне в другой раз как-то мой любезный собеседник, – мы пойдем в китайскую часть города: в Чайную улицу и китайский театр.

Мой спутник случайно или умышленно никогда не предупреждает о том, что мы увидим, и вследствие этого сила и свежесть впечатления не разбиваются.

Было часов девять вечера, когда мы вышли из дому.

– Пойдем пешком.

Мы идем частью города, принадлежащею англичанам. По обеим сторонам прекрасно вымощенной улицы красивые, с зеркальными окнами дома, сады, зелень. На каждом перекрестке – неподвижные, как статуи, индусы-стражники: белые тюрбаны, длинная черная борода, оливковые лица, длинный взгляд черных, каких-то сонных, точно загипнотизированных глаз.

А вот предместье, жилище метисов – помесь португальцев с разными аборигенами Востока. Тесные улицы, скученные бедные дома.

Когда-то португальцы были здесь такими же хозяевами, как теперь англичане. Потомки их, метисы, занимают более скромное общественное положение: это писаря, счетчики, третьестепенные приказчики.

Эти все сведения, пока мы идем, сообщает мне мой спутник, а я тороплюсь запечатлеть в памяти и прочесть что-то во встречающихся нам метисах.

Вот идет усталый, задумчивый, бесцветный брюнет, с желтым лицом, плохо покрытым растительностью, с жесткими волосами на голове. В фигуре нет силы, упругости, красоты – что-то очень прозаичное и бездарное.

Вот она – в европейском платье от плохой модистки, без корсета, без желания нравиться, вся озабоченная какими-то прозаическими соображениями, вероятно о хозяйстве, о дороговизне жизни. Скучная жизнь, когда надо тянуться за тем, «что принято, что скажут?». Не стоит выеденного яйца.

А вот и китайская часть города, и вас уже охватывает какой-то теплый и неприятный аромат китайских улиц.

Горят огни в китайских магазинах, в раскрытых настежь дверях сидят их хозяева, на улицах оживленная толпа: серая, грязная толпа в голубых кофтах, в косах, и грязный след от них на спине, масса мелких, жестких, секущихся волос на плечах. Запах грязного, но здорового и сильного тела. Много тел, и все они энергично идут туда же, куда идем и мы.

Вот и Чайная улица в красном зареве заливающих ее огней. Этот красный отблеск сливается там вверху с голубой ночью, и прозрачной голубой пеленой окутывает ночь эту фантастическую улицу.

Она много шире других и своими ажурными балконами вторых этажей, своими висящими на красных полосах, золотом исписанными вывесками, с миллионом разноцветных фонарей, освещающих все это на фоне красного зарева, она имеет какой-то воздушный, сказочный вид. Гул, звон, пение. Вы плывете в громадной густой толпе этих сплошных грязных тел, – тепло, душно, звонче литавры и дикая музыка под теми балконами вторых этажей. Там толпа, мелькают женские фигуры, гул движения.

Пока вы смотрите туда вверх, здесь, внизу, вас давят, толкают, там, у входов, разрисованные женские фигурки, которые зазывают к себе толпу эту, и в то же время то и дело на вас налетают с торопливым резким окликом то носилки с фонарями, то конный экипаж, то дженерик, то, наконец, просто носильщик, который с товаром своим на высоко поднятой руке несется стремительно вперед и что-то кричит благим матом. Кричат все – энергично, резко, и везде – в носилках, в каретках конных и ручных, у носильщиков все тот же товар – китайские женщины. Их множество, и все они на одно лицо: набеленные, накрашенные, с замысловатой прической черных волос, блестящих и жестких, как лошадиная грива, все в ярких, дорогих длинных одеждах.

– Что это за здание?

– Род кафешантана; войдем?

Мы входим, единственные европейцы среди этого моря китайцев. На нас смотрят холодно, равнодушно, а иногда и враждебно. Зная, как ненавидят китайцы европейцев, зная, как особенно щепетильны они в женском вопросе, невольно приходит мысль в голову о риске с нашей стороны. Но мы уже уплатили за вход и за другими проходим в широкое нижнее помещение.

В этой толпе грязных тел, в тяжелом угаре опиумом и испарениями насыщенного воздуха мы поднимаемся в верхний этаж в каком-то мучительном возбуждении, чувствуя, что не успеваешь ухватывать всей этой массы новых и новых впечатлений. Мысль и фантазия невольно приковываются к отдельным образам, жадно проникают их и опять отвлекаются к новым. Мы стоим наверху, перед открытой эстрадой. В громадной низкой зале множество столиков, за ними сидят китайцы, а вдоль стен такие же, как и внизу, ложи с такими же фигурами. Садимся и мы за столик, нам подают в маленьких чашечках с тяжелым ароматом зеленый чай, мы пьем его и смотрим на ярко освещенную эстраду.

Жарко очень, и все душнее. Все резче, страстнее возгласы. В этой тяжелой, душной атмосфере точно и сам растворяешься, сильнее чувствуешь царство этого грязного тела, в этой страшной, фантастичной, красной улице. Там как будто еще больше толпа, глуше, но возбужденнее гул.

Мы опять в этой толпе, опять тянутся сплошные кафешантаны по обеим сторонам, все переполнено там, а новые и новые массы народа, как потоки, вливаются из боковых улиц.

– Сегодня праздник у них?

– Каждую ночь так и круглый год.

В этот же вечер мы побывали в театре: что сказать о нем?

Самого низкого пошиба балаган, где не играют, а ломают какую-то нелепую, ходульную, совершенно нереальную комедию. Неэстетично до последней степени в этом карикатурном прообразе европейских театров. Все та же непролазная грязь, те же серые, грязные тела. В громадном деревянном сарае амфитеатром расположен партер, первый и второй ярусы, – везде за столами сидит публика, пьет чай, жует фрукты, вмешивается в ход пьесы, то угрожая, то одобряя.

Тяжелым лишением, трудом, нечеловеческой воздержанностью, месяцами и годами скопляемые деньги прожигаются там беззаветно, с размахом не знающей удержа широкой натуры на игру в кости, на женщин, мальчиков, девочек, на опиум. И попасть сюда – радость жизни, мечта, заветная святая святых каждого китайца, всех этих одурманенных жизнью китайцев.

Но слишком, мне кажется, все-таки не следует преувеличивать значения этого. Это избыток сил, никуда не направленных, жизнерадостность ребенка. Посмотрите на другого китайца, который сидит в банках, который завладевает уже почти всеми предприятиями Шанхая: сами англичане в ими же созданных учреждениях теперь только этикетка, а работают китайцы. Через двадцать лет здесь все дело перейдет в руки китайцев, и конкуренция с ними будет немыслима, и особенно для англичан, которые все слишком сибариты, слишком на широкую ногу ставят дело, – немцы более чернорабочие, но и тем непосильна будет конкуренция с китайцем.

Да, Восток – сочетание догнивающего конца с каким-то началом, какой-то зарей той жизни, о которой только может еще мечтать самый смелый идеалист наших дней.

В. Немирович-Данченко

Прозаик, поэт, журналист Василий Иванович Немирович-Данченко (1844/45—1936) помимо своих многочисленных сочинений (более 250 книг) прославился и неутолимой страстью к путешествиям. Он побывал во многих уголках мира почти на всех континентах, он участвовал в войнах, которые вела Россия во 2-й пол. XIX – 1-й пол. XX в., причем проявленная им в боях храбрость, солдатская, журналистская и гражданская, была отмечена и боевыми воинскими наградами, и суровыми наказаниями со стороны властей. Увиденное и пережитое находили живое отражение в его романах и повестях, очерках и корреспонденциях, многие из которых и по сей день читаются с интересом. А Восток, во всех его традиционных видах и разновидностях, с его непостижимыми тайнами и поэтическими традициями притягивал писателя, как, впрочем, и многих его современников, с особенной, подчас неосознанной силой. В 1904–1905 гг. от газеты «Русское слово» Немирович-Данченко отправился на Дальний Восток, непосредственно участвовал в боях. В 1904 г. вышла его книга «На войну. (От Петербурга до Порт-Артура)», а спустя три года, в 1907 г., небольшой сборник «В Маньчжурии. Картинки и сценки из войны с Японией». Рукопись третьего «военного» тома погибла в пожаре сытинской типографии (1905). В 1908 г., в канун надвигавшейся антимонархической Синьхайской революции 1911–1913 гг., писатель вновь побывал в Китае, и результатом этого путешествия стал цикл очерков «В царстве Желтого Дракона» об обстановке в стране, и в частности в Маньчжурии («Новое собрание сочинений». В 50 т. П., 1916. Т. 34–35). В 1922 г. Немирович-Данченко покинул Советскую Россию, жил в Берлине и Праге, бывал в Париже и Белграде (где в 1928 г. по случаю первого съезда русских писателей-эмигрантов был награжден высоким югославским орденом Св. Саввы), активно участвовал в жизни писательских союзов эмиграции.

Упоминаемый в тексте очерков 1908 г. генерал Юань Шикай (1859–1916) командовал одной из армий, активно участвовал в политической борьбе как главный противник Сунь Ятсена. Был премьер-министром в 1911–1912 гг., затем президентом Китая в 1912–1916 гг., на которого частью общества возлагались определенные надежды, но который оказался военным диктатором.

Из книги «В Маньчжурии»

НА ПОРОГЕ К КИТАЮ

Что за страна пошла! Среди глади – точно поднятые руками человеческими – горы пирамидами. Сразу вспухает такая – ни холмов, ни отрогов. В одиночку, а дальше другая, третья. От Гоби не осталось ничего, тут уже кое-где видны перелески. Стаи чибисов подымаются от шума нашего поезда…

Все-таки сурова и неприглядна северная Маньчжурия. Говорят, она страшно богата металлами всякого рода, но сурово смотрит она на пришельца, ничем не радуя его взгляда. Весною слетится сюда видимо-невидимо фазанов, и к каждому поезду китайцы выносят их сотни уже изжаренными. Цена этой птицы от гривенника до двадцати копеек.

Солнце утопало в нежном море розового тумана. Чистое, голубое небо бледнело на востоке. Робко-робко проступали звезды… Когда на западе осталась только одна огнистая полоса, – мир точно раздвинулся вширь и даль…

Теперь уж недалеко от нас лежал громадный Китай, эта многотысячелетняя загадка человечества, молчаливый, вечно думающий свою огромную стихийную думу, непонятную для нас, при всей слабости – неуязвимый, при всей силе – ограбленный, оскорбленный, избитый и забитый, – и все-таки грозный своей тайной… Сердце и мысль стремились узнать эту раз навсегда замкнувшуюся семью из нескольких сот миллионов людей, как замкнулись в нем меньшие ячейки – отдельные семьи. Глаза старались что-то рассмотреть на юге, откуда передо мною подымался страшный мираж народа, который, – проснись он, – мог бы уничтожить и поглотить добрую половину человечества…

Кругом кипят страсти, войны потрясают землю, подымаются вожди, рождаются гении, создаются гигантские предприятия, тысячи железных громад бороздят бурные воды, другие тысячи ищут новых земель, новых пространств для грабежа, для наживы; наука посылает туда своих солдат и мучеников, – а он, этот старец-народ, лежит в своей неясной грезе, и в объятиях гигантского желтого дракона спит фантазия-красавица, посланная земле святым и чистым небом, чтобы люди на ней не замечали ее грязи, ужаса, своей страшной действительности, позора в прошлом, страдания в настоящем и могилы в будущем… Спит народ-философ… Да полно, спит ли!

КУМИРНЯ

Маленькая кумирня…

Перед нею несколько деревьев. Они плохо принимаются на этой неблагодарной почве северной Маньчжурии. Четверо ворот. На воротах неизбежные каменные собаки оскаливают громадные пасти, а большие круглые глаза точно хотят выскочить им навстречу. Во всю стену громадный, хорошо сохранившийся дракон извивается упругими кольцами и растопыривает грозные лапы.

Ворота отворены, но позади двор изнутри загородила еще стенка и тоже с драконом. Китайцы строятся так, чтобы живой дракон никак не мог попасть к ним. Влетит в ворота и ударится о стену…

Эта кумирня хранит трогательные воспоминания. Ее ламы подобрали русских раненых, сами перенесли их сюда и тщательно ухаживали за ними. Двое умерло – их могила в углу. Один выжил и теперь мне рассказал эту трогательную быль.

– Мать так не может заботиться! Умирать буду – не забыть мне этих монахов. Выходили, лошадь дали, чтобы я к своим мог добраться. Тихие люди, Бога знают и любят Его… По заповедям живут. Я в их кумирне как-то молюсь, а потом и спрашиваю, не обидно ли им, потому что я чужой веры. Ну, они мне на это: веры разные, а Господин неба один. Все равно что языки – одно и то же они называют разно, каждый по-своему, а роза все-таки остается розой.

После этого рассказа громадный дракон и адские собаки показались мне вовсе не такими страшными. И внутренней стеной огородившись от чудовища, монахи не загородили сердца от людской беды и чужого горя.

ЧЕЛОВЕК ЧЕЛОВЕКУ БРАТ

Налево стреляют. Изредка доносятся глухие удары орудий. Ухо притупилось. В ущельях теперь умирают и убивают.

Ахнет вдали орудие, и опять молчание. В золотистом свете тонет даль. Вокруг пустыня, охваченная лиловыми островерхими горами. В ущелье чудится что-то живое. Угадывается движение. Там, в тишине зловещей, тяжелой, нет-нет да и заговорят ружейные дула. Вспыхнет, разгорится перестрелка, и опять все точно притаится…

Дорога вьется по этому ущелью… Тут философ-китаец поставил камень с надписью: «Смертный, подумай о последнем часе!»

Напоминание как раз вовремя и к месту.

Тень стоит в ущелье, точно ее бросили сюда чьи-то громадные черные крылья. Вверху выросла удивительно красивая кумирня, и старый-старый бонза со своей высоты спокойно смотрит на нас, идущих куда-то, неведомо зачем, – когда он понимает только одну неизбежную смерть. Солнце и его, и его кумирню ярко освещает на высоте.

К старику подошел другой. Они долго глядят нам вслед и покачивают головами: на свете много неба, земли, воды, воздуха. Цветы маньчжурской весны благоуханны, пористые розовые ветви тамарисков приветливо колышутся навстречу. Дали тонут в ярком блеске, нивы зеленеют густо и привольно. А человек среди всей этой прелести ничего лучшего не нашел, как посылать в другого такого же «железную смерть», бить его остриями пики, холодною сталью шашек, сабель… Точно ему кажется страшно долгою отсрочка, данная неизбежною смертью.

Я оглядываюсь на стариков-бонз, уж заворачивая в новое колено синего ущелья. Они все так же покачивают головами, а на узорчатых причудливых кровлях кумирни все ярче и ярче играют огни опускающегося солнца…

– Это ихние монахи будут? – спрашивает меня солдат.

– Да.

– Так что очень хороший народ.

– А ты их знаешь?

– В прошлую китайскую войну подобрали меня раненого. Дай им Бог здоровья. По-своему пользовали. На рану жеваную траву клали, так что совсем не жгло. И пить давали тоже травку. Кормили рисом с курами. А как я выздоровел, вывели меня на дорогу к нашим и старый из них дал мне записку и к генералу проводил.

– Что же было в записке-то?

– Так что потом мой офицер нам рассказал. По-ихнему написано было: «человек человеку брат».

– Что же, генерал благодарил ихнего монаха?

– Пятьдесят рублей, сказывали, давал ему, только монах из гордости не взял.

Я вспомнил изречение на одной фанзе в маленькой китайской деревне: «Сокровищ целого мира мало, чтобы вознаградить за одно истинно доброе дело».

– Так что чаем его поил генерал и долго с ним разговаривал… Я его потом провожал, старика, чтобы кто из наших не обидел. Тоже есть разные, и не со зла, а так, по глупости…

Л. Толстой

В творчестве Льва Николаевича Толстого (1828–1910) китайская тема присутствовала почти постоянно на протяжении многих лет. Он следил за литературой о Китае, получал книги оттуда и в свою очередь посылал туда свои сочинения, неоднократно возвращался к размышлениям Конфуция, Лао Цзы, их последователей, к учению Будды, участвовал в переводах, обсуждал со своими единомышленниками проблемы издания на русском языке китайских мыслителей. Его тревожили, огорчали, беспокоили, возмущали происходившие в Китае и вокруг Китая события конца ХIХ – начала ХХ в.: вооруженные столкновения, восстания, вмешательство иностранных держав в дела китайского государства, в жизнь и быт китайского народа. В дневниках Толстого 18801900-х гг. часты записи о прочитанном, о соотнесении суждений философов с собственной жизнью, с жизнью окружающего общества. И в переписке с последователями, в черновых бумагах неоднократны заметки и размышления о Китае.

Вот одна из характерных дневниковых записей Толстого (1 1.3.1884 г.): «Учение середины Конфуция – удивительно. Всё то же, что и Лао Цзы (как и Лао Тзе, написание Толстого. – А.Р.), – исполнение закона природы – это мудрость, это сила, это жизнь. И исполнение этого закона не имеет звука и запаха. Оно тогда – оно, когда оно просто, незаметно, без усилия, и тогда оно могущественно. Не знаю, что будет из этого моего занятия, но мне оно сделало много добра. Признак его есть искренность – единство, не двойственность. Он говорит: небо всегда действует искренно» (ПСС, 49, с. 66). Ниже печатаются варианты обращения Толстого к китайскому народу по поводу подавления войсками иностранных государств восстания ихэтуаней (октябрь 1900 – февраль 1901, ПСС, 34), письмо к китайскому писателю Ку Хунмину (сентябрь – октябрь 1906, ПСС, 36) и предисловие к изданию «Изречений китайского мудреца Лао Тзе, избранные Л.Н.Толстым». М., 1910, 2-е изд. 1911. Издательство «Посредник», пер. Е.И. Попова (при редактуре Толстого, сентябрь 1893 – сентябрь 1909, ПСС, 40).

Послание участников всемирного братства китайскому народу

Вы жили своей отдельной от европейцев жизнью, ничего от них не требуя и прося только того, чтобы они вас оставили в покое, но они, под самыми странными предлогами, лезли с своими товарами, со своею религией, и как только был какой-нибудь предлог, бросались на вас, как дикие звери как разбойники, и вырывали у вас то, что им было нужно.

Так шло это уже несколько веков, но не потому, что вы стали иные, а только потому, что их жадность увеличилась, они в последнее время всё наглее и наглее нападали на вас, залезали к вам и захватывали обитаемые вами земли. Эта наглость вызвала в некоторых из вас сильное негодование, выразившееся против европейцев такими же поступками, как и те, которые европейцы употребляли против вас, и началось то ужасное, зверское побоище: убийства, разорения, осквернения, казни, которые совершаются сейчас среди вас.

Поступки против вас европейцев вызывают в нас величайшее негодование по своей несправедливости и жестокости. Мы всей душой сочувствуем незаслуженным страданиям, которые несет теперь ваш народ, в особенности сострадаем лишенным крова и пищи – миллионам детей, женщин, стариков; возмущаемся против зверств, совершаемых европейцами среди вашего народа, но более всего возмущены той ужасной ложью и клеветой на христианское учение, во имя которого они совершают все свои ужасы. Мы, исповедующие закон Христа и старающиеся жить по нем, не можем спокойно видеть клевету на этот закон, осквернение этого закона в глазах великого китайского народа. И эта-то необходимость восстановить перед вами истину и составляет главную цель нашего к вам обращения.

В. Алексеев

Василий Михайлович Алексеев (1881–1951), академик (1929), крупнейший китаевед с мировым именем, по существу основоположник современной российской науки о Китае. Автор многих книг по истории литературы, искусства и культуры Китая, переводчик на русский язык поэзии и прозы, лексикограф-языковед, выдающийся педагог. Преподавал в учебных заведениях и работал в научных учреждениях Петербурга и Ленинграда, подготовив и воспитав блестящую плеяду советских русских синологов 20—40-х гг. Читал лекции в университетах Пекина, Парижа, Лондона. Совершил четыре путешествия в Китай: апрель – октябрь 1907, январь 1909, май – июль 1912, июль – август 1926 гг. Значительная часть огромного научного наследия Алексеева в течение многих лет оставалась неизданной (хотя при жизни он опубликовал около 280 работ) и увидела свет сравнительно недавно благодаря настойчивости и энергии его дочери М.В. Баньковской при поддержке и участии специалистов: это, в частности, книга «В старом Китае. Дневник путешествия 1907 г.», сборники не опубликованных в свое время работ «Китайская литература» (М., 1978) и «Наука о Востоке. Статьи и документы» (М., 1982) с блестящими, представляющими самостоятельную научную ценность, примечаниями-комментариями ленинградского китаеведа В.В. Петрова (1929–1987), а также многочисленные выступления в научных и популярных изданиях.

Из книги «В старом Китае»

ДЕНЬ В БУДДИЙСКОМ МОНАСТЫРЕ ЛАЗОРЕВЫХ ОБЛАКОВ ПОД ПЕКИНОМ

Апрель 1907 г., Пекин. Невзрачный, но крепкий осел выносит меня из Пекина, и вот, свернув с шоссе, трясусь по проселочной дороге, которая не лучше и не хуже наших русских. Кругом поля, на которых растут пшеница, рис, лотос. Полуголые, загорелые до черноты поселяне, по колено в липкой грязи, заботливо месят ее руками, словно тесто. Нелегко дается Китаю его насущная пища «старый рис» (лао ми). Порой взбежит холмик. Он обязательно использован. То высится на нем беседка, надпись на которой замысловато намекает на что-нибудь вроде того, как сладко, мол, поэтически отдохнуть в свободных струях горного ветерка, то воткнулась холму в бок небольшая пагода-могила буддийского монаха, а не то и весь монастырь, дремлющий в роще сосен и кипарисов, как-то лениво и отлого ползет вверх из плоской равнины. На больших холмах летние резиденции князей и богатых людей. Один из таких холмов занят, например, любимым летним дворцом ныне властвующей матроны, так называемой матери богдыхана, императрицы Западного Дворца.

Дорога юлит меж многочисленных кладбищ, четырехугольных пространств, обсаженных обязательно сосной или кипарисом, деревьями, символизирующими бессмертие. Внутри этой живой ограды видны небольшие насыпи-могилы. Каждое такое кладбище принадлежит отдельному роду, начинающемуся обыкновенно от первого, прочно осевшего в данной местности предка. Какая огромная поверхность отнимается у голодного Китая темным суеверием богачей и насильников! Какой ужас охватывает, когда, зная Китай, ясно представляешь себе, как осложняет жизненные условия эта дикость человеческого вымысла. Живой Китай заглушается Китаем мертвым.

Проезжаю мимо китайских деревушек, в которых рядами стоят глиняные фанзы. Каждая такая фанза принадлежит одному члену рода с семьей. Дяди с племянниками, братья, не говоря уже об отцах и детях, живутвместе до последней возможности. У ворот дворов играют китайские ребята, славные голопузики с бритыми головами, на которых, словно оазисы в степи, оставлены пучки волос, перевязанных красной ниткой. Красный цвет в Китае имеет благовещее значение и назначение. Его боится нечисть: бесы, оборотни, крайне опасные для человека, особенно в его ребяческую пору.

Солнце близится уже к полудню, когда по невозможной дороге на измученном осле поднимаюсь мимо последних фанз на холм и оттуда через ряд ворот ползу в монастырь Лазоревых Облаков.

Слезаю среди большого двора и отдаю свои уши в жертву ужасному лаю псов. Иду направо. Вхожу во двор. Оглядываюсь. Из мраморной пасти чудовища красиво бежит чистая, вкусная вода. Направо и налево но углам колокольная и барабанная. Это двухъярусные строения в китайском духе, т. е. с выгнутыми вверх концами черепичных крыш и с рельефным орнаментом между крышей и стеной. В барабанной покоится на изображении лежащего слона огромный барабан. (Слон, подобно многим другим религиозным символам, вошел в китайское искусство вместе с буддизмом, т. е. в первые века н. э.[19]) На барабан наклеена полоска желтой бумаги с заботливо выведенными знаками: «Намо, громозвучный царь пуса». Намо – это транскрипция санскритского слова, которое значит «призываю тебя». Пуса – это китайская переделка китайской же транскрипции санскритского слова бодисатва. Им называют людей, которые должны стать буддой. В китайском буддизме, т. е. в индийской религии, попавшей на китайскую почву, мы напрасно будем искать глубокой последовательности в языке, символе, образе. Бодисатва, архат, будда во всех их видах слились в нечто неразличимое. И, например, пуса для китайца, если и не будда, так что-нибудь в этом роде. В общем же это дух. Духи все одинаковы, и поэтому мудрствовать на эту тему излишне.

Поднимаюсь на террасу и вхожу в высокую фанзу, разделенную на две части. В каждой из них стоит по одной гигантской статуе вояки со свирепейшим выражением лица, словно искаженного ужасной судорогой. Оба одеты в фантастические латы, сложный и пестрый рисунок которых составляет чешуя дракона и головы тигров на груди; хвосты тигров болтаются у ступней голых ног. Вокруг головы статуи сильным условным рисунком даны развивающиеся ленты, столь характерные для китайского изображения святых. У обоих большими вдавленными кругами обрисованы мускулы тела, оба грозно наклонены вперед.

Назначение этих вояк состоит в обороне храма от вторжения дьяволов. Видимое же их влияние заключается в том, что ребята и теремная публика пугаются их хуже нечисти. На простонародном языке они так и называются пугалами, или хэнха[20]. Вхожу еще в один двор. Направо и налево помещения для бритолобой братии хэшанов (монахов). Прямо передо мной храм[21] с надписью: храм Мудрого (т. е. Будды). В нем три статуи Будды, сидящего в позе созерцания, требуемой индийским стилем: ноги перекрещены и вывернуты подошвами вверх. Подножием статуям служит лотос, священный для всей буддийской Азии цветок.

Входят хэшаны, и начинается речитатив цзинов, т. е. буддийских книг, переведенных с санскритского языка на китайский. Это – монотонное пение в нос, с оттяжкой на низкие ноты. Никакого следа членораздельной речи. Речитативу аккомпанирует битье в цимбалы и медные чашки. Настоятель хэшанов в желтом халате падает ниц перед огнем, горящим на некотором расстоянии от храма в железной чаше, и возливает на плиты двора вино. Затем удаляется в храм. Пение продолжается заунывное, тревожащее.

Поднимаюсь по мраморным ступеням еще выше. Громадный храм квадратной формы с большими входами-павильонами. В центре крыши – возвышение также квадратной формы, соответствующее нашему куполу. В храме мрачно. Бумага, которой заклеен затейливый переплет стен, плохо пропускает свет. Это храм Пятисот архатов, т. е. преемственных во всех поколениях учеников Будды. Пятьсот больших золоченого дерева статуй изображают людей смеющихся, серьезно размышляющих, грозных, двухголовых, трехглазых и т. п., а вокруг них различные предметы, животные, ребята. Один беседует с оленем, другой – с драконом, тигром, аистом и т. д. Один наливает из чайника вино, другой ест из чашки – одним словом, любопытное разнообразие сюжетов. Всему, конечно, найдется объяснение в апокрифических биографиях этих пятисот угодников Будды.

На перекрестках рядов, образуемых этими фигурами, во всем пышном убранстве наряда стоят вооруженные индийские девы. Выполнение сложного рисунка наряда, по-видимому, было главной темой скульптора. Надо заметить, что вообще по тонкости работы китайскому художнику вряд ли найти равного. Выточить каждую малейшую подробность, в особенности что касается военного фантастического убранства вояк, – это его специальность. При этом он вытачивает многое на свой лад, следуя собственной фантазии, развитой на народном предании, и тут-то и происходит уклонение от чужеземной традиции.

Иду в соседний храм, храм Будды великого, могущественного. Божество сидит на лотосе и других священных цветах. Вокруг него – столпотворение всех божеств, принадлежащих к самым разнообразным мифологиям и поверьям и окитаизированных в большей части рукой скульптора. Над божеством вверху нечто вроде плоского купола. Центр композиции занимает завившийся в компактную круглую чешуйчатую массу дракон; фоном ему служат условные выкрутасы запятых, символизирующих волны. Бока купола покрыты выпуклым геометрическим орнаментом, задуманным с большим вкусом и в тонкой симметрии. Все это сделано из золоченого дерева и производит отличное впечатление, как вещь настоящего мастера.

Боковые части зала заняты скульптурным изображением 18 архатов, т. е. наиболее близких сердцу Будды учеников. Изображены они с многими атрибутами, как бы иллюстрирующими их биографию. Над ними нависают разноформенные глыбы, изображающие утесы в облаках. На этих утесах видим всевозможных типов и назначений духов, фей, драконов, небесное воинство и т. д. Вся прихоть буддийской фантазии налицо. От множества образов, пестроты красок, сплетения прихотливых форм целого с наивными фокусами подробностей разбаливается голова. Для того чтобы уяснить себе в точности, что здесь изображено, надо хорошо знать всю огромную массу чудесных описаний и рассказов, навеянных буддизмом китайской литературе. Когда все это лепилось или вырезывалось, сюжеты брались из китаизированного индийского импорта, лишь бы имелся налицо чудесный элемент и иностранный звук собственного имени. Все это нагромождалось, переплеталось… Одна подробность осложняла другую. Где не хватало точных указаний, дополняли из своей собственной китайской фантазии, не менее своеобразной, чем индийская, – и вот перед нами нечто, в принципе тождественное христианским украшениям католических и православных церквей, но еще более замысловатое и трудное для аналитического понимания.

Вхожу в отдельный храм любимого, вероятно, за чувственное выражение фигуры, архата Будай, в просторечии Дадуцзы Милэ, т. е. толстобрюхого Майтрея (имя бодисатвы). Это, как и показывает последний эпитет, необыкновенно тучная фигура с довольным выражением лица.

Кругом Будая четыре огромные фигуры свирепых вояк, ногами попирающих голых чертей, нарочно изображенных маленькими и тщедушными. Это пережиток демонского культа Индии и Тибета, перешедший и в китайское искусство. Фигуры нарисованы с атрибутами, название которых надо читать по-китайски, в виде ребуса, следующим образом. Одна фигура держит меч (острие по-китайски – фын), другая играет (тхяо) на китайской мандолине, третья держит большой дождевой (юй) зонтик и четвертая в руке защемила ящерицу (шунь). Полученные четырехсложные выражения можно написать двояко (китайскими условными знаками, которые, как известно, часто читаются одинаково):

Нижний ряд слов, поставленных в грамматическую зависимость одно от другого, дает следующее благовещее изречение: «Ветер да будет тих, дождь да будет покорен (твоему желанию)». Обыкновенно, произнося эту фразу, за ней подразумевают и вторую. Целое тогда представляется в следующем виде: «Если ветер мягок и дождь во благовремении, то государство возвеличится и народ будет в покое». Прекрасный пример осознания на китайский лад буддийского культа!

Эту группу из четырех статуй можно встретить в каждом китайском буддийском монастыре.

Все эти храмы и внутри и снаружи производят гнетущее впечатление своей безвыходной запущенностью. От непогод крыша всюду прогнила, завернулась внутрь и повисла лохмотьями гнилых стропил, обдав слоем пыли и обломков все находящееся внизу. Прогнили колонны, обломалась и упала вся сложная сеть затейливого орнамента на карнизах зал – и все это валяется на полу, на статуях – повсюду, никогда и никем не убираемое. Бумага на стенах вся истлела. Пыль влетает в сквозные дыры беспрепятственно. Подобным недостатком страдают почти все китайские монастыри. Какой-нибудь евнух из дворца, большой чиновник или вообще какой-либо магнат, устав от постоянных злодейств, употребляет награбленное золото на постройку монастыря или кумирни. Привлекаются к труду искуснейшие рабочие и архитекторы, которые работают на редкость усердно и буквально за гроши, сознавая себя как бы участниками благого дела, – и вот, создается отличный памятник искусства. Материал употребляется прочный. Китайцы – большие ценители солидности и прочности вещей. Замаливатель и рассчитывает: «Здания, построенные из такого материала, простоят не одну сотню лет. К тому времени грехи мои замолятся. А там: мне все равно». Монастырь имеет доход, конечно, достаточный для поддержания здания в должном порядке, но его распорядители-хэшаны создают иное положение дел. Прежде всего потому, что в это презираемое трудящимися китайцами сословие чаще всего идут отбросы общества, лентяи или шантажисты по природе. Обычно хэшан – это человек, мало понимающий в том, что он читает или произносит, что делает, чему служит, не говоря уже во что верит, ибо это вызвало бы усмешку у любого китайца. Алчность этих типов превышает всякое описание. Праздность их жизни очевидна для всех. Тупое доктринерство создало ряд обиднейших, по их адресу направленных пословиц. Разве станет подобный тип заботиться хотя бы о сбережении зданий, чистом их виде, починке и т. д.? Да никогда! У настоятеля монастыря и без того дел пропасть. Надо съездить в город к богатым покровителям, вручить им подписной лист для пожертвований. В числе этих пожертвований наиболее крупные, конечно, простая фикция и написаны собственной рукой хэшана. Надо затем, действуя на мелкое тщеславие, раздобыть денег. Подобный визит требует времени. Надо пробраться в женскую половину дома, куда, кроме хэшанов и лаодао (даосский монах. – Ред.), между прочим, никто из посторонних лиц мужского пола не допускается, надо хорошенько поврать на различные темы, наполняя, таким образом, вечную праздность гарема, и только тогда уже действовать с подписным листом. Хлопот действительно немало.

Что до остальных хэшанов, то, покончив со своей молитвенной работой, они вряд ли думают о чем-либо, кроме того, что теперь, к счастью, можно ничего не делать.

И вот во вверенном монахам памятнике искусства водворяется мерзость запустения: гниют крыши, подкашиваются колонны и стены, зарастают бассейны, отваливаются мраморные глыбы… Изо всех щелей весело глядит бойкая растительность.

На стенах, входах, косяках дверей, барабанах, ящиках всевозможных назначений можно видеть все те же полоски желтой бумаги с надписями преимущественно буддийского характера. [Иногда, впрочем, по наивному Цинизму хэшанов, попадают в храм и такие надписи: «Привлеки (о дух) богатство, притащи золото», – начертанные в виде монограмм из четырех знаков на ящиках, куда молящиеся опускают деньги. Подобная надпись встречается обыкновенно в лавках, и уж, разумеется, меньше всего места ей отводится в храмах духов и богов.] На видном месте надпись: «Нынешнему государю многая лета, многая лета, многая, многая лета!» Так же, как и во всех странах, в Китае церковь является охранительницею порядка и предержащих властей. Дощечки с подобного рода надписью выставляются на видном месте во всех храмах империи: христианских, буддийских, даосских, мусульманских, еврейских и т. д.

Вслед за подобным пожеланием многолетия государю идут пожелания мира и тишины китайскому государству. Одно из них мы уже видели выше («Фын тхяо юй шунь»). Приведу еще один пример: «Горы, реки наши да пребудут вовеки», т. е. «Да крепко стоит наше государство в своих пределах».

Повсюду рассеяны надписи, которые должны свидетельствовать о чистоте поведения хэшанов или давать им должное руководство:

«Природа моя, что луна – вечно светла».

«Это место чисто. Здесь бесстрастная тишь».

«Здесь торжествует строгость жизни».

Два знака – «Высокая обрядность», – написанные на двух майоликовых плитах, находятся у порогов храма и внушают верующим то же, что слова православной литургии: «Со страхом Божьим и верою приступите».

«Запрещено курить», «Осторожно с огнем» – это столько же для самих хэшанов, сколько и для посторонних.

«Одернись, приведи себя в порядок и с благоговением совершай обряд». Надпись «Фонарь (т. е. свет) в бодисатве» понята монахами буквально и повешена в храме, на фонаре.

Следующая надпись, на книжном шкафу, содержит намек на исторический факт: «В спокойствии помысла истолковываем книгописания, хоть на три телеги». Намек заключается в том, что государь династии Хань (II в. до н. э.), прозванный потом Воинственным, отправляясь как-то раз в путешествие, забрал с собой пять телег с книгами. Книги тогда были из бамбуковых пластинок, а посему несколько в ином роде, чем нынешние, легкие и уемистые. По дороге случайно все эти книги сгорели. Но в свите государя оказался человек, некто Чжан Аньши, который наизусть упомнил содержание книг примерно на три телеги. Еще теперь говорят про обладающего большой памятью начетчика: в груди у него (т. е. в центре его мышления, иногда даже в животе), три кузова, или три телеги.

Я продолжаю свою прогулку по монастырю.

Два красивых павильона с круглой, радиусообразно выложенной черепичной крышей, содержат в себе по мраморной глыбе, покоящейся на черепахе. Это богдыхан, года правления которого называются «Парением ввысь» (Цянь Лун, 1736–1796)[22], затратив массу денег на украшение и улучшение храма, основанного еще в XIII в., решил запечатлеть свои деяния и с этой целью написал нечто вроде красивой оды, повелев затем перевести ее на тибетский, монгольский и маньчжурский языки, высечь все эти письмена на мраморе и водворить изготовленные памятники в специальные павильоны. Кроме этого, Цянь Лун написал массу замысловатых фраз, взятых из буддийских писаний, для украшения стен храмов.

Я выхожу теперь из царства дерева, черепицы, меди и вступаю в царство мрамора. Передо мной ряд мраморных лестниц, ведущих от арки к арке, взбирающихся до огромной ступы (о ней – ниже) и ползущих по ней вплоть до слияния с общим белым сверкающим фоном. Огромные туи посылают свои ветви всюду. Они врезаются в арочные отверстия, пересекают лестницы, тянутся из щелей в мраморной стене, ползут далеко вверх и, наконец, на огромной высоте разрастаются в самостоятельные купы, полускрывающие от глаз нежную белую ступочку. Дико и красиво!

Первая мраморная арка вся в непрерывном орнаменте, который, между прочим, как и фигуры, описываемые ниже, никакого отношения, к буддизму не имеет, но он передает мистические сюжеты, а таковые в представлении рядового и малограмотного китайца все в общем одно и то же, будут ли они буддийские, даосские или иные.

Главным сюжетом орнамента этой арки является облачко. Оно занимает центр поперечной кладки, разбросавшись в яркой симметрии с сердцевидным извивом, оно же бежит по колоннам, сужаясь и укладываясь косыми ярусами, оно же наполняет своеобразные арочные панно вверху. Сильным ударом врезаны в боковые панно того же типа символы китайской от века непонятной мистики, так называемые гуа. Это комбинации целой и ломаной линий, сплетенные дуалистической теорией миропонимания в сложнейшие построения китайских философов. Вглядываюсь в боковые больших размеров панно, слепящие взгляд мелкотой вырезки громоздящихся одна на другую деталей, и узнаю так называемых «двух драконов», играющих с перлом. Два дракона, бешено извивающихся в облаках и морской пене, которая изображается в китайском искусстве взвинчивающимися вверх запятыми, играют, т. е., разинув узкие пасти и кольцеобразно развив по бокам усы, набрасываются на шар, сияние которого передано зубцевидными ореолами, вонзающимися в общий фон облаков.

Китайский орнамент такого рода доставляет огромное удовольствие тем, кто умеет его читать. Чувствуешь себя как бы посвященным в тонкости умственной работы своеобразно воспитанных поколений, своеобразно сложившейся стойкой, вековой цивилизации, видишь, как намек, основанный на долгом и непрерывном искании культурного ума, воплощается в символ, выражающийся со всей сложной полнотой в орнаменте.

Низ арки состоит из больших панно с разнообразными сюжетами, не имеющими опять-таки ничего общего с буддизмом. Лицевая сторона занята иллюстрацией китайских исторических преданий, рисующих образцы четырех главных китайских добродетелей: преданности низшего высшему, благочестивой почтительности младшего к старшему, честности и верности обету. Исторические лица, иллюстрирующие эти добродетели, изображены в соответствующих костюмах, позы их торжественны, причем прислужники несут перед ними главные предметы их былых занятий. Панно обрамлено прекрасно исполненными группами деревьев, цветов, облаков. Примером стойкой преданности и честности избран Чжугэ Лян, правитель дел и министр у одного из трех претендентов на всекитайский престол во IIIII вв. н. э. Несмотря на завещание умирающего государя, разрешающего ему самому взойти на трон в случае очевидной непригодности наследника престола к правлению народом, он все же не сделал этого, а сам служил своему злосчастному государю и вместе с ним погиб, когда погибло дело претендента.

Два исторических лица, избранные здесь как примеры сыновьей благочестивой почтительности, назывались Ли Ми и Ди Жэньцзе.

Первый из них жил в III в. н. э. Император хотел взять его во дворец воспитателем наследника престола. Ли Ми патетически писал в челобитной: «Ради моей престарелой бабушки я должен остаться дома и беречь ее. Если бы не она, я бы не видел света этого дня. Если не я, она не сможет исполнить долготу дней своих, определенную ей свыше». Император был тронут и велел помогать почтительному внуку в его уходе за бабкой вплоть до ее смерти. Затем пожаловал Ли Ми чином и должностью.

Второй из них, Ди Жэньцзе, жил в VII в. н. э. Это был на редкость почтительный сын. По смерти своей матери он непрестанно думал о ней. Взойдя как-то раз на гору и видя парящие в высоком небе белые облака, он воскликнул: «Это траур вверху (белый цвет в Китае – цвет траура) по моей матери, лежащей в могиле». И теперь еще в Китае на воротах дома, в котором умер кто-либо из старших, пишут на синей бумаге белыми знаками следующие параллельные семизначные строки, из которых во второй намекается как раз на Ди Жэньцзе: «Соблюдая почтительность, не замечаю, что красное солнце взошло». «Думая о родителе, вечно наблюдаю за несущимися белыми облаками». Первая строка говорит намеком о другом примере сыновней любви, которых в китайском историческом предании вообще чрезвычайно много.

Образцом честной гордости избран на барельефе описываемой арки Тао Юаньмин (V в. н. э.), который отказался явиться к вновь назначенному чиновнику и совершить перед ним битье челом. «Из-за пяти мер риса в день, – сказал он, – стану я унижать себя – гнуть перед другим свою спину». Сказал и ушел на родину возделывать собственными руками свой маленький хутор. Таких примеров, конечно, сколько угодно, но здесь дело идет о выдающемся поэте, авторе перлов китайской литературы, а потому этот факт, составляющий содержание его поэм, особенно известен.

Я продолжаю мое восхождение вверх по мраморной лестнице, по направлению к ступе.

Ступа – это огромное белое здание в три этажа. Стены сплошь покрыты барельефами, изображающими фигуры будд и бодисатв в позе искания священного наития. Статуи то многоголовы, то многоруки, то украшены диадемами, браслетами, серьгами и т. п.

Верхний этаж ступы занят пятью огромными тринадцатиярусными башнями, суживающимися кверху, и еще одной малой башней, на верху которой раскидисто растет туя. На всех пяти башнях надеты железные круглые плоские чашки, в которых прорезаны восемь гуа, мистические символы китайского предания. Строитель пагоды, высящейся далеко над всеми строениями, боялся нарушить геомантическую суеверную условность – фыншуй – и потому решил надеть на пагоды железные шапки, как бы укрывая их таким образом от всеведущей незримой силы и вручая их защите мистического символа. С этой же целью были выстроены вокруг, по всей долине, семьдесят две башни, назначением которых было воссоздать своей разбросанностью и высотой гармонию, положенную гаданием и нарушенную высящейся пагодой.

Этот самый фыншуй, который я бы определил, как гадание по форме поверхности земли относительно всякого видного человеческого начинания, требующего места на поверхности земли, – будь то новый дом, храм, пагода, могила, лавка или мастерская – это одна из самых любопытных форм китайского суеверия.

Взбираюсь по красивой лестнице во второй этаж. Здесь ниша, в которой сидит одетое в желтый балахон божество. Над нишей надпись: «Явленные мощи источают свет», говорящая о мощах, над которыми воздвигнута ступа. Взбираюсь по темной лестнице на самый верх. Пока я проделываю это сложное гимнастическое упражнение, китаец, мой спутник, забавляется с гулким эхом переходящим за вершины фальцета голосом. И эхо – что ж ему с этим поделать? – усугубляет удовольствие.

С верхнего этажа открывается чудный вид на монастырь и равнину. Причудливых форм кипарисы и длинноиглистые сосны широким рядом спускаются в долину, полуприкрывая крыши храмов и звездообразные конусы павильонов, где в поучение потомству стоят мраморные памятники. Белеют сквозь свободно раскинутые ветви деревьев мраморные арки, перила, ступени, лестницы, рассекает перспективу громадная красная стена с облаковидным, словно влепленным в нее пятном, в котором играют отраженными лучами шлифованные поверхности сложного орнамента.

За монастырем громадная долина с башнями и деревушками, кладбищами и нежно-нежно зеленеющей пшеницей. Кругом горы, нет, не горы, скорее холмы, те неуклюжие громады, что ползут вверх перед вашим взором, словно нехотя, голые, унылые, с тупыми уклонами и бессмысленно круглыми вершинами. Сквозь туман в долине виден плоским темным пятном знаменитый Пекин.

Когда я спускаюсь с башни, вижу перед собой кланяющихся хэшанов, пришедших встретить гостя. Зовут в помещение для гостей, усаживают, расспрашивают. Перебираем общих знакомых. Перечисляются громкие фамилии иностранцев, живущих в Пекине и приезжающих сюда от скуки. Сообщаются наивно все подробности пребывания гостей: сколько кто истратил денег на чан или проиграл в карты, ибо в монастырь и за этим ездят, – как веселились. Рисуется общая картина нравов. Люди пьют, напиваются, жгут фейерверки, пыжи которых так и остаются валяться по дорогам, хохочут и острят над скульптурными изображениями, чертят карандашом на мраморных стенах свои «великие» имена, рисуют усы и бороды бодисатвам, воздвигают и иные памятники, отнюдь не «нерукотворные».

Культурные представители культурных, образованных наций веселятся!

Хэшаны задают мне ряд обычных вопросов. Интересуются, сколько мне лет, почему, несмотря на молодой возраст, растут у меня усы, сколько детей, чем занимаюсь в Пекине и т. д. Заваривают чай, приносят сделанные из теста, обмазанного медом, клетки (мигун), которыми я и угощаюсь. Темнеет. Хэшаны уходят из монастыря. Спрашиваю слугу, куда ушла братия. Ухмыляется и говорит: «Так, вообще погулять».

Сижу в приемной и читаю надписи на стенах. Самая большая из них говорит о распределении обязанностей среди постоянной монастырской братии[23]. Читаю надписи – образцы творчества склонных к поэзии посетителей. Монастырь Лазоревых Облаков, т. е. парящий в выси и отрешенный от мира, навеял вдохновение на многих.

Вот образец подобного творчества:

«Входя в монастырь, слышишь дождь, падающий в горах. Вершины гор залиты вечерним светом солнца. Журчит ручеек, выпевая мелодию… Сижу в долинной роще… Веет прохладой… В тени бамбука еще не стаял снег… Уносясь от земли, окутывает меня аромат цветов… И думаю – куда ушли подвижники прошлого? – Думаю, мечтаю, напрасно ища в себе ответа и скользя взором по длинной монастырской стене».

Наступает ночь. Луна озаряет широкий двор. Хэшанов нет. Слуги на их медленном языке, с паузами и выразительными жестами рассказывают о своих домашних делах. Все то же, что и везде… О, сколь едины люди земли в своих стремлениях и интересах!

А. Ферсман

Знаменитый ученый-геохимик и минералог Александр Евгеньевич Ферсман (1883–1945), академик (1919), был, помимо своих научных занятий и общественных обязанностей, истинным поэтом камня, видевшим в нем живую мысль и чувствовавшим в нем живую душу. Минералам он посвятил свое творчество, исследуя их, описывая их и о них размышляя. Публикуемый фрагмент о нефрите в Китае – из цикла лекций, прочитанных в Петрограде в 1919 г. в академической Комиссии производительных сил России и изданных в книге «Самоцветы России» (Т.1. Петроград, 1921).

Нефрит, священный камень Ию

Auro quid melius? Iaspis.

Quid iaspido? Sensus.

Quid sensu? Ratio.

Quid ratione? Deus[24].

Anthol. Lat. Burmann

Своеобразна и загадочна судьба плотного зеленого камня, называемого нефритом. В малопривлекательных обломках, иногда темный, почти черный, в других случаях светло-молочный камень мелкого, занозистого, излома, без блеска, без ярких красочных тонов. Никогда не встречается он в кристаллах, которые могли бы привлекать к себе внимание и своей красотой бросаться в глаза первобытному человеку. А между тем что-то мистическое связывалось с этим камнем, и не случайно он сделался объектом человеческого обихода и орудием в тяжелой борьбе за существование не только у народов Средней Азии, в этом очаге мировой культуры, но и в Европе – среди Альпийских цепей, в Америке на берегах Ориноко и Амазонки и на островахНовой Зеландии.

В самых разнообразных центрах человеческой культуры, на заре ее зарождения у разных народов, нефрит вместе с кремнем сделался первым орудием жизни. Его прочность и вязкость, связанная с незначительною твердостью, сделали из него неоценимый материал для человека, и в свайных постройках Швейцарских озер, в прибрежных становищах Байкала, на затерянных островах Караибского моря, у маори Новой Зеландии – всюду одинаково из темно-зеленого нефрита выделывались ножи, наконечники для стрел, молотки, топоры. Как удавалось человеку достать нужный материал, где те еще неведомые нам месторождения, из которых черпались эти богатства, все это остается до сих пор загадкою большого научного значения, и лишь постепенно, упорными исследованиями ученых удается расширить наши сведения и узнать, откуда первобытный человек черпал этот незаменимый материал.

Как научился он отличать зеленый нефрит от других похожих на него серовато-зеленых пород, каким образом в разных частях света он правильно остановил свой выбор на материале, наиболее прочном из всех, какие дает ему природа и человеческий гений, – вот другая задача культурно-исторического значения, тем более удивительная, что современный ученый на каждом шагу проходит мимо этого камня, не замечая его, что крупные месторождения в насе-леннейшей части Лигурии, между Генуей и Специей, были открыты всего лишь в 1905 г., а месторождения Урала только в 1913 году.

И постепенно из грубых орудий доисторического человека нефрит сделался художественным материалом для изделий. В индийском и китайском искусстве красота его обработки достигла своего апогея, и высшие формы восточного замысла запечатлелись в этом диковинном материале земли. Медленно, под влиянием Востока, сделался он излюбленным материалом европейского искусства, внося через Россию те художественные изделия, которые сделались предметом восхищения. <…>

Настоящий нефрит и сходный с ним жадеит (что совершенно не отвечает рыночному жаду) являются соединениями кремнезема и ряда металлических окислов (магния в первом случае и натрия – во втором); они обладают жирным блеском и разнообразием окраски, меняющейся от цвета молока или сыворотки до серо-зеленых, зеленых, темно-зеленых, почти черных или же ярко-зеленых тонов весенней зелени. В сущности, все оттенки листвы передаются разнообразною окраскою этого камня, вызванною различным содержанием окислов железа и хрома.

Красиво говорит о его цветах китайский историк: «Пять цветов у него – белый как сало, желтый как каштаны, сваренные в кипящей воде, черный как лак, красный как гребешок петуха или помада для губ; но самым разнообразным является ию зеленый».

Наиболее ценными на Востоке являлись молочный сорт из Восточного Туркестана и ярко-зеленые пятна жадеита Бирмы, который по рекам сплавлялся в китайскую провинцию Ганьсу и там сливался с темно-зеленым камнем Восточного Туркестана.

Эти два месторождения Азии до настоящего времени являются самыми важными во всем мире, и одно время, в ошибочном заблуждении, только в них искали источник материала для доисторических изделий различных народов.

После изгнания монголов из Восточного Туркестана главным центром добычи нефрита сделалась Бирма, откуда ежегодно вывозилось в Китай свыше 15 тысяч пудов этого ценного камня. Самыми разнообразными приемами, начиная с первобытных методов раскаливания огнем и обливания холодною водою и кончая оборудованными по-современному водолазными станциями, извлекается здесь жадеит, прекрасный не только своими ровными матовыми оттенками, но и ярко-зелеными пятнами.

К этим двум центрам Азии в середине XIX века присоединились богатства Саян, и с тех пор русский камень стал завладевать мировым рынком.

Еще в незапамятные времена китайской истории нефрит обратил на себя внимание и по неизвестным причинам сделался предметом культа Китая. Когда впервые знакомишься с этим камнем, непонятным кажется это увлечение целой страны, увлечение не сверкающим, искристым самоцветом, а матовым камнем серых, невеселых тонов. Но стоит немного повозиться с китайскими безделушками, стоит немного привыкнуть к этим неярким краскам, чтобы постепенно проникнуться его обаянием, чистотою его тона, мягкостью отлива, какою-то глубиною и спокойствием, которое так ценит китаец. Его поразительная однородность, его прочность при не очень большой твердости, доступность выразить резьбою самый тонкий рисунок – все это влекло к себе восточные народы, подчинившие этому камню и свой резец, и свои творческие замыслы.

Несомненно, что прежде всего нефрит обратил внимание своей прочностью; и неудивительно, что он был избран для изготовления священных предметов культа, как материал вечный. В XII столетии до Р. X. было постановлено, чтобы наиболее важные из этих предметов впредь изготовлялись исключительно из него. В те отдаленные времена он играл роль золота и серебра, которые не могли быть добыты в Китае в достаточном количестве. Впоследствии китайцы, придающие огромное значение религиозным обрядам, сохранили за ним то священное значение, которое ему было дано предками, а в своих преданиях говорили, что небесный трон Будды сделан из нефрита.

В Книге Стихов говорится, что с незапамятных времен мудрецы уподобляли нефриту доблести: блестящая, но мягкая поверхность его олицетворяет добродетель человечества; его нерушимость изображает знание и разум; углы, которые нельзя притупить, – символ правосудия; чистый, прекрасный звук, который он издает, есть отголосок невыразимой божественной музыки – выражения счастья.

Китайский писатель Hiu Сhin говорит, что ию – самый прекрасный камень из камней, и приписывает ему пять основных достоинств, отвечающих пяти душевным качествам: по своему блеску он говорит о мягкосердечии; сопротивлением, которое он оказывает внешнему воздействию, он напоминает об умеренности и справедливости; протяжный звук его может быть сравним с широко расстилающеюся наукою; его негибкость, неизменяемость говорят о мужестве; его внутреннее строение, не поддающееся искусственной подделке, эмблема чистоты…

Таким образом, предметы культа были первыми произведениями камнерезного искусства из нефрита; то были ритуальные вазы разных форм, предназначенные для вина, жертвенной крови, зерна и воды, а также почетные вазы, увековечивающие заслуги и добродетели тех предков, которым они посвящались. У всех этих сосудов были точно установленные, определенные формы. Наконец, были музыкальные инструменты для религиозной музыки; они состояли из флейт и из наборов тонких пластинок нефрита, подвешенных на шелковых шнурках; по ним ударяли деревянными молотками; таких пластинок бывало в каждом наборе до 16 штук, издающих разные тона.

Кроме предметов культа из него изготовлялись знаки отличия императоров и придворных. Уже с VI столетия до нашей эры император носил нечто вроде митры, украшенной, пластинками из нефрита; такие же пластинки висели на кушаке. В торжественных церемониях монарх и ближайшие сановники держали перед своим ртом пластинки из него, чтобы заградить свое дыхание. Пластинка императора носила название тин и была прямоугольная, олицетворяя прямоту, с которою он управляет страною. Пластинки сановников были заострены или закруглены сверху в знак подчиненности. Придворные дамы носили застежки и булавки, точно обозначающие их придворный чин. Помимо этой официальной роли нефрит имел широкое применение в частной и общественной жизни китайцев. До изобретения фарфора он занимал его место; из него делали чашечки для рисовой водки, блюдечки для сластей, курильницы, коробочки и табакерки в виде флакона. То была эпоха эпикурейства, когда китайский поэт говорил: аромат этих бедных цветов проникает в чаши из нефрита, и осеннее вино пропитывается им. Из нефрита стали выполнять бесконечное число предметов, которые дарились в знак любви и дружбы и по случаю семейных торжеств.

Если в предметах культа камнерезы были связаны традициями и каноном, то здесь они создавали все, что подсказывала изощренная фантазия. Рассматривая эти произведения, столь законченные по исполнению, как бы присутствуешь при борьбе художника с материалом, следишь за всеми стадиями завоевания этого материала не грубым насилием, а тонким, гибким овладеванием им.

Чтобы внести оживление в изделия из нефрита, китайцы инкрустировали иногда в нем золотые узоры и драгоценные камни. В свою очередь сам нефрит и жадеит применялся в инкрустациях в дереве совместно с металлами и перламутром. Трудно перечесть все разнообразные применения нефрита в искусстве Китая. Мы знаем букет хризантем, исполненный в натуральную величину из белого нефрита, коралла, аметиста и других цветов кварца. Можно себе представить, до какой виртуозности должна доходить ремесленная техника, чтобы исполнить из камня бесчисленные лепестки хризантем с их капризными изгибами и переплетениями!

Но не только искусство и культ преклонялись перед нефритом: ценность его в Китае была настолько велика, что из него готовили монеты, и эталонами из него оценивали чистоту золотого песка, привозимого с горных речек Монголии.

Главным центром нефрита во всем мире была Центральная Азия – та область Хотана, поэтичного города Восточного Туркестана, богатства которого составляют нефрит и мускус.

«Священная река Ию течет мимо города с вершин Куеня, и в предгории их она разделяется на три реки; один – это ручей белого ию, второй – зеленого, а третий – черного. Каждый год, когда приходит пятая или шестая луна, реки выходят из берегов и несут с вершин гор много ию, который собирают после спада воды. Запрещено народу подходить к берегам реки, пока хотанский властитель не подойдет сам, чтобы сделать свой выбор».

Так пишет историк этого города Абель-Ремюза, и сообщает он красивую сказку о том, что подобен нефрит красоте девушки, что иногда при второй луне с деревьев и трав на вершинах гор стелется своеобразный блеск и означает он, что в реке появился камень ию.

«Этот город китайцами был прозван Ию-тян, и китайские императоры посылали сюда посольства с напыщенными просьбами прислать им глыбы камня; так, с самого начала XII века к нам доходит своеобразная переписка между хотанскими владетелями и китайским императором, в результате которой большие глыбы лучшего белого камня, величиною до 6 дециметров, были высланы на восток «многославному властителю восточных стран, где встает солнце».

Много отважных путешественников с опасностью для жизни проникали в эти дикие места Хотана и постепенно раскрывали перед нами грандиозную, единственную в мире, картину этих месторождений. Проникал сюда Куропаткин, первым собравший точные сведения, едва не погибший Громбчевский, потом Шлагинтвейт, Столичка, Богданович и др. осветили маршрутами эти месторождения. Перед нами сейчас рисуется грандиозная картина нефритовых залежей, разбросанных на протяжении более 20 градусов (2000 километров), не только на протяжении Куеньлуня до Лоб-нора, но и далеко на востоке: в отрогах Няншана, на меридиане сказочного озера Куку-нора.

Из коренных месторождений в верховьях Яркенда в Памире свыше 12 тысяч фунтов нефрита посылалось ежегодно китайскому императору, пока по его велению добыча не была остановлена, так как наследник престола, лежа на кровати из раскемского нефрита, заболел. Грозное наказание было наложено на верховья Яркенд-дарьи, прекратили путем огня ломать в диких ущельях зеленый камень, заковали в цепи и бросили на дороге уже отправленный в Пекин монолит. Добыча продолжалась в других местах и вновь вернулись к тем своеобразным методам ловли валунов по рекам Яркенду и Хотану, как это рисовал еще китайский писатель: то это были солдаты, которые в некоторых местах, стоя по пояс в воде, должны были перехватывать любой катящийся камень и выбрасывать его на берег, то это были рабы, которые в бурном течении реки, по ощущению скользкости голой ноги, догадывались о природе лежащего в воде валуна. Так или иначе, но главная добыча нефрита велась из выносов рек.

Отсюда направлялся этот камень по священной дороге, охраняемый специальными посольствами на специальных станциях, где с восточными церемониями каждый транспорт принимался как событие края. Он частью шел на восток в сплошных кусках, частью же художественные изделия вырабатывались из него в самом Хотане и некоторых других поселениях края. И приходил этот камень в Пекин, где в императорском дворце он сливался с желтым, как сера, нефритом Тянь-Шаня, белым, молочным или ярко-зеленым камнем (жадеитом) Бирмы[25] и мягким пятнистым агальматолитом юго-западных провинций. Особые императорские мастерские при дворце обрабатывали этот камень, пользуясь специальными техническими приемами, не знакомыми сейчас европейцам.

Таковы самые крупные мировые месторождения нефрита, и глубокие проблемы исторического, культурного и этнографического характера связываются с местами находок этого священного камня ию.

1919

Ю. Галич

Под этим псевдонимом печатался Георгий Иванович Гончаренко (1877–1942), известный в свое время в русском зарубежье прозаик, поэт, журналист, чья литературная деятельность началась в Петербурге в конце 80-х – начале 90-х гг. XIX в. Профессиональный военный, полковник, он в 1914 г. командовал драгунским полком, участвовал во многих сражениях Первой мировой войны, за храбрость был награжден золотым оружием, орденом Св. Георгия. В 1917 г. при Временном правительстве получил генеральский чин. После октября 1917 г. на Украине, затем на Дальнем Востоке. В 1922 г. из Владивостока отправился морем в Европу, посетив, в частности, Шанхай и Гонконг. Пройдя Индийским океаном и Суэцким каналом, побывал в Порт-Саиде и Александрии и, обогнув Европу, завершил плавание в Роттердаме и Гамбурге. В январе 1923 г. был в редакции берлинской газеты «Дни», где встречался с М. Алдановым, А. Петрищевым, В. Зензиновым, Н. Волковыским и другими деятелями тогдашней русской эмиграции в Германии. С 1923 г. поселился в Риге, где, активно сотрудничая в тамошней русской печати (газета «Сегодня» и др.), писал и издавал свои сочинения, романы и повести и где, в частности, в 1927 г. вышла книга «Золотые корабли. Скитания» (из которой нами взяты впервые публикуемые в России главы о Китае). В декабре 1942 г. покончил жизнь самоубийством, погребен на рижском Покровском кладбище.

Из книги «Золотые корабли. Скитания»

ВЕЛИКАЯ ГОЛУБАЯ РЕКА

В противоположность Японии, берега Китая низки и мрачны.

Кругом на много сотен верст море имеет мутный, грязный, желтовато-зеленый цвет. Огромные впадающие в него реки несут песок, ил, грязные отбросы.

Вода становится все более желтой.

Под вечер снова где-то сверкнули маячные огни. Входим в дельту Янтсекианга, или, вернее, Янцзыцзяна.

Эта гигантская река вначале ничем решительно не отличается от моря. Глубокой полночью проходим Вузунг, старинный китайский город со старою крепостью.

На рассвете режем волны Вангпу.

«Лорестан» медленно ползет вверх по течению стремительной, широкой, полноводной, слегка напоминающей Неву реки вдоль низких болотистых берегов.

Мелькают пашни, пастбища и фермы. Чумизовые и рисовые поля. Поселки и китайские деревни.

По мере приближения к Шанхаю все чаще мелькают фабрики, заводы, огромные цистерны с нефтью, склады. Навстречу попадаются тяжелые грузовики, купеческие шхуны, шаланды, баржи. Полощутся на волнах джонки с лохматыми соломенными парусами, юли-юли, сампаны, челноки.

Сквозь дымную завесу уже проглядываете исполинский город.

Его таинственные контуры рисуются все резче и резче. Мелькают доки и пакгаузы, леса высоких мачт и нескончаемые трубы. На пристанях, как взбудораженный гигантский муравейник, кипит, гремит, переливается движение и жизнь.

Доносится железный лязг цепей, скрип кранов, визг канатов, гортанный крик носильщиков и кули, звонки трамвая, рев сирень и несмолкаемые шумы пробудившегося дня.

С тяжелым грохотом ползет якорная цепь.

Глава закончена.

Передо мною новая страница…

НАНКИН-РОД

Иду по Бэбблинг-род, сверкающему солнечным огнем, движением и красками пылающего дня. Я тотчас же теряюсь в снующей многоликой, многотысячной толпе, среди звонков трамвая, крика рикш и рева мчащихся беззвучно мотокаров.

А дальше – Нанкин-род, главная шанхайская артерия, перерезающая город. Здесь все еще богаче и роскошней. Кричащие витрины магазинов, иероглифы, пестреющие вывески и флаги. Шелка и золото, тропические ткани, сигары, фрукты, драгоценные каменья. Отели и разменные конторы. Часовщики, меха и принадлежности для спорта. А в самом центре, друг против друга, многоэтажные, залитые несказанными богатством, два конкурента, шанхайские Вертхеймы – Сэнсер и Винг Он и Кº.

Повсюду желтый мир.

Мужчины в шелковых ермолках, в коротких куртках, в длинных балахонах, в чулках и в мягких улах, с очками на носу, серьезные, степенные, спокойно замкнутые. Белые халаты богачей и синие, в заплатах, штанишки рикш и кули.

Смеющиеся беззвучным смехом маленькие женщины с гладко прилизанными волосами, в сиреневых, в лиловых, в желтых блузках, в таких же панталонах, в серьгах, в перстнях и прочих драгоценных безделушках. У девушек, таких же узкобедрых и безгрудых, не лишенных своеобразной миловидности, прическа в виде челки, а длинная коса с блестящим черным волосом напоминает конский хвост. Шныряют под ногами бойкие маленькие китайчата. И кепки, кепки – без конца…

Китай эмансипируется и пробуждается от векового сна.

На улицах не редкость встретить щеголеватых молодых людей с раскосыми глазами на матовом лице, в изящном европейском платье, благовоспитанных, владеющих английским языком, с манерами и выправкою сноба. И даже китаянки меняют понемногу панталоны на узкие пакеновские юбки и не уродуют, как некогда, ступню.

Китай преображается и вместе со старою одеждой сбрасывает вековой уклад. Он приобщается к иной цивилизации. Но еще много лет будут струить Янтсешанг и Вангпу свои мохнато-желтые, быстро текущие, таинственно лепечущие воды, овеянные легендами буддийских храмов, драконовыми сказками и запахами рисовых полей…

В вонючих разбегающихся переулках ряд лавок и харчевок с китайской гастрономией, стены унизаны копчеными окороками. От потолка спускаются бечевки с висящими на них в ощипанном и освеженном виде пулярками, фазанами, утками и прочей битой птицей.

Прилавки заняты какою-то необыкновенной снедью. Трепанги, рыба, потроха. Сушеные лягушки, устрицы, чилимсы, какие-то яички, коконы, жучки и маринованные черви. Медузы, спруты, скаты. Какие-то неведомые овощи – морская капуста, саланганы, водоросли, травы. Наконец, банки с китайской пастилой, вареньем, орехами и леденцами.

В этих харчевках есть и напитки, начиная от известной гаоляновой водки «ханшин», кончая местными китайскими винами. Они содержатся в больших дубовых чанах. Особенно славится вино из «ужей» и «обезьян».

Эти вина называются так потому, что указанные животные много лет подряд выдерживаются в этих сосудах, придавая жидкости своеобразный острый вкус. Вино из «ужей», как говорят, придает ловкость и силу. Вино из «обезьян» усиливает любовное наслаждение.

К сожалению, я их не пробовал и не могу поэтому подтвердить свойства этих изумительных напитков…

Из настежь раскрытых уличных кухонь плывет удушливый чад. Полуголые повара готовят любимые китайские блюда – жарят в больших чанах на бобовом масле рисовые лепешки, пекут сладкий красный картофель, месят тесто для пельменей и мясо из требухи животных и птиц.

В углублениях за столиками, вокруг дымящих смрадом кухонь, рикши и кули смакуют деликатесы китайской кулинарии. Из маленьких глиняных чашечек пьют ароматный чай. Играют в карты и в кости, ожесточенно ругаясь на своем гортанном наречии.

Возле трактира скопилась толпа грязных безработных китайцев. Они застыли с полуоткрытыми слюнявыми ртами и жадно глотают острые запахи пищи.

Трещит жаровня, клубится едкий чад.

Хозяин ловкими ударами отхватывает требуемую порцию, обильно поливает острыми настойками, намазывает разноцветными приправами и, улыбаясь, предлагает покупателю. Китайцы – исключительные гастрономы. Их кухня тоньше и острее прославленной французской кухни. В этом искусстве у них нет конкурентов. Все очень вкусно и вполне съедобно. Не следует лишь спрашивать о материалах.

А вот – китайская аптека. В бесчисленных сосудах хранятся порошки, снадобья, листья, зерна и чудодейственный женьшень, различного размера и оттенков. Его коренья напоминают видом человеческое тело, с крошечной головкой, пузатым туловищем и длинными конечностями. Чем больше сходства, тем ценность его выше. Вот так же, под стеклом, как драгоценность, лежат целебные мараловые панты.

В меняльной лавке, в прохладной полутьме, лениво озаряемой курительной свечой, среди священных изваяний и бронзовых божков, за столбиками серебряных долларов и даянов, таэлей, ланов, медных копперов и кешей, сосредоточенно, как Будда, сидит оплывший жиром очкастый чувственный старик. В маленькой плетеной клетке трещит сверчок…

Возвращаясь к китайской кухне, нужно отметить, что китайцы считаются на Востоке лучшими поварами. Их держат на службе в лучших отелях, ресторанах, пароходах. Их услугами пользуются богатые шанхайские коммерсанты.

Рассказывают, как в одном английском обществе восхищались бульоном, приготовленным китайским поваром. Это была профессиональная тайна, которую китаец отказывался открыть. Подстрекаемая любопытством, хозяйка дома сошла однажды на кухню, подняла крышку котла и оцепенела от ужаса. Выпуская соки в кипящую жидкость, в котле под давлением жара поднималась и опускалась огромная черная крыса.

Хозяйка не могла без волнения говорить об этом бульоне. Китаец, в свою очередь, рассердился. «Зачем этот крик? Как будто случилось что-то особенное… Пусть каждый поступает, как подсказывает ему совесть!.. Важно, чтобы люди жили в согласии друг с другом…»

И повар наставительно заметил хозяйке:

– Не кричи!.. Все будет хорошо!.. Бульон для тебя, крыса для меня!..

ШАНХАЙСКИЕ ЭСКИЗЫ

Кипучий Нанкин-род кончается у Вангпу с его роскошной набережной – Бэндом.

Гигантские дворцы, отели, банки и памятники двум британцам, отдавшим много лет своей полезной административной деятельности Китаю. Многоэтажные железобетонные дома, конторы, магазины, сверкающие драгоценностями и последними моделями Парижа. Лужайки с яркими газонами и сквер с фонтаном, клумбами, цветами.

А дальше – висячий мост через Сучау-Крик, величественный Асторгауз и ряд богатых консульских особняков с развевающимися флагами – русским, германским, американским и японским. Здание русского консульства по красоте занимает первое место.

Потом – Бродвей, Футчеу, Севард-род и целый лабиринт дышащих зноем улиц, тупиков и переулков. Со всех сторон пестрят цветные вывески, с золотыми иероглифами. Несется звон, стук и грохот рабочего люда. Словно блеющее стадо овец, гнусавят уличные торговцы. Стрекочут швейные машины, бьют молотками сапожники и гробовщики. В лавчонке визжит граммофон, повторяющий одну и ту же пластинку китайской песни.

На земле рядом с корзинами овощей и фруктов валяются нищие. Безрукие и слепые, глухие, безногие, с гноящимися, изъязвленными ранами, они ползут за прохожими на четвереньках, цепляются за платье, целуют следы…

А еще дальше – Янтсепудог с лесами мачт и грузными телами океанских пароходов, военных канонерок, сторожевых и лоцманских судов, пакгаузов, складов, доков. Десятки тысяч голых кули с утра до поздней ночи заняты нагрузкой и разгрузкой.

– Хао-хео, хао-хео!..

Разносится их хриплое жужжанье, сливающееся в сплошной и монотонный гул. Попарно, сгибаясь под тяжестью десятипудовой клади на бамбуковых шестах, проходят мускулистые, коричневые от загара люди. Лоснятся обнаженные, покрытые испариной тела. Блестящая коса у многих скручена узлом. Глаза воспалены от солнечного блеска. А впереди – Вангпу, катящий неумолчно седые, мутные, стремительные воды…

На всех углах китайская полиция, а в наиболее оживленных пунктах, в национальных головных уборах, широких, пестрых, разукрашенных чалмах, в черных мундирах, с дубинкою в руке, стоят, как изваяния, огромные, безмолвные, мечтательно-сонливые индусы.

Шанхай – центральный склад и главный нерв всего китайского торгового востока, город экспорта и импорта, столица празднеств, роскоши и наслаждений.

Несколько севернее вверх по течению Янтсекианга находится древняя столица Минов – Нанкин, в настоящее время заброшенный и забытый город со старинною пагодою «Мечте», с чарующим и веющим тихою грустью озером Лотоса, со знаменитым Дворцом испытаний и его двенадцатью тысячами келий для ученых. Там же находится и гробница первого императора любимейшей династии Мин.

Еще выше расположен Ханькоу – центр китайской чаеторговли, крупный узловой пункт, соединенный железной дорогой с Пекином.

Шанхай – один из величайших портов в мире, соперничающий по грузообороту только с Лондоном, Нью-Йорком и Гамбургом. Не менее пятисот крупных океанских судов ежедневно держат свой якорь на Вангпу, не считая речных и каботажных пароходов и бесчисленных парусников.

В Шанхае находится не мене 4500 крупных и средних промышленных предприятий. Общий капитал иностранных банков достигает двухсот миллионов долларов. В английские промышленные и торговые предприятия вложено до семидесяти пяти миллионов фунтов.

Шанхай имеет ряд обширных иностранных концессий, или сеттльментов, обладающих правом экстерриториальности.

Особо выгодное впечатление производит французская концессия – все эти Рю-дю-Консуля, Монтобан и Паликао, авеню Жоффр и Рю-де-Лафайет. Здесь тихо, чисто, уютно. Коттеджи и виллы увиты гирляндами тропических цветов, утопают в чаще магнолий, пальм, платанов, рододендронов. А вместо индусов и китайцев на перекрестках стоять щуплые тонкинцы в синей французской форме, в оригинальных зонтикообразных шлемах, увенчанных блестящею модною шишкой…

Под вечер возвращаюсь на рикше в бординкгауз.

– Плик-пляк, плик-пляк! – мерно выстукивают пятки двуногого коня.

Колясочка скользит по гладкому асфальту без всякого усилия, так быстро и беззвучно. У основания оглобли привязан маленький фонарик. И рикши, попадающиеся навстречу, своими огоньками напоминают светлячков. Тепло, и в сумеречном воздухе ползут душистые неведомые запахи. Мелькают белые одежды. Струится женский смех.

Но вот снова Нанкин-род.

Он залит огнем и весь сверкает роскошью, движением, богатством. Особенно «Винг Он и Кº». Унизанный бесчисленными электрическими лампочками, рекламами и транспарантами, горящими иероглифами и бегающими на самом куполе световыми мышонком и котом, он издали напоминает башню Эйфеля в дни праздничной иллюминаций.

СОВРЕМЕННЫЙ КИТАЙ

Китайцы говорят на двадцати наречиях, не имеющих ничего общего одно с другим. Их связывает только общность иероглифов. Китаец-северянин – рослый, мускулистый, честных патриархальных правил. Южанин – маленький, сухощавый, живой, склонный к коварству и лжи.

Один Китай – традиционный, Китай философов, великих ученых, мандаринов и бонз с их церемониями, суевериями, предрассудками.

Другой Китай – несметная человеческая масса, выносливая, работящая, не знающая в этом отношении конкуренции. Ни один ремесленник не превосходит ее в терпении, неприхотливости, труде. Ни один коммерсант не сравнится с нею в ловкости, сообразительности.

Китаец имеет очень мало общего с японцем. Это две совершенно разные и, во многих отношениях противоположные друг другу расы.

Японец – воинственный, лукавый, скрытный хищник, народ-завоеватель, националист до мозга костей, непревзойденный подражатель, лишенный, в сущности, творческого размаха и глубины.

Китаец – мирный земледелец, купец и коммерсант, продукт своеобразной многовековой цивилизации, разносторонний, восприимчивый, одаренный творческою фантазией.

И даже в физическом отношении между японцем и китайцем наблюдается большая разница. Японец невелик ростом, коренаст, плотен и, за исключением айнов, представляет весьма однородную по внешним признакам расу. Китаец более высок, сухощав и дает ряд самых разнообразных типов…

Китайский язык, как и японский, не имеет, конечно, ничего общего с европейским. У китайцев, как некогда у египтян, нет ни азбуки, ни гласных, ни согласных. Каждое слово рисуется знаком, или иероглифом. Когда слово начертано, его произносят с помощью односложного созвучия. Существуют знаки основные и производные.

Само собою разумеется, что собрание этих знаков неизмеримо богаче нашей азбуки. Вместо тридцати пяти букв нужно считать, по меньшей мере, тридцать пять тысяч.

Чтобы изобразить «мужчину», следует провести две черты, идущие вкось, суживающиеся кверху. Две наискось поставленные и пересекающиеся черты изображают «женщину». Чтобы обозначить любовь, нужно поместить рядом «мужчину» и «женщину». И так далее в том же роде, до бесконечности.

Можно себе представить, что это за абракадабра!

Все эти знаки во всех восемнадцати провинциях понимаются одинаково. Но произносятся они на восемнадцать совершенно различных ладов. Здесь имеет место явление, диаметрально противоположное нашему представлению о языке, то есть образованно понятий и передаче их словами. Китаец идет от начертания к мысли, и произношение стоит у него на втором плане.

Каждая человеческая мысль представлена особым знаком. Это не только язык, но целая философия, очень тонкая, вдумчивая, не лишенная остроумия. Признаком величайшей учености считается знание наибольшего количества иероглифов…

Будда – иначе Сидарха Гаутама или Сакья Муни, по преданиям – индийский царевич, в VI веке до Р. X. положил основание великой азиатской религии, распространенной на половине земного шара. Китайский буддизм претерпел, впрочем, множество изменений.

Конфуций – великий философ, апостол туманности и морали – предмет национального культа. Лао Цзы – предшественник Конфуция, копавшийся в глубинах метафизики, далеко не так велик. Конфуций предлагал практические законы и обычаи, из которых многие управляют до сих пор духовной жизнью народа. Его нравственные афоризмы и стихи изо дня в день повторяются в китайских школах:

«Поступай со всеми людьми так, как ты хотел бы, чтобы поступали с тобою!»

Так говорил Конфуций за пятьсот лет до христианской эры.

Китай – страна неисчислимого количества религий и различных сект. Главнейшие религии – буддизм, конфуцизм, даосизм. Все они братски совмещаются, заимствуя одна у другой догматы, религиозные обряды.

О Китае и о китайцах, об их языке, быте, религии и литературе можно написать целые фолианты. Оригинален язык, как оригинален сам китайский народ, соединяющий героическое терпение с высокою честностью, философское спокойствие, энергию и восприимчивость с мудростью тысячелетий…

КИТАЙСКАЯ ДРАМА

Богатейшая в мире страна, со своим сырьем и неисчерпаемыми сокровищами, с огромным рынком сбыта, в последнее столетие привлекает особое внимание иностранцев.

Пользуясь внутренней слабостью и беззащитностью государства, англичане и португальцы, французы и американцы, немцы, японцы и даже русские под тем или другим предлогомвнедрялись в страну, отрывая от нее кусок за куском.

Английский Гонконг и португальский Макао, французский Индокитай и русское Приморье, японская Корея и остров Формоза, Вей-Хай-Вей, Цингтао, Порт-Артур и вся Южная Маньчжурия, целый ряд иностранных концессий – в Шанхае, Тяньтзине и Ханькоу, составляющие в некотором роде «государство в государстве», – так один за другим в известной последовательности отрывались эти куски от китайского тела.

В широких размерах происходит разработка девственных недр, скупка сырья, наводнение Китая европейским и американским товаром. Иностранцы, бесспорно, вносят культуру – проводят дороги, строят заводы и фабрики, больницы и школы, осушают болота и рубят леса, проповедуют христианские истины, приобщают к современной цивилизации. Одновременно на свою же голову снабжают китайцев скорострельными пушками, пулеметами, аэропланами, танками, кадрами военных инструкторов.

Но европеец чужд душе азиата. А едва прикрытая захватная политика с разделением Китая на так называемые «сферы влияния» в связи с жадной и хищнической сплошь и рядом эксплуатацией порождает и копит в китайце ненависть к «белым дьяволам».

Можно не сомневаться, что рано или поздно подобное положение под влиянием передовой китайской национально мыслящей интеллигенции приведет к страшному взрыву, к той грозе, первые раскаты которой уже доносятся самым явственным образом.

Ибо едва ли эгоистичная и корыстолюбивая Европа поступится вовремя своим экономическим положением и престижем.

В свою очередь, сами китайские массы в погоне за более выгодным заработком весьма склонны к эмиграции в широких размерах.

Карта расселения китайцев огромна.

Тихоокеанское побережье Америки, Австралия, Филиппины, Зондский архипелаг, Сибирь и русский Дальний Восток – кишат китайцами. Иностранные государства препятствуют в настоящее время законодательными мерами проникновению этого желтого потока в свои пределы. Исключение представляет Россия, в дальневосточных владениях которой китаец сосредоточил в своих руках чуть ли не все ремесла и розничную торговлю, извозный промысел, работу на рудниках и лесных заготовках.

Из всех иностранцев русские лучше других уживались с китайцем. Отношение было неизменно дружелюбное и снисходительно-добродушное. С падением русского престижа отношения несколько изменились. Ибо, как всякий азиат, китаец не уважает того, кто стал слабым. И на том же Дальнем Востоке нередко приходилось наблюдать случаи, когда прежний жалкий и покорный китаец вызывающе бросал русскому:

– Теперь моя «капитана», а твоя «ходя»!

Пятнадцать лет тому назад Китай изумил мир, перескочив от самого деспотического режима к республике. Но это только перемена фасада. Ибо революция, в сущности, почти ничего не изменила во внутренних покоях векового здания.

Сейчас страна переживает эпоху затяжной анархии.

Вопросы политические, экономические, национальные переплелись в сплошной клубок. Своекорыстные расчеты иностранцев подогревают эту смуту. Япония занимает выжидательную позицию, лелея в тайниках души мечту стать распорядительницей судеб Китая.

Впрочем, за время своей многовековой истории Китай переживал и не такие потрясения. Переживет, конечно, и эти. Организм его вынослив и крепок.

И снова мир и спокойствие восстановятся в великой стране, про которую поется в веселой песенке:

Чан – чан,

Чин – Китай,

Превосходный край!..

ШАНХАЙСКИЕ СКАЧКИ

Я провожу в Шанхае две недели.

За этот промежуток времени я успел с достаточною добросовестностью исколесить на рикшах город и ближайшие окрестности. Я исходил все улицы, трущобы, лавки, храмы.

Я побывал во всех редакциях, начиная от монархического «Шанхайского нового времени» восторженной госпожи Звездич, кончая красной «Шанхайской новою жизнью» мрачного гражданина Семешки.

Я посетил своих друзей.

Один содержит бординкгауз. Другой служит бухгалтером в банке. Известный генерал дает уроки русского и английского языков. Кавалерийский полковник обучает тоскующих от праздности китайских леди верховой езде.

Это – отдельные счастливцы.

Устроиться в Шанхае нелегко. В этом царстве доллара необходимы, как нигде, знакомства, связи с иностранными кругами, энергия, настойчивость, удача, исключительная ловкость.

Искусство здесь не пользуется спросом.

Артистка Черкасская, как утверждали, испытывала острую нужду. Гастроли Липковской прошли вяло. И даже яркая звезда пленительного голоножия, Анна Павлова, имела лишь временный успех.

Огромный, более чем трехмиллионный город, и в этом желтом море, как маленький островок, живет до двадцати пяти тысяч европейцев, по преимуществу англичан, французов, американцев, португальцев, евреев. Все это сытые, откормленные менеджеры, маклеры, брокеры, владельцы или управляющие крупными предприятиями. Я вижу их лениво развалившихся в роскошных лимузинах, с сигарою в зубах, стремительно летающих по Нанкин-род. Духовной жизни у них нет, и время неизменно делится между бизнесом и спортом…

Следует сказать, кстати, несколько слов об экономических условиях труда в Китае. Они носят своеобразный характер.

Старая китайская промышленность основывалась в некотором роде на семейной системе. Китаец-работодатель стремился окружить себя членами семьи, родственниками, в крайнем случае хорошо знакомыми лицами. Ни по образу жизни, ни по одежде хозяин не отличался от своих рабочих. Между хозяином и рабочими была атмосфера взаимной общности и доверия.

Рабочий день, начинавшийся с восхода солнца до позднего вечера, был продолжителен. Но много времени уходило на болтовню, разговоры, игру в любимое домино, в которых хозяин принимал самое живое участие. То чаепитие, то неожиданный шум на улице заставляет всех высыпать из фабрики или мастерской и возобновлять работу после длительных споров и пересудов.

В настоящее время этот патриархальный порядок уже исчезает. Непосредственная связь между хозяином и работником нарушена. Рабочий день сокращен за счет большей производительности труда. Стал строже надзор. Частые отлучки не допускаются.

Все это является источником недовольства. И все чаще происходящие забастовки и беспорядки в среде рабочих следует искать не столько в революционной пропаганде, сколько в нарушении под влиянием современных идей старого патриархального уклада…

Мне удалось присутствовать и на шанхайских скачках.

Сезон их – именно начало ноября, когда после невыносимо знойного, душного лета стоит сравнительно прохладная осенняя погода.

Три дня подряд разыгрывается это торжество как исключительный праздник, к которому готовятся задолго, к которому съезжаются со всех концов материка, где все билеты распродаются нарасхват, а сумма ставок и пари достигает нескольких миллионов шанхайских долларов.

Эти скачки напоминают отчасти английские дерби или парижский Гран-при, с тою существенною особенностью, что чистый конский спорт интересует желтоликую публику в неизмеримо меньшей степени, нежели погоня за азартом и случайной наживой. Скачки происходят на лошадях местных пород, конечно, далеко уступающих чистокровным английским скакунам.

Вся европейская колония в безукоризненных костюмах, мехах и легких дамских туалетах считает священною обязанностью присутствовать на этом зрелище. Не только ипподром Рейс-Хорс, но даже Бэбблинг-род со всеми примыкающими улицами затоплены многотысячною толпой, крикливой, страстной, возбужденной.

Движение трамвая приостановлено. Сплошною вереницей плывут мотокары. Скользят коляски, керричи, рикши. На крепких пегих лошадях сидят величественные индусы сикхи, в пестрых чалмах, при саблях, со стальными чешуйчатыми эполетами, свисающими с плеч.

ОЛЛ РАЙТ!

В конце концов, я утомлен шанхайской жизнью.

Ее стремительный и лихорадочный поток, ее богатство, блеск, горящий алчный бег невольно вызывают раздражение. Здесь сознаешь свое ничтожество. Здесь только доллар – единственный владыка, небожитель, бог.

С другой стороны, нигде в мире нет, кажется, такого чудовищного контраста между неслыханной роскошью и нищетой, как в этом интернациональном Вавилоне на Вангпу.

Вангпу струит мохнатые, таинственные воды. В ушах еще звенят звонки, крик, рев и гам, гудки трамвая и сирен. А позади, как феерический балет, как праздник несказанных декораций, сверкает яркими огнями волшебный, сказочный Шанхай…

ГОНКОНГ

Гонконг – опорный пункт английского владычества в Китайском море. Он расположен на крутом скалистом островке вблизи материка и, с точки зрения тактической, представляет серьезную твердыню.

Англичане владеют этим островом с 1841 года. Они присоединили его к себе, воспользовавшись ничтожным эпизодом.

Английские купцы ввозили в Китай опиум и продавали населению. Китайское правительство, возмущенное распространением этого яда, секвестровало груз опиума, направлявшийся в Кантон, и выбросило в море. Англия объявила войну, одержала быструю победу и в возмещение убытков оставила за собой остров.

Однако следует признать, что Англия сумела использовать свое приобретение. Каких-нибудь сто лет тому назад это был скалистый, голый, дикий утес. Теперь это роскошный город с дворцами, с пышными садами, с богатыми европейскими магазинами, с отелями, офисами и банками. Это одно из лучших произведений человеческого гения. Гонконг – один из самых оживленных портов в мире.

Просторный рейд наполнен грузными телами бесчисленных судов – английских и японских, американских, голландских и китайских. Невдалеке стоит английская эскадра в составе нескольких дымящих крейсеров.

Сереют вытянутые в нитку портовые строения, конторы, склады, доки. За ними виднеется раскинувшийся город. В полугоре на фоне зелени сверкают белыми мазками дачи. И высоко взметается к застывшим в ярком небе облакам скалистый пик – Виктория…

На палубе идет погрузка хлопка.

Две груженые баржи прижались к борту судна. Раскрылись пасти трюмов. Грохочут и визжат лебедки, краны, блоки. Десятка три-четыре кули горланят, суетятся, опускают в трюмы перевитые железной проволокой тюки.

На пароход являются торговцы в черных балахонах, в широких соломенных шляпах.

В корзинах у одних – папайи, помоло, бананы, мандарины. У других – почтовая бумага, открытки, папиросы «Кепстен». У третьих – изделия из бронзы, шкатулки, табакерки, морские раковины, изваяния божков.

– Вери гуд!.. Вери гуд!..

Старик-китаец с улыбкой на желтом морщинистом лице показывает декоративный нож, искусно сделанный из медных кешей. Приходят прачки и менялы. Последние особенно назойливы, бренчат гонконгскими серебряными долларами, английскими флоринами и шиллингами:

– Сэр, ченж оф моней?..

– Хэв ю эн голд, сэр?..

На синей зыби полощутся проворные сампаны.

Старуха-китаянка, с ребенком за плечами, едва прикрытая черным рубищем, стоит за рулевым веслом. Подросток-девушка работает багром и управляет парусами. Китаец курит трубку. На лодках масса женщин, маленьких, сухощавых, в черных одеждах, с черными прилизанными волосами. Ремесло матроса здесь обычное женское ремесло.

Подобно тому, как на больших реках Китая, здесь существуют также плавучие кварталы, в которых люди появляются на свет, проводят всю жизнь и умирают. Это так называемые «тайминги» – «люди, живущие на воде». Скученность населения в Южном Китае чрезвычайная.

На материке в четырех часах езды вверх по течению Чеюанга расположен Кантон – третий по величине и значению после Пекина и Шанхая город, столица революционного Китая, очаг тех крайних социалистических учений, которые с легкой руки покойного доктора Сунь Ятсена свободомыслящие, фанатичные южане разносят по всей стране. Нетерпимость к иностранцам проявляется здесь с особою силой.

Кантон – торговое сердце Южного Китая, с его богатством и ужасающею нищетой, с его кишащим муравейником и памятниками старины, с его своеобразными особенностями, начиная со знаменитой пятиэтажной «Башни», кончая «джонками цветов» – плавучими вертепами любви.

ПИК ВИКТОРИЯ

По спущенному трапу схожу и прыгаю в сампан.

Я достигаю пристани в несколько минут. Соскакиваю на берег и растворяюсь в лабиринте узких, вонючих, грязных переулков.

Проделав ряд зигзагов, шагаю по панели главного проспекта – улицы Королевы Виктории, сверкающей роскошными витринами, иероглифами, чеканной вязью, вывесками, флагами.

Звенит трамвай, ревут автомобили, скользят гонконгские рикши в широких зонтикообразных, сплетенных из рисовой соломы шляпах. Коричневые от загара кули проносят паланкины. Несется неумолчный гам, звон колокольчиков, гул, грохот, треск.

Осматриваю сквер с полудюжиной национальных монументов, воплощающих британское величие. С надменным выражением на гладко выбритых, холеных, твердых лицах, в белых щегольских костюмах проходят морские офицеры крейсерской эскадры. Мерной поступью раскачиваются паланкины с сидящими в них величественными леди. Проходят смуглые мулаты, португальцы. Как каменные изваяния, в чалмах, с дубинкою в руке, застыла на углах индийская стража.

И так же повсюду желтый мир, неугомонный, пестрый, суетливый, в черных балахонах и куртках. Черный цвет у китайцев-южан является преобладающим.

Проспект заканчивается небольшим бульваром.

Налево – ряд монументальных зданий, отели, консульства, конторы, банки. Направо – увитая плющом отвесная скала. Рядом – станция трамвая, ведущего на знаменитый Пик.

Уплачиваю тридцать центов, сажусь в вагон фуникулера и медленно ползу наверх.

Испытываю непередаваемое ощущение. Мелькают здания, дорожки, скверы, люди. Все представляется склоненным, покосившимся. Путешествие с минутными остановками на промежуточных станциях занимает не более получаса.

Со мною одновременно выходят из вагона три английских солдата, рыжеволосых, с бритыми губами, в опрятных, прочно сшитых хаки, два мальчугана в кепках, в белых воротничках и галстучках, и синеглазая молоденькая мисс с теннисною ракетою в руке.

Стою на высоте каких-нибудь трех тысяч футов, но с непривычки от разреженного воздуха звенит в ушах.

У казармы, напоминающей дворец, английские солдаты, в фуфайках и в коротких трусиках, играют в футбол.

Передо мною – Пик Отель.

Над обрывом вьется гладкая бетонная дорожка с парапетом, с бетонными скамейками, с мостками, с отверстиями для стока дождевой воды. Кругом тропическая зелень. Все склоны убраны магнолиями, глициниями, пальмами. Внизу раскинулся и вытянулся город. А дальше – тихий рейд с заснувшими телами кораблей, залитая огнем жемчужно-синяя вода и голубая дымка опаловых материковых гор.

Взбираюсь на самую вершину Пика, сажусь на край гранитной кручи и долго созерцаю неизгладимый вид…

ЗОЛОТЫЕ КОРАБЛИ

Гонконг!..

В сознании проносятся обрывки детства, романы Буссенара – притоны и китайские таверны, звон золотых дублонов, табачный дым и опиекурильни, ценители морей, конкистадоры и знаменитые гонконгские пираты…

Последние еще сравнительно недавно носились по волнам на своих косматых черных джонках и с дерзкою отвагой грабили прохожих.

Соединившись прочным кокосовым канатом, беззвездной ночью две джонки становились на пути купца в узком протоке между островами, и выжидали жертву. Купец напарывался на канат, своим движением подтягивал к бортам кровавых хищников и попадал в их лапы.

Теперь о них почти не слышно.

Английские мониторы, митральезы Гочкиса и брандспойты с кипятком заставили их обратиться к иному, быть может, менее прибыльному, но более почтенному труду.

Внизу сверкает море.

Оно горит расплавленною чашей из жемчугов, сапфиров, изумрудов, переливается стоцветными огнями и дышит влажным испарением. Как огневые искры, разбрызганы тела бесчисленных судов. Как будто на гигантском пастбище из сочного голкондского сапфира пасутся золотые кудрявые барашки.

Могу же я быть импрессионистом?

А сверху пламенное око льет расточительный поток, пригоршнями швыряя золотые ланы…

Ты помнишь ласковость залива,

Жемчужно-пепельные волны,

Лучи, дрожавшие как струнки,

А в небе плыли корабли…

Палящий зной сменяется прохладой, и загораются вечерние огни.

Облокотясь о борт прикованной к буйку железными цепями «Азии», в раздумье созерцаю город.

Теперь он исключительно красив.

Пик унизан яркими очами. Огни ползут все выше, выше – не разберешь, где звезды, где огни. Над мачтами сверкает Орион. Звучит плеск весел, стук уключин, тягучая таинственная песня.

О чем поет неведомый певец?..

Передо мною вырастает фигура капитана.

– Ви гетс?

Его зовут Оскар Даль. Типичный морской волк, широкий, кряжистый, с седыми мохнатыми бровями, из-под которых смотрят острые глаза. Он дружески хлопает меня по плечу, кидает несколько слов, ведет в свою каюту.

Обширная комната, разделенная синим занавесом из золоченого китайского шелка на две равные части, убрана с большим вкусом. Чувствуются уют, домовитость. Все располагает к интимности.

Комната уставлена низенькими диванами и мягкой бархатной мебелью. На стенах картины в масленых красках, ряд фотографических портретов, гравюра с изображением турецкого паши, любующегося обнаженною одалиской.

На письменном столе, поджав под себя маленькие толстые ноги, смеется бронзовый Будда с жирным отвислым животом. На нем японская лакированная клетка с желтою канарейкой.

Мы пьем коктейль.

Капитан вспоминает старый Санкт-Петербург и ресторан Лейнера, в котором подавалось такое чудесное пиво. Потом переносится в Ригу с доппель-кюммелем и бальзамом у Отто Шварца. Хохочет, затягивается трубкой и на мгновение исчезает в клубах дыма.

– Доннерветтер!

В открытое окно иллюминатора дышит черная гонконгская ночь.

Журчит вода, меланхолически звучит плеск весел, стук уключин и тихая неведомая песня:

Улиу-улиy-улиу.

1923

А. Ивин

А. Ивин – псевдоним советского ученого-китаеведа и публициста Алексея Алексеевича Иванова (1885–1942). Он участвовал в Московском вооруженном восстании 1905 г., затем, отбыв наказание, в 1909–1917 гг. жил и учился во Франции, окончив Национальный институт восточных языков. В 1917–1927 гг. был профессором Пекинского университета, а в 1927–1930 гг. – корреспондентом московской «Правды» в Китае. О работе Ивина, с которым они были коллегами в университете, в частности, вспоминал С. Третьяков в своей книге «Дэн Шихуа» (М, 1933). В другом месте Третьяков писал: «А. Ивин, старожил-пекинец, темпераментнейший журналист, учил меня видеть Китай, раскладывая его перед моими ошалелыми глазами бережно и вкусно, как ювелир раскладывает каменья». А. Ивин был автором нескольких книг: «Китай и Советский Союз» (М., 1924) с предисловием полпреда СССР Л.М. Карахана (1889–1937, см. ниже); «Первый этап» (М., 1926); «От Ханькоу к Шанхаю» (М.-Л., 1927); «За СССР, за революционный Китай» (М., 1929); «Красные партизаны в Китае» (М., 1930); «Очерки партизанского движения в Китае» (М.-Л., 1930); «Борьба за власть советов» (М., 1933). По совокупности работ Иванову была присуждена степень доктора исторических наук. Публикуемый очерк – из книги «Письма из Китая» (М.-Л., 1927). По возвращении в СССР Ивин с 1932 г. – на научной работе, но в 1942 г. арестован и, по-видимому, расстрелян.

Из книги «письма из Китая»

ПЕКИН

Перед нами Пекин: те же циклопические стены, что охраняли его много столетий назад, охраняют его и теперь, и если вам пришлось видеть в кинематографе «Intoberance» с импозантной инсценировкой штурма стен вавилонских, то вы имеете некоторое представление о величественности пекинских стен, их колоссальных башнях-бойницах, их многочисленных гигантских воротах, как в былые времена дерзких набегов кочевников, наглухо закрываемых с заходом солнца. И когда в тихий весенний день смотришь с этих стен на Пекин, откуда весь он кажется сплошным цветущим садом с сотнями желто-золотых, причудливо изогнутых крыш дворцов, пагод и арок, тройной синей кровлей Храма неба, мерцающей вдали, дымчато-голубыми цепями гор, охвативших могучим полукольцом это море построек, эти титанические стены, то начинает казаться, что пролетели вы тридевять земель и тридевять морей и опустил вас ковер-самолет в небывалую сказочную страну.

Но сойдите в широкие главные артерии города, и вы попадаете в какой-то винегрет столетий: автомобиль, летящий во весь дух с изящной конкубинкой, охраняемой гроздьями солдат, висящих на подножках, а тут же около тротуара, а то и по самому тротуару торжественно-важный караван верблюдов с равнодушным погонщиком, привыкшим уже и к зрелищу несущихся автомобилей, и к аэропланам, парящим над городом, и которого так же мало развлекает нескончаемая вереница рикш, велосипедов, блестящих экипажей, влекомых неуклюжими буцефалами, как и традиционные деревенские двуколки, на которых, вероятно, ездили еще во времена Чингисхана.

Уанстеп и фокстрот в иностранных отелях и группы покрытых язвами нищих, бродящих с заходом солнца по мрачным хутунам с душу надрывающими рыданиями и воплями о помощи; парламентские заседания, митинги, демонстрации, миссионеры, союзы христианской молодежи и торговля детьми; китайский театр с его бесподобными артистами, с красочными, высокой художественной работы костюмами, пением и музыкой, заставляющей «деликатного» иностранца затыкать уши, но так глубоко волнующей, так много говорящей сердцу всей Азии, а рядом нахальный кино с его удивительными сыщиками и не менее удивительной моралью «заморских дьяволов»; бесчисленные хутуны, оглашаемые звонкими голосами разносчиков, выкрикивающих песенным ладом предметы их торговли; калики перехожие, взывающие о милосердии, строгие, загадочные фигуры слепых предсказателей судьбы, извещающие о себе игрой на своеобразной мандолине; странствующие мастеровые, наполняющие улицу характерными, бесконечно разнообразными металлическими звуками, и множество других «певцов» и музыкантов Пекина, делающих из него один из самых напевных городов Азии; похоронные процессии с музыкой зловеще унылой, сотнями хоругвеносцев в живописных костюмах, накинутых поверх убогого рубища, и тут же Армия спасения с барабанным боем и духовым оркестром; демонстрация протеста у стен парламента против ненавистного министра, группы студентов, агитирующих на базарах и площадях, и сын неба, император Сюан Тун, в «высокоторжественный день бракосочетания» получающий подарки от президента, высших сановников и генералов республики; дипломатический квартал с роскошными палаццо, ревниво охраняемый гарнизонами американцев, французов, японцев, индусов, а за ним Циенмэн с его кипучей жизнью, его торговыми рядами, залитыми золотом вывесок, с таинственными иероглифами, его непрерывным людским потоком, переливающимся по затопленным солнцем улицам и по всему Пекину, сотни храмов буддийских, монастырей ламаистских, даосских, мечетей мусульманских – какая-то фантастически уродливая смесь Европы и Азии, красоты и безобразия, республики с древней восточной деспотией…

И это на фоне резкой, своенравной, могучей природы: жестокий и благодетельный дракон-солнце, в июле накаляющий хутуны, как доменную печь, и при тихой погоде вдруг превращающий лютый январь в мягкий чудный апрель; внезапный неистовый северный ветер – будто сама пустыня Гоби вдруг осадила пекинские стены, – способный в один осенний день сорвать весь пышный покров с могучей растительности, а зимой заставить сибиряка-иркутянина при пяти – восьми градусах по Реомюру проклинать суровость пекинского климата; грозы, низвергающие небесные водопады, размывающие сотни китайских фанз, рушащие стены и превращающие весь город в сплошной лабиринт каналов; дождливый душный «футьен», когда растительность растет чуть не на ваших глазах… Травы, деревья, цветы, солнце, ветер, грозы – все здесь могуче, как могучи циклопические стены, могучи горы, избороздившие страну, могучи реки, в один разлив уносящие миллионы человеческих жизней.

Человек привыкает ко всему, и даже такая странная, сказочная обстановка с течением времени теряет свою остроту, и только народ, населяющий этот удивительный город, надолго остается загадкой. Толпы студентов в каких-то странных подрясниках, напоминающие послушников неведомого ордена; девушки-полудети, хрупкие, как цветы; детишки, серьезные, как философы; купцы, толстые, жизнерадостные, женоподобные; угрюмые землекопы, утрамбовывающие землю странными орудиями под заунывный мотив китайской «Дубинушки»; ремесленники, работающие в своих крошечных мастерских незнакомыми, непонятными инструментами; базарная толпа, такая шумная, живописная и так тихо снующая в своих мягких туфлях, – весь этот человеческий муравейник с его странными обычаями, понятиями, верованиями и легендами производит впечатление неведомого и в то же время загадочно-близкого нам мира, близкого нам, русским, как никому из европейцев. Ибо, несмотря на всю непохожесть, есть в этом Китае что-то от татарской, допетровской Руси, боярских охабней, расписных теремов и лубочной пестроты. Яркий костюм нарумяненной маньчжурки, степенная походка мандарина, всадник, проскакавший с соколом в руке, причудливая пестрота летнего дворца с зубчатыми башнями, словно сказочная иллюстрация Билибина, даже самый конфуцианский консерватизм, так отдающий твердостью в вере наших начетчиков, и тысяча неуловимых мелочей невольно уносят вашу мысль к давно прошедшим временам, ко временам Московской и Киевской Руси. Это смутное чувство близости, родственности, похожести – взаимное, оно-то и объясняет отчасти тот глубокий, захватывающий интерес, с каким китайские студенты читают Ключевского, его мастерские описания старорусского быта. Послушайте их комментарии, и вы убедитесь, как, несмотря на все различия, много у нас общего, и не только в исторических, переживаниях, но и в наших мыслях, наших чувствах, нашем миросозерцании…

Попытайтесь войти ближе в круг интересов молодого поколения, заполняющего аудитории высших учебных заведений, понаблюдайте их споры, и вы попадете в еще более знакомую атмосферу. Преклонение перед наукой, отрицание всех авторитетов, всех традиций, всех устоев, призывы к единению, к борьбе за свободу, споры о роли интеллигенции, партийности и беспартийности, землячества, кружки философские, марксистские, анархические, феминистские, культуртрегерские, – словом, перед вашими глазами как живые встают наши сороковые, шестидесятые, семидесятые, девяностые годы, период студенческих демонстраций и первых выступлений русских рабочих. Все это, конечно, в миниатюре, зачастую поверхностно, а иногда по-детски, и неудивительно, ибо так называемый молодой Китай, современный Китай, Китай эпохи великих мировых войн, Октябрьской революции, III Интернационала здесь, в Пекине, где не дымит ни одна фабричная труба, он весь пока еще на школьных скамьях, в студенческих митингах, манифестациях, в этих молодых серьезных девушках в строгих костюмах, перешагнувших, быть может, семейную драму, прежде чем попасть в университетскую аудиторию.

И когда смотришь на стройные ряды студенческой демонстрации, решительно шествующей по улицам и площадям древней столицы Азии, то невольно кажется, что это дряхлый, плененный Китай выслал свой первый отряд, свою молодежь на поиски земли обетованной, весть о которой неумолчно звучит с великой русской равнины.

1926

М. Андреев

Историк, экономист-китаевед Михаил Георгиевич Андреев (1888–1945) учился (1913) и работал (1925–1927) в Китае, затем, возвратившись в СССР, командир Красной Армии (19281945), преподавал в нескольких высших учебных заведениях Москвы, вел научную работу. Публикуемый очерк его был напечатан московским журналом «Красная новь» (1927, № 5, май). В 1941 г. Андреев был арестован и, по-видимому, расстрелян или погиб в ГУЛАГе.

В Пекине

В 1913 году мне впервые пришлось побывать в Китае и именно в Пекине, бывшем в то время резиденцией первого президента Китайской республики, Юань Шикая, а до этого времени – резиденцией бывшей Маньчжурской династии, Пекин был тогда и столичным городом, и главным политическим центром, чем номинально он продолжает считаться и теперь. В 1913 г. Китай только еще делал первые робкие шаги на пути своего обновления; и если это обновление начинало заметно проявляться в Шанхае и др. приморских городах, то в Пекине оно было мало приметным. Изредка на улицах Пекина можно было увидать китайца без косы, или китайца, одетого в европейский или полуевропейский костюм, или китайца, едущего на велосипеде, во всем Пекине имелось 2–3 автомобиля. Трамвая не было. Еще крепко соблюдались между китайцами туземные обычаи приветствий; еще мал был спрос на предметы, принятые в обиходе европейской жизни; европеец, встречавшийся на улице, все еще вызывал любопытство окружающих китайцев; повсюду в изобилии попадались на глаза неуклюже ковыляющие на своих испорченных ногах китаянки. Громоздки и неуклюжи были те тележки, на которых рикши возили людей… И вместе со всем этим шумливее, оживленнее был в то время Пекин… Четырнадцать лет прошло с тех пор, а как сильно изменился Пекин! Правда, он и теперь еще продолжает оставаться грязным, вонючим и пыльным; правда, в нем еще и теперь мало санитарии и гигиены, – но не в этом дело.

Еще не так давно Пекин делился на три части: императорскую, маньчжурскую и китайскую; каждая из этих частей огорожена еще и теперь могущественной стеной, имевшей своим назначением закрывать императорскую часть от взоров простых смертных, а китайскую и маньчжурскую части разделять между собой, дабы благородная кровь маньчжуров не смешивалась с кровью побежденных китайцев. Но уже давным-давно стена, отделявшая китайцев от маньчжуров, потеряла свое истинное назначение и осталась только как немой памятник; теперь дело дошло до того, что маньчжуры совсем забыли свой язык и настолько ассимилировались с китайцами, что живут почти той же самой жизнью, какой живут и китайцы.

Стена же, огораживающая бывшую императорскую часть города, иначе именуемого «запрещенным городом», окончательно потеряла свое значение только с падением Юань Шикая. Китайцы-очевидцы рассказывают, что после открытия некоторых проездов императорского города для удобства сообщения между западной и восточной частями Пекина первое время прохожие робко и боязливо шли или ехали через эти проезды, всякую минуту ожидая быть схваченными и сурово наказанными за святотатство. Но теперь уже не то: и рикша, и кули, и уборщик помойных ям смело пользуются этими проездами наряду с чиновниками и именитыми купцами.

Опустел бывший императорский город; не подъезжают к нему в паланкинах и верхами сановники в причудливых костюмах; он медленно порастает мхом и травой; разрушаются многочисленные дворцы, порталы, беседки, кумирни; пустеют постепенно внутренние покои и хранилища дворцов: каждый новый временный резидент старался и старается взять себе «что-нибудь на память». Теперь в этих помещениях устроен музей из остатков бронзы, фарфора, картин, нефритовых печатей и пр.; еще и теперь можно видеть весьма старинные и редкие произведения искусства, но их не особенно много, да и ценность этих произведений уж не так велика, так как более ценное «хранится» в других, более «надежных» руках.

По мере того как терялось значение бывшего императорского города, падали и беднели и прилегающие к нему улицы и целые районы; там, где некогда были десятки магазинов и сотни лавчонок, обилие харчевен, трактиров и постоялых дворов; где некогда стоял шум тысяч голосов людей, лошадей, мулов и ослов, – там теперь все тихо и пусто. Придворная прислуга разбрелась в разные стороны, а с ними исчез и покупатель из бесчисленных местных лавчонок; челядь не ожидает уже своих господ и не идет проводить время в трактиры и харчевни; сановники не спешат в магазины за подарками, чтобы задобрить и расположить к себе приближенных государя, – и вот и сам дворец, и прилегающие к нему улицы затихли, опустели…

За это же время происходили перемены и в других частях Пекина: в одних из них то же запустение, а в других – оживление; а в целом Пекин, особенно в ночное время, когда замирает уличная жизнь и когда только слабо мерцают в темноте электрические фонари, имеет вид нашего захолустного уездного и не более как губернского города. Маленькие одноэтажные (редко двухэтажные) глиняные или кирпичные здания; да и эти невзрачные здания обнесены высокими глиняными заборами, благодаря чему улицы, за исключением торговых районов, по обе стороны имеют сплошные глухие стены без окон, лишь с дверями дли входа внутрь этих стен; а у этих стен почти повсюду лужи грязной, вонючей воды, содержащей в себе отбросы. По главным улицам западной и восточной частей Пекина бегают трамваи, которые всегда переполнены; трамвай – это первое крупное событие в жизни Пекина.

Вторым крупным приобретением для Пекина следует считать водопровод и канализацию; но тем и другим пользуются далеко не все население Пекина: это – роскошь, которую могут позволять себе богатые и зажиточные китайцы, так как соединение с центральной магистралью для большинства населения кажется слишком дорого (20–30 рублей); поэтому и в настоящее время этими благами цивилизации пользуются не более 10 % всего населения Пекина. Прочая же масса населения в этом отношении продолжает жить по старинке-матушке, пользуясь услугами водовозов и уборщиков нечистот да помощью бродячих собак, так как это и дешево и удобно.

Уже рано утром, находясь в помещении, можно услышать на улице скрип «немазаной телеги» – это едет водовоз; телега, на которой он в двух крытых лоханках везет на одном колесе воду, скрипит не потому, что она действительно долгое время не смазывалась, а потому, что этот скрип есть в своем роде реклама, извещающая о приближении водовоза. Тяжелый труд водовоза! В двух лоханках помещается, по крайней мере, 20 ведер воды; водовоз сам должен натаскать эту воду из городского колодца или из баков городской водокачки, уплатив за это определенную сумму денег; затем эта вода самим водовозом (а не лошадью или ослом) развозится в первую очередь по тем домам, с которыми имеется соглашение на доставку ежедневно определенного количества воды, а оставшаяся и вновь набранная вода отпускается всем желающим. Условия доставки воды на дом приблизительно такие: за доставку трех ведер воды ежедневно берется полтора рубля в месяц; так как китайский месяц имеет 28 дней, то, следовательно, каждое ведро воды стоит около 2 копеек. Из вырученных полутора рублей водовоз должен сам уплатить за воду городу около 70 копеек, таким образом, ему остается 80 коп., из которых часть идет в уплату выбранного патента на право заниматься водовозным делом, часть в уплату налогов и т. д. Таким образом, водовозу, желающему ежемесячно заработать для себя и своей семьи рублей 20, надо ежемесячно перевозить на себе 2,5 тысячи ведер воды, проделывая ежедневно с 20-пудовым грузом верст по 15. И, несмотря на такой тяжелый и каторжный труд, в Пекине насчитывается не одна тысяча водовозов. Тяжел этот труд и летом, когда температура поднимается до 45° по Ц., а еще тяжелее бывает он в зимнюю пору, когда расплескиваемая вода замерзает на тележке и дает лишнюю тяжесть, а колесо скользит по замерзшей земле. Надо видеть в этот момент водовоза, напрягающего все силы, чтобы сдвинуть с места тележку, – только тогда можно понять, что это за труд!

Не лучше положение и уборщиков нечистот: тот же самый тяжелый труд и грошовый заработок; и водовоз, и уборщик нечистот бывают рады и довольны, если в месяц удается заработать по 10–15 рублей, о большем они не смеют и мечтать. Впрочем, уборщик нечистот зарабатывает более чем водовоз, так как он (уборщик) получает и за то, что уносит из дома человеческие экскременты, и за то, что продает это на фабрики, изготовляющие удобрение. В корзине на плече или в двух больших корзинках, установленных на одноколейной тележке, уборщик нечистот переносит или перевозит свой груз из одной части города в другую; и часто он со своей издающей ужасную вонь ношей идет по тому же самому тротуару, где идут и прочие прохожие, – это такое обычное явление, что на него никто не обращает внимания. Да и кто будет обращать внимание? Рикша, кули, мелкий разносчик, многочисленные нищие, наполняющие улицы Пекина? Нет, всем им не до того: их внимание всецело занято заботами о «хлебе насущном», который достается с очень большим трудом.

Что такое китайский рикша? Это человек, который на маленькой колясочке возит людей, так сказать, исполняет обязанности наших легковых извозчиков, с той только разницей, что в оглобли коляски вместо лошади впрягается он сам. Впрочем, имеется и другая разница. Наш легковой извозчик, например, от Октябрьского вокзала до Охотного ряда или за такое же расстояние в другом направлении меньше как рублика за полтора не повезет, а китайский рикша при скорости, превосходящей скорость наших извозчиков, за такое же расстояние возьмет самое большее 10 коп. (по-китайски – 40 тундзыров). Таких рикш за последнее время в Пекине насчитывается до 25 тысяч человек; кадры их состоят из людей самого разнообразного социального положения: тут и бедный житель города, тут и безземельный крестьянин, тут и бывший чиновник, тут и человек со средним образованием, тут и бывший воин, променявший меч на тележку, и т. д. Кадры рикш не отличаются большой устойчивостью; на состав их влияют и времена года, и политическая и экономическая ситуации, и военные события. Летом, в период усиленных полевых работ, когда деревня, начинает предъявлять повышенный спрос на рабочую силу, все здоровые, сильные, знакомые с сельским хозяйством рикши уходят в деревню, и в городе остаются только слабосильные старики 60-летние, а иногда и старше, да дети, часто едва достигшие 13—14-летнего возраста. Но не только летом, а теперь часто случается, что и в другие времена года вдруг в Пекине исчезают все молодые и здоровые рикши; объяснение такому явлению самое простое: в городе происходит облава на молодежь в целях вербовки новобранцев в армию (чаще всего Чжан Цзолина).

Условия жизни китайских рикш, в частности пекинских, пока еще не сумевших создать своей прочной профессиональной организации, очень тяжелые и неприглядные. Рикша редко владеет собственной коляской, так как это ему не по карману: приличная новая коляска стоит 100 китайских рублей и даже старая потрепанная – не меньше 3040 руб.; собрать такую сумму денег на приобретение собственной коляски для бедного китайца является делом прямо невозможным. Большинство китайских рикш берет коляски напрокат. Имеются богатые владельцы, имеющие иногда до 100 колясок, которые не под залог, а просто под солидное поручительство (чаще всего под круговую поруку самих рикш) дают их напрокат – на день, на неделю, на месяц. Условия аренды определяются в первую очередь качеством коляски, а также и сроком, на который коляска сдается в аренду. Поденная арендная плата обыкновенно колеблется от 30 до 40 копеек, причем заарендовавший коляску может пользоваться ею 18 часов в сутки. На первый взгляд эта плата кажется не особенно высокой, но если принять во внимание те гроши, которые собирает рикша со своих пассажиров, то она окажется чрезмерно высокой: так, за расстояние приблизительно в полторы версты китаец, пользующийся услугами рикши, платит не более 20 копеек, поэтому рикше для уплаты арендной платы и для прокормления себя, а также для получения патента и для покрытия других самых необходимых расходов – что в сумме ежедневно составляет, по крайней мере, 50–60 копеек – надо ежедневно пробегать рысью верст около двадцати пяти, невзирая на 40-градусную жару, а зимой иногда 12-градусный мороз, да к тому же нередко выслушивая брань за медленную езду. И только немногим из рикш удается пристроиться в каком-нибудь богатом китайском или европейском доме сравнительно хорошо, получая ежемесячно за свои услуги рублей 25, а иногда и 30; такой рикша, проработав 1–2 года, или обзаводится собственной коляской, или совершенно бросает свое занятие и делается мелким торговцем. Но еще много десятков лет пройдет, прежде чем рикша совершенно выйдет из обихода китайской жизни. В первое время, при постройке в Пекине трамвая, были опасения среди рикш, что это лишит их заработка, но действительность показала, что при существовании в Пекине 2–3 трамвайных линий число рикш не только не уменьшилось, но, напротив, увеличилось.

Большинство рикш все-таки элемент случайный, немного среди них найдется таких, которые бы постоянно занимались этим тяжелым промыслом; правда, можно иногда встретить таких рикш, которые этим делом занимаются уже лет по 15–20, но это явление очень редкое. За последнее время среди рикш наблюдается определенное стремление к созданию такой собственной организации, которая могла бы защищать их интересы. В этом отношении руководящая роль принадлежит рикшам, происходящим из жителей Пекина; они лучше знают местные условия, у них имеется в Пекине свой «угол», они лучше знают друг друга, поэтому между ними больше солидарности, и такой рикша за провоз седока всегда берет дороже; но так как большинство рикш – народ пришлый, часто пригнанный голодом и нуждой, то попытки местных рикш к улучшению условий своего труда до последнего времени в Пекине терпели неудачу. Формально властями воспрещено, чтобы дети моложе 16 лет делались рикшами, но фактически в Пекине очень часто можно наблюдать такие сценки, когда в коляске развалясь сидит дюжий китаец, а двое тощих, полураздетых мальчуганов, лет по 12 каждому, один спереди, а другой сзади, с трудом передвигают коляску. Человеческий труд в Китае пока не представляет большой ценности, так как предложение труда превышает спрос, наверное, раз в десять. В любой отрасли китайского хозяйства, там, где применяется простая физическая сила, – всюду эта сила ценится очень дешево. Вот, например, простые кули; их всюду на улицах Пекина можно увидеть переносящими или перевозящими грузы. К чему лошади и автомобили-грузовики, когда 2–3 кули за 30–40 коп. перевезут груза 40–60 пудов; громадные деревья, гранитные и каменные глыбы, железные балки, – все это перевозится на людях, обливающихся потом и выбивающихся из сил. Вот те же самые кули, таскающие при постройках зданий известь, песок, кирпичи и пр. Их рабочий день начинается в 6 часов утра и кончается в 8–9 ч. вечера, с часовым перерывом на обед, и за 1314 рабочих часов они получают по 20–25 коп. в день, за которые их к тому же заставляют петь песни, так как у китайцев существует примета, что если при постройке нового дома рабочие были веселы и пели песни, то в этом доме непременно будет благополучие.

В таком же положении находится и прислуга многочисленных ныне в Пекине китайских гостиниц и общежитий: их рабочий день начинается тоже с 6 час. утра и кончается в 9 ч. вечера, а несколько человек из них по очереди должны дежурить всю ночь. На вид работа прислуги в гостиницах и общежитиях как будто бы не особенно тяжелая, но, если принять во внимание, что на ногах ежедневно приходится проводить почти беспрерывно по 15–16 часов, то можно определенно оказать, что работа их очень нелегкая. Четверо китайских слуг обслуживают в среднем около 25–30 номеров с населением в 50–60 человек; эти номера бывают расположены обыкновенно в 2 этажах. В круг обязанностей прислуги входит: постоянно подавать кипяток, в любой час дня и ночи; приносить постоянно чистую воду для умывания и уносить грязную; подметать и убирать помещения: подавать обеды и ужины и убирать грязную посуду; бегать по поручению постояльцев в лавки, на почту и пр.; убирать и подметать двор, выносить со двора мусор и грязную воду. Зимой ко всей этой работе прибавляется еще топка печей; большинство постояльцев, в целях экономии, употребляют маленькие глиняные печки, вставленные в железную раму, каждый раз перед тем как затопить такую печь, ее выносят из помещения на улицу, разжигают, дают возможность ей хорошо разогреться, ждут, когда пройдет дым, и затем уже возвращаются снова в помещение, где она и топится часа 3–4. Таким образом, чтобы поддерживать в помещении тепло, слуге приходится раз 5–6 носиться с этой печкой взад и вперед, поднимаясь по лестнице и опускаясь обратно; а ведь таких печек имеется не менее 15–20.

Что же прислуга в гостиницах и общежитиях получает за свой большой и довольно тяжелый труд? Бесплатный стол и прозодежду, состоящую из синего ситцевого халата, который носится до тех пор, пока не свалится с плеч долой; денежное вознаграждение в размере одного рубля ежемесячно; бесплатное помещение – летом под открытым небом, зимой в какой-нибудь клетушке. И, несмотря на такую низкую, прямо ничтожную оплату труда, к слугам предъявляются большие требования и при малейшем возражении дается немедленный расчет, так как предложение труда значительно превышает опрос. Незначительным дополнением к денежному вознаграждению являются те «чаевые», которые прислуга изредка получает от постояльцев; но эти «чаевые» в течение месяца составляют обыкновенно не более 50–60 коп. на каждого слугу. Между прочим, следует отметить, что под прислугой надо подразумевать мужскую прислугу, так как женской, за исключением нянек, в Китае вообще нет.

Говоря о прислуге в гостиницах и общежитиях, нельзя обойти молчанием вопрос и о самих общежитиях (по-китайски «гун-юй»). Китайские общежитии в Пекине явление новое, но уже сделавшееся довольно обычным и, пожалуй, необходимым в современных условиях жизни Пекина. Еще пятнадцать лет тому назад в Пекине, за исключением общежитий, устраиваемых для приезжающих в Пекин купцов купеческими гильдиями различных провинций, других китайских общежитий (гостиниц, меблированных комнат) не имелось, да в них не было и необходимости. Богатые люди и зажиточные, бедняк и середняк – все жили своими домами; у одних эти дома были богатые и обширные, а у других – небольшие и грязные, но все-таки у каждого был свой дом или домишко, собственный или арендованный. Пятнадцать лет назад арендная плата за домик в 56 кв. саженей не превышала 30–40 коп. в месяц; с годами арендная плата за помещение росла, а главное – менялись условия жизни. С новым республиканским правительством в Пекине появилось много пришлого элемента: чиновники, учителя; военщина, купечество; каждый из них нуждался в помещении, но при неустойчивости политической ситуации не каждый решался на приобретение недвижимости, стараясь пока осесть в каком-нибудь временном помещении. Вот в это время предприимчивые китайские коммерсанты и начали строить общежития по образцу европейских гостиниц, лишь с той разницей, что первоначально каждая комната или номер занимали отдельное помещение в виде маленьких домиков, расположенных на одном общем дворе. Однако коммерческий расчет скоро заставил отказаться от такого расположения комнат и начать размещать их по нескольку в одном или нескольких больших одноэтажных или двухэтажных помещениях; в настоящее время уже не редкость общежития, имеющие по 80—100 комнат в трех-четырехэтажных помещениях. В этих комнатах, в 3–4 кв. сажени размером, имеется широкая кровать, стол, три-четыре стула, умывальник, туалет и вешалки. Условия аренды самые разнообразные в зависимости от района нахождения общежитий, от размеров комнаты, чистоты, наличия электрического освещения и водопровода и т. п.; за последнее время месячная плата за комнату в 3–4 кв. сажени колеблется от 6 до 12 рублей, включая и услуги.

Если первоначально обитателями общежитий были лица, временно проживающие в Пекине, то теперь уже не только учащаяся молодежь находит в них пристанище или купец, временно приехавший по делам в Пекин, но и те, кто прочно оседает в Пекине; очень часто в общежитиях можно встретить целые семьи, занимающие по две комнаты сразу и живущие на одном месте в течение нескольких лет. Такие семьи обзаводятся постепенно своим хозяйством, своей мебелью и чувствуют себя как бы в собственном доме. Спрос на общежития с каждым годом растет, и в течение последних десяти лет в Пекине было отстроено более 150 общежитий, владельцы которых зарабатывают хорошие деньги, ежегодно расширяя и приноравливая ко вкусу обитателей помещения. Тот, кто изучает современный Китай, не может оставить без внимания такое явление, как появление и быстрый рост общежитий: этот факт свидетельствует не только о новом приложении капитала, но, и это главным образом, о новом направлении жизни, когда рушится изолированность отдельных семей, когда блага цивилизации в виде электричества, водопровода, хорошего отопления начинают цениться настолько высоко, что китаец нередко предпочитает жить в общежитии, имеющем все эти удобства, чем в просторном и обнесенном стеной, но лишенном их доме. Жить в общежитии делается обычаем, который считается чуть ли не хорошим тоном.

В общежитии можно жить или пользуясь только комнатой, или комнатой и столом, за который взимается особая плата в зависимости от качества стола; плата за стол колеблется от 6 до 12 рублей в месяц, за которые ежедневно дается обед, ужин и постоянный кипяток. Меню обеда и ужина не отличается большим разнообразием и состоит преимущественно из риса, супа и овощей с небольшим количествам мяса; в общем, на обед и ужин ежедневно имеется четыре вполне съедобных и питательных блюда, которые по своей калорийности значительно превосходят европейские кушанья. Опыты, произведенные над китайскими кушаньями в пекинском Рокфеллеровском институте, показали, что качество и питательность, а главное – легкая усваиваемость человеческим организмом настолько высоки, что даже в европейских больницах больным прописываются некоторые из китайских кушаний; таким образом, существующее предвзятое убеждение о несъедобности китайских кушаний научно опровергается.

Выше было сказано, что даже в гостиницах стоимость стола ежемесячно – от 6 до 12 рублей. На первый взгляд это может показаться баснословно дешево, но при условии ведения своего домашнего хозяйства прокорм одного человека обходится еще дешевле – от 4 до 8 руб. в месяц, а если принять во внимание, что средний заработок большинства китайского населения колеблется от 9 до 20 рублей и что при одном трудоспособном члене семьи имеется 3–5 нетрудоспособных, – то этот продовольственный минимум для большинства обитателей Китая, в частности Пекина, оказывается чрезвычайно высоким и заставляет их переходить на еще более удешевленный стол, снижая месячный расход на целую семью до 6—10 рублей. В таком случае китайские семьи часто лишаются возможности обзаводиться собственной кухней и предпочитают, именно в целях экономии, пользоваться готовыми обедами; этим объясняется большое количество в Пекине уличных торговцев готовыми кушаньями. У уличного торговца столуются и кули, и рикша, и студент, и детвора, и нищий, и отец семейства, и сама хозяйка дома, и мелкие торговцы, и мелкий чиновник и т. д.

Рано утрам, еще только начинает светать, и поздно ночью раздается по улицам Пекина голос уличного торговца кушаньями, возвещающий о горячей картошке, горячих лепешках, лапше и пр. китайских деликатесах; и не только случайный прохожий, но и обитатели обнесенных стенами домов выходят часто со своей посудой и, вручив торговцу 2–3 копейки, получают порцию горячего кушанья. При таких условиях питания дневное довольствие одного человека обходится в 5–6 коп., редко в 10 коп. Наряду с этим дешевым питанием, которое, в сущности, дает только возможность не умереть с голоду, можно получить в многочисленных китайских трактирах и сытные и обильные обеды, которые, конечно, недоступны китайской бедноте; да и сами уличные торговцы яствами более продают и смотрят на свои кушанья, чем едят их. Когда глухой ночью прислушаешься к призывным голосам уличных торговцев яствами, то кажется, что это не голоса торговцев, а голоса людей, взывающих о помощи, взывающих о том, чтобы кто-нибудь купил у них хоть на несколько медяков, чтобы тем самым и они смогли получить кое-что на поддержание своего существования.

Что такое китайский уличный торговец вообще? Много их в Пекине, очень много; одни носят весь свой товар на своих плечах, другие возят его на ручных тележках. Торгуют игрушками, фруктами, веерами, хлопушками для мух, старой рухлядью, дешевой галантереей и мануфактурой; торгуют на улицах, на базарах, на рынках; торгуют с раннего утра и до поздней ночи, – и когда смотришь на этих торговцев, то особенно отчетливо представляешь себе ту страшную борьбу за существование, которая идет в Пекине и в Китае вообще. У многих из таких торговцев товара не наберется и на один рубль, многие из них в течение дня не успевают реализовать и половины этого скудного товара; а ведь желудок настойчиво предъявляет свои требования, а ведь дома нередко ждет семья, голодная и изнуренная. И часто можно видеть на лицах этих невольных «купцов» и уныние и полное равнодушие ко всему окружающему. В Пекине таких торговцев насчитывается около 30 000 человек – сегодня он торговец, а завтра рикша или простой кули; и обратно – сегодня он рикша или кули, а завтра, раздобыв там или иным способом 3–5 рублей, он делается торговцем, рассчитывая на свое счастье и на предсказания многочисленных гадальщиков, встречающихся чуть ли не на каждом шагу на улицах Пекина.

Заговорив о китайских уличных торговцах, нельзя обойти молчанием и тех многочисленных китайских торговцев, которые владеют небольшими лавчонками, а также нельзя оставить без внимания и мелких китайских кустарей и ремесленников. Когда смотришь на уличную китайскую торговлю и на бесчисленное множество лавчонок, лавок и магазинов, то кажется, что весь Пекин только и занимается тем, что торгует; имеются целые улицы и даже районы, где все дома сплошь заняты торговыми предприятиями. Китайские лавки и магазины открываются чуть не с 6 час. утра и закрываются в 9—10 час. вечера. Перерыва на обед не полагается. Во время воскресных дней и в дни религиозных праздников магазины не закрываются. Таким образом, торговля в магазинах производится непрерывно весь год, за исключением 2–3 дней китайского Нового года, и в эти три дня магазины бывают закрыты не потому, что владелец и служащие хотят насладиться отдыхом, а лишь потому, что надо произвести денежные расчеты, так как вся торговля ведется исключительно в кредит. Со стороны пекинского правительства была сделана попытка заставить торговцев закрывать магазины в такие дни, как день Великой китайской революции и др. дни, но эта попытка не имела успеха. Китайские торговцы были сильно поражены, узнав о таком распоряжении; они, торговцы, во-первых, самым серьезным образом уверяли, что к революции они никакого отношения не имеют, во-вторых, что они будут делать, если будут закрыты магазины; в-третьих, как будет чувствовать себя население, если магазины закрыты в необычное для него время и т. д.; но более всего для торговцев было непонятно, что владельца собственного магазина может кто-то посторонний заставить закрыть магазин. Эта мысль для пекинских торговцев казалась такой нелепой и абсурдной, что они не считали нужным ее обсуждать всерьез.

Современная политическая ситуации не благоприятствует торговле Пекина; крупные оптовые магазины боятся запасаться товарами, а мелкие лавчонки, лишенные значительных кредитов, не могут развивать своих торговых операций; вообще Пекин за последнее время испытывает недостаток в товарах, что, главным образом, объясняется отсутствием нормальных сношений с Центральным Китаем. Многие крупные магазины в Пекине прекратили свое существование, а некоторые, так сказать, «на ладан дышат». В обращении по преимуществу японские товары, дешевые, но очень плохого качества; японские фабриканты не брезгают и фальсификацией заграничных товаров, пользующихся успехом у китайцев. Так, например, в китайских магазинах можно найти мыло с русской этикеткой – «Брокар», а на самом деле мыло изготовлено в Японии. Дешевизна, а главное широкий кредит, предоставляемый японскими промышленниками китайским купцам, широко открывают двери пекинского рынка для японских товаров, конечно, главнейшим потребителем этой дрянной дешевки является китайская беднота, получающая за один рубль большую алюминиевую кастрюлю, или за 14 коп. метр плохого ситца, или за 10 коп. большой кусок скверного туалетного мыла и т. п. Товаров американских, французских, немецких и английских на пекинском рынке сравнительно мало; русские товары совершенно отсутствуют и заменяются, как уже было сказано выше, подделками местного и японского производства. Но память о некоторых русских товарах еще и сейчас живет среди аборигенов Пекина; вспоминают они, главным образом, русский ситец.

Несмотря на плохую торговлю, китайские купцы в Пекине все еще не могут отказаться сразу от старых обычаев и приемов. Еще и теперь в магазинах средней руки продолжают держаться десятки никому не нужных приказчиков; еще и теперь большинство китайских купцов не могут отучиться от запрашивания втридорога и т. д. Однако, напряду с этим старым, отживающим купечеством, появляется уже новое купечество полуамериканской складки, стремящееся к рационализации торговли. Но как между купцами старого толка, так и между купцами-новаторами существует глубочайшая солидарность и спайка, обусловленные главным образом беспрерывным взаимным кредитом. Наличные средства каждого китайского купца в отдельности редко бывают значительны; в большинстве случаев всякая лишняя копейка немедленно пускается в оборот; так, купец, торгующий мануфактурой, отдает свободную наличность купцу, торгующему мясом, и т. д. Этот кредит цепко держит в своих руках и всю мелкую пекинскую торговлю; в кредит живет и значительная часть населения, производя денежные расчеты в установленные сроки. Факты неаккуратных расчетов или отказа от платежа долгов – явление чрезвычайно редкое, грозящее для купца, не выполнившего своих долговых обязательств, абсолютным бойкотом со стороны всех других купцов и прекращением отпуска товаров даже за наличный расчет; этого бойкота в равной мере боятся как крупный коммерсант, так и торговец-разносчик. Спайка и солидарность, существующие у купечества, с одной стороны, обеспечивают им возможность широкого использования кредита, а с другой – позволяют им вести вполне успешную борьбу против всяких посягательств с чьей бы то ни было стороны на их доходы, что особенно необходимо теперь, когда на них предпринимаются частые походы со стороны милитаристов, остро нуждающихся в финансах. Для примера массового организованного выступления пекинского купечества против посягательств милитаристов можно привести следующий случай. После занятия Чжан Цзолином Пекина было сделано распоряжение об уплате всеми магазинами, продающими вино, пиво и проч. спиртные напитки, дополнительного налога в размере 50 %. Распоряжение встретило единодушный отпор: купцы совсем прекратили продажу спиртных напитков и продолжали это до тех пор, пока распоряжение не было отменено.

Постепенное вздорожание продуктов и предметов широкого потребления, безденежье пекинского населения, неустойчивость политической ситуации – все это соответствующим образом воздействует на пекинскую торговлю. Только в течение семи последних месяцев прошлого года жизнь в Пекине вздорожала от 10 до 15 %; такое вздорожание при безденежье пекинского чиновничества, при низкой заработной плате рабочих ведет постепенно к сокращению торговых оборотов. Если, например, за последнее время фунт мяса в Пекине стоил 20 коп., десяток яиц – 22 коп., фунт муки – 7 коп., а средний дневной заработок рабочего составляет 40 коп., то естественно, что потребление мяса, яиц и хлеба будет не по средствам рабочему.

Следует отметить, что и большинство чиновников правительственных учреждений Пекина материально обеспечены не лучше простых рабочих; в Пекине имеется немало таких правительственных учреждений, где чиновники уже 2–3 года не получают содержания. Таково, например, управление по монголо-тибетским делам, в котором около трехсот чиновников; все они за последние три года, кроме редких и случайных выдач в размере нескольких рублей, жалованья не получают. В прошлые годы, когда Тибет и Монголия были более тесно связаны с Китаем, чиновники вышеназванного управления не особенно горевали, когда им не выдавали или давали слишком мало жалованья, – в те времена у каждого из этих чиновников были свои «безгрешные» доходы: в царские годы и в годы правления президентов Юань Шикая, Ли Юаньхуня часто из Монголии и Тибета приезжали и делегаты, и разные комиссии, и просто должностные лица, которые привозили с собой подарки, чтобы продвинуть то или иное дело; подарки соответствующим образом делились между чиновниками названного управления и вполне компенсировали недополученное или вовсе неполученное жалованье. Но времена изменились; подарков нет, и, тем не менее, сотни чиновников продолжают сидеть на своих местах… в ожидании возврата «доброго старого времени».

Не лучше обстоит дело и в других управлениях, учреждениях и министерствах, за немногими исключениями. И невольно возникает вопрос: чем же живут эти десятки тысяч чиновников? Какова их идеология? Вот как они сами отвечают на эти вопросы: «Соберемся мы в своей канцелярии, но не с утра, а после обеда, посидим часика 2–3, да и начнем расходиться по домам, многие из нас по нескольку дней подряд и совсем не являются на службу, – ведь все равно денег не платят. А в канцелярии, прежде всего, поговорим о текущих событиях, поделимся слухами и сплетнями и только потом возьмемся не спеша за дела, которые часто лежат месяцами без движения. Жалованья нам не платят, и за весь 1926 год выдали только в среднем по 10 рублей на человека; поэтому кто хорошо грамотный, тот или дает уроки, или занимается перепиской; некоторые занимаются комиссионными делами или берут на себя поручения по продвижению дел в учреждениях и т. п. И почему это стала теперь такая тяжелая жизнь? А потому, что в Пекине нет сейчас правительства; уж в крайнем случае хоть Чжан Цзолин взялся бы управлять Пекином, авось тогда и жалованье платили бы. А вот если действительно в Пекин придет кантонское правительство, то нам будет очень плохо: оно нас прогонит, и мы не только денег не получим, но и мест лишимся».

Так рассуждает рядовой чиновник Пекина, и преисполнен он сейчас смятения и тревоги за свою судьбу и в то же время совершенно пассивно относится к своему будущему, ограничиваясь простыми разговорами с приятелями. Очень немного среди чиновников найдется таких, которые вполне сознательно относятся к современным событиям, но зато много таких, которые ловко умеют приспосабливаться к моменту. Разительные контрасты можно наблюдать в современной китайской действительности: сегодня человек без копейки, а завтра имеет тысячи; в Пекине большинство чиновников живет впроголодь, а в уездах уездные начальники, например, получают по 20–30 тысяч в год; и, несмотря на голодное существование, чиновники в Пекине не уходят со своих мест: одни надеются, что при смене правительства у них найдутся связи и они займут более «теплые» места; другие, имея право носить значок того или иного ведомства, чувствуют себя в безопасности от вербовки в армию; третьи ждут возврата к прошлому, и только очень немногие честно несут свой долг перед страной и народом. Но у пекинского чиновничества нет такой солидарности, как, например, у купечества: чиновничество разбилось на несколько лагерей, и все интригуют друг против друга, все они хотят хорошо жить и ничего не делать. По откровенному заявлению одного чиновника, «хорошо иметь деньги, посидеть с приятелем за рюмкой вина, сходить в театр» – в этом, по его мнению, весь смысл жизни.

Чиновничество еще и теперь продолжает смотреть на крестьян как на доходную статью, считая, что крестьяне вполне обеспечены и ничего не делают: поработает крестьянин летом, соберет он осенью богатую жатву, продаст, накупит своей семье товаров и сидит потом целую зиму да покуривает трубку. Причину своего бедственного положения чиновники видят исключительно в том, что мужик мало дает денег и государству, и им, чиновникам.

Но и среди консервативного чиновничества начинаются сдвиги, и в моменты обычных пустых разговоров часто уже раздается недоумевающий вопрос «что же делать?» – и делаются попытки к выявлению своих отношений к современному положению в Китае. Первое, что кажется неоспоримым для всего чиновничества (равно как и для всякого китайца вообще), – это отрицательное, определенно враждебное отношение к иностранцам, и не столько к тем, которые живут в Пекине, а к тем, которые сидят где-то далеко. Второе – это пересмотр своих отношений к бывшей Маньчжурской династии; и здесь приходится констатировать, что это отношение складывается не в пользу бывшей монархии. Старые чиновники, вспоминая свою прежнюю службу, находят в ней много темного и тяжелого: рабская роль в отношении вышестоящих, непрочность материального обеспечения, полная зависимость от начальства и т. п. В прошлом чиновник, имеющий месячную ставку в 100 рублей, фактически получал только 70–80 рублей, делалось это очень просто: расписывался он в получении 100 рублей, а получал на руки только 70–80 рублей, и получающий не делал никаких попыток к протесту, заранее зная, что всякий протест будет иметь для него тяжелые последствия, и утешаясь единственно тем, что в будущем, достигнув соответствующей степени служебного положения, он тоже будет оставлять часть чужого жалованья в свою пользу. Третье – это отношение к современным политическим группировкам в Китае. Эти отношения весьма сложны и не поддаются точному определению, разбиваясь на несколько течений. Среди политических группировок пекинского чиновничества можно отметить следующие основные течения: во-первых, создание твердой власти в Пекине как правительственном центре всего Китая – сторонники такой власти разбиваются на два лагеря – чжанцзолинистов и гоминдановцев (но гоминдановцев правого крыла); во-вторых, создание на территории Китая нескольких независимых республик (это мнение последователей расширенного толкования принципа самоуправления).

Эти два мнения в равной мере присущи и купеческим кругам Пекина. Немалую роль в деле распространения того или иного мнения, как и вообще в деле выработки политических взглядов у людей зрелого возраста, играет китайская молодежь. В семьях даже самого старозаветного уклада, там, где имеется молодежь (особенно студенчество), родители охотно прислушиваются к голосу молодого поколения, считая, что их дети, получая теперь европейское образование, более способны разбираться в вопросах текущего момента. По откровенному заявлению самих отцов, они часто поддерживают материально ту или иную группировку только потому, что в этом убедили их дети; и поскольку молодежь в Пекине в данное время живет убеждениями не только правого Гоминдана, но и более правыми убеждениями, постольку и буржуазно-мещанские круги Пекина в целом придерживаются этих убеждений.

Страшное впечатление производит в настоящее время учащаяся молодежь высших учебных заведений Пекина. Большинство этой молодежи в первую очередь занимаются английским языком и очень немногие – французским и русским. Интерес, проявляемый именно к английскому языку, главным образом, определяется чисто экономическими соображениями: в Пекине, как и вообще в Китае, хороший спрос на владеющих английским языком. Однако студенты университета, состоящие на факультете английской филологии, имеют очень слабую общую подготовку и способны отвечать, что Cromwell открыл Америку.

Большинство студенчества очень мало интересуется наукой. Жизнь студентов вне стен учебного заведения проходит праздно: игра в карты, кинематограф, пение и игра на национальных инструментах и пр. Но и в этой праздной жизни, если повнимательнее к ней присмотреться, заметно влечение юных сердец к новой жизни: молодежь совсем редко и неохотно посещает театры и кино с репертуаром, воскрешающим старину; напротив, картины и пьесы из современной жизни Китая, особенно те, в которых в том или ином виде изображена борьба китайского молодого поколения за новую лучшую жизнь, пользуются колоссальным успехом, даже несмотря на слабую постановку. Ведя довольно праздную жизнь, пекинское студенчество все же отдает большую дань политическим вопросам современности, всякое событие бывает предметом долгих и оживленных споров; студенчество стремится понять современность, определить свое отношение к ней.

Показателем студенческих умственных течений может служить та литература, которая пользуется наибольшей популярностью у студенчества. Китайские классики известны очень немногим из молодого поколения, а если и известны, то весьма поверхностно. Правда, в Пекине имеется и общество, и несколько школ, поставивших целью воспитание молодежи в духе конфуцианства, но в этих школах Конфуций преподается под вполне определенным освещением, как противовес слишком радикальным уклонам молодежи на юге. Большой популярностью пользуется у китайской молодежи европейская литература по гуманитарным наукам, переведенная на китайский язык; подобным же успехом пользуется и китайская литература по обществоведению. Повести и романы, сборники рассказов, имеющие определенный идейный уклон, охотно раскупаются и читаются молодежью. Все это, по-видимому, свидетельствует о том, что молодежь настоятельно ищет ответа на волнующие ее вопросы современной жизни Китая. И все-таки в целом приходится отметить, что пекинское студенчество довольно реакционно и малоактивно; конечно, эту реакционность надо понимать относительно, а кроме того, нельзя ее распространять поголовно на все пекинское студенчество, среди которого имеются и очень сознательные и передовые элементы. Можно встретить таких студентов, которые упорно изучают русский язык, имея одну цель, чтобы по первоисточникам найти ту правду, которой они не находят в китайских книгах. Но это передовое студенчество в условиях современного Пекина не может выявить себя активно: регулярные обыски в общежитиях, слежка в школах, невозможность свободного обмена мнениями в широком масштабе – все это дает свободу более консервативным течениям и придавливает всех инакомыслящих, которым остается одно – оставить Пекин и перебраться туда, где легко дышать и жить.

Но в каких бы условиях ни находилась современная пекинская учащаяся молодежь, каковы бы ни были ее политические взгляды и убеждения, – одно бесспорно, что эта молодежь раз и навсегда порвала связь с прошлым и вполне искренне стремится к созданию новых форм и условий жизни; пусть ее теоретические знания невелики, но сила желания зато чрезмерна. Уже один тот факт, что религия (даже в обрядовых ее проявлениях) совершенно чужда молодому поколению, свидетельствует о безвозвратном отказе от прошлого. Впрочем, не только учащаяся молодежь, но и значительная масса обитателей Пекина совершенно индифферентна к вопросам религии: Конфуций и Будда для большинства – пустой звук. Вот несколько примеров. Осенью, когда празднуется дань рождения Конфуция, по распоряжению полиции дома в Пекине украшаются флагами, но если из любопытства спросить прохожего китайца о причине вывешивания флагов, то он скажет, что это ему неизвестно; если вы предположите, не в честь ли Конфуция, он ответит, что его это не касается и поэтому он не знает. Правительство еще продолжает соблюдать некоторый торжественный церемониал в честь Конфуция, но вся эта церемония мало касается широких масс, которые в ней не принимают никакого участия. Так, осенью в честь Конфуция в посвященном ему храме устраивается «торжественное моление», но какое это «торжественное моление»! Два-три десятка чиновников из министерства внутренних дел, одетые в парадные платья, отчасти напоминающие одеяния духовных лиц христианского вероисповедания, собираются в храме Конфуция; набирается с улицы два-три десятка малышей обоего пола, облекают их в соответствующие костюмы, дают им в руки свирели, искусственные ветви белого цвета, щиты и звезды и выстраивают их в две шеренги. Один из чиновников выносит из храма дощечки, посвященные Конфуцию, затем поется гимн, во время которого бьют в большой барабан и колокол. Население на этой церемонии отсутствует, а те, которые и присутствуют, приходят исключительно с целью посмотреть на церемонию; среди 200–300 присутствующих преобладают иностранцы с «кодаками» в руках. И в этот торжественный день жизнь идет своим обычным: чередом: все заняты делом, магазины открыты, население не имеет и понятия о том, что в этот день праздник.

Вообще у массы населения довольно странное представление о праздниках. Прежде всего, по заявлению некоторых китайцев, праздник не есть явление религиозного порядка; те праздники, которые связаны с известным церемониалом, как раз не затрагивают масс, массы не участвуют в торжественных церемониях, часто даже не знают о них. В глазах населения только такие дни считаются праздничными, когда можно отдохнуть, а главное, сытно поесть; при таком взгляде на праздники вполне применима ваша пословица «у богача всегда праздник, а у бедняка и в праздник будни». У китайской бедноты насчитывается в году не более 6–7 дней, когда она позволяет себе отдохнуть и сытно поесть. Что еда играет большую роль в китайских праздниках, об этом свидетельствует появление на рынках определенных кушаний, которые по прошествии нескольких дней исчезают, чтобы затем появиться только в следующем году.

Но при полном почти отсутствии религиозных верований, в массах еще упорно продолжают сохраняться многочисленные суеверия, вера в злого духа и прочие злые и добрые таинственные силы живет в народе. Еще и сейчас, например, не редкость встретить в Пекине дома, у входа которых, на крыше, имеется зеркало; назначение его – отгонять злых духов от этого дома, так как население верит, что злой дух, имея безобразную наружность, испугается, увидев себя в зеркале, и удалится. В некоторых старозаветных семьях и по наши дни соблюдается следующий обычай: жених при встрече у своего дома невесты пускает по направлению к ней три стрелы, чтобы поразить злых духов и не допустить их проникнуть в дом. Доказательством суеверности современных китайцев служит и обилие на улицах Пекина гадальщиков; узнать свою судьбу, узнать свой счастливый день, получить совет, как избавиться от врага или неприятности, – все это делается посредством гадальщиков, взимающих копейки за свои услуги, и больше всего этих копеек несет беднота, ищущая просвета в своей тяжелой и безотрадной жизни.

Вместе с суевериями у населения Пекина упорно сохраняются и многие старые обычаи и обряды: свадебные, похоронные и т. д. Однако понемногу начинают прививаться и уживаться и новые. На улицах Пекина можно встретить великолепную свадебную процессию по всем правилам старого церемониала, но замечается и некоторый диссонанс: впереди процессии идет европейский оркестр, наигрывающий европейские вальсы и марши. Можно увидеть и другую свадебную картинку: блестящий автомобиль, внутри – невеста, одетая в европейское платье розового цвета, и шафер в цилиндре, фраке и с большим розовым бантом на груди; или: карета, убранная внутри и снаружи искусственными цветами, в которую впряжена пара мраморного цвета лошадей, внутри кареты восседают невеста и шафер, а впереди шествует европейский оркестр, причем музыканты все одеты в красные мундиры английского образца. Но теперь в Пекине довольно часто устраиваются браки без всякой церемонии и помпы; не спрашивая даже согласия родителей, молодежь сама устраивает свою новую жизнь, не считаясь ни с какими обычаями и даже нигде не регистрируясь, и эти браки бывают не хуже тех, которые устроены по всем правилам обычая и обряда.

Дух времени сказывается и в устройстве похоронных процессий. Правда, в них сохранилось еще очень много старины, еще и теперь на улицах Пекина можно увидеть процессии, растянувшиеся на целую версту; еще и теперь друзья усопшего устраивают в местах прохождения процессии павильоны и устанавливают столики с чаем, спичками и папиросами, чтобы сын усопшего, отягченный горем, мог подкрепиться по пути, – но вместе с этой стариной и впереди ее идет европейский оркестр, часто наигрывающий марш из «Веселой вдовы» или что-нибудь в этом роде, так как для китайцев безразлично, что играет европейский оркестр.

Пройдет еще 15–20 лет, и много внутренних и внешних перемен произойдет в жизни Пекина; но принесут ли они хоть малейшее облегчение и улучшение жизни многочисленной бедноте Пекина, которая настолько сжилась со своей судьбой, настолько безропотно несет пока эту судьбу, что нужно не это медленное развитие жизни Пекина, а крупные, все потрясающие события, чтобы всколыхнуть эту инертную массу.

1927

З. Рихтер

Зинаида Владимировна Рихтер (1890–1967), писательница, журналистка, много ездившая по Советскому Союзу и часто печатавшаяся в «Правде», «Известиях», других периодических изданиях 20—60-х гг. Автор нескольких книг о своих путешествиях. В 1925 г. как корреспондент «Известий» участвовала в первом перелете Москва – Монголия – Пекин (вместе с А. Лебеденко от «Ленинградской правды» и В. Михельсом от РОСТА), выпустив затем книгу «7000 км по воздуху» (М., 1926), откуда и взяты публикуемые фрагменты.

Из книги «7000 километров по воздуху»

ПРИЛЕТ В ПЕКИН

Наконец, пески мертвой пустыни под нами сменились зелеными полосками риса. Для нас, перелетевших весь Азиатский континент, они были Колумбовым берегом. Китайская граница уже позади. Под нами первые глиняные строения китайских селений.

Последний перелет от Миао-Тани через хребты Калганских гор был одним из самых трудных.

Преодолев это последнее препятствие, самолеты один за другим спустились и, легко коснувшись колесами земли пекинского аэродрома, рулили к павильону – финишу длинного и рискованного перелета…

Крича и размахивая знаменами, шляпами, букетами цветов, кинулись к самолетам китайские студенты и сотрудники советского полпредства. Ослепительный день усиливал белизну китайских одежд. Улыбались желто-смуглые лица, сверкали изумительно белые зубы, горели на белых кофточках курсисток красные розетки; искрились золотые и серебряные галуны чинов авиационного и военного министерств.

В белой толпе выделялись черные шелковые кофты сановников. Под жгучим небом реяли синие гоминдановские знамена и вышитые иероглифами красные стяги организаций. Колыхались над головами обязательные для всех китайских торжеств пестрые и надушенные венки из бумажных цветов, которыми сейчас же увенчали и наши самолеты. Эти бумажные цветы казались даже более натуральными, чем настоящие махровые пионы – любимый цветок китайцев – в букетах, поднесенных нашим летчикам. Музыканты Фэн Юйсяна[26] играли туш, кругом аплодировали. Карахан целовал героев-летчиков, китайские студенты, подражая нашим комсомольцам, коллективно декламировали приветствия. Китайские авиаторы, в своих удивительных, невероятно запущенных самолетах, с рискованным креном и фигурами проносились над нашими головами, производя впечатление расшалившихся и кувыркающихся от избытка чувств ребят. Суетились в толпе кинооператоры, фотографы с аппаратами и осаждали репортеры японских и китайских газет. В павильоне после речей и раздачи подарков летчиков и всех участников экспедиции еще раз чествовали с бокалами в руках. Вид у наших летчиков был сияющий и растерянный. Глава департамента авиации, Джао Хао, позаботился, чтобы советским самолетам был оказан любезный прием. Китайская молодежь сделала все, чтобы дать нам почувствовать искреннюю симпатию к СССР.

НА ПРИЕМЕ У КИТАЙСКОГО ДИПЛОМАТА

Жена государственного деятеля Си Тивана прислала мне, женщине, участвовавшей в перелете, приглашение на чай.

Я с удовольствием приняла это приглашение, которое давало мне возможность ближе познакомиться с китайским обществом и домашним бытом сановников, которых я встречала до того только на официальных приемах и банкетах.

Перед входом в богатый китайский дом стоит расписной щит, значение которого не допускать злых духов.

Бой ушел с моей визитной карточкой и вернулся в сопровождении личного секретаря Си Тивана, хорошо говорящего по-русски китайца.

Внутренний двор выложен каменными плитами; в кадках цветущие олеандры; галереи украшены резьбой и пестрой росписью. В полуевропейски обставленной гостиной мебель из черного дерева с причудливой резьбой: драконами павлинами, змеями. Нас ожидал Си Тиван. Было заранее условлено, что я приду часом раньше других приглашенных, чтобы проинтервьюировать хозяина дома.

Си Тивану на вид за сорок. Выхоленный, как все китайские аристократы, худощавый, в черной шелковой кофте поверх белого халата и в лакированных туфлях на низких каблуках. Привлекали внимание его выхоленные руки, желто-бледные, с длинными тонкими пальцами и миндалевидными ногтями.

Си Тиван много путешествовал по Японии и Америке. Во время революции занимал министерские посты. Был мининделом в Пекине и комиссаром торговли и промышленности в Кантоне. Ездил делегатом в Париж на конференцию. Председательствовал в комиссии по шандунским делам и вел с Караханом все переговоры о первом договоре.

Мне говорили о Си Тиване как о единственном человеке, выделяющемся из среды лицемерных и продажных сановников, окружающих Дуань Цижуя. Но, властолюбивый диктатор по натуре, Дуань Цижуй окружил себя незначительными людьми, которые должны соглашаться с ним во всем, а Си Тиван сейчас в тени.

Си Тиван говорил, что, несмотря на все не прекращающиеся внутренние смуты, за последнее время наблюдается увеличивающийся рост китайский промышленности и торговли. Это потому, что теперь совместно с правительством управляет народ, и нет прежнего произвола. Несколько лет тому назад такой факт, как убийство рабочего на японском заводе в Шанхае, прошел бы незамеченным, а сейчас это вызвало дружный протест рабочих и учащейся молодежи. Влияние иностранцев падает. Дальнейшее развитие китайской промышленности и торговли, по мнению Си Тивана, всецело зависит от решения вопроса о неравных договорах.

– В этом вопросе, – заявил Си Тиван, – китайский народ не пойдет ни на какие уступки!

Накануне я беседовала на ту же тему с другим китайским сановником, доктором Еном, одним из трех делегатов, выбранных комиссией по пересмотру договоров. Доктор Ен – типичный китайский дипломат. Он искусно уклонялся от прямых ответов, когда речь заходила о неравных договорах и тарифной конференции.

Начинали съезжаться гости. Жена Си Тивана, полная и румяная китаянка, напоминающая замоскворецкую сдобную купчиху, появилась в гостиной в узком халате из голубого шелка. У нее, как и у многих китайских женщин, с детства изуродованы ноги, но теперь немодно иметь крошечные ножки, а для жены либерального сановника даже неприлично. Поэтому на ней длинные модные лакированные туфли.

В старом Китае девочке с 5 лет уродовали ноги, ломали ступни и туго бинтовали до 20–25 лет. Производили эту операцию старухи. Сами матери никогда этого не делали, боясь, что в детском мозгу их образ будет ассоциироваться со страданиями. Все детство китайской девочки было отравлено этими муками. Нередко уже замужние китаянки с плачем просили мужа хоть ненадолго разбинтовать им ноги.

Теперь законом воспрещается уродовать девочкам ноги, но не везде в провинции этот дикий обычай перевелся.

При мне в пекинских газетах был опубликован возмутительный случай. По настоянию матери жениха молодая девушка попыталась сделать себе маленькую ногу и умерла от этой операции.

Раньше женщины в Китае не показывались при гостях. В гостиной Си Тивана я имела возможность наблюдать быт европеизированного китайского общества. Гости-китаянки нарядные, надушенные, оживленные. Некоторых сопровождают мужья или родственники. Китаянки из высших кругов подражают в манерах европейским светским женщинам.

Национальный костюм китаянки самого простого покроя, но у ворота и в боковом разрезе кофты выпущен краешек дорогого кружева, которым китаянки особенно любят щегольнуть. Волосы китаянки гладко зачесывают назад, в туго заплетенные косы, уложенные на макушке. Многие из передовых китаянок подстригают волосы по-американски. Все присутствовавшие на этом вечере китаянки были одеты в национальные костюмы, за исключением одной, явившейся в большой шляпе с пером и лорнетом. Я, было, приняла ее за француженку, но оказалось, что она хавкастка, с острова Явы. Хавкасты происходят от смешения китайской и какой-либо из европейских рас. Тип хавкастов красивее чисто китайского. Среди них много способных, талантливых людей. Но общественное положение хавкастов какое-то двойственное, они сторонятся китайцев, европейцы же смотрят на них свысока.

Подали в чашечках с крышкой золотистый и горький китайский чай, торты и фрукты.

Первые минуты чувствовалась некоторая натянутость. Китайские дамы с любопытством оглядывали меня. Разговор при посредстве переводчика-секретаря не клеился. Но вот пришли две барышни в вечерних европейских туалетах, китаянки, окончившие русскую гимназию в Харбине и говорящие по-русски. Они разместились возле меня, на диване, другие китайские дамы тесно придвинулись к нам, и завязалась оживленнейшая беседа. Китаянки, перебивая друг друга, расспрашивали меня, как живут русские женщины, как я летала, что чувствовала в воздухе. Одна из китаянок пылко заявила, что она отдала бы все, чтобы только полетать. Едва научившись ходить и перестав уродовать ноги, китаянки уже мечтают летать…

Вся в черном, китаянка, оказавшаяся свояченицей Сунь Ятсена[27], пожимая мне руки, говорила, что если бы был жив доктор Сунь, ему прилет нашей экспедиции доставил бы истинную радость. Она очень сожалела, что ее сестра, вдова Сунь Ятсена, сейчас на юге по делам стачечного комитета и не может со мной встретиться.

– Что за человек вдова доктора Суня? – спросила я одну из переводчиц-китаянок.

– О, с большим характером и яркой индивидуальности. Но при жизни доктора Суня она всю себя отдавала на служение ему и заботе о нем. Она еще покажет себя на общественной работе.

По словам моих собеседниц, в семейном китайском быту произошли коренные перемены, но кое-что сохранилось еще от старины.

Родители рано женят сыновей, не справляясь с тем, нравится ли им невеста. Китайский брак – формальная, деловая сделка. Не довольствуясь навязанной женой, китаец может взять в дом по сердечному выбору наложницу-конку-бинку. Жена компенсируется тем, что за ней сохраняются права хозяйки, старшей в доме. Дети, родившиеся от конкубинки, считаются детьми первой жены. Конкубинка обыкновенно моложе, красивее и образованнее первой жены, но в доме она на положении прислуги. В любой момент ее могут прогнать на улицу или перепродать, и закон за нее не вступится.

– А как законная жена относится к конкубинке?

– Конечно, неприятно, – говорят китаянки. – Но что же делать! Закон. Приходится мириться.

– У нас, у жен, общая спальня, – сказала мне одна из китаянок. – Когда муж ласкает другую жену, я прячу голову под подушку.

Китаянки о чем-то оживленно заспорили.

– Вчера хоронили одну китаянку, – объяснила мне переводчица, – конкубинку богатого китайца. Говорят, что ее отравила первая жена. У конкубинки родился красивый ребенок, и из ревности первая жена решила убрать с дороги соперницу-мать.

НА КИТАЙСКИХ БАНКЕТАХ

«Огофу» («русское посольство») – первое китайское слово, которое я записала в блокнот и постаралась запомнить. «Огофу» и «огожен» («русский») в Пекине выводили меня из лабиринта мудреных китайских улиц во время моих пеших и одиноких странствований по незнакомому городу. Долгое время я не решалась сесть в рикшу, но совершенно избежать этого было невозможно, ибо автомобиль не всегда можно было достать, а пешком по жаре никто из консульских сотрудников не соглашался сопровождать меня в моих экскурсиях. Сев в рикшу, я испытала мучительное чувство. Между тем от многих мне приходилось слышать об удобстве и приятности передвижения в рикше.

– Неужели и теперь ничего не предпринято, чтобы ликвидировать унизительный труд рикш?

– А куда же денутся 50 тысяч рикш, которые останутся без работы? Вопрос не разрешится, если вдруг все перестанут ездить в рикшах и будут их бойкотировать, – говорили мне товарищи, обтерпевшиеся в Пекине. – Нужно сначала развить в Китае промышленность – горную, текстильную и прочее – и тогда уже заменять рикш мотоциклами или чем-нибудь другим.

Пекинское население отнеслось к нам, участникам экспедиции, с большой теплотой и сочувствием. Во всех общественных местах, даже в магазинах и на рынках, торговцы проявляли особую предупредительность, смотрели как на героев.

Иностранцы, если они только не принадлежали к высшему буржуазному обществу, относились к нам без всякой неприязни и с большим любопытством.

Между прочим, одно видное лицо из французского посольства выразило Карахану сожаление в том, что китайское правительство не предупредило его о прилете экспедиции, поэтому он не мог быть на аэродроме.

Хуже всех относились к нам в Пекине соотечественники, белые эмигранты. В вестибюле «Вагон-Ли» я обратилась с каким-то вопросом к двум нарядно одетым дамам, решив, что они русские. Они сделали вид, что не понимают меня. Тогда я спросила по-французски:

– Неужели я ошибаюсь: вы иностранки, не русские?

– Мы русские, – сказала одна из дам, – но стараемся забыть об этом.

На Калганском вокзале с нашим кинооператором заговорил русский эмигрант.

– Вы приезжие, из Совдепии? Воображаю, как вы счастливы, что вырвались из этого ада: голод, Чека…

Кинооператоры, смеясь, сказали, что они на днях опять уезжают в Москву, но что в России давно нет голода; наоборот, кондитерские и пирожные даже лучше, чем в Пекине.

– Этому можно поверить, глядя на вас, – вмешался китаец, говорящий по-русски. – Скорее ваш соотечественник, – жест в сторону эмигранта, – выглядит голодающим.

Худой и желтый эмигрант тяжело вздохнул и не без зависти оглядел двух здоровенных и жизнерадостных наших кинооператоров.

Советское полпредство помещается в красивом здании, в зелени пальм и акаций. От главных решетчатых ворот к нему ведет широкая, усыпанная гравием аллея. В будке, у ворот, сидит старик китаец; другой охраны нет.

Карахан пользуется громадной популярностью среди пекинского населения. В беседе со мной китайские дипломаты спешили подчеркнуть заслуги Карахана в деле сближения Китая с СССР и свое отношение к нему.

Личные отношения в Китае имеют громадное значение. Нелегко иметь дело с китайскими дипломатами, которые любят и в государственных делах торговаться до седьмого пота и склонны к компромиссу.

По соседству с советским представительством – английское. Одна лишь кирпичная стена отделяет СССР от Великобритании, и рядом развеваются красное полотнище с серпом и молотом и полосатое со львами. Недавно в английском посольстве, требуя повышения жалованья, забастовали бои и все низшие служащие китайцы. Англичане в течение нескольких дней оставались в темноте, без воды и услуг. Виновниками этой забастовки они объявили советских боев, которые якобы распропагандировали боев английских.

Для нашей экспедиции отвели номера в гостинице «Амбассадор», обставленной по-европейски, но обслуживаемой китайцами.

Эта гостиница скромнее, чем в том же Пекине «Отель-де-Пекен» или «Вагон-Ли» – блестящие европейские отели с роскошными вестибюлями, ресторанами, крышей-садом, лифтом, фенами, электрическими вентиляторами и пр.

Под видом нашей охраны в коридорах гостиницы были поставлены полицейские. Вся администрация была замещена агентами полиции. Но особенно они нас не беспокоили.

С «Гранд-отелем» у меня связано воспоминание о величайшей жаре, которую чувствуют все европейцы, попадающие в Китай в летние, знойные месяцы. Частые сетки на окнах не спасали от москитов. Приходилось зажигать японские свечи, от которых разбаливалась голова. К утру столы и пол были усеяны трупами москитов. Ночами, несмотря на открытые окна, в комнате нечем было дышать.

В Пекине нам прежде всего пришлось обзавестись визитными карточками, без которых в Китае совершенно невозможно обойтись. Наши спортсменские костюмы достаточно поистрепались в дороге, да и не отвечали китайскому климату, и нам пришлось обратиться к китайским портным.

Утром мы получали именные пригласительные, с отпечатанными иероглифами карточки на банкет от разных министерств и общественных организаций. Все министерства, китайский воздушный флот и даже департамент полиции чествовали нас банкетами: в общественном саду, в клубе китайских студентов, возвратившихся из-за границы, в летнем дворце и в обсерватории (банкет, устроенный членами партии Гоминдан).

Скучно описывать банкеты, особенно китайские, состоявшие из 50 с лишним блюд и продолжавшиеся в течение нескольких часов.

За час перед тем, как надо было отправляться на банкет, у нас начиналась суматоха. Хлопанье дверями, звонки к портному, который не принес вовремя заказанное платье. В последнюю минуту у кого-нибудь из летчиков, но чаще у Шмидта[28], вдруг не оказывалось черного галстука, а являться надо было обязательно в черных брюках и черных галстуках. Являлись мы всегда с опозданием, последними.

Как-то, не успев даже приодеться, прямо из рабочей комнаты Шмидт явился на банкет в гимнастерке с засученными рукавами и расстегнутым воротом. Если бы нечто подобное позволил себе англичанин, француз или другой иностранец, китайцы, помешанные на этикете и условностях, приняли бы это за вызов и оскорбление. Но Шмидт – русский большевик, коммунист, а потому китайские сановники и чиновники спокойно переварили это отступление от этикета. За столом Шмидт, как всегда, громко и простодушно смеялся и похлопывал своих сановных чопорных соседей по плечу. Они в ответ благосклонно улыбались. Секретарь нашего посольства, ведающий церемониями дипломатических приемов и банкетами, только руками разводил.

Представители нашего посольства были на банкете в черных брюках и летних, белых коротких фраках. Куцый фрак этот придает человеку весьма комический вид.

При виде того, как терпимо относились сановники к шмидтовской гимнастерке, думалось, что без всякого ущерба для международных отношений наши дипломатические чиновники могли бы сохранять и за границей советский костюм и вид.

У китайцев не принято рукопожатие. Здороваясь по-европейски, они неумело подают руку. Китайское приветствие состоит в приседаниях и низких поклонах, причем кисти рук они складывают на груди.

У освещенного входа в сад и помещение, где давался банкет, нас встречали толпой бои. Старший из них, в белоснежном халате, брал у нас визитные карточки, которые мы потом находили возле своих приборов.

Не без замешательства, раскланиваясь налево и направо, мы проходили в толпе чиновников в юбках, среди военных и полицейских, приседавших в поклонах.

Хозяева банкета, министр иностранных дел, президент департамента авиации и лидеры партии Гоминдан, здороваясь с нами, говорили любезности. После церемонии, продолжавшейся довольно долго, нас приглашали к столу.

Затрудняюсь сказать, с какими обедами нам было труднее справляться: с сервированными по-европейски, с ассортиментом ножей и вилок у каждого прибора, или с китайскими, на которых едят палочками и кормят морскими червями, ласточкиными гнездами и т. п.

Китайский обед состоялся в «Клубе студентов, возвратившихся из-за границы». Давали банкет все министерства, китайский воздушный флот и департамент полиции. Обед был сервирован на веранде. Под потолком в клетках качались попугаи и щебетали колибри. Круглые столы были уставлены закусками и лакомствами на маленьких тарелочках: семечки, орехи, шинкованная капуста, пастила, яйца, выдержанные в извести и земле с темно-коричневым прозрачным, как желе, белком и зеленоватым желтком.

Возле каждого прибора стояли чашечки с теплой рисовой водкой. Говорят, китайцы весьма снисходительно относятся к пьяным. Известный китайский поэт Ли Бо, напившись пьяным в присутствии императора, не мог прочесть написанного в честь него стихотворения. Император не только не обиделся, но даже сошел с трона и собственноручно поднес поэту чашечку с прохладительным напитком.

После сладостей подали бульон с голубиными яйцами. За обедом было до 60 перемен: ласточкины гнезда, плавники акул, капуста, желудки молодых барашков, напоминающие по виду сморчки, гусиная поджаренная кожа, трепанги – род морских моллюсков, соус из молодых бамбуков и корней лотоса и т. д. и т. д.

Жидкие блюда ставились в чашке посреди стола, и гости черпали из них каждый своей ложкой. Куски твердой пищи китайцы ловко подхватывали палочками из слоновой кости в серебряной оправе.

Ласточкины гнезда – жидкий суп с бесцветными волокнами. Кушанье это не имеет никакого вкуса, но действует возбуждающе.

Обед закончился традиционным рисом и плохим кофе.

После фруктов, ананасов и бананов подали чашки с водой для омовения рук.

Речи начались под конец обеда. За стеклянной дверью стояли какие-то типы в хаки с записными книжками, в которые они записывали речи ораторов. Я, было, подумала, что это корреспонденты китайской военной печати, потому что они были в форме. Но оказалось, что это были полицейские агенты, которые даже и не пытались замаскировать свою работу. Они особенно внимательно следили за выступлениями китайских ораторов.

Министры и сановники провозглашали тосты за содружество великих народов Китая и России. Китайские авиаторы приветствовали советских летчиков.

На банкете, который давали члены партии Гоминдан, начальник Пекинской обсерватории и старый член партии, между прочим, сказал:

– Существует много причин, почему китайский народ смотрит на СССР как на друга, но главная из них та, что СССР всегда отстаивает принцип национальной независимости и самостоятельности народов.

Директор поднял свой бокал за мирный прогресс обоих народов, Китая и России, и за дальнейший успех русской авиации.

– Друзья, я горд и счастлив, – ответил ему Шмидт, – что мы прилетели, именно в такой момент в Китай, когда решается его судьба. Еще я могу передать вам привет от многих миллионов рабочих и крестьян России и их горячие пожелания молодому Китаю, лучшей части китайской интеллигенции, авангарду борющегося китайского народа.

Речи наших ораторов переводил известный китаевед, проф. А.А. Иванов[29]. Даже кок и его помощники вышли из кухни и, столпившись у дверей, слушали, боясь проронить слово. Минутами у боев было такое выражение, точно они вот сейчас поставят подносы с кушаньем, бывшие у них в руках, и начнут аплодировать.

На одном банкете моим соседом оказался любопытный человек, доктор Сютьен, старый член партии Гоминдан, близкий друг Сунь Ятсена, академик и в то же время пастор и проповедник.

У Сютьена лицо аскета; как большинство образованных китайцев прошлого поколения, он прошел через тяжелые испытания, прежде чем добился звания бакалавра и магистра. В его время в академию из 10 000 человек, державших экзамены, принимали 30. Экзаменовавшихся на три дня запирали по одиночке, и за это время они должны были написать пять сочинений на политическую, философскую и другие темы, причем в сочинениях не должно было быть ни одной ошибки.

В недавнем прошлом в Китае фамильные отношения совершенно опутывали человека. Вернувшись после продолжительного отсутствия на родину, китаец должен был справляться в особой гильдии об адресах своих самых отдаленных родственников, всем рассылать свои визитные карточки и делать визиты. На это уходили месяцы.

Сютьен, между прочим, был ректором Шанхайского университета и вне класса помогал учиться китайским рабочим. Сютьен сотрудничает в газете «Минбао» и вместе с проф. А. А. Ивановым состоит в боксерской комиссии. Удивительно, как у этого ученого и в то же время христианского проповедника религиозные мировоззрения уживаются с левыми идеями Гоминдана. С одинаковым увлечением он рассказывает о Канн Ювэе[30], неудавшемся китайском Петре I, и докторе Суне – отце китайской революции.

Я часто встречала еще потом Сютьена в оригинальной обстановке дома проф. А.А. Иванова. Проф. Иванов живет в китайской части города, в бывшем женском монастыре, рядом с кумирней, где стоит гроб какого-то китайца. Китайцы при жизни заказывают себе гроб и на нем вывешивают плакаты. На плакате просьба к богу продлить им дни.

Мне нравились фанза, в которой живет профессор, его дворик с развесистым деревом и бой-китаец, которого он возил с собой даже в Москву на какой-то съезд.

Г. Серебрякова

Писательница и журналистка Галина Иосифовна Серебрякова (1905–1980), участница Гражданской войны в СССР, член ВКП(б) с 1919 г., по профессии врач, жила в Китае в 1926–1927 гг. с мужем, старым большевиком и крупным партийным работником Леонидом Петровичем Серебряковым (1888–1937), тогда находившимся на дипломатической работе. Судьбы обоих впоследствии сложились печально: Серебряков был осужден и расстрелян, а его жена почти двадцать лет провела в ГУЛАГе. Серебрякова написала несколько книг о Китае, которые впоследствии, после ее возвращения и реабилитации, не переиздавались: «Зарисовки Китая» (М., 1927, «Библиотека «Огонек», № 255, из которой здесь печатаются отдельные главы); «Рикша» (М.-Л., 1931); «Рассказы» (М., 1935). К китайской теме она больше не обращалась.

Из книги «Зарисовки Китая»

ПЕКИН

«Где же Китай?» – вот первая мысль, когда позади остается шумливый европеизированный пекинский вокзал.

Скованные асфальтом улицы, бесшумно проносящиеся автомобили, пятиэтажные отели с крышами «под фокстрот» – напоминают красивейшие европейские города.

Нелепо и покорно торчит грязная пекинская стена, кольцом охватившая город. Ширина стены позволяет ездить по ней одновременно трем автомобилям. Низкорослые деревья и скамейки придают ей вид бульвара.

Вооруженным китайцам по стене гулять не разрешается. Многим памятен арест и избиение китайского солдата Ли, осмелившегося в вооружении появиться на стене. Летом, под вечер, откормленные собаки всех пород прогуливаются по стене, сопровождаемые чванливыми иностранками и детьми.

По тихим улицам посольского квартала изредка мелькают синие халаты китайцев. Словно пришельцы, досадные и непрошеные, исчезают они поспешно, слегка согнувшись, в переулках. Выставив на улицу тяжелые ограды, загадочно и угрожающе тянутся здания иностранных посольств. Вооруженные часовые всех национальностей, плохо замаскированные пулеметы с необычайной ясностью дают понимание того, что Китай тут, рядом и загнанный, – он грозен.

Посольство СССР с широко раскрытыми железными воротами, развевающимся красным флагом – лучшим, надежнейшим часовым – словно брошенный вызов наглухо затворенному посольскому кварталу.

Продолжением европейской части Пекина является т. н. «запрещенный город», бывший дворец богдыхана. Сейчас за небольшую плату вход открыт. Но «небольшая плата» закрывает доступ туда широким массам населения.

«Запрещенный город» – место прогулок китайской буржуазии и иностранцев. Озера, засаженные «священным» цветком лотоса, хрупкие деревянные постройки, маленькие храмы, оклеенные бумагой, выцветшей и облезлой, будды из папье-маше, покрытые бронзой. Созданные в расцвете феодализма миллионами рабов, охраняемые сухим климатом, сотни и тысячи лет стоят эти игрушки, поглотившие столько труда и жизней; смешные боги и еще прекрасные домики. В городских храмах за 10–15 тунзеров торгующий тут же за чаем и пивом китаец с помощью двух-трех оборванцев устраивает шумное богослужение. Суеверные, подчиняющиеся обычаям (поклонение предкам и т. д.) китайцы, по существу, не религиозны. Дворцы огромные, некогда блестящие храмы «запрещенного города», знаменитый Храм неба, «храм 500 будд» близ Пекина – это отмирающий Китай: приманка сытым скучающим туристам, для которых, раздражая непривычное ухо китайца, день и ночь гремит европейская музыка в отелях Пекина.

Запах человеческого пота, смешанный с запахом бобового масла, пропитал беднейшие кварталы Пекина. Нищета, ни с чем не сравнимая, в быту тех, на чьих костях вырос Пекин с его прекрасными дворцами и тихими европейскими кварталами. Движение толпы на узких зигзагообразных улицах подобно суете в раздавленной муравьиной куче. Люди копошатся, полубездомные, всю жизнь проводя в грязи и вони улиц и домишек огромного Пекина, лишенных канализации и водопровода. Дети, сосущие серые груди часто лысых (от кожных болезней) женщин, высохшие старики, нищие, разлагающиеся сифилитики, торговцы гнилыми овощами, безработные кули, ремесленники заполняют улицу. Среди гама и воплей застыли вышивальщицы, слепнущие над тончайшими узорами шелка, кружевницы, резчики по кости. Эти ценные предметы роскоши за гроши скупит богатый торговец из Чен-Меня (пекинский торговый квартал).

Подобно морю и лесу, улица китайского города имеет свою ни с чем не сравнимую симфонию. В Китае до сей поры сохранились так называемые звуковые вывески. Бродячие торговцы и ремесленники установили для своего цеха звуковую рекламу. На определенных, всегда одних и тех же нотах, проходя по улице, они поют свой призыв.

Нежный мелодический напев фруктовщика прорезывает шипение водовоза, продавец игрушек, несущий свой товар в ведрах на коромысле, протяжно стонет, заглушаемый трещоткой парикмахера. Монотонно распевает какой-то куплет слесарь. В массе разнообразных звуков китаец легко распознает того, кто ему нужен.

Ужасные экономические условия превращают человека в лошадь. В Пекине около 70 тысяч рикш. Рикша – человек, везущий коляску с пассажирами. Синдикат рикш – владелец двуколок – богатейшее предприятие. С 9—12 лет поступает мальчик в «обучение» к взрослому рикше. Часами бегает он рядом с коляской, тренируясь в беге. Никакие «правила», которыми руководствуется рикша (им запрещено есть мясо и т. д.), не спасают его от ранней смерти. Средняя продолжительность жизни 35–40 лет. Умирают рикши чаще всего на улице. Есть обычай, что пассажир, едущий на рикше, «издыхающем» на его глазах, должен класть на мертвое тело имеющиеся при нем деньги «на похороны».

Трудно представить существование более безрадостное, чем жизнь рикши. В большинстве бездомные, они ночуют на улице, прислонив голову к подножке коляски; чашка риса и дешевый чайный домик – вот все, на что удается заработать рикше. «Охрана детского труда» запрещает работу рикши мальчикам до 14 лет, но ночью пекинская полиция не проявляет особой «бдительности». Дети до 14 лет бегают по ночам. Рикши безмолвны: пять тунзеров за путешествие целой китайской семьи рикша берет безропотно. Иногда, впрочем, когда пьяный англичанин тонким хлыстом с патриотическим набалдашником подхлестнет спотыкающегося рикшу, у него вырывается стон боли и угрозы.

В Пекине неоднократно делались попытки расчистить рельсы трамвая, проложенные чуть ли не десять лет назад, и наладить трамвайное движение. Синдикат рикш всячески противодействовал появлению опасного конкурента. Иностранное трамвайное общество за солидную взятку от синдиката рикш соглашалось замедлить открытие трамвайных линий. Борьба трамвайного вагона с человеком-лошадью длилась несколько лет, наконец, около года назад в Пекине появились трамвайные вагоны. Трамвай победил.

Угроза усиливающейся в Пекине безработицы рикш – больной вопрос. Напрасно доведенные до отчаяния предстоящей нуждой рикши, падая на рельсы, пытались останавливать идущие вагоны. Выход и конец ужасного ремесла двуногих лошадей в коренной ломке всего хозяйственного уклада Китая. Эта ломка уже началась, она быстро меняет лицо старого Пекина и составляет основу революционных потрясений, переживаемых Китаем.

БЫТ УХОДЯЩЕГО КИТАЯ

В центре китайского города обычно торговый квартал; улица с расходящимися во все стороны переулками, с вытянувшимися по бокам магазинами. Они пестро разукрашены фантастическими бумажными цветами и драконами. В торговой части всегда шумно и многолюдно. Другую картину являют улицы, где живут зажиточные китайцы, те немногие, которые имеют дом, огражденный стеной, с несколькими замысловатыми порогами перед входной дверью, чтобы не проник, или хотя бы поскользнулся, еще не забытый «злой дух».

Духи в жизни китайцев занимают почетное место, их стараются перехитрить, от них стремятся оградиться. Стены, талисманы, заговорные травы, священные цветы и деревья широко применимы, особенно в деревенском быту. Женщина отдает последнее, запасаясь шарлатанскими бумажками с таинственными иероглифами, которые должны сохранить ей любовь хозяина-мужчины, оградить семью от болезни, несчастья, грабежей и разоренья. Если, однако, дух «победил», и человек умер, сложные церемонии сопровождают его погребение.

Есть крепко вросшая в сознание китайца традиция, согласно которой прах человека должен быть предан той земле, на которой он родился. Если перевезти покойника на родину невозможно, то его кладут в двойной гроб, лакируют ящик снаружи и ставят, в зависимости от средств, в каморку, храм или тут же, в жилом помещении, где ютится вся семья.

Легко встретить клетушку-квартиру, где под стенкой один на другом свалены желтые лакированные гробы. Так простаивают они по несколько лет в ожидании отправки на родину. Сдать мертвеца в храм, обойти обычай и предать «чужой» земле почти недоступно – препятствие безденежье. Малоземелье душит живых, мертвых некуда девать.

Среди полей, между грядок образцовых огородов торчат холмы могил. Крестьянин осторожно обходит их, вспахивая землю. Могила, как и чей-то предок, покоящийся в ней, неприкосновенна. Нередко китайца разоряет дорогая и сложная процедура похорон. Жестокий древний обычай сжигания всего принадлежащего умершему над его могилой заменен менее кровавой и варварской церемонией. Над могилой сжигают из бумаги сделанные предметы и куклы, взамен того, чем обладал умерший при жизни. Специальные похоронные мастерские производят все необходимое для этого обряда. Когда в Пекине умер министр народного просвещения правительства Цао Куня, похороны его стоили до 60 тысяч мексиканских долларов. За гробом несли бумажные дома, в натуральную величину, по количеству имеющихся у покойника, прекрасных лошадей, автомобили, жен в траурных белых (белый цвет траурный в Китае) платьях из тонкой развевающейся бумаги, мебель, сундуки, полные бумажных даянов (рублей), и многое другое. Торжественно все эти бумажные копии были сожжены над могилой министра. Не менее пышны были похороны генерала Ху Дзини, командующего второй народной армией, отравленного теми, кому его смерть была выгодна. Над его могилой взорвали бригаду солдат. Бумажные солдаты в форме, с ружьями «на караул» были нанизаны на шнур, подобно хлопушке, и в момент опускания гроба, разорвавшись на части, вспыхнули и сгорели.

Между прочим, насколько восприятие звуков у китайцев разнится от наших, красноречиво говорит тот факт, что во время похорон генерала Ху Дзини оркестр играл арию из оперетты «Веселая вдова», вызывавшую слезы у присутствующих китайцев.

Менее богатые похороны обставляются значительно проще. Всегда все же близкие покойного в течение некоторого времени не стригут ногтей, не моют лица и не снимают белых халатов, похожих на саван. Бродячие музыканты непрерывно играют траурные мотивы, привлекая любопытных и зевак. Бедняк, у которого все имущество – лохмотья, избавлен от всяких почестей и обрядов, совершаемых после смерти родственниками.

Свадебный обряд начинается демонстрированием на улицах специально нанятыми кули приданого и подарков новобрачным. В зависимости от того, насколько зажиточны брачующиеся, растягивается по городу процессия, удивляя прохожих качеством вещей. Особой роскошью считаются: европейский зеркальный шкаф, стулья, большие, громко бьющие часы. Только наиболее богатые семьи могут похвастаться такими предметами роскоши. Обычно по улицам проносят китайские расписные сундуки, низенькие столики, скамеечки, будильник, мелочи из столичных десятицентовых магазинов, халаты и посуду.

Над домом невесты воздвигают привлекающую внимание цветную крышу. В день свадьбы с утра к дому невесты подходит с музыкой процессия. Расфранченная, чванливая сваха, часто она же мать жениха, усаживает купленную девушку в закрытые носилки. Чем богаче свадьба, тем многолюднее свадебный кортеж, ценнее красные затянутые шелком носилки, громче музыка, ярче шатер над домом молодой.

Отмечают китайцы также рождение сына, украшая входную дверь дома; если же родилась девочка, дом безмолвен и погружен в печаль.

Сохранив, подобно японцам, неприкосновенными национальные костюмы, оберегая мудрые стихи Конфуция, большинство китайцев чтит культ предков, умирающих в последний раз, вместе со старым Китаем. Новые формы быта и общественности, однако, врываются и деспотически ускоряют процесс перерождения. Новый нарождающийся Китай резко изменит и вычеркнет многое из архаических обычаев, устарелых и непригодных, как Великая китайская стена, призрак уходящего Китая.

КИТАЙСКАЯ ЖЕНЩИНА

Лотос – символ прекрасного, идеал женской красоты в Китае. Понятие о женской привлекательности там резко отличается от нашего. Подобно стеблю лотоса, китаянка должна быть тонкой, с изогнутой спиной.

Для этой цели девочку с раннего детства заковывают в специальный корсет, препятствующий нормальному развитию груди и бедер. Нарушая кровообращение, мешая правильному дыханию, жестокая мода, условное понятие красоты, делает из китайской женщины слабенькую, беспомощную вещь.

Окончательное рабство китаянки основано на невозможности передвижения. Трудно изобрести обычай, больше закрепощающий женщину, нежели бинтование с раннего детства.

Один из декретов революции 1911 года запрещал уродование ног девочек. Несмотря на это, и теперь еще большая часть матерей-китаянок продолжает калечить дочерей. «Спрос» на женщину с ногами двух-трехлетнего ребенка, особенно в деревнях, значительно выше, чем на девушку с нормальными ногами, рискующую остаться без покупателя-мужа. В деревенском быту нагруженная непосильной работой китаянка беспомощно передвигается на обрубках ног.

Иногда, не будучи в силах работать стоя, женщина-крестьянка на четвереньках обрабатывает землю.

Китаянка от рождения до смерти в абсолютном подчинении.

В детстве ею распоряжается отец, позднее – муж, найденный ей отцом или, в случае его смерти, братом, в старости она во власти старшего сына.

Китаянка, имеющая работу, зарабатываемые деньги обязана отдавать своему «хозяину», т. е. отцу или мужу.

В городах есть общества китайских женщин-тружениц, давших обет безбрачия, чтобы хоть этим избавиться от брачной кабалы.

Брак по собственному выбору китайской женщине неизвестен.

Только в последнее время среди студенчества и буржуазии появились браки по любви. Широким массам женщин чувство это испытывать не полагается. Девочку отдают мужу, часто предназначенному ей в раннем детстве. Если в течение трех лет в замужестве она не родит сына, муж может отослать ее обратно к отцу или же попросту выбросить ее на улицу.

Девочек оптом продают на фабрики, в публичные дома и «на время» богатым иностранцам. Иностранец за 25–30 руб. в месяц приобретает «временную» жену-китаянку, заменяющую ему также прислугу, прачку и обязанную во всем ему подчиняться. Если «товар» не подошел, иностранец, уплатив указанную в договоре неустойку, может в любой момент избавиться от взятой напрокат женщины.

Бедняки деревень и городов продают дочерей в особые школы «конкубинок» (временных сожительниц), куда закупают наиболее красивых девочек. В этих «школах-магазинах» маленьких девочек обучают танцам, музыке, рукоделию и «хорошему тону». Когда девочки, «специально» подготовленные, вырастают, их продают желающим за дорогую цену (от 3000 даянов).

Очень распространены в Китае взятки женщинами. Президент Цао Кун за один год «службы» получил 60 женщин в виде подношений.

Китай знает обычаи, неизвестные ни одному народу мира, – в знак дружбы китайцы обмениваются конкубинками. Иногда, родив сыновей, конкубинка остается у купившего ее мужчины в качестве постоянной жены, т. е. до смерти ей обеспечен хоть какой-нибудь угол и питание. Чаще все-таки состарившаяся конкубинка выбрасывается на улицу и находит последнее пристанище в публичном доме.

Китай не имеет статистических данных о количестве самоубийств женщин, случаи эти, однако, очень распространены.

В китайских кафешантанах предлагают изящные прейскуранты на китайском и английском языках. Под напыщенными названиями скрыты не напитки и блюда, а женщины.

Тщательно скрываемые драмы разыгрываются в публичных домах, выделяющихся высотой и решетчатыми окнами полутюремного типа.

«Купля» и «продажа» женщин, как и все случаи жизни китайцев, обставлены сложными церемониями. Видная роль в них отводится специалисткам-сводницам, обычно старухам, с которыми предварительно договаривается покупатель.

Огромное количество женщин экспортируется в публичные дома Америки. Туда из портов Китая идут шхуны и пароходы, груженные женщинами, которых нищета оторвала от семей, не способных прокормить лишний, не окупающий себя рот.

В начале нынешнего столетия в китайской истории отмечены две женщины: императрица Ци и революционерка Цю Дзинь.

Императрица Ци прославилась растратами народных денег, казнями и фаворитами. В нескольких верстах от Пекина находится знаменитый летний дворец. Он построен императрицей Ци на деньги, предназначавшиеся для китайского флота. Точно в память этого, на озере перед дворцом стоит огромная неподвижная мраморная лодка, символизируя невыстроенные корабли.

Уже в XX столетии по прихоти своеобразной китайской Екатерины производились работы, не уступающие по затраченному труду постройкам египетских пирамид. Воздвигались горы на равнинах, исключительно ручным трудом, строились и отделывались тончайшие дворцы и галереи.

В годы царствования императрицы Ци впервые в истории Китая была казнена женщина-революционерка, учительница Цю Дзинь, во многом сходная с Софьей Перовской, первой русской казненной революционеркой.

Дочь крупного чиновника, она получала неплохое образование, которое закончила в Японии. В ранней молодости Цю Дзинь попала в революционное движение, и вся ее жизнь стала подвигом. Цю Дзинь называли «равная мужчине» – наибольшее признание для китаянки. В стихах, речах она всегда обращалась к женщине и будила в ней протест. Десятки тысяч китаянок, уверенно шагающих на здоровых ногах, обязаны ее влиянию своим физическим раскрепощением еще задолго до революции.

Тысячи курсисток, женщин-врачей, учительниц на своем знамени несут яркие лозунги Цю Дзинь об освобождении женщины. Цю Дзинь казнена в 1907 г., после неудачи организованного ею восстания.

Сунь Ятсен всегда энергично поддерживал Цю Дзинь и внес в программу Гоминдана пункты полного раскрепощения женщины.

В настоящее время партия Гоминдан насчитывает относительно большое количество женщин. В одном Кантоне партиек-работниц имеется до 500 чел., в условиях Китая число немалое.

Несмотря на изнуряющий, непосильный труд, казалось бы, обрекающий женщину на полную пассивность, именно из среды работниц появляются женщины-вожди.

Наиболее популярны в настоящее время коммунистки-ткачихи, отличные ораторы: Лиу Чангянг и Мен Читунг.

Активное участие в женском движении также принимает вдова Сунь Ятсена, член ЦК партии Гоминдан.

1927

Р. Кармен

Известный кинооператор-документалист и режиссер, журналист, народный артист СССР Роман Лазаревич Кармен (19061978) находился в Китае с сентября 1938 по сентябрь 1939 г. в период борьбы китайского народа против японской агрессии, когда Советский Союз оказывал всяческую поддержку правительству сражающегося Китая. Кармен бывал на фронтах боевых действий, в партизанских отрядах и частях регулярной армии, в штабах и правительственных учреждениях, снимал руководителей страны и ее военачальников, рядовых бойцов и трудящихся крестьян, ветеранов разных политических партий и патриотических движений, молодежь, встречался с советскими летчиками-добровольцами, был в т. н. Особом районе в Яньани, где размещалось политическое и военное руководство Коммунистической партии Китая. «Одиннадцать провинций, двадцать пять тысяч километров, десять километров снятой кинопленки» – таков был итог его работы. Помимо отснятых кадров, а многие из них теперь стали уникальными, Кармен посвятил «героическому китайскому народу» и свою книгу «Год в Китае. Записки киножурналиста» (М., 1941). Ниже публикуются отдельные ее главы.

Из книги «Год в Китае»

Летим уже много часов. Под нами провинция Ганьсу.

Иногда удается разглядеть небольшие китайские деревушки. Они очень далеко расположены одна от другой. Около каждой, на холмах, видны прямоугольники вспаханных полей. Крохотные фигурки людей, работающих на полях, неподвижны. Очевидно, они смотрят на самолет.

Пилот ведет меховой перчаткой по карте и указывает на кружок, обведенный синим карандашом. Это Ланчжоу – главный город провинции Ганьсу. Здесь посадка на ночевку. Притянув мою голову, пилот кричит в самое ухо: «Идем на посадку!»

Под крылом, у широкого изгиба реки Хуанхэ, возникает раскинувшийся по равнине Ланчжоу. Самолет идет на посадку.

Выхожу на темную улицу. Брожу, освещая себе путь карманным электрическим фонарем. Впереди и рядом со мной вспыхивают лучи таких же фонарей.

Вечером, когда спадает дневная жара и с гор стекает освежающая прохлада, население города – торговый и рабочий люд – высыпает на улицы.

Над раскрытыми дверями лавок покачиваются бумажные фонари, такие же фонари висят внутри, освещая полки с мануфактурой, дешевой парфюмерией, жестяными предметами домашнего обихода, туфлями, шелками, галантереей.

В меховых лавках висят пушистые шкуры барсов, леопардов и рысей.

В аптеке фонарик тускло освещает полки, уставленные фарфоровыми и стеклянными сосудами, наполненными мелко нарезанными корнями растений, сухими травами, порошками, снадобьями тибетской медицины. Старик в огромных очках с узорчатой медной оправой что-то толчет в ступе при свете масляной лампадки.

Купцы со своими гостями сидят около лавок на табуретках и молча прихлебывают чай из маленьких чашечек. Купцы – в темных шелковых халатах и в черных круглых шапочках с шариком.

Быстрым шагом проносятся кули, неся тюки, подвешенные на пружинящих бамбуковых коромыслах.

Позванивая, пробегают рикши. Укрепленные на коляске фонарики, качаясь, освещают спину босого рикши, лицо молчаливого седока-чиновника, сухого старичка в сером халате, женщины в очках или бедняка-ремесленника. Качающийся пучок света струится по никелированным спицам колес. В стремительном беге рикши не уловишь ни малейшего стука, скрипа, шороха. Коляска проносится бесшумно, лавируя в узких уличках.

В лавчонках шипит на углях всякая снедь. Измученный кули тут же, присев на корточки, молча съедает миску дымящейся лапши, облитой коричневым соевым соусом. Потом долго подсчитывает на узловатой темной ладони медную сдачу.

Сторонясь перед несущимся рикшей, прислушиваясь к чужому громкому говору, ощущаешь странную смесь удивления и раздумий над впервые раскрывающимся перед тобой миром.

В огромном, похожем на манеж помещении кинотеатра люди сидят на деревянных скамейках, пьют чай и оживленно беседуют. Меж скамей шныряют мальчишки. Они разносят горячие, окутанные паром мохнатые полотенца, арбузные семечки, сигареты, чай. Чтобы побойчее торговать, они орут, заглушая хриплый голос репродуктора. <…>

…Все дни занят подготовкой к отъезду: оформляю документы, знакомлюсь с людьми, занимаюсь снаряжением киноэкспедиции. Придется исколесить всю страну, для этого нужен хороший автомобиль: надежный и недорогой. В смете моей экспедиции на покупку автомашины отведена сумма в 400 долларов. Мне предлагают ежедневно какой-нибудь рыдван, внешне весьма приличный, но абсолютно не отвечающий требованиям, которые я предъявляю к машине: выносливость, надежность двигателя, экономичность в расходе горючего и… дешевизна.

Все эти дни надо мной энергично шефствует радушно встретивший меня в Ханькоу товарищ Владимир Рогов – специальный корреспондент ТАСС в Китае. Он много лет в Китае, знает язык. Рогов знакомит меня с нужными людьми – китайскими журналистами, писателями, помогает в оформлении документов и, наконец, оказывает мне важнейшую услугу: снабжает первоклассным переводчиком.

Переводчик ТАСС, который по вызову Рогова прилетел из Чунцина, это – девушка двадцати четырех лет, китаянка, студентка Бэйпинского университета. Рогов рекомендовал ее как отважного, выносливого человека. Она несколько раз была на фронте, прекрасно владеет русским языком. Зовут ее мисс Чжан. Я счел нужным при первой же встрече предупредить ее, что нам предстоит тяжелая работа, сопряженная с большим риском, лишениями. Она спокойно ответила:

– Я знаю, что работа советского кинооператора полезна моей родине. Я постараюсь помочь вам, и меня не пугают тяжелые условия. Если б я не знала русского языка, я была бы на фронте как боец. Посмотрим, кто из нас окажется выносливее, – добавила она с улыбкой. <…>

Не обязательно знать, как выглядел довоенный Ханькоу, чтобы увидеть перемены в его внешнем облике. В веренице элегантных лимузинов бросаются в глаза машины, обтянутые зеленой маскировочной сеткой или густо обмазанные глиной. По городу часто проходят отряды солдат, движутся военные обозы. Перекрестки многих улиц опутаны проволочными заграждениями. В витрине модного дамского конфекциона из-за тонких шифоновых блузочек и игривых вуалеток просовывает свое рыло зеленый противогаз. Моду на этот головной убор упорно прививает китайскому народу японская военщина.

На улицах очень мало антияпонских плакатов, листовок и лозунгов. Бросается в глаза в Ханькоу и во всей стране отсутствие массово-политической работы среди населения. При встречах и разговорах с людьми самых различных слоев общества чувствуется, что огромные резервы народной энергии аккумулируются в сердцах людей, не находя себе применения и выхода. Почти не бывает здесь массовых собраний, митингов, докладов. Только 10 октября, в годовщину Китайской республики, стихийно прорвались наружу боевые настроения масс. На улицу вышли тысячи людей – служащих, рабочих, студентов, интеллигенции. Толпы людей со знаменами, испещренными пламенными лозунгами, заполнили весь город.

«Бороться до полной победы!» «Да здравствует освободительная война!» «Мы победим!» – написано на знаменах. По городу прошли группы артистов, изображающих пленных японцев, партизан. Одна группа инсценировала пьяную оргию японцев, их издевательства над крестьянами. До поздней ночи при свете факелов народ не покидал улиц и площадей. К небу взлетали разноцветные огни фейерверков, мчались машины, увитые флагами. <…>

Ханькоу эвакуируется. Организованно и методически вывозится все, что представляет хотя бы минимальную ценность. Сегодня, например, на всех мостовых были выворочены и увезены все до одной чугунные решетки, прикрывающие уличные стоки. Японцы очень нуждаются в металле.

Китайское правительство оказывает всемерную помощь жителям, желающим эвакуироваться. Таких сотни тысяч. Они покидают город на пароходах, в джонках, на катерах, пешком по дорогам. Купцы заколачивают магазины, увозят товары в глубь страны. Город Учан уже опустел. Население все поголовно ушло.

Утром позвонили из отдела пропаганды и предложили к двум часам дня приехать с аппаратом. Там я застал всю группу американских операторов. Нас усадили в автобус и повезли за город. По дороге нам сообщили, что мы будем снимать Чан Кайши.

В загородной вилле нас представили сотруднику Чан Кайши, полковнику Хуану. Он пригласил нас в маленькую светлую гостиную, где сообщил план съемок. Это был написанный на листе бумаги небольшой сценарий, разработанный до мельчайших подробностей.

– На эту съемку, – закончил полковник, – вам дается пятнадцать минут.

Операторы вежливо запротестовали, указывая, что срок очень мал. Полковник сначала был непреклонен, однако потом дал согласие на небольшой перерыв для перезарядки кассет.

Мы стали готовиться. Американцы внимательно оглядели мою аппаратуру: первоклассную модель «Аймо» – камеру, которой лучшие кинокомпании вооружают своих операторов. Мы приготовились.

Распахнулась дверь, и вошел Чан Кайши. Сухощавый, среднего роста, затянутый в суконный защитного цвета френч, с кортиком у пояса, в брюках навыпуск, он, раскланиваясь, быстрыми мелкими шагами подошел к столу. Мы приступили к съемке.

Чан Кайши смотрит на окружающих вопросительным, недоверчивым взглядом маленьких темных глаз, расположенных под выпуклым лбом. Немного приплюснутый нос, на верхней губе щетинка седеющих, по-английски подстриженных усов. Короткие, скованные жесты, отрывочные фразы, которые он изредка бросает полковнику, не сводящему с него глаз.

На вид Чан Кайши можно дать не больше сорока пяти лет – китайцы очень хорошо сохраняются, – настоящий возраст выдает седина на коротко остриженных висках и морщины около глаз.

Во время съемки в кабинет вошла Сун Мейлин. Оживленно улыбаясь, поздоровалась с нами. Ей лет около сорока. Она очень общительна. На красивом широком лице большие, окруженные матовой желтизной глаза. Сун Мейлин – ближайший помощник Чан Кайши. Она ведет большую работу по организации многих оборонных учреждений и обществ.

У операторов кончилась пленка, они приступили к перезарядке аппаратов. Перерыв Чан Кайши использовал для беседы с начальником военно-воздушных сил. У меня пленка еще осталась, и я снял этот не предусмотренный «сценарием» живой эпизод.

После съемки Чан Кайши и его жены на зеленой лужайке, где они пили чай, играли в шашки, генералиссимус, сделав общий сухой поклон в нашу сторону, удалился, а Сун Мейлин подошла и, перекинувшись с нами несколькими учтивыми и веселыми фразами, также раскланялась.

Ханькоу продолжает эвакуироваться. Сегодня из города исчезли рикши. Несколько тысяч рикш как ветром смело с ханькоуских улиц. Правительство мобилизовало рикш для военных нужд, для перевозки раненых. Это полезное мероприятие совершенно изменило облик города. Теперь уже с каждым днем на улицах все больше людей, идущих в порт, нагруженных тюками или просто уходящих к окраинам города, к дорогам, ведущим на запад и на северо-запад. С фронта приходят отрывочные сведения о жестоком сопротивлении китайских войск на подступах к городу. Правительство и военное командование еще не сделали заявления о дальнейших планах вооруженной борьбы за Ханькоу. Но для человека, который бывал на войне и видал города, оставляемые противнику, было ясно: город предназначен к сдаче.

Я уже приобрел машину, запасся бензином, приготовился к эвакуации.

Солнечным утром я снимал на набережной эвакуацию населения. Люди с тюками, неся на плечах детей, ведя под руки дряхлых стариков, грузятся на джонки, на пароходики. Распустив серые заплатанные паруса, джонки отчаливают от пристани и, выйдя на середину реки, медленно уходят вверх по течению.

В самый разгар съемки раздался сигнал воздушной тревоги. На большой высоте над головой появились восемнадцать японских двухмоторных бомбардировщиков. Они почти невидимы в молочной дымке неба. Вот от них отделились и посыпались серебряные блестки. Это бомбы. Я прекратил съемку и помчался туда, где грянули тяжелые громовые удары и поднялись высокие черные столбы дыма. Гоню, пренебрегая правилами уличного движения, не обращая внимания на пытающихся остановить меня полицейских. Они делают свирепые лица, но потом козыряют, увидев за рулем европейца. <…>

Минуя последние кварталы города, мы несемся по шоссе. Вскоре мы на месте. Японцы бомбили железнодорожную станцию. Несколько бомб упали на пути, разрушили маневровый состав и водокачку. Но большинство бомб легло в расположенном около станции рабочем поселке.

Крохотные лачуги пылают, как карточные домики. Не проходит и нескольких минут, как такой домик, после того как он вспыхнул, рушится. По охваченным огнем улицам мечутся растерянные люди, они пытаются что-то спасти из пламени, вытаскивают из-под развалин убитых, сгоревших, раненых. В центре поселка небольшой, покрытый плесенью пруд. Старый китаец с ведром в руках бежит к пруду и, зачерпнув воды, возвращается к пылающему дому, выплескивает в бушующее пламя эту горсточку воды. Он так носится взад и вперед до тех пор, пока домик не рушится, пламя прекращается, на земле тлеет груда пепла – весь домик состоял из бамбуковых палок, циновок и соломенной крыши, – и в эту тлеющую груду старик продолжает плескать воду, за которой он еще и еще раз бежит к пруду. <…>

Ночью в городе тревожная, напряженная тишина, нарушаемая только шумом, что доносится из порта. На территории французской концессии, огороженной колючей проволокой, мягко шуршат по асфальту лимузины европейцев. Из раскрытых окон ресторанов плывут мяукающие звуки джаза.

Французские солдаты в широченных беретах безмолвно сторожат покой и безопасность танцующих джентльменов. Черно-бархатное небо усыпано яркими звездами, и лишь краешек его вспыхивает отблесками пылающих кварталов китайской бедноты.

* * *

Наконец я оформил документы на право свободного проезда по всем шоссейным дорогам Китайской республики. В политуправлении военного комитета снова встретился с китайскими кинематографистами. Беседа проходила в кабинете заместителя начальника политуправления. Этот пост занимает товарищ Чжоу Эньлай – член Политбюро Китайской коммунистической партии.

Я показал подробный план предполагаемых съемок. Хочу заснять, помимо фронтовых боевых эпизодов, массовое движение в стране, деятельность общественных организаций, активную помощь крестьян армии в селах и деревнях, работу китайских женщин.

Военная обстановка меняется с каждым часом. В этом плане, составленном три дня тому назад, есть раздел «Оборона Уханя». Сейчас этот план устарел.

По-прежнему в ханькоуской прессе ни малейшего намека на предполагаемое оставление города, но операторы уже готовы к эвакуации, завтра покидают город, советуют уезжать и мне.

24 октября из Ханькоу были увезены последние партии раненых. Они прибывали в Ханькоу на пароходах. Дальше легкораненых отправляли пешком. Исхудавшие, с серыми от пережитых мучений лицами, они небольшими группами уходили из города. Тяжелораненых отправляли на грузовиках или на джонках и пароходах вверх по течению Янцзы. Многих раненых отправляли на мобилизованных для этого рикшах. Этим была закончена эвакуация города, методически осуществлявшаяся в течение многих недель. Однако самые широкие мероприятия правительства не могли обслужить сотни тысяч людей, стремящихся покинуть город. Днем и ночью по улицам Ханькоу текли людские реки, и поток увеличивался с каждым часом. Целый день 24-го японцы бомбят окраины города и дороги, по которым движутся потоки беженцев. Над улицами города совсем низко проносятся истребители.

Ночью в последний раз я проехал по опустевшей широкой набережной. Весь противоположный берег реки Янцзы охвачен заревом пожара. В воздухе пахнет гарью. Около здания политуправления на Тайпин-род стоит несколько грузовиков и легковых машин. При свете фар я увидел знакомых китайских журналистов.

Еще не рассвело. Мы едем по улицам города, освещаемым лишь отблесками пожарищ и ярким светом наших фар. Едем медленно, почти шагом, улицы заполнены нескончаемой лавиной людей, идущих в одном направлении – к окраинам. И даже сейчас, когда мы покидаем город и когда кажется, что вместе с нами уходит из города все живое, не хочется верить, что враг где-то близко, что через несколько дней он займет эти улицы.

На окраине часовой осмотрел наши документы, и мы, миновав последние дома, выехали на шоссе.

На шоссе прибавить скорость не удается. Мы уже давно покинули город, но все шоссе заполнено толпами беженцев, которых мы медленно обгоняем.

В районе Ханькоу река Янцзы разливается, образуя множество озер. Одно из них пересекает насыпная дамба, по которой проложена дорога. Мы выезжаем на эту дамбу, и вскоре нам кажется, что мы не в машине, а плывем на лодке. Узкая дорога, шириной в четыре метра, лишь на полметра выступает над поверхностью воды. Никаких ограждений по краям. Неосторожный поворот руля – и машина очутится в воде. Накануне прошел дождь, на грунтовой дороге машина скользит, приходится ехать очень медленно, напрягая все внимание.

…Мы едем уже несколько часов. Начинает светать. С востока подул ветер, и по озеру пошла небольшая волна. Там, где дамба закругляется, мы видим растянувшуюся вереницу медленно ползущих машин. С обеих сторон идут гуськом люди. Иногда мы обгоняем воинские части. На рикшах везут раненых. К каждому рикше прикомандирован боец, который помогает ему, подталкивая сзади коляску. Раненые или спят, или смотрят вокруг искаженным от боли взглядом.

Во встречных городках и деревнях мы пытаемся узнать, что происходит сейчас в Ханькоу, но связи с городом никакой, абсолютно ничего не известно. Мы очень часто обгоняем мелкие и крупные воинские соединения. Они совсем не похожи на отступающих – солдаты идут в полном вооружении и сохраняют четкий порядок походного марша.

Наступает ночь. Колонна машин, уходящих из Ханькоу, продолжает свой безостановочный путь по провинции Хубэй. Бесчисленное количество раз мы останавливаемся, чтобы переправиться на пароме через большие и малые реки.

Ночью на переправе в свете автомобильных фар вижу в группе солдат и офицеров Чжоу Эньлая. Он выглядит очень усталым после многих бессонных ночей.

– Мы покинули Ханькоу на рассвете, – говорит он, – а в четыре часа дня передовые японские части вступили в город. Ваши машины были последними, ушедшими из Ханькоу: вслед за вами дамба была взорвана.

На похудевшем лице его горят большие умные глаза. Из кармана серого френча он достает и протягивает нам свежий оттиск декларации военного комитета об оставлении Уханя.

«Полгода упорной борьбы за Ухань, – говорится в этом документе, – истощили силы японцев. Превращать сейчас Ухань в центр военных действий нецелесообразно. Оставляя Ухань, который, как стратегический пункт, потерял свою значимость, Китай сохраняет полностью свои силы и инициативу в ведении длительной воины, являющейся основой стратегии китайской армии. Это – не отступление, а сохранение и концентрация сил, боеспособных, свежих, полных решимости драться с врагом до полной победы».

– Вы сами видели, – говорит Чжоу Эньлай, – как была проведена эвакуация Уханя. Мы вывезли оттуда все. И самое главное – мы вывели из кольца врага наши вооруженные силы. Все то, что вы видите на дорогах, эти сотни машин, тысячи здоровых, сохранивших свой боевой дух бойцов, нашу артиллерию, броневики – все это японцы рассчитывали окружить, разгромить и захватить под Уханем. Это им не удалось. Мы будем продолжать борьбу, перегруппируем свои силы, перебросим наши войска, сохранившие свою оборонительную мощь, на новые позиции.

Яркие полосы света автомобильных фар освещают паромы, на которые под проливным дождем въезжают тяжелые грузовики. Скрипят деревянные настилы, машины нетерпеливо гудят, кричат лодочники. Иногда фары освещают другой берег, оттуда тоже доносятся гудки рев моторов грузовиков, ползущих по крутому подъему на высокий берег, где они выезжают на дорогу и продолжают путь.

Первый крупный город на нашем пути – это Шаши, там мы сможем наконец остановиться на ночлег. Мы едем всего вторые сутки, но, кажется, что прошла неделя, что проехали мы множество сотен километров; сейчас единственное мучительное желание, – где угодно, на земле, на каменном полу, лечь и заснуть, хотя бы на несколько часов. Мы едем под ливнем, который размыл глинистую дорогу, и машины на каждом шагу соскальзывают вбок, буксуют, утопая в жидкой скользкой грязи. Малейшая неосторожность – и машина, которую с трудом удерживаешь посреди дороги, соскользнет, застрянет, и ночью никто тебе не поможет выбраться, сдвинуть ее с места.

Мой автомобиль подъезжает к грузовику, который забуксовал и загородил движение. Позади скопилась целая вереница машин. Они нетерпеливо гудят. Одна из машин, стоящих позади нас, пытается объехать грузовик сбоку и, сильно буксуя, разбрызгивая по сторонам фонтаны грязи, проскальзывает вперед. Я тоже решаюсь на этот опасный маневр, но правое колесо попадает в яму, автомобиль медленно сползает вправо и останавливается в глубокой канаве. Грузовик тронулся с места, вслед за ним двинулись ожидавшие позади машины. Мы остаемся.

По колено в грязи, обходя машину, вижу, что здесь нужно по меньшей мере, двадцать человек, чтобы на руках вытащить ее из грязи. Несколько раз пытаемся, подняв руку, остановить проходящие грузовики, но это безуспешно: никому нет охоты в дождливую ночь останавливаться и залезать в грязь. Когда я уже отчаялся в своих попытках получить помощь, остановился какой-то грузовик, из кабины шофера вышел молодой парень в форме полковника.

– Что с вами случилось? – спросил он.

При свете фар я увидел его лицо, он разглядел меня и, найдя в темноте мою руку, крепко, дружески ее пожал. Я увидел на его руке нашивку с китайским иероглифом, обозначающим цифру «8» – это отличительный знак бойцов Восьмой народно-революционной армии. Мы виделись в Ханькоу у Чжоу Эньлая. Сейчас, в дождливую ночь, он узнал советского журналиста. Через минуту из грузовика начали выпрыгивать молодые ребята, их набралось человек двадцать. Невдалеке от дороги мы разыскали разбитую обозную повозку. Пустив в ход топоры и лопаты, мы ее расщепили, положили доски под колеса машины и, использовав оглоблю как рычаг, подняли задний буфер машины. Сев за руль, я дал полный газ, и ребята вытолкнули машину на середину дороги. Я не знал, как отблагодарить этих чудесных парней. Мы двинулись. Они на своем грузовике едут сзади, чтобы в случае надобности опять оказать помощь.

На рассвете мы, наконец, въехали в городские ворота Шаши. Долго блуждали по городу, ища ночлега, наконец, увидели около здания китайского национального банка машины китайских журналистов, с которыми мы покидали Ханькоу. Здание банка, оказывается, приспособлено для ночлега беженцев. Все столы были заняты, и где-то на кафельном полу я свалился и мгновенно уснул.

В Чанша мы приехали 28 октября. Город и прилегающие к нему дороги японцы бомбят ежедневно с утра до вечера. С большим трудом мы нашли здание, где помещается агентство «Сентрал ньюс». Здесь мы и поместились временно вместе со всей группой журналистов, эвакуировавшихся из Ханькоу. Необходимо было связаться по телеграфу с Москвой, сообщить свои «координаты», написать о дальнейших планах. Отыскали за городом здание телеграфа. Примостившись на краешке стола среди стучащих телеграфных аппаратов, я отправил корреспонденцию в «Известия», дал телеграмму в кинохронику и родным.

Сколько продержится Чанша? Вопрос этот интересует всех. Кто говорит – месяц, кто – шесть дней.

Вчера в Чанша прибыл со своим штабом Чан Кайши. В 12 часов я заснял его. В штабе на мою просьбу разрешить немедленно выехать на фронт мне обещали оказать полное содействие и для правильной ориентировки в незнакомой местности выделили офицера.

Опубликован приказ о полной эвакуации города в течение трех дней. Все магазины закрыты. Днем по нескольку раз над городом появляются японские самолеты.

Город опустел. Вечером на улицах группами ходят солдаты, движутся какие-то обозы; на перекрестках у костров сидят и лежат раненые. Некоторые развели костры внутри покинутых лавчонок. Сидя вокруг огня, они перевязывают раны и тянут заунывную однообразную песенку.

Прилегающие к вокзалу районы совершенно разрушены. Здесь полное запустение. Обреченностью веет от серых развалин, среди которых бродят одинокие фигуры раненых солдат.

На перроне стоит длинный состав. От паровоза виднеется только труба. Все облеплено людьми – буфера, крыши вагонов, ступеньки. Люди сидят верхом на фонарях паровоза.

Перрон превратился в серый ковер копошащихся тел. Раненые лежат вповалку, стонут.

Снимать это тяжелее, чем бомбардировки, пожары. Здесь, на этом вокзале, так остро ощущаешь обнаженные страдания большого народа! Занявшие место на крыше или буфере часами сидят, ожидая, когда тронется поезд; сидят не слезая, потому что их место займут другие и они останутся в опустевшем городе среди мертвых развалин.

Фигура европейца с трещащим киноаппаратом привлекает внимание. Я снимаю и вспоминаю архивные хроникальные кадры, снятые в первые годы нашей революции: такие же полуразрушенные вокзалы, груды человеческих тел на крышах поездов… Крепче стискиваю в руках аппарат, снимая длинную панораму.

Свято чтит наш народ свое прошлое, свой героический путь по голодной, разрушенной стране. И мы, советские люди, умеем, как никто, понимать и чтить страдания народов, бьющихся за право на существование.

Когда-нибудь в обновленной стране извлечет из архивов и эту киноленту победивший китайский народ…

На опустевший город спускаются сумерки, нависают серые тучи, моросит унылый дождь. Через несколько часов мы покинем Чанша. Когда уже стемнело, далеко за окраиной города, пробираясь огородами, нахожу телеграф. Чиновник, худой старик в очках и чесучовом халате, на ломаном английском языке вежливо заявляет, что он не ручается за доставку корреспонденции в Москву. Телеграф переехал сюда из трехэтажного большого дома в центре города.

– Вот взгляните, как мы работаем.

Он вводит меня в помещение, где на нескольких столах, тесно сбитые в кучу, стучат десятки телеграфных аппаратов. При свете коптилок сидят, склонившись, измученные телеграфисты.

Мне дают крохотный уголок стола, устанавливают дребезжащую пишущую машинку. Адский труд писать в такой обстановке большую корреспонденцию без черновика, выстукивая ее одним пальцем латинскими буквами прямо на телеграфный бланк. Два часа такой работы – и чиновник, принимая листы, обещает сделать все от него зависящее.

Этой ночью, после того как мы выехали на фронт, в Чанша начался пожар. Узнав об этом, я был убежден, что корреспонденция пропала, и лишь впоследствии выяснил, что она была этой же ночью получена в Москве и напечатана в утреннем номере «Известий».

Мы снова возвращаемся в штаб, чтобы захватить офицера, который будет сопровождать меня на фронте. Перед самым отъездом обнаруживается неисправность в моторе. Долго вожусь в темноте, разбираю карбюратор, проверяю зажигание и лишь к полуночи, приведя машину в порядок, усаживаюсь за руль.

Долго обшариваю фарами узкие улицы, расспрашиваю встречных солдат. Нахожу нужное направление и выезжаю на Ханькоуское шоссе, минуя последние окраины Чанша – города, которому суждено этой ночью превратиться в груду дымящегося пепла. <…>

Несколько дней тому назад мы распрощались с автомобилем. Завалили машину срубленными молодыми деревцами и, отойдя шагов на тридцать, долго напрягали зрение, пытаясь ее обнаружить. За несколько недель я буквально влюбился в свой маленький «шевроле», избавивший меня от встречи с японскими властями. И даже прощаю ему недостатки: немного капризен, ужасно много пожирает бензина, но бегает хорошо.

Бросив прощальный взгляд на заросли кустарника, поглотившие автомобиль, мы оседлали низкорослых китайских лошадок и тронулись в далекий путь к передовым позициям.

Совершая ежедневно по 30–40 километров горными тропами, мы постепенно, минуя полевые штабы армейской группы, корпуса, дивизии, полка, приближаемся к передовой линии китайской обороны.

В горах темнота наступает внезапно. Не успевает багровый диск солнца скрыться за гряду зеленых холмов, как глаза уже с трудом различают узкую горную тропинку. В руках проводника загорается фонарик, и мы продолжаем долгий томительный путь пешком, ночуя в крестьянских фанзах, в которых расположены полевые штабы.

На безоблачном небе загораются звезды. Они отражаются в овальных зеркалах рисовых озер, и сквозь ажурные силуэты пальм и бамбука медленно выползает тонкий серп луны, заливая матовым светом поля, холмы и долины, окутанные плывущими туманами.

Днем этот пейзаж ослепительно и безмятежно красив. Лунной же ночью тревожно. Часто из темноты раздается резкий окрик, от группы деревьев отделяются фигуры бойцов, опрашивающих, кто идет, куда идет. Изредка здесь, поблизости от фронта, уже слышны короткие пулеметные очереди и ружейная трескотня.

На рассвете мы наконец добрались до передовых китайских окопов. Отсюда в бинокль хорошо видны позиции японцев. Даже невооруженным глазом можно различить их окопы, блиндажи на склоне высокой горы, от которой отделяет нас долина. За эти дни японцы предпринимали несколько вылазок, но все их атаки были отбиты. Сейчас идет перестрелка. С японской стороны вспыхивают пулеметные очереди, ружейная пальба. Их пули рассыпаются над головами, срезают ветки деревьев. Китайские бойцы сдержанно отвечают пулеметным и ружейным огнем. Изредка в горах прокатываются артиллерийские выстрелы.

Среди военных людей очень часто возникает дискуссия о том, может ли человек отучиться от скверной привычки кланяться свистящим над головой вражеским пулям. Первая же пуля, прозвеневшая над ухом, заставила меня красноречиво ответить на этот спорный вопрос: я присел на корточки вместе с киноаппаратом.

Двое суток непрерывно снимал боевые действия, быт бойцов, сражающихся на передовых позициях.

С большой теплотой и предупредительностью относятся командиры частей и политработники к советскому журналисту-кинооператору. Это уже не китайские церемонии, a настоящее, искреннее проявление дружбы и симпатии к гражданину Советского Союза. По нескольку раз в день налетают сюда японские самолеты. Они назойливы, как мухи. Пикируют над китайскими окопами, строчат из пулеметов, но эффект этих налетов очень невелик. Китайские бойцы, умело маскируясь и скрываясь в окопах, почти не несут потерь. Тяжелая бомбардировочная авиация японцев всю свою деятельность вот уже несколько дней как перенесла на участок железной дороги.

Там японцам легче воевать. Здесь, в горах, сопротивление китайских войск очень сильно, и каждый шаг стоит японцам больших потерь. Часто по ночам китайцы, покидая окопы, наносят короткие чувствительные удары, захватывают пленных, военное снаряжение, выбивают японцев из окопов.

Далеко в сторону от дороги японцы не решаются отходить, зная, что там их ждет разгром. Они медленно и осторожно продвигаются вдоль шоссе, не имея возможности обеспечивать свои фланги, на многих участках китайские войска не отходят назад, а остаются в горах, пропуская японцев вдоль дороги. И потом продолжают партизанскую войну в тылу. Куски дороги, отданные японцам, предварительно разрушаются. Я не раз наблюдал, как деловито бойцы и крестьяне расковыривают до основания бетонное шоссе, сносят и сжигают мосты, снимают и увозят телеграфную проволоку, срубают и жгут на огромных кострах телеграфные столбы.

Крестьяне, живущие около шоссе, уничтожают свои огороды, сжигают дома и уходят в горы. Глядя на все это, убеждаешься воочию, как ценой огромных потерь японцы вторгаются в опустошенные узкие полоски территории, где все уничтожено, вывезено, сожжено. Какие миллиарды нужны, чтобы наново сооружать дороги, наводить мосты, строить дома!

Такая же картина и на пути японского наступления вдоль железных дорог. Китайцы полностью уводят подвижной состав, снимают рельсы и шпалы, жгут станции, уничтожают телеграфную связь, взрывают многопролетные мосты. Японцы превращают линию железной дороги в автомобильное шоссе и все более и более замедляют темпы своего наступления. Китайское командование сейчас получило сведения, что японцы отводят в тыл 107, 106-ю и 1-ю гвардейскую дивизии, которые воевали целое лето на Центральном фронте и потеряли больше половины своего состава. Сильно замедлено наступление японцев и на всех других фронтах.

В то же время китайцы сохраняют свои силы, свою армию, свой боевой дух. Высокий боевой дух китайской армии – это не пустая фраза. Мы подолгу беседовали со многими командирами и бойцами. На их настроении нисколько не отражается продвижение японцев по нескольким линиям дорог. Командиры трезво и хладнокровно оценивают свои силы. Их удивляет безумие японцев, ведущих игру ва-банк, завязающих все глубже и глубже.

Командиры частей очень гостеприимны. Они сожалеют, что не могут предоставить гостю удобных средств передвижения и необходимого комфорта, о котором здесь, в боевой обстановке, я меньше всего думаю.

В штабе дивизии за крестьянским ужином (рис, жареная мелко нарезанная жирная свинина) мы выпиваем из крохотных фарфоровых рюмочек крепчайшей рисовой водки, и беседа наша затягивается далеко за полночь.

Меня расспрашивают о Советском Союзе, о нашей культуре, о росте индустрии, о международном положении.

Молодой командир дивизии рассказывает о небывалом разгроме японцев под Тайэрчжуанем. В этой операции он принимал участие, командуя армией на правом фланге.

Он останавливается на современном этапе освободительной войны.

– Некоторые наши командиры – горячие головы – недовольны отступлением китайских войск. Они считают, что уже сейчас можно нанести решающий удар, отрезать японцев от тыла и разгромить их. Но подавляющее большинство китайского офицерства мыслит трезво.

В те дни, когда мы, уезжая на фронт, покидали Чанша, город эвакуировался. Полумиллионное население большого города лавиной хлынуло в горы, в деревни. Ночью над городом показалось зарево пожаров. От предательской руки провокаторов запылало несколько десятков домов в разных частях города. Молнией пробежала весть:

– Японцы у ворот города!

Пожар охватил целые кварталы, улицы. Горели многоэтажные дома. Забушевало безбрежное море огня…

На пристани, прижатые огнем к воде, стояли толпы людей, не успевших покинуть город. Не хватало лодок, чтобы быстро перевезти их на другой берег реки. Многие бросались в воду, и их уносило вниз по течению… Один старик умолял перевезти его.

– У меня на фронте погибло два сына. Вот все мои деньги, – он держал в поднятой руке пачку ассигнаций, – я их отдам вам, перевезите меня.

На берегу реки от жара начали лопаться стекла в домах…

Я возвратился в Чанша уже после пожара. Машина медленно движется по улицам. Страшно зрелище уничтоженного города, совсем недавно столь многолюдного. Сотни рабочих и солдат очищают улицы от бревен, камней, обугленных телеграфных столбов. Кучки людей читают расклеенные воззвания правительства, сообщающие о работах по восстановлению нормальной жизни в городе, ставшем жертвой диверсии и провокации.

В штабе я встретился с Чжоу Эньлаем. Он ежится от утреннего холодка, прохаживаясь по дорожкам загородной виллы. По приказу Чан Кайши он руководил комиссией, расследовавшей причины пожаров в Чанша. <…>

От Чанша до города Н. 120 километров. Ехать нужно ночью. Особенно опасна встреча с японскими самолетами на речных переправах, где в ожидании парома выстраиваются десятки машин. Недавно японские самолеты сровняли Н. с землей. Они не пощадили и старинного храма в окрестностях города. Во время бомбардировки десятки человек бросились в храм. Многие из них погибли под развалинами массивных стен.

Широкий двор военного училища усилиями маскировщиков превращен в густой, непроходимый лес. Десятки сосен и елей, срубленных в горах, воткнуты в землю, двор усыпан хвойными ветвями. Сюда со всех фронтов съехались командиры Народной армии обменяться опытом, подвести итоги, наметить пути дальнейшей борьбы.

Здесь собрались командующие войсками районов, командиры армий, дивизий, бригад.

Заседание конференции начинается на рассвете, до наступления дня, и после перерыва возобновляется вечером.

Командиры говорят о слабых, наиболее уязвимых местах противника. Враг боится непогоды и ночью не может сражаться в горах, на отдаленных от линий путей сообщения местах. Японский солдат плохо переносит лишения. Без артиллерии воевать японцы не могут. Они собирают силы в одном пункте, не обеспечивая тыловой связи, по которой их крепко бьют партизаны.

Обсуждая качества китайских солдат, все ораторы отмечают большую выносливость и отвагу. Боец Народной армии прекрасно дерется в гористой местности без поддержки артиллерии, легко переходит на сокрушительный штыковой удар, которого японцы, как правило, не выдерживают.

Командиры обращают внимание и на недостатки своих частей, говорят о необходимости усилить войсковую разведку, о более крепком взаимодействии различных родов оружия, об улучшении санитарного обслуживания бойцов.

Вдруг раздается сигнал воздушной тревоги. Весь зал встает, командиры не спеша покидают помещение и, минуя двор, идут в горы, окружающие здание. Каждый знает, в какую пещеру он должен пойти. В пещерах люди прислушиваются к гудению моторов. В одну из таких тревог пятнадцать бомбардировщиков прошли над самой головой, не подозревая, какая добыча здесь, под ногами.

Ночью десятки машин, увитых зелеными ветвями, увозят командиров. Наспех прощаясь друг с другом, командиры разъезжаются по фронтам.

* * *

Ночью, переправившись на пароме через реку, мы очутились на территории провинции Гуанси. Пикет – девушки и парни – внимательно проверяет все машины, проходящие через границу. Долго просматривают документы.

Какая здесь природа! Какие причудливые горы…

Тысячи устремленных к небу каменных столбов тянутся до самого горизонта. Четкие их контуры растворяются в далекой голубой дымке. Этот странный и величественный пейзаж напоминает картины художников, воспроизводящих фантастический облик таинственной Атлантиды. Гуансийцы утверждают, ссылаясь на научные данные, что их провинция действительно была когда-то дном океана и что столбы эти выточены струями подводных течений.

Во многих горах – пещеры. По одной из таких пещер мы шли несколько километров, ежеминутно останавливаясь в восхищении. Поистине фантастическое зрелище – грандиозные подземные замки, колоннады, арки и глубокие пропасти, куда низвергаются водопады.

Гуансийцы нашли применение пещерам и лабиринтам: они скрываются здесь от воздушных налетов.

Женщины здесь никогда не бинтовали ног. Наравне с мужчинами они работают в полях, таскают тяжести. Это редко встретишь в Хубэе или Хунани. Нельзя не залюбоваться стройной, здоровой гуансийской женщиной. Из-под синего чепца на матовом, цвета слоновой кости, лице сверкают черные глаза. Сильные мускулистые руки ворочают тяжелое весло джонки; упругой походкой идет женщина, неся тяжелые корзины с овощами. Гуансийская женщина прекрасно стреляет, легко переносит все лишения военной жизни.

Гуансийцы – народ воинственный и даже в мирное время оружия не складывали. С первых дней войны Гуанси дала стране лучших своих сынов. Об их отваге, организованности, высокой военной грамотности и выносливости говорят с одобрением военные специалисты, которым довелось наблюдать операции, проводимые гуансийскими войсками. Они участвовали в знаменитой операции под Тайэрчжуанем, где были разгромлены японские войска. В боях под Сюнчжоу в мае 1938 года 48-я гуансийская дивизия двадцать дней вела непрерывные бои с превосходящими силами врага и обеспечила выход главных китайских сил из окружения.

Каждая деревня, каждый уезд превращены сейчас в боевую единицу. Никогда так активно не проводилось в деревнях военное обучение, как в эти недели напряженного ожидания вторжения врага.

Помимо регулярных гуансийских войск, больше 150 тысяч партизан, обученных военному делу, вооруженных и имеющих грамотных командиров, готовятся к борьбе. У крестьянина Гуанси винтовка – личная собственность. Он за ней внимательно ухаживает, чистит, бережет ее. Передвижные ремонтно-оружейные бригады недавно провели переучет оружия и зарегистрировали 170 тысяч новых хороших винтовок. А всего у крестьян насчитывается свыше 700 тысяч штук исправного огнестрельного оружия, включая револьверы, ручные и станковые пулеметы. Все это – личная собственность отрядов самообороны, готовых вступить в борьбу.

Ежедневно крестьяне, завтрашние партизаны, после работы проводят несколько часов на военной учебе. Вся провинция разбита на одиннадцать партизанских районов. Каждый район включает несколько уездов или деревень. Хорошо организована телефонная связь между деревнями, уездами, районами и руководящим центром – штабом Гуансийской пятой армии. По первому сигналу каждый крестьянин-боец придет со своей винтовкой в назначенное место, отряды партизан уйдут в горы и во взаимодействии с регулярными правительственными войсками будут наносить удары по флангам и тылам наступающего врага.

Вместе с мужчинами пойдут и женщины. Тысячи гуансиек обучены военному делу. Многие из них будут с оружием в руках в строю рядом с мужчинами. Большинство женщин организовано в отряды вспомогательной (фронтовой) службы – санитарные, продовольственные, связи, политические и другие.

Много женщин обучается в военных школах. Я наблюдал полевые тактические занятия женского батальона. Девушки в возрасте от 17 до 24 лет в тяжелом солдатском обмундировании в жаркий солнечный день после продолжительного горного марша проводили наступление в сложных условиях пересеченной гористой местности. В этих занятиях они показали исключительную выносливость, железную дисциплину и отличные результаты по стрельбе из боевой винтовки.

Когда был объявлен набор в одну военную школу, от молодых парней и девушек поступило 18 тысяч заявлений: отобрано 4,5 тысячи человек. В течение двух месяцев курсанты занимались по десять часов ежедневно в классах и полевой обстановке; раз в неделю полевые занятия проводились в ночных условиях. Сейчас, по окончании учебы, они, разбившись на отряды, отправляются на все фронты Китая для ведения вспомогательной работы в армии, а в случае необходимости – и для борьбы с оружием в руках в рядах бойцов. <…>

После падения Уханя город Гуйлин, главный город провинции Гуанси, стал крупным культурным центром. Сюда приехало много художников, журналистов, писателей. Сегодня меня познакомили с одним из крупнейших писателей современного Китая Го Можо. Го Можо – один из теоретиков литературной группы «Творчество», объединившей еще в 1920 году наиболее революционные силы китайской литературы.

Вечером по главной улице Гуйлина трудно пройти и проехать. На перекрестке, где помещается единственный в городе кинотеатр, стоят огромные толпы народа. Над дверьми театра – огромный портрет улыбающегося Ворошилова, принимающего парад войск.

Над головой Ворошилова реют самолеты, ниже нарисованы мощные танки, тяжелые орудия, линкоры.

В городе впервые демонстрируется советский фильм «Если завтра война». Все билеты закуплены еще с утра. Несколько полицейских тщетно пытаются водворить порядок у театра, двери которого штурмуют сотни людей. В зрительном зале люди сидят по двое на стульях, стоят и сидят в проходах. Гаснет свет. Фильм идет на русском языке. На маленький экранчик рядом с экраном проецируются диапозитивы с надписями на китайском языке.

Первый ураган оваций вспыхивает в зрительном зале, когда появляется на экране товарищ Сталин. А потом уже фильм идет под сплошные неумолкаемые аплодисменты и приветственные возгласы. Бурю восторга вызывают эпизоды, показывающие технику Красной Армии, разгром врага.

Фильм очень изношен. Он часто рвется, плохо звучит, экран темный, но, несмотря на это, успех колоссальный.

Китайский зритель очень любит советские кинокартины. Миллионы людей смотрели «Чапаева», «Мы из Кронштадта», «Волочаевские дни», «Петра I», «Балтийцев», «Цирк», «Ленин в Октябре».

К сожалению, в Китай все советские фильмы до сего времени приходили только в одном позитивном экземпляре, который прокручивался до полной амортизации. Однако зрители такой изношенный фильм предпочитают американскому фильму с участием кинозвезд, прекрасно звучащему, но бессодержательному.

Огромен интерес китайского зрителя к советской кинохронике и особенно к хронике, показывающей мощь Красной Армии. Очень часто фасады китайских кинотеатров, в которых идет американский сверхбоевик, украшены огромной рекламой не этого боевика, а трехсотметрового выпуска советской кинохроники, идущей в программе.

Невдалеке от кинотеатра расположен главный городской театр. В нем сегодня концерт молодежной музыкальной самодеятельности. Притихшая аудитория слушает ноктюрн Шопена. Играет парень в солдатской форме, играет прекрасно, полузакрыв глаза и склонив стриженую голову к скрипке – неразлучной спутнице его военных походов. После выступления скрипача школьные и студенческие хоровые кружки поют новые песни борющегося Китая. Эти песни о борьбе и страданиях народа – иногда тягучие, надрывные, иногда бодрые, заливистые. Детский хор звонко, голосисто поет партизанскую песню «Я-хэй!»:

Мы партизаны, я-хэй!

Отстоим свою родину, я-хэй!

Мы деревенские мужики, я-хэй!

Кто хочет быть рабом? Я-хэй!

Выгоним японцев, я-хэй!

Станем свободными, станем веселыми, я-хэй!

Театр переполнен, гремят аплодисменты. Через раскрытые окна песня вырывается на переполненную людьми улицу. Проходящая мимо театра одетая в военную форму гуансийская молодежь подхватывает:

Станем свободными, станем веселыми, я-хэй!..

Покидаю провинцию Гуанси. Мне предстоит длинный путь к берегам Янцзы в Чунцин.

На всем пути, до самой границы Гуйчжоу, мы то и дело встречаем отряды студенческой молодежи, которые в полном боевом снаряжении ведут тактические занятия, стрельбу, тренируются, проходят строевую подготовку.

Дорога уходит в горы провинции Гуйчжоу. Иногда далеко внизу, под ногами, остаются облака. Дорога построена несколько лет назад. На высокой скале воздвигнут обелиск – памятник строителям этой магистрали: рабочим, погибшим от зноя, болезней и обвалов.

Эти горы таят неисчислимые богатства. Крестьянин тащит на спине в корзине сверкающий синевой каменный уголь, пласты которого выходят из недр и выступают на поверхность земли.

Когда-нибудь здесь задымят домны, по тоннелям побегут поезда с рудой, углем, металлом. Горные водопады ударят в турбины электростанций. А сегодня горсть угля из этих многомиллионных запасов согревает убогую фанзу бедняка, обрабатывающего землю первобытной сохой.

Еще одна граница. Мы покидаем Гуйчжоу. С серых заоблачных скал спускаемся в плодоносные сычуаньские долины. Много фруктовых садов, бесконечные озера рисовых полей покрыты пеленой туманов. Мы проехали от Чанша уже две тысячи километров. Дорога круто спускается к берегу Янцзы, и за поворотом вырастает нависший над рекой, раскинувшийся по холмам большой серый город – столица Китая – Чунцин.

В канун Нового года на улицах Чунцина было тихо. Музыка доносилась только из окон иностранных миссий и «Интернационального клуба».

Музыка сплеталась с глухими взрывами. К этим ежеминутным громовым ударам город привык: в скалах готовят глубокие пещеры воздушных убежищ.

Вечером распространилась весть о предательском заявлении Ван Цзинвея.

«Синьхуа жибао» пишет:

«Ван Цзинвей, опубликовав свою изменническую декларацию, вписал свое имя в список предателей китайского народа. Предлагая вступить в мирные переговоры с Японией, Ван Цзинвей идет на сговор с врагом, который захватил наши территории, подрывает нашу независимость, уничтожает наших детей и насилует наших женщин.

Ван Цзинвей, соглашаясь установить «дружбу» с японцами и предоставив им право разместить японские войска во Внутренней Монголии и в важных китайских городах, тем самым превращает Китай в японскую колонию. Под предлогом экономического сотрудничества с Японией он хочет отдать Китай в экономическую кабалу Японии, превратить Китай в японскую колонию. Решение ЦИК Гоминдана об исключении Ван Цзинвея будет поддержано населением всего Китая. Оно является своевременным предупреждением всем последователям Ван Цзинвея. Мы уверены, что ликвидацией подобного предательства мы еще больше усилим фронт сопротивления японской агрессии, укрепим внутреннее единство, усилим мощь страны и обеспечим быстрейшее изгнание с китайской земли хозяев Ван Цзинвея – японских милитаристов».

1 января вечером улицы города наполнились тысячами людей, отрядами молодежи. С факелами шли колонны демонстрантов, распевая боевые песни и выкрикивая лозунги: «Долой подлых изменников и предателей народа, продающих врагу свою совесть и нашу кровь! Все силы на борьбу с врагом!»

Демонстрация затянулась до поздней ночи, остановив в городе все движение.

Огромный город Чунцин почти всегда окутан густыми влажными туманами.

Этой зимой уже много раз были сигналы воздушной тревоги. Жители прислушивались к гудению моторов. Японские самолеты не доходили до цели, мешали туманы.

Сирена гудит два раза. Опять идут?

После первого сигнала люди спешат к ближайшим убежищам. Ускоряют свой бег рикши и лимузины. Через двадцать минут, по второму сигналу, полицейские останавливают движение, улицы пустеют, и каждый человек, там, куда успел он добежать, ждет своей участи в лотерее, где выигрыш – жизнь, а проигрыш – смерть. У всех, кто не укрылся в убежище, шансы одинаковы: японцы будут бомбить без разбора. Известно, что военных объектов в городе нет, и главная задача такого рейда – «моральное воздействие».

Население переполненной столицы приближается к миллиону. Очень много в городе детей, школ, очень мало пока еще убежищ. Город беззащитен. Огромная территория не дает возможности жителям быстро уйти за его пределы. Здесь нет также международного сеттльмента, иностранных концессий. Впрочем, будут бомбить, я думаю, и «посторонних», вплоть до посольств.

Вчера утром туман рассеялся, а в полдень завыла сирена. По телефону сообщили, что на город идут двадцать семь тяжелых бомбовозов.

В мертвой тишине люди, неподвижно застыв, прислушиваются.

Больно смотреть на детей. Их целый щебечущий выводок в нашем дворе – маленьких моих друзей, одетых в одинаковые синие халатики. Убежищ поблизости нет. Спрятать детишек некуда. Сбившись в кучу, они прижались к каменной стене и тоже прислушиваются. Они очень хорошо понимают опасность, и в широко раскрытых детских глазах отчаянный страх перед надвигающейся беспощадной смертью.

– Идут!

Сначала отдаленный неуловимый рокот, потом все громче звенящий гул. Вот уже где-то над головой ревут пятьдесят четыре мотора. Их не видно сквозь ослепляющую легкую молочную дымку. А японцы прекрасно видят очертания большого города-полигона.

Как порыв ураганного ветра, пригибающего к земле высокие деревья, вдруг возникает завывающий вихрь: это бомбы несутся к земле. Громовым раскатом первый залп ударил в соседний квартал.

Люди падают на землю, жмутся друг к другу. Снова вихрем бьет в землю второй залп, третий, четвертый…

По невидимым сквозь дымку точкам бьют беспрерывно зенитные орудия. Вдруг они умолкают, и в гудение моторов вплетаются новые ноты. Это мотор истребителя. Звук его, нарастающий до буйного звенящего рева, заглушается густым треском пулеметных очередей.

По-прежнему все скрыто дымкой. Там, высоко, идет воздушный бой. На японцев ударила эскадрилья китайских истребителей.

Воздушный бой удаляется от города. Долго еще сирена не дает отбоя.

По официальным данным, во время этой бомбардировки было убито около четырехсот человек. На южном берегу Янцзы упал сбитый японский бомбовоз. На город было сброшено свыше пятидесяти бомб.

Из-под развалин домов еще сегодня продолжают извлекать изуродованные трупы. Среди убитых много детей.

Газеты сегодня сообщают подробности: одна бомба упала в общественную столовую, переполненную строительными и портовыми рабочими, кули. Этой бомбой было убито сорок человек. Шестьдесят человек погибло в тесном помещении кустарной мастерской, в центре города.

Кроме Чунцина, японские самолеты вчера бомбили города Куйсен, Тунгуань и Наньян, сбросив больше ста бомб.

Вчерашним налетом японцы нанесли первый воздушный удар новой столице Китая.

Сегодня утром было получено сообщение, что на Чунцин идет шестьдесят бомбовозов. Встретив на полпути густую облачность, они повернули обратно.

Китайская зима на исходе. Чунцин встречает вторую военную весну. Уже было несколько знойных дней, и люди изнывали от влажной жары; потом пошли проливные дожди, и город снова в густой пелене туманов, сквозь которые редко показывается расплывчатое белесое пятно солнца.

Чунцин прочно связан со всей страной. Людей, только что приехавших с самых отдаленных участков борьбы, вы можете встретить ежедневно. Еще не отряхнувшие дорожной грязи или пыли с френчей, они выкладывают свои впечатления о войне. Приезжают эти люди ненадолго. Их машины, окрашенные в защитные цвета, вымазанные глиной, появившись на шумных улицах Чунцина, через несколько дней уже мчатся по дорогам на север, восток и юг, к линиям фронтов.

Чунцин начал расти и развиваться еще до начала войны. Его называли «входом» в провинции Сычуань, Гуйчжоу, Юннань и Сикан. Теперь, когда он стал столицей страны, ее политическим и экономическим центром, этот рост принял небывалые для китайских городов размеры и темпы. В черте города строятся десятки новых домов, прокладываются новые улицы, расширяется и реконструируется система водопровода, пущена в эксплуатацию новая автоматическая телефонная станция.

Война не только не подорвала экономики Сычуани, но, наоборот, дала толчок к ее развитию. В связи с переводом сюда большого количества фабрик и заводов понадобилось сырье, появилась необходимость разработки естественных богатств провинции. Огромные залежи угля, металла до войны лежали нетронутые. Сейчас во многих уездах уже идет добыча угля и железной руды. Геологическая разведка обнаружила в нескольких пунктах провинции нефть, которую до сего времени в Китае не эксплуатировали. Сильно расширяются посевные площади хлопка и риса. Растет товарооборот. Шоссейные дороги связывают Чунцин с городами Чанша, Гуйян, Гуйлин, Куньмин.

В Чунцине функционируют десять университетов (Национальный Центральный университет, университет Фунтан, Национальный фармацевтический колледж и др.) и много всевозможных других учебных заведений.

Сделавшись политическим центром и будучи центром путей сообщения, Чунцин стал также центром торговли и промышленности, центром импортной и экспортной торговли страны. В городе двадцать один банк, в том числе Центральный банк Китая, Банк путей сообщения, Крестьянский банк. Кроме крупных банков, в городе имеются еще тридцать шесть банкирских контор, которые финансируют местную торговлю и промышленность.

Вчера я совершил поездку по пригородам Чунцина. Осмотрел и заснял несколько заводов. Глазу советского человека, привыкшего в нашей стране к заводам-гигантам, эти предприятия кажутся небольшими. Но это не мешает восхищаться изобретательностью, предприимчивостью и творческой инициативой, которая вкладывается китайским инженерно-техническим персоналом и квалифицированными рабочими в освоение производственных процессов.

Все эти тяжелые станки, которые из-под носа врага были увезены из Шанхая, Нанкина, Ханькоу на джонках, проделали тысячекилометровый путь по Янцзы, на плечах перетаскивались в эти новые корпуса. Свыше трехсот больших предприятий было перевезено таким образом в глубь страны. Половина из них приходится на долю Сычуани. Не все удалось вывезти. Многого не хватает, и недостающее создается здесь же, на месте, собственными силами. На одном заводе мы видели две электрические печи, дающие по шесть тонн стали в сутки. Обе печи построены инженерами и рабочими этого же завода. Американская печь, послужившая образцом, осталась в Шанхае. Но эти печи работают не хуже американских. Рельсы, которые так необходимы сейчас стране, прокладывающей новые железнодорожные пути, на этом заводе, за неимением прокатного стана, отливаются. На этом же заводе сделали своими силами точнейший и сложный строгальный станок.

Потребность в металле заставила немедленно приступить к использованию местной руды. Инженер с гордостью показывает нам чугун, выплавленный из руды, несметные запасы которой находятся недалеко в горах.

В цехах, на станках, совсем недавно освоенных, работает много способной молодежи, дающей замечательные производственные показатели.

* * *

Мы продолжаем свой путь по дорогам Китая. На редких остановках в городках и деревнях машину окружает толпа детей и взрослых. Разглядывая, молчаливо ощупывая со всех сторон запыленную машину, они хотят удовлетворить свою неутоленную жажду познания техники. Хмуро поглядывают на европейца. Но стоит мне улыбнуться, заговорить с ними – и лица расплываются, бесследно улетучивается угрюмая недоверчивость, пытаются завязать беседу, детвора шумно издевается над моим китайским языком, а старики, одобрительно поднимая большой палец, говорят: «Хэн хао» («Очень хорошо»).

На утрамбованных земляных площадках около деревень проходят учебу новобранцы. Это – большей частью строевая подготовка, которой в китайской армии придается большое значение. Строевая выучка бойца доводится до совершенства, но зачастую за счет овладения боевой стрельбой, за счет тактической учебы. В свободное от военных занятий время бойцы играют в волейбол, баскетбол.

Очень много людей обучается военному делу. Много крестьянской молодежи – новобранцев – идет по дорогам, направляясь на сборные пункты.

Продвигаемся к северу. Мы еще находимся в Сычуани, но постепенно и пейзаж и облик городов меняются. Это – уже Северный Китай. Рисовые озера уступили место полям пшеницы. Ветер несет по бескрайним равнинам облака пыли. Пыль клубится над дорогами, над редкими, построенными из глины селами. Города далеко отстоят друг от друга. Они обнесены высокими глиняными стенами. У массивных, окованных железом, ворот стоят караулы. Среди колосящейся пшеницы одиноко возвышаются каменные обелиски – древние могилы.

Мимо этих могил, в облаках знойной пыли, которую несут навстречу нам сухие степные ветры, мы въезжаем в провинцию Шэньси.

* * *

Приближается день возвращения на родину. Последние встречи с китайскими друзьями – журналистами, кинематографистами, писателями, военными. Они просят передать привет великой дружественной стране, они полны решимости продолжать борьбу, отдать все свои силы делу освобождения родины. Они строят реальные планы творческой, созидательной работы в освобожденной от врага стране.

В Чунцине начался период лунных ночей. Теперь японцы совершают ночные налеты на столицу.

В полночь вой сирены загоняет людей в убежища, выдолбленные в каменных скалах. Японские самолеты идут сюда с ханькоуского аэродрома. Это далекий воздушный рейд, и после сигнала тревоги долго длится томительное ожидание.

На высоком холме города развевается красный флаг советского посольства. Днем, когда подлетаешь на самолете к Чунцину, флаг виден издалека. Отсюда, с балкона посольства, город виден как на ладони. Он погружен во мрак и притих в ожидании удара. Большая круглая луна озаряет бледным светом холмы, на которых раскинулся город, широкий изгиб реки Янцзы, покрытой пеленой тумана.

Где-то в тишине пронесся по городу грузовик, слышны окрики полицейских, прозвучал издалека одиночный выстрел. Над головой мечутся, словно встревоженные чем-то, летучие мыши.

Город не спит уже третью ночь. Тысячи людей сидят три ночи в сырых пещерах воздушных убежищ. Там негде повернуться, измученные люди лежат буквально друг на друге, с детьми, стариками; держатся молча, терпеливо. Почти все население обеспечено убежищами. Но никто не знает, найдет ли он утром свой дом или вместо дома будут дымящиеся развалины.

Гудят моторы эскадрилий бомбардировщиков. Их не видно еще. Шарят по небу прожектора. И когда первый самолет попадает в луч прожектора, начинают бить зенитные батареи. Гром выстрелов смешивается с разрывами бомб первой волны бомбардировщиков.

Японцы бомбят окраины Чунцина, целят в индустриальные предприятия. Зенитки смолкают. В бой ринулись истребители. Бомбардировка продолжается, теперь гул разрывов сопровождается треском пулеметных очередей. По звездному небу протягиваются светящиеся нити трассирующих пуль; эти нити паутиной затягивают участок небосвода, где идет воздушный бой.

Японцы создают вокруг своих кораблей густую огневую завесу. Китайские истребители уже начали осваивать технику ночного воздушного боя. Внезапно на черном небе вспыхивает огненный клубок и, как комета, мчится к земле. За холмом, куда свалился воспламенившийся бомбардировщик, вспыхивает яркое зарево. А над головой гул. На город идет новая волна воздушных кораблей врага.

Это была последняя ночь, проведенная мной в Чунцине.

Утром пассажирский самолет китайской авиационной компании поднялся с продолговатой отмели на реке Янцзы, против центральной части города. С самолета, сделавшего низкий круг над городом, видны последствия ночной бомбардировки – дымящиеся развалины на окраинах. Дорого обошелся японцам вчерашний налет: они потеряли три бомбардировщика, сбитые китайскими истребителями.

Самолет начинает медленно набирать высоту: впереди на нашем пути большие горные перевалы. Холмы Сычуани, амфитеатры рисовых озер уходят далеко вниз, погружаясь в знойную воздушную дымку.

Завтра исполняется год моей работы в Китае. Сейчас, сидя в кресле, глядя на уходящие холмы, на виднеющиеся далеко впереди очертания гряды снежных гор, я не перестаю думать об этой стране, мысленно подвожу итоги своей работы: одиннадцать провинций, двадцать пять тысяч километров, десять километров снятой кинопленки.

Из всех моих киноэкспедиций последних лет это была самая трудная, самая сложная. Война раскинулась на огромных территориях незнакомой страны, нужно было одновременно со съемкой изучать страну, ее обычаи, методы борьбы, предвидеть развитие событий, изучать неподатливый, трудный язык. <…>

Где-то внизу, в просвете между облаками, мелькнула тонкая полоса.

Великая китайская стена!

Глядя на нее сейчас, я понял, что именно так нужно озаглавить фильм о Китае: «Великая стена». Это фильм не о груде кирпичей, раскинувшейся на тысячи километров. Стена не оберегла и не защитила великую нацию от унижений и нищеты, от вторжения полчищ колонизаторов, ростовщиков, торговцев живым товаром, авантюристов и вооруженных бандитов.

Ныне поднялся весь китайский народ и объединил свои силы. Великой стеной, плечо к плечу, стали миллионы людей на борьбу за будущее своих детей, за право на жизнь и независимое существование.

Уже давно скрылась из глаз извилистая линия Великой китайской стены. Через несколько часов самолет коснется колесами Советской земли. Из кабины пилота открываются далекие голубые дали. Пилот протягивает руку вперед, и в глубокой долине я вижу тонкую серебристую ленту реки и серый домик.

Самолет медленно покачивает крыльями, салютуя советским пограничникам, посылая привет долгожданной моей Родине.

Сентябрь 1938 – сентябрь 1939.

К. Симонов

Поэт, прозаик, драматург, журналист, политический и общественный деятель Константин (Кирилл) Михайлович Симонов (1915–1979) был в Китае осенью 1949 г., поначалу в составе первой делегации деятелей советской культуры, а затем как военный корреспондент газеты «Правда». Он присутствовал при торжественном провозглашении Китайской Народной Республики 1 октября 1949 г. Принимал участие в завершающих операциях 4-й полевой армии на юге Китая, о чем писатель рассказал в книге «Сражающийся Китай» (М., 1950), откуда взяты публикуемые фрагменты. Книгу иллюстрировали рисунки художника К. И. Финогенова, к альбому которого «В новом Китае» (М., 1952) Симонов написал предисловие. Сочинения Симонова в свое время были популярны в Китае, но в годы «культурной революции» 1966–1974 гг. его имя, как и многих других советских писателей, подвергалось поношениям (см., например, «Женьминь жибао», 1968, 19 января).

Из книги «Сражающийся Китай»

ОТ АВТОРА

Осенью 1949 года автор этой книги побывал в Китае в составе делегации деятелей советской культуры. Наша делегация присутствовала в Пекине при торжественном акте провозглашения Народной республики. Потом мы посетили Шанхай, Нанкин, Цзинань, Тяньцзинь, Мукден, Харбин. Мы видели китайские фабрики и заводы и знакомились с жизнью китайской деревни. Мы выступали на многотысячных митингах, в которых принимали участие китайские рабочие и крестьяне, военные, интеллигенция, студенты, школьники. Об этой поездке у меня, так же, очевидно, как и у каждого из нас, остались неизгладимые воспоминания. Это воспоминания о великой стране и великом народе, со всею силою ощутившем в те дни самую большую из всех человеческих радостей – радость свободы.

Писать о Новом Китае – это значит писать о его коммунистической партии, о его рабочих и, крестьянах, о его интеллигенции, о его армии. Десятки тем рождаются в голове, когда думаешь о революционных сдвигах, происшедших в последние годы в Китае, когда думаешь о том, как много значительного, интересного, достойного изучения и изображения происходит сейчас в этой стране. Многие из таких тем заслуживают отдельной книги, и, должно быть, только в результате появления ряда книг советским писателям и журналистам удастся ответить на все те многочисленные и законные вопросы, которые глубоко интересуют советского читателя – старого и верного друга китайского народа.

Я попытался ответить только на один из этих вопросов – на вопрос о том, что представляет собой Народно-освободительная армия и как она сражалась раньше и сражается сейчас, на последнем этапе борьбы с гоминдановской военщиной и стоящими за спиной Гоминдана американцами.

Я сознаю, что даже один этот вопрос о Народно-освободительной армии требует ответа несравненно более обширного, чем тот, что дан в моей книге, ибо китайская Народно-освободительная армия, руководимая коммунистической партией, сыграла в истории китайской революции громадную, решающую роль. Писать об истории китайской Народно-освободительной армии – это значит писать обо всей истории китайской революции. В моей же книге рассказано только о том, что я видел своими глазами, и приведены некоторые рассказы китайских товарищей о прошлых действиях Народно-освободительной армии и их собственном военном прошлом.

После того как наша делегация деятелей советской культуры закончила свою работу в Китае, я в качестве корреспондента «Правды» поехал в действующие части китайской Народно-освободительной армии, проводившей в то время, в октябре – декабре 1949 года, на юге Китая операцию по уничтожению одной из крупнейших группировок гоминдановских войск. Эта южная группировка к началу операции насчитывала в своем составе около 300 тысяч войск и занимала всю провинцию Гуанси, западную часть провинции Гуандун и восточную часть провинции Гуйчжоу. К концу операции эта группа гоминдановских армий перестала существовать как организованная военная сила.

Мне пришлось быть свидетелем той части операции, которая развертывалась на центральном участке фронта, в северных районах провинции Гуанси, и закончилась освобождением главного города этой провинции – Гуйлиня.

ПУТЬ АРМИИ

Седьмое ноября 1949 года. Поздний вечер, дождливый и темный. Три часа назад мы приехали в Хэнъян – большой уездный город на юге провинции Хунань. Хэнъян – первый из намеченных пунктов поездки, которую я, как корреспондент «Правды», совершаю по приглашению китайских товарищей в действующие части Народно-освободительной армии.

Город двадцать дней как освобожден от гоминдановцев. Здесь расположился штаб 4-й полевой армии, ведущей военные операции в Южном Китае. С ее командующим, товарищем Линь Бяо, мне предстоит завтра встретиться.

Но это – завтра. А пока, оставшись один, я сижу в отведенной мне маленькой комнатке здания уездного банка, где теперь разместился политотдел армии.

Внизу, под окном, вскинув винтовку на плечо и поблескивая мокрым штыком, неторопливо ходит взад и вперед часовой в американском брезентовом плаще, наброшенном поверх ватника. По крыше и по мостовой мягко стучит бесконечный осенний южный дождь, преследующий нас всю дорогу.

День за днем вспоминается мне поездка нашей советской делегации через Северный и Центральный Китай – Харбин, Мукден, Пекин, Цзинань, Нанкин, Шанхай.

Вспоминаются многолюдные встречи и прощания, митинги в переполненных залах и под открытым небом, митинги днем и ночью. Вспоминается греющий душу свет тысяч дружеских глаз, тысячи рукопожатий, молчаливых и сильных. Так пожимают руку друга люди, привыкшие держать винтовку: пожимают не перед словами и не после слов – вместо слов.

Вспоминается, как в Тяньцзине подошел ко мне немолодой человек в синей рабочей куртке. Очевидно, он только что начал изучать русский язык. Глядя мне в глаза, волнуясь и с трудом, но тщательно выговаривая русские слова, он спросил:

– Товарищ, скажи, ты любишь Новый Китай?

– Да, товарищ, я очень люблю Новый Китай! – тоже волнуясь, ответил я ему.

Вспоминается девушка, выступавшая от имени китайских рабочих на Конференции в защиту мира. Задорным, чуть хрипловатым, мальчишеским голосом, отчеканивая каждое слово и сердито хмуря брови, она говорила о своих прошлых невзгодах и потом рассказала, как однажды в Шанхае «при Гоминдане» увидела картину «Светлый путь», как ей понравилась эта картина и как ей захотелось самой вот так же работать и жить. Но это было невозможно при Гоминдане, и она стала бороться. А сейчас, в Новом Китае, для рабочих открыт, наконец, этот светлый путь. И поэтому она счастлива. И поэтому она хочет мира. И поэтому она выступает здесь.

Вспоминается многое. Но с особенной силой именно сегодня и именно здесь, в прифронтовом городе, вспоминается все связанное с армией.

Вспоминается попутчик в поезде, идущем из Пекина в Шанхай, невысокого роста и моложавый на вид командир полка, крестьянин из провинции Цзянси. Он ушел в Народную армию шестнадцати лет от роду и провоевал в ней двадцать один год из своих тридцати семи, начав службу мальчишкой – ротным горнистом.

Вспоминается неторопливо поднимающийся по ступенькам на трибуну немолодой, коренастый, очень крепкий человек с изборожденным крупными морщинами лицом, похожим на многие китайские крестьянские лица. Вспоминается, как весь зал поднялся после первых же слов, сказанных этим человеком, и десять минут стоя аплодировал ему. Переводчик, силясь быть услышанным сквозь аплодисменты, кричал над самым моим ухом:

– Товарищ Чжу Дэ сказал, что, прежде чем начать свою речь, он счастлив объявить: «Получено сообщение: Советский Союз, первый из всех государств мира, признал Китайскую Народную Республику!»

Вспоминается тринадцатитысячный митинг в Шанхае, где на огромных бетонных трибунах только один цвет – зеленый цвет армейских курток, где на трибунах – тринадцать тысяч солдат и командиров 3-й полевой армии, людей, весною форсировавших Янцзы и взявших Шанхай. И все эти тринадцать тысяч встают при имени – Сталин, при слове – Сталинград.

Наконец вспоминается 1 октября 1949 года – день провозглашения Китайской Народной Республики. Гигантская площадь перед стеной старого пекинского дворца. Два с половиной часа подряд проходит через площадь армия китайского народа. <…>

Двенадцать часов ночи 7 ноября. Я сижу в маленькой комнате политотдела 4-й полевой армии, в городе Хэнъян, в шестнадцати днях пути от Москвы, если ехать не останавливаясь. Трудно, путешествуя в такой дали от Родины, не вспоминать Москву и совсем невозможно не вспоминать ее в такой день, как 7 ноября. <…>

Пасмурный ноябрьский день. Дождем, безнадежно продолжающимся уже две недели, как грязной кисеей, завешаны по обеим сторонам дороги рисовые поля и высокие лесистые холмы Южной Хунани. Наш грузовик немилосердно гремит и подпрыгивает на сильно разбитом шоссе, ведущем на юго-запад, к Гуйлиню. Провинция Хунань тянется с севера на юг на шестьсот километров и с запада на восток на пятьсот. В ней живет больше тридцати миллионов человек, и по урожаю риса она стоит на одном из первых двух мест в Китае и справедливо считается житницей страны.

В годы китайской революции – 1925–1927 – в Хунани широко развернулось революционное движение. Еще большие масштабы оно приняло в соседней провинции Цзянси, – именно поэтому там возникли первые советские районы Китая.

В эти советские районы ушли очень многие хунаньцы, ставшие впоследствии командирами полков и дивизий, военными и гражданскими деятелями революционного Китая. Чуть ли не каждый третий из китайских революционеров – участников великого похода через девять провинций, которых мне привелось расспрашивать об их жизни, сообщал, что он родом из Хунани. И здесь, в Хунани, этим гордятся.

Хунаньцы с любовью говорят о своей провинции, о ее людях и природе. И правда, в здешнем спокойном и даже иногда кажущемся однообразным пейзаже есть своя, особенная красота. В слове «житница» заключено не только экономическое содержание – это слово рождает определенное зрительное ощущение.

Провинция густо населена. Рыжие глинобитные деревни с темно-зелеными купами деревьев возникают то слева, то справа от дороги. Рисовые поля террасами поднимаются одно над другим, чем дальше от дороги, тем все выше и выше, взбираясь по склонам холмов.

Здесь возделан каждый клочок земли. Чувствуется не только трудолюбие крестьян, но и цена этой земли. Рисовые поля – водяные. Каждый прямоугольник их отделен земляными стенками от поля, расположенного ниже, и от поля, расположенного выше, и покрыт мутной водой иногда на вершок, на два, иногда на целых полметра.

Весной, когда здешние многочисленные реки, речки и ручейки взбухают и переполняются водой, повсюду можно видеть, как крутятся огромные деревянные колеса, по форме и по размеру очень похожие на «чертово колесо» в наших парках культуры и отдыха. Они постепенно поднимают воду все выше и выше на поля.

Колеса крутят при помощи ворота, впрягая буйволов и мулов, а то и просто вручную. Несмотря на то что кругом леса и бамбуковые рощи и стоимость таких водяных колес, в сущности, очень невелика, крестьянские хозяйства настолько бедны, настолько увязли в недоимках по арендной плате, в долгах и процентах по долгам, что даже эти нехитрые механизмы зачастую не являются собственностью крестьян. В период большой воды помещики сдают колеса крестьянам в аренду на поистине разбойничьих условиях. Из своего урожая риса крестьянин платит здесь за все: за землю, которую он арендовал вдобавок к своим двум-трем му (му – около одной шестнадцатой гектара), за колесо, при помощи которого он с неимоверным физическим трудом поднял на это поле воду; за взятого у помещика буйвола, на котором он обрабатывает эту землю, за несколько мешков риса, взятых взаймы до урожая в самые страшные для крестьян так называемые «зеленые месяцы» – месяцы, когда все поля кругом покрыты зеленью еще не вызревшего риса.

Для того чтобы представить себе, на каких кабальных условиях до недавнего времени сдавалась тут в аренду земля, достаточно прочесть расклеенные повсюду по стенам первые, после освобождения, приказы 4-й полевой армии, запрещающие помещикам брать в счет арендной платы больше тридцати пяти процентов урожая. Можно себе представить, какова была арендная плата до освобождения, до появления этих приказов!

Моросит дождь. На полях, с громкими криками заворачивая буйволов через каждые тридцать-сорок шагов (потому что это обычная длина поля), работают босые крестьяне в громадных соломенных шляпах и защищающих от дождя ярко-рыжих, сплетенных из коры кокосовых пальм и твердых, как рыцарские доспехи, накидках, по форме очень похожих на укороченную до пояса кавказскую бурку.

Буйволы волочат за собой своеобразные китайские сохи. Лезвие сохи идет под водой, и из-под него, мутя воду, выворачиваются мягкие, скользкие, рыжевато-серые комья земли.

И, однако, все это, вместе взятое, не производит гнетущего впечатления. Все-таки, глядя на хунаньский пейзаж, видишь, что это – житница Китая, которая может и должна стать не только поставщицей товарного риса для страны, но и просто провинцией, где сами жители досыта едят ее рис.

Мысли всех людей, с которыми я разговаривал в последние дни, и тех, с кем я еду сейчас, настолько уверенно и радостно устремлены в будущее, что, глядя вместе с ними на расстилающиеся и справа и слева поля Хунани, я тоже думаю именно и прежде всего о будущем.

На остановках солдаты из нашей охраны сходят с грузовиков и, разминая ноги, прогуливаются под дождем, аккуратно держа над собой почти плоские деревянные цветные зонтики с короткими ручками. Вид этих зонтов находится в странном несоответствии с защитной военной формой, повешенными через плечо автоматами и маузерами в деревянных кобурах. Рукоятки маузеров, согласно старой партизанской традиции, обернуты кусочками красного шелка.

Пока мы, остановившись на окраине большой деревни, ходим вокруг машины, чтобы размяться, а шофер, отойдя на двадцать шагов в сторону от шоссе, жестяной банкой из-под консервов черпает воду для радиатора прямо с рисового поля, два крестьянина приближаются ко мне, долго смотрят на меня и отходят в сторону, видимо делясь впечатлениями.

Переводчик, прислушивавшийся к их разговору, смеется. – Чему вы смеетесь? – спрашиваю я. – Что они сказали?

– Они обсуждали, откуда вы, – продолжая смеяться, отвечает переводчик. – Тот, что постарше, в халате, – видите его? – сказал: «Интересно, откуда этот чужеземец? Из какой страны – из дружественной или из вражеской?» А другой, тот, что помоложе, ему ответил: «Конечно, из дружественной. Разве ты не видишь, что он приехал с солдатами Мао Цзэдуна!»

Мы переночевали в штабе армии, километрах в пятидесяти к югу от Хэнъяна, в помещичьем доме, расположенном возле шоссе, и утром, проехав еще около часа по шоссе на машинах, пересели на лошадей и мулов, высланных нам навстречу из дивизии.

Шел сплошной дождь. Наш маленький отряд из пятнадцати человек, растянувшись гуськом, медленно двигался по уходившей в сторону от шоссе тропинке. Кое-кто завернулся в брезентовые плащи, но большинство ехало, держа в одной руке поводья, а в другой – неизменные зонтики.

Хотя до штаба дивизии было всего тридцать ли (пятнадцать километров), поездка заняла у нас больше трех часов, так как всю дорогу нам приходилось двигаться шагом.

Как я не раз мог убедиться впоследствии, путь, по которому мы ехали в тот день, был типичной для здешних мест китайской проселочной дорогой, и поэтому, пожалуй, стоит в нескольких словах описать ее.

Сперва, огибая высокий холм, мы ехали километра три опушкой леса по пологому склону, а потом двигались через бесконечную гряду невысоких, крутых каменистых холмов, чередующихся с расположенными между ними узкими и длинными, тянущимися с севера на юг долинами, сплошь разделенными на прямоугольники и прямоугольнички рисовых полей, залитых мутной водой, по которой все время гнал мелкую рябь налетавший порывами сильный осенний ветер.

На полях повсюду – крестьяне, бредущие вслед за пепельно-серыми горбатыми буйволами с плоскими, широкими, почти прямыми и отогнутыми к самой спине, как заячьи уши, рогами.

Тропинка, спускаясь с холма, идет меж таких водяных полей и снова взбирается на следующий холм. Еще бог весть когда выложена она на всем своем протяжении врытыми в землю и не вплотную примыкающими друг к другу узкими каменными плитами, за несколько, а может быть, за много столетий отполированными миллионами ног. Тропинка настолько узка, что ее ширины едва-едва хватает для того, чтобы лошади могли ступать по ней. Человек, став боком, еще может кое-как разойтись здесь с человеком, но лошадям разъехаться невозможно, и крестьяне, встречающиеся нам на участках меж двух рисовых полей, завидев нас издали, или приостанавливаются на ближайшей перемычке рисового поля, или пятятся обратно до другой перемычки.

Тропа очень людная, она связывает много деревень, и нам попадаются навстречу сотни людей, но проселочной дорогой в нашем понимании этого слова ее назвать нельзя.

Рабочий скот здесь буйволы и изредка встречающиеся в деревнях мулы. Лошадей вовсе нет – вьючные лошади всегда принадлежность армии. Вековая нищета в соединении с невероятно дешевым человеческим трудом привела не только к тому, что абсолютно все грузы переносятся на руках (вернее, на плечах – в плетеных корзинах на гибких бамбуковых коромыслах), но еще и породила извечно существующий тип сельской дороги, по которой не может пройти колесо.

На плечах несут корзины риса и овощей, подвязанные на коромысло вязанки дров; на плечах тащат бродячие торговцы тюки материй; на плечах носильщики тащат похожие на собачьи будки-паланкины, где восседают помещики (тут еще не проводилась земельная реформа). Впрочем, надо думать, что скоро этот бесчеловечный вид транспорта, которого уже не встретишь в Пекине и севернее его, отойдет и здесь в область прошлого. <…>

Тропинка идет от деревни к деревне, от одного храма к другому, что стоят обычно заброшенные и одинокие среди полей. Деревни построены очень скученно – стенка к стенке, дом к дому, словно дома приклеены один к другому; узкие улочки невероятно тесны. В этом, как и во всем прочем, чувствуется цена земли в Китае. Рисовые поля подступают буквально к самым стенам деревень, и только неизменно серые квадратные помещичьи усадьбы иногда построены немного на отшибе.

Тропинка не огибает деревень, а проходит через них. У въезда в деревню обычно возвышаются серые каменные ворота, вернее – ярка. По стенам этой арки, под крышей, слева и справа, обычно устроены две полуниши-полукомнаты. Здесь на несколько минут, чтобы отдохнуть, останавливаются носильщики. Здесь, в прилепившейся к воротам крошечной, харчевне, они могут иногда, если есть деньги, съесть чашку рису.

Завтра в одном из сел, мимо которых мы проехали, состоится сельская ярмарка, и по дороге нам попадается все больше и больше людей, спешащих добраться туда еще сегодня к вечеру. Многие несут на продажу плоды своего собственного труда. Другие носильщики работают по найму – они тащат на плечах помещичий рис.

Остановившись около группы отдыхающих носильщиков, я расспрашиваю их, на каких условиях они работают. Оказывается, что за свой каторжный труд – за переноску ста цзиней (то есть больше трех пудов) риса на расстояние в тридцать китайских ли – они получают гроши, едва достаточные, чтобы впроголодь прожить с семьей один день. Но даже такой заработок удается получить далеко не ежедневно.

Уже перед самым наступлением темноты мы добираемся до села Хуантупу, возле которого в большом помещичьем доме разместился штаб дивизии.

Дом этот, видимо, был поставлен на широкую ногу. Он очень большой, даже громадный, в особенности если сопоставить его с бедными и тесными глиняными домиками окрестных деревень. При виде этой усадьбы создается наглядное, почти физическое представление о том, как все изо дня в день выкачиваемое из этих деревень постепенно скапливалось здесь.

Китайцы называют помещиков людоедами. С таким же успехом можно назвать их вампирами, или попросту кровопийцами. Во всяком случае, это слово будет точно соответствовать их фактической роли в жизни китайской деревни.

После зрелища сотен носильщиков, под проливным дождем волокущих пудовые корзины с рисом, после картин окружающей бедности нельзя не почувствовать в самом облике этого громадного, лезущего в глаза, пышного и только недавно вновь отстроенного дома нечто глубоко омерзительное.

Сегодня вечером нам предстоит только поужинать, принять участие в маленьком митинге и лечь спать. Беседы с людьми откладываются на завтра.

В ожидании ужина командир и комиссар дивизии, мои спутники и я сидим в большой комнате, служившей помещику для приема гостей. Через дверь, вернее – через арку, виден центральный двор. Он представляет собой большой замкнутый каменный четырехугольник с глухой наружной стеной и с обращенными внутрь двухъярусными балконами, за которыми, в глубине, – многочисленные комнаты. Позади приемной, через другую дверь, видны, внутренние дворы, по обе стороны каждого из них тоже тянутся жилые помещения.

Помещик с чадами и домочадцами живет сейчас где-то на третьем или четвертом заднем дворе, но дух его продолжает присутствовать в этой приемной комнате в виде многочисленных надписей над всеми дверями и на всех деревянных столбах, поддерживающих кровлю. Развешивать на стенах надписи вообще принято в китайских домах, – они обычно сменяются перед каждым Новым годом.

В бедном китайском доме в таких надписях обычно содержится скромное и немногословное пожелание счастья и успеха семье, живущей под этой кровлей.

В богатых домах надписи пышные и витиеватые – в них одновременно и амбиция, и стремление пустить пыль в глаза всякому вошедшему в дом.

Начертанные красивыми иероглифами на розовой, наклеенной поверх дерева бумаге, надписи в доме, где мы сейчас находимся, свидетельствуют, во-первых, что дом построен недавно, и, во-вторых, что это обстоятельство, очевидно, очень сильно подействовало на самомнение хозяина.

Над центральной дверью самыми крупными иероглифами написано: «Мое жилище является самым лучшим во всем Юго-Восточном Китае». Над второй центральной дверью: «Мое богатство можно сравнить только с богатством моих предков». На левом и правом столбах при входе надписи свидетельствуют о лирически-пищеварительных настроениях хозяина. Слева: «Играет солнышко, дует ветерок, цветут ветки на деревьях». Справа: «Поют канарейки, летают ласточки, хозяин и гости кушают и пьют вино». На следующих двух столбах надписи призывают гостей к тому, чтобы они ценили гостеприимство хозяина. Слева написано: «Хорошо в таком прекрасном обществе играть в шахматы». Справа: «Я надеюсь достойно встретить своих гостей». Над дверью, ведущей во внутреннее помещение, надпись вполне делового характера: «После нашего удачного раздела с братом пусть мои богатства будут так велики, как число волн на реке Сянцзян». А на дверях, комнаты, где мне предстоит ночевать, бывшей спальни хозяина, повешена узкая розовая лента с надписью, обращенной – очевидно, именно потому, что это спальня – к потомству: «Пусть мои дети внуки и правнуки продолжат мой род и приумножат мои богатства».

Один из моих спутников, переводивший мне надписи, смеясь, говорит, что приумножение рода – это, разумеется, личное дело помещика, но что касается дальнейшего приумножения богатства, то он позволяет себе усомниться, помогут ли эти заклинания хозяину дома и его потомкам. <…>

ПОХОД

Первый день похода… От села Хуан Шахэ, где мы ночевали, и до уездного городка Цюаньсянь, который к вечеру должны занять войска, тридцать километров с небольшим. Эти тридцать километров мы двигаемся под палящим солнцем, обжигающим лицо и руки. Шоссейная дорога все время поворачивает то влево, то вправо и, петляя между холмами, уходит вдаль бесконечной рыжевато-серой лентой. Она не ремонтировалась много лет; булыжник выбит целыми полосами, и люди и лошади вязнут в не подсохшей после ливня глине.

Пейзаж северной части провинции Гуанси очень красив. С обеих сторон дороги тянутся уходящие уступами вверх бесконечные рисовые поля, а справа и слева, на расстоянии километра, двух, высятся цепи зеленых холмов. За ними вдалеке видна гряда других холмов – повыше, а совсем вдали – синевато-серые цепи гор. Благодаря тому, что все эти три цепи находятся на разном расстоянии от дороги, кажется, что все они – в движении. Сопровождающая нас в пути цепь ближайших холмов перемещается по отношению к следующей, а следующая – по отношению к самой дальней.

Неподалеку от дороги, на красивых, заросших лесом склонах, через каждые пять-шесть километров попадаются старинные могилы императорских чиновников и генералов. Это обычно несколько больших арок с причудливой резьбой по замшелому старому камню; они ведут к местам погребения, а возле них, словно пасясь в высокой зеленой траве, потонув в ней по грудь, стоят, высеченные тоже из темно-серого камня, ритуальные козлы, буйволы и лошади в натуральную величину.

Кругом пустынно. На рисовых полях ни души. Над деревнями ни одного дымка. Поля брошены, крестьяне угнаны гоминдановцами.

Пейзаж, включающий в себя обработанные человеческими руками поля и возведенные человеческим трудом постройки, требует непременного присутствия человека, и когда человека все-таки нет, то такому пейзажу чего-то недостает; он становится печальным и странным для глаз.

Единственное, что оживляет его, – это армия, которая идет по дороге. Мне предстоит двигаться с нею еще несколько дней, но я хочу описать это зрелище сейчас, чтобы оно запечатлелось в памяти читателя и стояло, вернее – проходило перед его глазами, по мере течения рассказа.

По дороге, растянувшись на много километров, идет дивизия. Это десять с лишним тысяч людей, масса вооружения, боеприпасов, продовольствия.

Уже позже, на третий или четвертый день похода, присев перед ночлегом на сваленные у стены придорожного домика вьюки, я слушал продолжавшееся и в ночной темноте движение шедшей по дороге армии. Перекликались солдаты, полязгивало оружие, цокали копытами о булыжник лошади. Но среди всех этих привычных звуков не хватало какого-то, самого знакомого и самого привычного.

И вдруг я сообразил: не хватало шума колес, даже не шелестящего шума шин, а просто погромыхивания обитых железом тележных колес.

Я говорю здесь об этом потому, что для верного представления о походе на Гуйлинь нужно прежде всего забыть, что на свете существуют повозки, двуколки, вообще колеса. Колес нет. По дороге движутся только люди, пешие и верховые, и вьючные лошади и мулы.

Верховых мало. Иногда вдоль колонны проскачет ординарец с поручением. Командиры батальонов и полков, не говоря уже, конечно, о командирах рот, идут пешком вместе с солдатами. Вьючных лошадей и мулов тоже не особенно много: на них возят горные пушки, минометы крупного калибра, наиболее громоздкую часть саперного снаряжения, некоторые средства связи, главным образом тяжелые мотки телефонного провода, ящики со снарядами, иногда большие кухонные котлы.

Все остальное солдаты несут на себе: пулеметы – средние и легкие, минометы, основную часть саперного снаряжения, ранцы, телефонное оборудование, котлы для варки пищи, ящики с патронами, запас мин. Мины привязывают к концам палок, по четыре штуки, и палку несут как винтовку, держа на плече.

Продовольствие носят так, как обычно делают это китайские крестьяне, – положив на плечо бамбуковое коромысло с грузом, подвязанным к обоим концам его, а тяжелую ношу – свиную тушу или кухонный котел – несут вдвоем, укрепив груз посредине коромысла и идя друг за другом.

Те пехотинцы, которым не приходится нести пулеметы, минометы или какое-нибудь специальное имущество, тоже достаточно тяжело нагружены: у каждого винтовка или автомат, большой запас патронов – туго набитый ими матерчатый пояс, ранец с ватным одеялом, кружка, фляжка, мешок, наполненный рисом, и ватник – в такую жару он обычно или засунут сзади за ранец, или даже наброшен на ствол винтовки.

Через каждые два-три километра, а то и на каждом километре, непременно попадается взорванный или сожженный гоминдановцами мост, и весь солдатский поток по откосу сползает с шоссе, по камням или переброшенным с берега на берег доскам перебирается через ручей или речку и потом снова по откосу выползает на шоссе. <…>

Трижды на дню движение задерживают на десять – пятнадцать минут появляющиеся над дорогой гоминдановские самолеты. Звучит далеко слышный в чистом воздухе сигнал горна. Солдаты сбегают с шоссе и пережидают воздушную тревогу или под прикрытием каменистых склонов холмов, или расположившись меж придорожных кустарников, или устроившись около приподнятых на полметра от земли насыпей-межей, отделяющих одно от другого рисовые поля.

Постреляв с большой высоты где-то далеко – то впереди нас, то позади, самолеты через несколько секунд исчезают за линией горизонта. Очевидно, сколько-нибудь серьезной авиации у Бай Цзунси нет; это только разведчики, пытающиеся наблюдать за передвижением войск и стреляющие не то для острастки, не то для очистки совести.

Снова звучит горн – отбой. Солдаты мгновенно поднимаются, быстро строятся и идут дальше.

При воздушных тревогах соблюдается строгая дисциплина. Дорога мгновенно пустеет. Маскировка образцовая. Вьюки утыканы торчащими в разные стороны ветками лиственницы, акации, бамбука, а иногда и пальмы. Ветки заткнуты за ремни ранцев, торчат из дул винтовок, покрывают шапки. Солдаты на привалах плетут из рисовой соломы нечто вроде маленьких венков, которые надеваются поверх шапок, – за эти венки и затыкаются ветки. <…>

В течение всего дня, до самого Цюаньсяня, дивизия не встретила ни одного гоминдановца, не считая, разумеется, тех, что около полудня немножко поболтались над ней в воздухе.

Кое-где на дороге мы видели полосы гоминдановских заграждений и укреплений. Все это было сооружено на скорую руку и так же поспешно брошено. Попадались то наваленные на протяжении тридцати-сорока метров молодые деревья и крупные ветви, переплетенные друг с другом; то небольшие дзоты, то завалы, устроенные из вывороченного булыжника; то неглубокие, небрежно отрытые окопы с круглыми земляными столами для пулеметов; то, наконец, длинные, пятиметровой длины, рогатки из колючей проволоки, преграждавшие дорогу, но, конечно, без труда отбрасываемые в сторону первыми же наткнувшимися на них солдатами наступающей дивизии.

На обветшалых, а часто полуобгоревших стенах домов вперемешку начертанные, полустершиеся гоминдановские лозунги и совсем свежие, коммунистические, только сегодня написанные передовыми батальонами Народной армии.

Наступающие части Народно-освободительной армии, двигаясь по дороге, пишут то на стенах домов, то прямо на глиняной облицовке брошенного гоминдановского дота простые, ясные слова, свидетельствующие о простой и ясной цели: «Вперед, на Гуйлинь!», «Догоним и убьем Бай Цзунси!», «Кончим войну, возьмем два Гуана!» (то есть Гуандун и Гуанси – две самые южные провинции, с обороной которых гоминдановцы связывали самые большие свои надежды).

А на черном, обгорелом железе паровоза, сожженного и сброшенного гоминдановцами с откоса, особенно крупными белыми иероглифами размашистой и сильной рукой начертано: «Да здравствуют свободные страны, признающие наше равноправие!» Эта надпись выглядит как-то особенно празднично.

И. Эренбург

Илья Григорьевич Эренбург (1891–1967), прозаик, публицист, поэт, переводчик; общественный деятель. Активный участник Движения сторонников мира, член Всемирного совета мира, вице-председатель Всемирного комитета по присуждению Международных сталинских премий. Как представитель этой организации в сентябре 1951 г. совершил поездку в Китайскую Народную Республику для вручения премии вдове Сунь Ятсена (1866–1925) г-же Сун Цинлин (1893–1981). В годы «культурной революции» (1966–1974) был объявлен «бардом империализма США» (наряду, в частности, с поэтом Е.А. Евтушенко. См. сборник «Судьбы культуры КНР (1949–1974)». М., 1978).

Публикуемая глава – из книги мемуаров «Люди, годы, жизнь» (Кн. 6. М., 1966, т. 3).

Из книги «Люди, годы, жизнь»

В первый же день ко мне пришли китайские писатели. Они называли меня Эйленбо, и я долго не мог догадаться, что это загадочное слово означает «Эренбург». В китайском языке почти все слова состоят из одного слога, собственные имена – это два или три слова. Иностранные имена могут быть выражены словами лестными или обидными – в зависимости от отношения к человеку. «Эйленбо» свидетельствует о добрых чувствах, это значит «крепость любви». Фадеев по-китайски Фадефу, и Александр Александрович с гордостью мне говорил, что это означает «строгий закон». Некоторые звуки европейских языков, как, например, «р», в китайском отсутствуют. Мне много говорили о знаменитом французском писателе Бальбо, удивлялись, что я его не знаю, пока наконец я не догадался, что речь идет о Барбюсе.

Грамота в Китае – сложная наука: для того, чтобы читать газеты или книги с несложным словарем, нужно знать несколько тысяч иероглифов. Го Можо знает десять тысяч, он может написать все, но прочитать это «все» смогут далеко не все. В Шанхае нас повели в большую типографию. На стене были тысячи ящиков с иероглифами, и наборщики ловко взбирались по лесенкам, чтобы взять нужный иероглиф. После того, как лист напечатан, значки плавят, отливают новые – раскладывать их по ящикам чересчур трудно. Наборщики – люди очень образованные, они знают больше иероглифов, чем средний читатель, а знание иероглифов – это знание понятий. Я удивлялся, что китайцы не переходят на звуковое письмо, как это сделали вьетнамцы и частично японцы. Мне объясняли, что тогда житель Кантона не сможет читать пекинские газеты или журналы. На севере чай – «ча», на юге – «тэ», а иероглиф, конечно, тот же. На заседаниях Всемирного совета мира я несколько раз видел, как пожилые вьетнамцы переписывались с китайцами и корейцами – разговаривать они не могли, но иероглифы понимали.

На следующий день после приезда нас пригласили в Комитет защиты мира, там мне показали чертежи, изображавшие различные фазы церемонии вручения премии. «Одно нам неясно, – сказали китайские друзья, – как вы вручите медаль госпоже Сун Цинлин – двумя руками или одной?» Я ответил, что это не имеет значения – могу одной, могу двумя. «Это имеет очень большое значение – нужно, чтобы вы поступили так, как это делается в Москве». Хотя Д. В. Скобельцын несколько раз при мне вручал премию, я не мог вспомнить, держал ли он диплом и медаль в одной руке или в двух. Обсуждение длилось долго. Китайцы куда серьезнее относятся к любой церемонии, чем европейцы, и существует множество правил приличия, которыми нельзя пренебрегать.

Две недели спустя мы были на приеме в честь второй годовщины провозглашения Народной Республики. Нас выстроили в шеренгу и объяснили: «Вы подойдете к товарищу Мао Цзэдуну и поздравите его с праздником». Первой в шеренге оказалась Люба. Выйдя в зал, она направилась к президиуму, где сидели члены правительства. Китайцы вовремя ее остановили – нужно было описать полукруг.

На первом же банкете я обомлел – нам подавали различные блюда часа три, и блюд было не менее тридцати; их порядок для европейца загадочен, – когда подали сладкое, я облегченно вздохнул, решив, что обеду приходит конец, но вслед за этим принесли рыбу, а в конце дали бульон и сухой рис. Еда в Китае изысканная, редко понимаешь, что ты ешь. Однажды нас угощала писательница Дин Лин. Одно блюдо мне особенно понравилось, и я спросил, что мы едим. Хозяйка не знала, позвала повара, который сделал небольшой доклад; переводчик, однако, не знал ни анатомии курицы, ни русских названий растений, и блюдо осталось для меня загадочным.

Один писатель сказал мне, что не мог встретиться со мной – его жена была тяжело больна, три дня назад она умерла; говоря это, он смеялся. У меня мурашки пошли по коже; потом я вспомнил, что Эми Сяо мне говорил: «Когда у нас рассказывают о печальном событии, то улыбаются – это значит, что тот, кто слушает, не должен огорчаться».

В Китае я впервые задумался об условностях, обычаях, правилах поведения. Почему европейцев изумляют нравы Азии? Мало ли у нас условностей? Европейцы, здороваясь, протягивают руку, и китаец, японец или индиец вынуждены пожать конечность чужого человека. Если бы приезжий совал парижанам или москвичам босую ногу, вряд ли это вызвало бы восторг. Житель Вены говорит «целую руку», не задумываясь над смыслом своих слов, а житель Варшавы, когда его знакомят с дамой, машинально целует ее руку. Англичанин, возмутившись проделками своего конкурента, пишет ему: «Дорогой сэр, вы мошенник», без «дорогого сэра» он не может начать письмо. Христиане, входя в церковь, костел или кирку, снимают головные уборы, а еврей, входя в синагогу, покрывает голову. В католических странах женщины не должны входить в храм с непокрытой головой. В Европе цвет траура черный, а в Китае белый. Когда китаец видит впервые, как европеец или американец идет под руку с женщиной, порой даже ее целует, это кажется ему чрезвычайно бесстыдным. В Японии нельзя зайти в дом, не сняв обуви; в ресторанах на полу сидят мужчины в европейских костюмах и в носках. В пекинской гостинице мебель была европейской, но вход в комнату традиционно китайским – ширма не позволяла войти прямо; это связано с преданием о том, что черт идет напрямик; а по нашим представлениям черт хитер, и ему ничего не стоит обойти любую перегородку. Если к европейцу приходит гость и восхищается картиной на стене, вазой или другой безделкой, то хозяин доволен. Если европеец начинает восторгаться вещицей в доме китайца, хозяин ему дарит этот предмет – того требует вежливость. Мать меня учила, что в гостях нельзя ничего оставлять на тарелке. В Китае к чашке сухого риса, которую подают в конце обеда, никто не дотрагивается – нужно показать, что ты сыт. Мир многообразен, и не стоит ломать голову над тем или иным обычаем: если есть чужие монастыри, то, следовательно, есть и чужие уставы.

В 1951 году в Китае было много советских специалистов – инженеров, агрономов, врачей; они работали самоотверженно и вели себя скромно. Китайцы тогда ценили помощь, оказываемую им Советским Союзом, и принимали русских как желанных гостей. Однако различия в условностях порой и в те времена вмешивались в дружбу. Советские инженеры начали устанавливать оборудование одного из новых заводов; станки были рассчитаны на рост русских, которые несколько выше китайцев. Инженеры сказали, что дело легко исправить – они поставят перед станками подмостки. Китайцы заулыбались, а потом заявили, что станки они установят сами. Они проделали тяжелейшую работу – вкопали машины в землю. Очевидно, в подмостках было нечто для них оскорбительное. Вспоминая этот случай, я часто думаю: сколько размолвок и обид рождается от случайностей, от того, что люди, которые чувствуют, переживают, да и думают сходно, привыкли к разным выражениям чувств, к веренице различных образов.

Китайские поэты мне говорили, что стихи нельзя слушать, их нужно читать – иероглиф рождает образ. Гийом Аполлинер одно время писал «каллиграммы»: стихотворение было чашей, крестом, башней; он обладал скудным материалом – латинским алфавитом, а стремился к тому, о чем говорили китайские поэты.

На одном из обедов мне подарили стихотворение. Я долго любовался красиво вычерченными иероглифами. Я думал, что автор – поэт, но он оказался директором Народного банка. В свое оправдание он сказал, что он – человек пожилой, а в старое время все должны были владеть версификацией. По содержанию его стихотворение было традиционно условным, но зрительно оно мне показалось куда выразительнее, чем «каллиграммы» одного из крупнейших поэтов XX века. Очевидно, мастерство связано с веками. Тютчев для меня великий поэт, но стихи, которые он писал по-французски, могли бы быть написаны любым французским студентом.

Я видел в Пекине произведения старого художника Ци Байши; ему тогда было восемьдесят лет. Он рисовал в традиционной манере, но был талантливым художником – его лошади или белки мне показались очаровательными. Некоторые китайцы пожимали плечами: стоит ли повторять то, что было сделано много веков назад?.. Действительно, Ци Байши не внес в живопись ничего нового, лошади или белки не изменились. А гениальный пейзажист XI века Го Си был не эпигоном, но новатором. Все же мне хочется взять под защиту доброго мастера Ци Байши. Когда некоторые китайцы начали писать огромные полотна, то эти художники выглядели не новаторами и не эпигонами, а неумелыми копиистами. (В Индии я увидел современную живопись, которая, не будучи подражанием французским мастерам и сохраняя национальный характер, показывала мир по-другому, чем древние фрески Аджанты. Вероятно, нечто подобное произойдет когда-нибудь и в Китае.)

В старом китайском искусстве поражают не фантазия, не причуды, да и не дерзость художника, а необыкновенное терпение и безупречное мастерство. Это в характере народа. Я любовался в парках «деревьями любви» или «деревьями дружбы» – два дерева или пять срастаются в одно: для того, чтобы подчинить человеку рост дерева, нужны и знание ботаники, и огромная настойчивость. В Китае я не нашел того, что в Европе мы называем народным искусством. В Пекине были сотни улиц, где ремесленники жили, работали и продавали свои изделия, – улица корзин, улица щеток, улица чайников для лечебных трав, улица театральных бород, улица игрушек – бумажных тигров, змеев, крохотных птиц и так далее. Все предметы обихода, привычные для китайцев, отличались красотой пропорций, пониманием материала, а подражания европейской утвари мне показались уродливыми.

Я увидел Китай, когда Народной Республике было всего два года. В Шанхае еще имелись рикши, модницы прогуливались в парижских платьях, старики не расставались с традиционными длинными халатами. А в Пекине все мужчины и женщины были одеты в одинаковые синие костюмы – куртка, штаны. Многие закрывали рот и нос белыми повязками – эту моду принесли японцы, которые хотели оградить себя от мельчайших песчинок, приносимых ветрами из пустыни Гоби. Торговали повсюду и всем – музейными древностями, конфетами, шелком, женьшенем.

Меня поражала дисциплинированность народа. Молодые китайцы обзавелись вечным пером. Когда я бывал на собраниях или митингах, все сидели, внимательно слушали и записывали. Мне пришлось не раз выступать, иногда я шутил (боялся, что слушатели устали), записывали и шутки. Доклады китайцев повсюду были длинными – четыре часа, пять. (Спектакли тоже для европейца непомерно длинны, иногда пьеса идет два вечера – начало и конец истории.)

В саду возле школы, в деревне, под деревом, в бараке я видел небольшие собрания – двадцать – тридцать человек; там тоже слушали и записывали. Переводчик мне объяснил: «Это критика и самокритика». Вряд ли содержание таких собраний было традиционным: обсуждали, что студент скрыл свое социальное происхождение, что незамужняя работница забеременела, что слесарь опоздал в мастерскую, но форма была китайской – один длительно каялся, другие слушали и записывали.

Возле города Ханчжоу в идиллическом пейзаже я увидел могилу знаменитого полководца XII века Ио Фэй. Он отразил атаки племени чжурчжэней, потом был отозван в столицу Ханчжоу и казнен. Около его могилы на коленях стоят бронзовый человек, предавший героя, и его жена. Школьная экскурсия осматривала достопримечательности. Один подросток плюнул в лицо предателя, тотчас его товарищи сделали то же самое. Китаец, который показал нам могилу полководца, не очень разбирался в древней истории и не знал, кем были названные им чжурчжэни, но поведение школьников он одобрил и добавил: «Он предал восемьсот десять лет тому назад…» Китайцы, с которыми мне привелось встречаться, уделяли внимание датам, годовщинам, а доказывая что-либо, говорили «в-пятых», «в-шестых», «в-седьмых»…

В Китае буддизм, да и другие религии играли скорее второстепенную роль. Я заходил в пагоды, там блистали статуи толстого золоченого Будды, а вокруг суетились, продавая какие-то листочки, отнюдь не толстые монахи; верующие пили чай, некоторые спали. Место религии занимала упрощенная мораль конфуцианства: будь честным, чти предков и уважай начальство. Кладбищ в деревнях, однако, не было, и крестьяне, обладавшие крохотным полем, похожим на пригородный садик, должны были уделять место для могил дедов и прадедов.

В деревне неподалеку от Пекина мне рассказали, как один безземельный крестьянин не знал, где ему похоронить отца. Он молил на коленях помещика разрешить похоронить отца на помещичьей земле. Помещик продиктовал условия: за могилу бедняк должен будет проработать столько-то месяцев.

Народная Республика первым делом провела аграрную реформу – покончила с феодализмом. Конечно, были среди помещиков люди богатые, но я побывал в некоторых помещичьих домах, по сравнению с которыми дом среднего датского крестьянина следует назвать дворцом.

Раздел помещичьих земель уничтожил несправедливость – это было первым шагом. Один юноша в Пекине мне говорил: «Скоро мы обгоним старшего брата в построении коммунистического общества» («старшим братом» китайцы тогда называли советский народ). А в деревнях я еще видел древнюю соху. Домики крестьян были крохотными: низкая печь, на которой спала семья. Ели скудно – чашка риса, иногда сладковатая редька или листики капусты. Женщины в деревнях еще держались приниженно. Я видел босых крестьян, видел детей с язвами на голове. Пять лет спустя в Индии я понял, что все относительно – отощавшие крестьяне, падающие голодные коровы, на улицах Калькутты бездомные, умирающие, прокаженные. Таких ужасов в Китае не было, но уровень жизни большинства китайцев в 1951 году был куда ниже, чем в самых бедных районах Европы. Друзья, побывавшие в Китае несколько лет спустя, рассказывали, что многое изменилось: построили тысячи школ, больниц, родильных домов, яслей. Я видел раннее утро нового Китая: прививали всем оспу, учили грамоте детей и взрослых, сносили трущобы Шанхая. Многие страны Азии тогда глядели на Китай как на чудотворного пророка. Когда я был в Дели в 1956 году, туда приехала китайская делегация, трудно рассказать, с каким восторгом индийцы ее встретили.

Исторические пути Индии и Китая различны, и вместе с тем есть между ними много сходства. За триста лет до нашей эры города Индии были снабжены канализацией. В III веке до нашей эры китайцы построили Великую стену, чтобы защитить страну от кочевников. Производство шелка китайцы начали за две тысячи лет до нашей эры; в V веке до нашей эры вырыли оросительные каналы, потом начали изготовлять бумагу. Китайцам принадлежит изобретение компаса, сейсмографа, фарфора, книгопечатания подвижным шрифтом (за четыреста лет до Гутенберга). Они изобрели порох и многое другое, о чем европейцы узнавали с большим запозданием от арабов. Правитель Индии Ашока в III веке до нашей эры сформулировал принципы мира, согласно которым он решил никогда не начинать войн. Когда мы защищали в Движении сторонников мира те же принципы, на нас многие нападали. Феодальные распри, вторжения, навязанные войны истощили два великих государства Азии как раз в то время, когда страны Западной Европы освоили порох, обзавелись артиллерией и военным флотом. Индию начали разбирать по кускам, львиную долю получили англичане. Китай продолжал существовать как государство, но ему предъявляли ультиматумы, посылали на его территорию карательные экспедиции, навязывали кабальные договоры. Индия добилась независимости в 1950 году, причем осталась членом Великобританского содружества. Китай стал Народной Республикой за год до того. Американцы создали «второй Китай» на острове Тайвань.

Каждый китаец помнит былые обиды. Стоит вспомнить хотя бы «опиумные войны», когда англичане, возмутившись запретом ввоза опиума в Китай, силой оружия добились продления права отравлять китайцев; это было в эпоху чартизма, роста тред-юнионов, в эпоху Диккенса, Теккерея, Тернера. Об этом я думал в Китае, потом в Индии. У народов Азии есть свои счеты с обидчиками, есть счета, которые нелегко погасить.

Вернусь к 1951 году. Немного осмотревшись, я понял, что форма жизни куда отличнее от привычной мне, чем ее содержание. Неруда и я поехали на кладбище – положили цветы на могилу Лу Синя. Там мы встретили знакомую китаянку: открыли братскую могилу жертв чанкайшистов, и она думала, что найдет останки своего мужа. Она пробовала улыбаться, как того требовала вежливость, и не выдержала – расплакалась. Мне рассказали историю несчастной любви. Поэт Ли Цин говорил мне о том, как трудно быть поэтом, и его слова напомнили мне некоторые страницы моей биографии. Я встретил читателей моих романов. Все было проще и сложнее, чем это кажется туристу, который ищет экзотики. <…>

В двадцатые годы журналы и газеты много писали о революционном Китае. Я знал про события в Кантоне, прочитал роман Мальро «Условия человеческого существования», французскую книгу о Конфуции. Я рассказываю о своем невежестве потому, что незнание Азии было общим грехом европейцев и оно позволяло образованному индийцу или китайцу относиться к интеллигенции Запада с некоторым презрением.

Два мира сосуществовали отнюдь не мирно, между ними была стена.

Киплинг писал, что Восток и Запад никогда не встретятся. Он родился в Бомбее, молодость провел в Азии, был хорошим поэтом, но, видя Индию, он ее не видел: на его глазах была повязка – идея превосходства Запада над Востоком.

Афоризм Киплинга мне кажется не только неверным, но и опасным – он нашел отклики повсюду. Теперь иные начинают поговаривать о превосходстве Востока над Западом. А Восток и Запад встречались, встречаются и, надеюсь, будут встречаться. Увидев японских художников XVIII века, я понял, чему у них научились мастера французского импрессионизма. Французские энциклопедисты изучали философов старого Китая. Английские филологи в середине XIX века многое почерпали из древнейшей индийской грамматики. Современный китайский театр произвел огромное впечатление в Париже и обогатил французских режиссеров.

У Востока и Запада общие истоки, и как бы ни были разнообразны рукава реки, которые то разъединяются, то сливаются, река течет дальше.

Идеи, основанные на единстве культуры, на солидарности людей и народов, могут стать универсальными, а расизм или национализм (безразлично, от кого он исходит), с его утверждением приоритета и превосходства, неизбежно порождает вражду, разобщает народы, принижает культуру и в итоге становится всеобщим бедствием. Об этом я часто думал в годы, когда писал эту книгу, думаю и теперь, слушая по радио поучения некоторых китайских догматиков. Вряд ли заря новой эры будет идиллической, но мне не верится, что люди, уверенные в превосходстве своей крови, своей религии или в абсолютной правоте своего толкования того или иного учения, осмелятся от словесного расщепления своих спорных истин и чужих, столь же спорных заблуждений перейти к оружию, способному уничтожить не только все заблуждения, но и все истины.

1960-е гг.

В. Кожевников

Вадим Михайлович Кожевников (1909–1984), прозаик, журналист, в 1949–1981 гг. главный редактор московского журнала «Знамя», был в КНР в 1951 г. в составе делегации советской общественности. Результатом его поездки были многочисленные рассказы и очерки о людях нового Китая, широко публиковавшиеся в периодике и позже собранные в книгах: «В великом народном Китае» (М., 1952, «Библиотека «Огонек», № 48); «Люди нового Китая» (М., 1954), «Живой мост» (М., 1954, «Библиотека «Огонек», № 9); «Народный солдат. Китайские рассказы» (М., 1955, «Библиотека «Огонек», № 14); «Такими гордится народ» (М., 1955); «Тысяча цзиней» (М., 1955). В 1958 г. по сценарию Кожевникова и Ли Шана был поставлен советско-китайский художественный фильм «Ветер с Востока».

Из очерков и рассказов

ТАЙ ЛЮ

Я любил по вечерам, когда выпадало свободное время, бесцельно бродить по улицам старого города Пекина.

Подхваченный никогда не иссякающей рекой пешеходов, следуя ее неторопливому, семенящему течению, я добирался до самых окраин, где начинались огороды и поля, возделанные с поразительной тщательностью.

Пагоды из обветшавшего камня торчали, как зазубренные наконечники гигантских копий. Высеченные из серого скользкого мрамора изображения черепах, львов, мифических животных служили надгробиями на могилах старинных вельмож и военачальников. Жестокие деяния их прославлялись в жеманных и высокопарных стихах, написанных на поминальных таблицах, сделанных на дощечках из нетленного камфарного лавра.

И тут же брала свое начало черная стремительная лента нового шоссе. По шоссе катились сотни машин к огромным стройкам. Вдали возвышались железобетонные каркасы будущих цехов и заводских зданий. Стройки нового Китая вставали над глиняными хижинами, тесно прилипшими друг к другу.

Я немало побывал на новостройках Китая и видел много великих народных созиданий. Тем сильнее хотелось мне познакомиться с жителями глиняных лачуг, увидеть людей, чья трудная и горестная жизнь столько веков была невыносимой. Я хотел узнать, как отразились на их судьбах великие преобразования, совершаемые народом. Но каждый раз я повергал в смущение моего друга и переводчика Ли Миншэна, когда обращался к нему с просьбой сводить меня к обитателям этих трущоб. Наконец, после предупреждений о том, что в трущобах живут всякие люди, среди которых еще не проведена глубокая воспитательная работа, и некоторые из них не имеют определенных занятий и могут найтись такие, которые нарушат традиции гостеприимства, – после этих долгих предупреждений мы все-таки переступили порог первой попавшейся на нашем пути глиняной фанзы на окраине города.

Высокий, худой человек с бритой головой и глубоко запавшими глазами поднялся с кана нам навстречу. Выслушав Ли Миншэна, он движением руки предложил мне сесть на низенькую скамейку, где стоял огромный глиняный горшок, в котором, видимо, давно уже мокла кожа какого-то животного.

– Имя этого человека Тай Лю, – сказал Ли Миншэн. – Он говорит, что служил в гоминдановских войсках и воевал против коммунистов. Он просит передать вам, что если, узнав об этом, мы решим уйти, он все равно будет считать себя счастливым, потому что его дом посетил почтенный советский гость.

Несмотря на явное желание Ли Миншэна не злоупотреблять гостеприимством хозяина, я решительно уселся на скамейку и раскрыл пачку «Казбека». Но хозяин фанзы не притронулся к папиросам.

– Тай Лю просит извинения за то, что он сказал о себе не вполне точно, – сказал Ли Миншэн. – Он просит сказать, что он был не солдатом, а бандитом.

Теперь уже я встревоженно и вопросительно посмотрел на Тай Лю и вдруг увидел, как его костлявое лицо расплывается в довольную улыбку.

– Но почему он улыбается, когда говорит, что был бандитом? – спросил я с негодованием.

Но Ли Миншэн, как и всякий настоящий переводчик, умел забывать о себе и перевоплощаться в того человека, которого переводил, и он ответил мне:

– Гоминдановские солдаты были бандитами, говорит Тай Лю, поэтому он считает, что он был не солдатом, а бандитом. А улыбается он потому, что, по его мнению, когда человек говорит правду, ему от этого становится приятно, а когда человеку приятно, он должен улыбаться.

После нескольких минут оживленного разговора с Тай Лю переводчик вынул блокнот и что-то быстро записал в него.

– Тай Лю спрашивал меня, не слышал ли я что-нибудь о человеке по фамилии Ин Чао. Когда Тай Лю был гоминдановским солдатом, он некоторое время охранял тюрьму, где был заключен коммунист Ин Чао. Ин Чао каждый день подвергали пыткам. Но когда он приходил в сознание, он беседовал с Тай Лю. Тай Лю говорит, что если бы этого человека сторожила собака, то и собака, находясь подле такого хорошего человека, не смогла бы больше бросаться на людей. За несколько дней до казни Ин Чао подвешивали за ноги и офицер Тянь Хуа подставлял ему под голову жаровню с углем. У него лопнули и вытекли глаза.

Тай Лю говорит, что он участвовал в расстреле Ин Чао, и, хотя выстрелил мимо, считает, что кровь этого человека лежит на его сердце. И если бы он нашел мать, жену или родственников Ин Чао, он пошел бы к ним в услужение до конца жизни.

– Что же он делал после казни Ин Чао?

– Говорит, что ничего не делал. Но во время сражений с красными он не стрелял из винтовки, боясь попасть пулей в такого же человека, как Ин Чао.

Однажды после боя офицер проверял патроны и за то, что Тай Лю не израсходовал ни одного патрона, его наказали палками. С него сняли обмундирование, ботинки и бросили голым на дороге, а рота ушла дальше – в поход.

Так поступали не только с провинившимися, но и с теми солдатами, которые получали ранения в бою. Если раненый не мог следовать за частью, у него отбирали оружие, обмундирование и оставляли на дороге. А вместо раненых и убитых в армию забирали встречных крестьян.

Ротой, где служил Тай Лю, командовал сын помещика Тянь Хуа. Он купил себе офицерское звание за двести долларов у полковника Янь Фу, который тоже ничего не понимал в военном деле, а приобрел чин, уступив генералу свою жену. В дивизии было два американских офицера-инструктора. Во время походов их носили в паланкинах шестнадцать самых сильных солдат. Когда дивизия стояла в Ханькоу, американский офицер предложил казнить пленных электричеством. Но рабочие электростанции испортили машины, и пленных стали снова убивать по-старому.

Когда Тай Лю очнулся после наказания палками, он постарался подальше уползти, боясь, чтобы его не нашли крестьяне села, где стояла рота, так как гоминдановцы совершали там большие бесчинства. Пока не зажили раны, он жил в пещере и питался корнями растений. Выздоровев, он пришел к помещику, и тот взял его, как бывшего солдата, к себе в телохранители. У помещика было десять телохранителей, и он заставлял их совершать нападения на соседние деревни, а все награбленное отбирал себе. Но крестьяне организовали партизанский отряд и сами напали на помещичью усадьбу. Помещика судили и казнили. А Тай Лю народ отпустил живым, заставив произнести клятву никогда не брать в руки оружие.

Тай Лю скитался по стране больше трех лет, бездомный и одичавший. Он нанимался работать в шахтах, где добывались драгоценные камни. Для того чтобы шахтеры не могли украсть добычу, их держали в шахтах безвыходно по нескольку месяцев. А когда, наконец, выпускали на поверхность, надсмотрщики заставляли принять сильно действующие рвотные и слабительные средства, чтобы проверить, не проглотил ли кто-нибудь из шахтеров найденного драгоценного камня.

Покинув шахты, Тай Лю вместе с одним стариком из Тибета промышлял в горах охотой на змей.

Змеиный яд они сбывали деревенским лекарям. Но лекари требовали, чтобы змеи в их присутствии отдавали яд. Приходилось носить змей в полых бамбуковых палках за несколько сот ли, а потом тащить их обратно, так как старику его религия запрещала убивать пресмыкающихся. И когда однажды Тай Лю во время охоты убил ужалившую его ушастую кобру, старик оставил Тай Лю одного, предав страшным проклятьям. Тай Лю разрезал ранку на месте укуса и обложил ее змеиным мясом. Поэтому он выжил после укуса кобры.

Спустившись в долину, он продал аптекарю редчайших земляных гусениц, на теле которых растет лекарственный грибок. Купив две плоские корзины и коромысло, Тай Лю стал собирателем нечистот, которые он продавал огородникам для удобрения полей.

Во время отступления чанкайшистских войск Тай Лю попал в облаву и, как тысячи других крестьян, был превращен в носильщика. Специальные погонщики гнали этих носильщиков по пыльным дорогам долин, по горным перевалам. Во время одного из последних переходов они были настигнуты частями Народно-освободительной армии и освобождены.

Тело Тай Лю, как и других носильщиков, было покрыто множеством ран. По приказу офицера Народно-освободительной армии его отправили в армейский госпиталь, где он впервые в жизни познакомился с кроватью, простыней и ел досыта.

Во время отдыха проводили с кули беседы выздоравливающие раненые политработники.

И здесь Тай Лю впервые узнал, за что борется Народно-освободительная армия, кто такие коммунисты, что они хотят сделать для того, чтобы китайский народ стал счастливым.

Услышав обо всем этом, Тай Лю убежал из госпиталя, считая, что он недостоин пользоваться тем, против чего он сражался в рядах чанкайшистской армии.

И снова он скитался по земле в поисках своего места на ней.

Однажды, когда Тай Лю лежал, выбившись из сил, на пустынной дороге, проходившая мимо артель землекопов подобрала его. Вместе с ними он добрался до реки Хуайхэ, где начиналась в то время народная стройка.

Здесь впервые он узнал, что существуют уважение к человеку труда и законы, оберегающие его достоинство, и что на охране этих законов стоят прежде всего коммунисты. Каждый коммунист считает для себя высшим долгом помочь простому человеку, с какой бы трудной просьбой тот к нему ни обратился.

Тай Лю окреп и много зарабатывал, берясь за самую тяжелую работу. Он завел себе сундук, в котором лежал хлопчатобумажный костюм, три полотенца и отрез на женский халат, так как Тай Лю стал думать, что если он и дальше так будет зарабатывать, то у него хватит денег для приобретения приданого той девушке, которая согласилась бы стать его женой.

Но вдруг на стройке он опознал в старосте артели плотников офицера Тянь Хуа, который подставлял жаровню под голову Ин Чао в тюрьме. Тянь Хуа тоже узнал Тай Лю. Вызвав Тай Лю в такое место, где их никто не мог услышать, Тянь Хуа сказал: «Если ты попробуешь меня выдать, то вспомни, что ты сам участвовал в расстреле коммунистов. Да и кто поверит тебе, нищему кули? У меня же всегда найдутся почтенные свидетели, которые охотно подтвердят все то, что будет угодно мне. И если тебя после этого не казнят власти, никто не удивится, если тебя найдут удавленным. Это сделают мои друзья, но они скажут, что это сделали с тобой коммунисты, потому что всем понятно, что ты враг».

И Тай Лю решил молчать. Каждый раз, когда в бараке беседчики рассказывали о новой жизни китайского народа, Тай Лю чувствовал на себе насмешливый, жгучий взгляд Тянь Хуа. Хотя все его существо было переполнено восхищением от рассказа докладчика, присутствие Тянь Хуа говорило ему, что он не может пользоваться благами и счастьем, что он виноват перед всеми людьми, которые боролись за эту жизнь.

Тай Лю решил покончить со своими муками и одновременно наказать Тянь Хуа.

Однажды в воскресенье, когда все землекопы и плотники были в бараке, ожидая выступления артистов, прибывших из Пекина, Тай Лю подошел к столу и постучал большой поварешкой о чугунный чайник, как это делали беседчики, призывая к тишине. Когда тишина наступила, он рассказал о своей жизни и о преступлениях перед народом.

Он кончил говорить, но все молчали, и эта тишина была невыносимой. И Тай Лю, ужасаясь этой тишины, считая, что все думают только о том, какой мучительной казни его предать, робким шепотом сказал, стараясь улыбаться как можно более заискивающе: «Может, почтенные люди учтут, что я сам признался в своей вине?»

Но снова никто ему не ответил, и Тай Лю чувствовал, как на спине его от ужаса деревенеет кожа.

Первым нарушил тишину парторг барака Лян. Он спросил очень тихо, но Тай Лю казалось, что он кричит: «Почему ты все это решил рассказать нам, Тай Лю?» – «Я сделал это для того, – произнес холодеющими губами Тай Лю, – чтобы вы убедились, что я не боюсь говорить правду и могу говорить правду». – «Да, ты умеешь говорить правду», – согласился парторг Лян.

Тогда Тай Лю сказал: «Если вы поверили, что я могу говорить правду, не боясь наказания, тогда знайте, что старшина плотников Тянь Хуа – гоминдановский офицер и он подставлял жаровню к голове коммуниста Ин Чао, когда его пытали и в казни которого я принимал участие. Хотя свою пулю я и послал мимо, кровь этого человека горит в моем сердце».

Четыре вечера обсуждали жизнь Тай Лю строители. Тай Лю слушал и удивлялся их терпению. Ведь все было так просто и понятно.

Их решение удивило Тай Лю. До приезда суда коллектив постановил воспитывать его, прикрепив двух молодых коммунистов.

Каждый вечер они беседовали с Тай Лю, читали газеты, показывали картинки в журналах. Тай Лю считал, что они придумали для него тяжелую пытку – дразнить жизнью. Чтобы избежать этих бесед, он стал работать две смены подряд. Но прикрепленные люди не оставили его в покое. Скоро его имя было написано красными иероглифами на деревянных щитах, и ему присвоили звание «Отличник труда».

Тай Лю много работал, но только для того, чтобы ему в уши не лезли слова о хорошей жизни. Эти слова и мысли делали лишь еще более трудным его переход через реку, текущую между этим и тем миром.

Он ждал все время приезда настоящих судей, без которых по новому порядку нельзя казнить даже самого закоренелого преступника. Когда суд приехал на стройку, Тай Лю склонил на грудь голову, как приличествует преступнику, и пошел в барак, где уже сидел под стражей Тянь Хуа. Но стража не пускала его садиться на корточки рядом с Тянь Хуа. Он обиделся, стал кричать судьям, что все преступники равны перед законом. Но его вывели из барака, где происходил суд, и велели ждать на улице, пока не позовут. Он стоял один возле барака, и его трясло от обиды, и он думал о том, что даже в новом суде предпочтение отдают офицеру, а простой человек как раньше был собакой, так и теперь остается собакой. Так думал Тай Лю.

Когда его вызвали в суд, он был так взволнован, что ничего не понимал из тех вопросов, которые ему задавали. Встав на колени и отвешивая бесчисленные поклоны, он говорил, что готов к смерти. Но прикрепленные воспитатели, взяв его под руки, заставили сидеть перед судьями на скамье. И, сидя на скамье, он думал, что его лишили даже права приговоренного пребывать в смиренной позе и покорностью и унижением взывать к милосердию судей.

Слушая выступления землекопов и плотников, которые рассказывали судьям о нем, Тай Лю старался погрузиться в сон, потому что слушать о самом себе ему было неинтересно. Он считал, что сам о себе он знает лучше, чем кто-либо другой.

Когда судья спросил Тай Лю, были ли случаи, когда он уклонялся выполнить какой-нибудь преступный приказ своего офицера, Тай Лю, обуреваемый глупой гордостью, заявил: «Каждый хороший солдат должен слушать своего офицера».

Все люди, присутствующие на суде, загудели от негодования. Судья, поднимая руку, призвал к тишине и сказал: «Теперь вы видите все, какой это темный человек и как много нам еще предстоит работать по перевоспитанию таких несчастных людей, которые до сих пор еще остаются слепыми. Но мы должны открыть им глаза на новую жизнь».

Но Тай Лю не слушал судьи. После негодующих возгласов рабочих он окончательно решил, что суду не за что снисходительно относиться к нему. И чтобы не было страшно, все время мысленно играл сам с собой в кости. К этому способу прибегали старые солдаты во время сильного огня, чтобы не думать о смерти. Он не слышал того, что говорил судья, оглашая приговор, и, сохраняя каменное, отсутствующее выражение на своем лице, шевелил губами, подсчитывая очки на воображаемых костях.

Когда солдаты повели Тянь Хуа из барака, Тай Лю попробовал идти рядом с ним, но солдаты оттолкнули его. Тай Лю остался один в бараке, так как все рабочие пошли провожать судей, выражая этим удовольствие их приговором.

Потом в барак пришли двое молодых ребят, которые были прикреплены к Тай Лю, и стали ему разъяснять решение суда.

Тай Лю был так взволнован тем, что его не приговорили к казни, что их слова не доходили до его сознания.

Потом он работал на стройке, и снова каждый вечер прикрепленные проводили с ним беседы. Но Тай Лю никак не мог поверить, что народ простил его и он может теперь спокойно и равноправно со всеми пользоваться счастьем, добытым людьми, против которых он сражался.

И вот как-то ночью, забрав из сундучка свое имущество, Тай Лю ушел тайком со стройки и пешком добрался до Пекина. Узнав, где помещается главный суд, он стал ходить туда и униженно упрашивать служащих, чтобы главный суд судил его, так как он не верит суду, который приезжал на стройку. И он ночевал на улице возле здания суда до тех пор, пока уличный комитет не обратил на него внимание и не поручил одному из активистов заняться устройством Тай Лю на работу. Этот активист познакомил Тай Лю со скорняком Лян Ином, и тот обучил Тай Лю своему ремеслу.

Потом Тай Лю женился на дочери Лян Ина и купил вот эту фанзу, где он и живет сейчас.

Первое время Тай Лю работал на торговца, который давал ему сырье и платил за труд не очень много. Но потом с помощью того же самого активиста уличного комитета, которому было поручено воспитание Тай Лю, он поступил работать на государственную кожевенную фабрику и теперь зарабатывает столько, что если бы все его родственники были живы, он мог бы прокормить их.

Повернувшись к Тай Лю, стоявшему возле столба, подпирающего кровлю фанзы, в горделивой позе человека, знающего себе цену, Ли Миншэн сказал:

– Я говорю советскому товарищу, что ты теперь живешь богато. Ты ведь это просил ему передать?

Тай Лю с достоинством кивнул головой. Потом, оглядев озабоченно фанзу, он зажег масляный светильник. Но, видимо, не удовлетворившись освещением, он достал из маленького шкафчика медную, ярко начищенную керосиновую лампу и зажег ее. Потом он стал решительно раздеваться. И я увидел спину Тай Лю, покрытую черными глубокими рубцами, словно выжженную прикосновением раскаленной железной решетки. Хлопнув себя по спине ладонью, Тай Лю произнес хрипло:

– Гоминдан!

Потом Тай Лю скрылся за бамбуковой циновкой, разделявшей фанзу на две половины. Он появился снова из-за занавески, но в каком виде!

На голове у него были одновременно зимняя шапка и кепка. Он был одет в новый топорщащийся синий костюм, поверх которого был наброшен сатиновый халат, стеганный на вате. На ногах у него были новые резиновые тапочки, а в руках он держал коробку, где в мягкой стружке лежали желтые полуботинки. Сохраняя на своем лице торжественное выражение, Тай Лю неторопливо повернулся несколько раз, чтобы мы могли со всех сторон оглядеть его одежду. Потом он снова исчез за занавеской. Вернувшись обратно в прежнем своем виде, закурил трубку с длинным и тонким чубуком и, обратившись к Ля Миншэну, кивая на меня головой, сказал:

– Передай советскому почтенному гостю: я недавно чуть было не стал совсем богатым человеком. Если бы шоссе проходило немного правее, я получил бы за свой дом и за огород от государства кучу денег – столько, сколько получили мои соседи. Но счастье пришло ко мне с другой стороны. Скоро я перееду в рабочий поселок. На нашей фабрике построили дома из камня, и вода в них течет прямо в фанзе из железной трубы, и ее можно брать сколько угодно.

Потом Тай Лю повел нас в харчевню, расположенную у глиняного забора, и заказал пельмени с грибной и рыбной начинкой. Мы пили теплое, ароматное шаосинское вино из крохотных и тонких, как яичная скорлупа, чашечек, и Тай Лю рассказывал нам о том, какие необыкновенные машины установлены сейчас на его кожевенной фабрике. Он рассказывал, что работает сейчас на машине, которая за минуту шлифует буйволовую кожу, а раньше два самых сильных рабочих проделывали эту работу за четыре полных дня.

Мы возвращались обратно в город, когда огромная луна уже висела над старинными серыми его стенами. Улицы города были освещены разноцветными неоновыми огнями.

На площади, расположенной недалеко от башни, называемой «Башней преклонения перед культурой», сотни юношей и девушек играли в баскетбол (игру, так же распространенную в Китае, как у нас футбол), и музыканты подбадривали игроков звуками барабанов, медных труб и смычковых инструментов, похожих на зурну.

Огромный город, утопающий в зелени, был полон света, музыки, движения.

1951

С. Кожевников

Сибирский прозаик, публицист, журналист Савва Елеазарович Кожевников (1903–1962) с ноября 1953 по июль 1956 г. был в Китае корреспондентом московской «Литературной газеты», и его материалы часто появлялись на ее страницах, как, впрочем, и других советских периодических изданий. Часть его очерков и рассказов была собрана в книгах «Юй-гун передвигает горы». Репортаж из Китая (Новосибирск, 1956); «Ради этого стоит жить». Очерки. (М., 1958) и «У самого Желтого моря» (М., 1958). В 1946–1953 гг. Кожевников был главным редактором новосибирского журнала «Сибирские огни».

Там, где всегда весна

МЫ ЛЕТИМ НА ЮГО-ЗАПАД

От самого Пекина самолет пошел над горами. Бурые в начале пути, они стояли с поднятыми к небу острыми головами. Летчик был вынужден держать машину на высоте двух тысяч метров.

Китай – страна огромная. Даже ночь не может всю ее поглотить сразу. «Темно на востоке, – говорят китайцы, – так светится запад; на юге стемнело – так есть еще север». Создав, как говорили в старину, срединное государство, китайцы расселились на девяти с лишком миллионах квадратных километров. Три четверти этого пространства лежат на тысячу метров выше уровня моря. О Китае никогда нельзя было сказать, что здесь «даже самая земля считает высоту за дерзость».

Тень самолета перепрыгивала с одной острой вершины на другую, падала в ущелья, скользила по долинам и снова подымалась на острые зубцы. Так шли минуты, десятки минут. Одна сотня ли сменялась другой. И когда глаза уже смирялись с этим зубчатым пейзажем, вдруг горы потеряли вершины.

– Смотрите, – крикнул кто-то из русских пассажиров, – вершин-то больше нет, они словно срезаны!

– Не словно, а действительно срезаны, – возразил мой сосед по креслу, советский специалист, который уже не первый раз летел по этому маршруту. – Присмотритесь внимательнее.

Все прильнули к окнам. Под крылом самолета были уже новые горы, но тоже без вершин. На их огромных лысинах виднелись посевы, а по бокам гор, от подножий и доверху, поднимались лестницы, словно через горы переброшены эскалаторы метро. Такие лестницы мне уже доводилось видеть на горах Шаньдунского полуострова. Это – знаменитые террасы. Их создали крестьяне кирками, на бамбуковых коромыслах наносили на них землю и образовали поля для кукурузы, гаоляна, чумизы.

В самолете нас было одиннадцать человек. Вначале мы не отрываясь смотрели на ландшафты, плывшие под крыльями самолета. Но когда путь дальний, наземные картины, как бы они ни были хороши, приедаются, постепенно установился свой, так сказать, самолетный быт. Некоторые подходили к металлической полке, вынимали из нее термос и наливали в фарфоровые бокалы зеленый чай. Другие брали с этажерки, тоже металлической, новые последние номера китайских и советских газет и журналов. Третьи откидывали спинки кресел и погружались в дремоту.

Я раскрыл иллюстрированные журналы и разыскал в них цветные фотографии Юньнани. Туда, на юго-запад, в благословенную и еще ни разу не виданную мною землю лежал наш путь.

Через три часа самолет пошел на первую посадку. Над нами был Тайюань – центр плодородной и густонаселенной провинции Шаньси. Над городом плыли, как облака, сизые клубы дыма. На земле нас встретил морозец, и мы поспешили укрыться в сером кирпичном здании аэровокзала. В буфете продавали тайюаньский уксус, уже много десятилетий славящийся во всем Китае. В гостиной лежало на круглом столе десятка два советских книг.

Остановка была кратковременной. Не успели мы прочитать даже названия книг, как бортмеханик снова пригласил в самолет.

Вначале летели над равниной, а потом опять появились горы. Чередуясь, они привели самолет в Сиань, бывшую могущественную столицу Китая периода Танской династии (город тогда назывался Чаньань). Мне доводилось уже бывать в Сиане. Я смотрел там седые камни, по которым ходил когда-то Ли Бо, «бессмертный пришелец с неба», как его называли современники. Литературовед, профессор Сианнского университета, читал мне его стихи:

С древности глубокой и поныне

Солнце никогда не отдыхало.

Человек без изначальной силы

Разве может вслед идти за солнцем?

Город окружен со всех сторон ровным полам. С самолета казалось, что он стоит на зеленом ковре. Дымились трубы, сияли на солнце крыши зданий. На южной окраине возвышалась четырехугольная шестидесятичетырехметровая башня, с поэтическим названием: Пагода диких гусей. Тысяча триста лет тому назад монах Сюань Чжуан переписывал в ней санскритские книги, привезенные из Индии. Пагода тогда была частью большого буддийского монастыря. Прошло тринадцать веков. Монастырь разрушился, разошлись монахи. Но, как и встарь, стоит, бороздя небо своим острым шпилем, Пагода диких гусей, возвещая миру могущество «изначальной», строительной силы человека.

В Сиане самолет заправили бензином. Поднявшись с аэродрома, он сделал круг над городом, потом второй, набирая высоту. Стрелка высотомера показала три километра. Далеко внизу осталась Пагода диких гусей и сами гуси. Летчик повел самолет прямо на юг. В нос мотора упиралось солнце. Под крылом появились позолоченные острые горные шпили, голые гребни гор. Временами возникали мохнатые с ног до головы кряжи. Это был знаменитый Циньлинский хребет, который делит страну на Северный и Южный Китай. По обеим сторонам хребта лежат земли, совершенно различные по климату, по природе и даже по быту населения.

С давних времен север и юг были связаны друг с другом только тропами. Потом было сооружено Сычуань-Шэньсийское шоссе. Но что мог сделать этот ручеек в общении двух океанов! В Пекине нам сказали, что сейчас через Циньлинский хребет прокладывается железная дорога. На сооружении ее трудятся сто тысяч человек. Сто тысяч! Пробито двести восемьдесят шесть туннелей, воздвигнуто около тысячи мостов. И это на протяжении всего лишь пятисот пятидесяти километров. Возможно, мы летели над этой рождающейся трассой, которая вот-вот вздохнет и наполнит жизнью горы. Но, конечно, с высоты трех тысяч метров увидеть ее было невозможно. Перед нами беспрерывно плыли, как на кинопленке, разбросанные в хаотическом беспорядке суровые отроги хребта. И когда уже казалось, что конца-края им не будет, бортмеханик вышел из кабины и сказал через переводчика:

– Северный склон кончается.

На «кинопленке» мелькнули последние кадры: высокие каменные нагромождения, изрезанные глубокими, острыми ущельями. И сразу же появились пологие увалы. Начался южный склон Циньлина.

Навстречу ползли облака. Головное появилось под мотором, скользнуло по хвосту и пошло дальше. За ним распластались по небу, словно отары белых овец, тысячи других облаков и закрыли землю. Они были белыми и идеально чистыми, как лебяжий пух. Некоторые мохнато вздыбливались, напоминая фонтаны.

Облака пролетели, когда самолет был уже над широкой долиной. Мы с удивлением смотрели на землю: совершенно иной пейзаж, как будто попали на другую планету. Сначала я ничего не мог понять. Казалось, был потоп. Вода с долины схлынула, но во всех ложбинах еще осталась. Ложбин виднелось великое множество. Сверху они казались склеенными осколками разбитого зеркала. Тень самолета отражалась то в одном, то в другом из этих осколков.

Это были заливные рисовые поля, поднимавшиеся один над другим ступеньками. Каждая ступенька была извилистой формы и ошнурована узенькой грядкой. (Все это было создало той «изначальной силой» людей, которую воспел Ли Бо.) Между «осколков» виднелись одинокие фанзы, побеленные, как у нас на Украине. Казалось, по долине рассыпаны всевышним белые камни. Перед нами была знаменитая Сычуаньская равнина – рисовая житница Китая. Когда самолет начал снижаться, пейзаж показался еще необычнее. Земля была красной, как будто ее посыпали охрой. Повсюду стояли тесными семейками заросли бамбука. На холмах возвышались сосны с зонтообразной кроной. Перед зданием аэропорта раскинулись цветочные клумбы с очень чистыми и предельно яркими красками: желтыми, розовыми, красными. Над землей висела жара, воздух был влажный и душный. Субтропики! Так быстро мы оказались в них – всего лишь за несколько часов полета.

Посадка была сделана в Чунцине. Утром предстояло пересесть на другой самолет, который доставит нас в Куньмин.

В тропических широтах темнеет быстро. Снижаясь, мы видели с самолета солнце. На аэродроме же мы едва успели рассмотреть цветочные клумбы, как землю окутала кромешная тьма. В город ехали по красивейшей, как нам сказали, дороге. Но мы видели только редкие цепочки золотистых огней. В самом городе цепочки стали гуще, где-то в темноте сверкнули реки, как два серебристых пояса, Янцзы и Цзялинцзян. Темнотой и покоем была окутана гостиница.

КУНЬМИН, ГОРОД ВЕЧНОЙ ВЕСНЫ

На Куньминском аэродроме мы увидели пальмы, бамбук и услышали, как банановые деревья тихо шелестели огромными листьями. Воздух был напоен ароматом орхидей. Это показалось настолько неправдоподобным, что я спросил переводчика: верно ли, что сегодня 18 ноября?

По древнему крестьянскому календарю, уже миновал 26-й день девятой луны, который считается в Китае началом зимы, и приближался 11-й день десятой луны (22 ноября), когда на землю должен лечь сяо-сюэ – маленький снег. Никакого снега мы на аэродроме не увидели. Воздух был сухой и по-весеннему прозрачный. В распахнутые окна аэровокзала вливались теплые лучи высокого горного солнца.

Нас пригласили отдохнуть под этими лучами и выпить по стакану душистого чая.

– Настоящий «пуэр», – сказали нам куньминские товарищи, – здесь, в Юньнани, его родина.

С аэродрома мы поехали в город на вместительной американской автомашине, оставшейся от гоминдановцев в качестве трофея. На полях шла просушка только что убранного риса. Мелькали полоски, покрытые шелковистой зеленью бобов. По обочинам дороги возвышались эвкалипты. На косогорах ветерок пересчитывал упругие, продолговатые листья бамбука.

Через десять – пятнадцать минут машина прошла ворота городской стены, низкие и темные, похожие на туннель. Стена оказалась такой же красной, какими мы видели с самолета горы перед Куньмином. Она облупилась и кое-где осыпалась. Сколько же лет городу? На этот вопрос мы получим еще ответ и, конечно, во всех подробностях узнаем его историю. А пока что мы с интересом вглядывались во внешний облик Куньмина.

За стеной потянулись узкие улицы, тесные переулки. Народу на них было так много, что люди не вмещались на тротуарах и густой толпой шли по мостовым. Над их головами колыхались от ветра повешенные вертикально торговые вывески, написанные на разноцветных полотнищах. С первого взгляда казалось, что по улицам двигалась многолюдная демонстрация.

Все это мы уже видели во многих китайских городах и знали, что «жить в Китае – это значит окунуться в необъятный человеческий океан». Чем же отличается от других городов Куньмин? Что в нем есть свое, специфическое?

Не успели мы спросить об этом наших спутников-куньминцев, как мелькнул двухэтажный дом, окрашенный в желтый цвет. Потом – второй, третий. Дома желтого цвета встречались буквально на всех улицах. Но стоило свернуть в переулок глинобитных фанз, как перед глазами начинало полыхать жаркое пламя: фанзы были красными, как сама юньнаньская земля.

Многие дома на главных улицах стояли как бы на «ходулях». Первые этажи были деревянные, вернее дощатые, в них размещались магазины, склады, сараи, а вторые – кирпичные или глинобитные. Это, конечно, не случайно. Куньмин – тропический город. С середины мая и до конца октября здесь идут почти беспрерывные дожди. Часто бывают такие ливни, что на улицах клокочет вода, как в горных реках. Как тут не встать на ходули!

С ноября по апрель, наоборот, дождей почти не бывает, а воздух настолько сухой и прозрачный, что кажется, все предметы приближены к тебе биноклем. Мы ехали в такое именно время. Катившаяся по улице толпа была залита солнцем. Чтобы хорошо узнать человека, говорит наша русская пословица, нужно съесть с ним пуд соли. Но чтобы хорошо увидеть одежду людей, включая оттенок каждой складки, достаточно, чтобы ее осветило юньнаньское солнце.

Почти во всем Китае люди одеты в хлопчатобумажные ткани синего цвета. В Куньмине мы увидели несколько иную картину. Правда, и здесь преобладала синяя краска, но она выглядела как бы канвой, по которой были разбросаны яркими пятнами другие цвета. Вот прошел темнолицый мужчина, голова которого обвита ярко-красной чалмой. Куда-то спешила, обгоняя других, женщина в полосатой, кольцами, юбке, в которой перемешалась, по крайней мере, половина цветов радуги. У другой на платье были вытканы целые букеты, а через плечо переброшена сумочка, расшитая бисером. На солнце сияли, переливались, кричали красные, розовые, зеленые, оранжевые, голубые и многие другие ткани.

– Это люди с гор, – пояснили нам спутники, – в прежние времена им не позволялось даже появляться на улицах Куньмина.

Нас поместили в белом кирпичном особняке с широкими верандами, какие обычно бывают в южных городах. Окна, как и в аэровокзале, были распахнуты. На дворе стояла юньнаньская камелия, воспетая многими поэтами. «Цветы ее, как яркие зори, горят», – писал о юньнаньской камелии еще в древности Фэн Шике. <…>

Китай начал осваивать Юньнань с очень давних времен – с эпохи Чжаньго[31]. Именно в этот период одно из самых сильных княжеств – Чу – распространило на Юньнань свое влияние. В Сунскую (XII–XIII вв.) и Юаньскую (XIII–XIV вв.) эпохи Юньнань была окончательно подчинена Китаю, и в нее год от году все более переселялись китайцы.

В начале нашего века французы почему-то решили, что Юньнань нуждается в их «покровительстве», и к 1910 году провели из Вьетнама до Куньмина узкоколейную железную дорогу. Они увозили из Юньнани богатства, насаждали свою религию и строили просвещениена свой лад. Среди профессоров Куньминского университета, и поныне здравствующих, многие получили образование во Франции.

После антияпонской войны явились американцы. Эти не занимались филантропией, а действовали цинично и прямо: превращали Юньнань в свою военную базу. Они создали здесь десять аэродромов и начали прокладывать из Бирмы до Куньмина нефтепровод. Карты их спутал 1949 год, когда из Юньнани были изгнаны гоминдановцы.

Что сейчас представляет собой Куньмин? В городе триста девяносто тысяч человек. Из них тридцать тысяч работает на заводах и фабриках: Куньмин плавит медь, варит сталь, производит станки, электрооборудование, оптику, ткет полотно. Это – город индустрии. И в то же время – это город высокой культуры. В нем имеется университет, политехнический, педагогический и медицинский институты, тридцать пять средних учебных заведений, институт национальных меньшинств, несколько театров, Музей материальной культуры. Скоро будет создан Юго-Западный филиал Академии наук Китая. Как в каждом китайском городе, в Куньмине есть свои достопримечательности. Секретарь городского народного комитета рассказал нам про парк Юаньтуншань, куда приходят десятки тысяч горожан любоваться цветением вишен, про древний храм в парке Цзиньдянь, фундамент которого сделан из мрамора, а стены, двери, окна – целиком из меди, про Каменный лес, про Аньнинский теплый источник, про парк Дачуаньлоу и, конечно, про пещеру Лунмынь.

Позднее мы совершили поезду к этой пещере.

Едва выехали за город, как перед нами раскрылась цепь Сишаньских гор, напоминающая своими очертаниями спящего человека. На склонах среди густой зелени виднелись сверкающие золотом крыши древних буддийских монастырей – Тайхуа и Хуантин. Перед нами вилась, поднимаясь все выше и выше, кремнистая дорога. И когда она взобралась на высоту двух тысяч с лишним метров над уровнем моря, путь ей преградила отвесная скала, с прижавшимся к ней плачущим теленком, высеченным из камня.

На скалу ведут ступеньки. В начале подъема я считал их, но стоило остановиться и взглянуть чуть в стороны, как я забыл и про счет, и про ступеньки. Внизу раскрылось во всю ширь огромное озеро – двести восемьдесят километров в окружности. Это было знаменитое озеро Дяньчи. На темно-синей его поверхности скользили парусные лодки. Где-то посредине шел небольшой пароходик, оставляя за собой шлейф сизого дыма. В туманной дали то вырисовывался, то исчезал Куньмин.

Раскрылась такая изумительная панорама, что трудно оторваться. Однако когда мы прошли по пробитому в горе туннелю и попали в пещеру, мы увидели нечто, может быть, даже более прекрасное, чем сама природа. Мы увидели творение искусства. В пещере перед нами предстал целый мир, высеченный из камня, – небо, луна, солнце, птицы. Тут же были персики – символ вечной молодости и белые аисты – символ долголетия. Восемь старцев переходили реку: у каждого своя поза, каждый выражал какую-то мысль. А в центре – стремительно бегущий человек в красной камилавке, олицетворяющий небесную звезду, покровительницу культуры. Одна нога его упирается в рогатую голову дракона. В высоко поднятой правой руке он держит кисть, готовый отметить самое яркое, самое одаренное произведение.

Все это создано из одного камня, резцом одного человека. Перед скульптором была скала. Он убрал лишнее, и родилось все то, что мы видели, кроме кисточки, которая была вырезана из другого камня. Имя этого человека – Чжоу Цзягэ. Жил он немногим больше ста лет тому назад.

Про жизнь его и созданные им скульптуры сложено много легенд. Это был беспощадный к себе человек. Любимая им девушка не ответила взаимностью, он заглушил тоску работой. Девять лет, изо дня в день, он создавал свои скульптуры. И когда все уже было готово и он вырезал последнюю деталь – кисточку, камень сломался под резцом скульптора. Чжоу Цзягэ не вынес этого и бросился со скалы.

Как это примечательно, что такая легенда создана именно китайским народом! Все делать во всю силу и не давать себе ни в чем ни малейшего послабления – это одна из мужественных черт китайского национального характера.

…Парк Дачуаньлоу мы осмотрели в первый же день приезда. Парк находится километрах в пяти от Куньмина, на берегу озера Дяньчи, которым я потом любовался с Сишаньских гор. Он изрезан каналами, бассейнами, ручейками. Везде – перешейки, мостики. И над всем этим возвышается величественная трехъярусная башня с приподнятыми по краям крышами.

Еще издали мы заметили какие-то надписи на ее стенах. – Это стихи, – сказали нам. – Они написаны двести лет тому назад знаменитым поэтом.

Парк благоухал цветами. Распускались белоснежные розы. Мы долго стояли около одного куста, который напоминал звездное небо, опустившееся на землю. На нем было не меньше тысячи роз. Рядом росли декоративные кусты с темно-зелеными листьями, присланные из Вьетнама. Каждая ветка завершалась точно таким же по форме листом, как все остальные, но окрашенным в фиолетовый цвет. Кусты назывались «ецы», что в буквальном переводе означает «листья».

Потом нам показали бледно-розовый цветок с красными пятнышками. Он растет только в Юньнани и называется туден (кукушка). Есть и у нас в России кукушкины цветы – кукушкины слезки и кукушкины сапожки, но они распускаются в начале лета.

– Удивительный парк, удивительный край! – воскликнул кто-то из приезжих. – Все здесь цветет в ноябре, как весной.

– А у нас ведь круглый год весна, – ответили куньминцы.

Вернувшись в отведенный нам особняк, я открыл книгу известного китайского географа Чу Шахтана и прочитал в ней об Юньнани.

«Юньнань-Гуйчжоуское плато отличается постоянно теплым климатом. Летом здесь нет палящей жары. Средняя июльская температура в Куньмине 22°. Зимой Юньнань живет под защитой Циньлинского и Дабашаньского хребтов, и поэтому здесь не бывает холода. Средняя январская температура в Куньмине 9,5° тепла. Это самый теплый район Китая. О его климате сложилась поговорка: «Все четыре времени года подобны весне».

И, тем не менее, нет, пожалуй, на земном шаре другого места, где так ясно, как в Юньнани, можно было убедиться, что, несмотря на некоторое значение географической среды, не она определяет жизнь людей.

ГОРЬКИЙ ХЛЕБ

На следующий день мы побывали в поселке Пять Деревьев – Укэшу – у крестьянина Ли Тинфу из народности сани. Он живет в фанзе без окон, разделенной тонкой бамбуковой жердочкой на две половины. В одной из них спят на соломе два буйвола, в другой люди, тоже на соломенной подстилке. В фанзе нет ни постелей, ни стола, ни стульев. Семья ест на шишковатом глинобитном полу.

Поселок Пять Деревьев, населенный крестьянами из народности сани, выращивает рис, пшеницу, бобы и еще одну культуру, которая называется тяо. Это трехгранные коричневого цвета зерна. Тяо – жизнестойко. Его сеют на сухих каменистых склонах гор. Оно растет без удобрений и прополки, на земле, едва-едва изрытой сучьями деревьев. Зерно тяо невероятно горькое.

– Рис и пшеница, – сказал Ли Тинфу, – у нас появились недавно. Мы всю жизнь ели тяо.

В поселке Пять Деревьев растут пальмы, на его улицах я фотографировал кактусы, поразившие своими огромными размерами. Великаны эвкалипты ароматичной кроной прикрывают от солнца хижины людей. Но, несмотря на красоту, жизнь в поселке Пять Деревьев была горькой, как зерно тяо. Такой же горькой была жизнь и других народностей и племен Юньнани.

Юньнань почти равна по территории Бирме и значительно больше, чем Таиланд. Живет в ней семнадцать миллионов человек. По сравнению с другими провинциями это немного, средняя плотность здесь менее пяти человек на один квадратный километр, в то время как, скажем, на Хэбэйской равнине на каждом квадратном километре проживает около трехсот человек. Но нет ни одной провинции в Китае, в которой был бы такой пестрый национальный состав населения, как в Юньнани.

Заместитель секретаря партийного комитета провинции Ван Ляньфан, к которому мы обратились с просьбой рассказать о дореволюционной жизни нацменьшинств, развернул карту их расселения. Перед нами лег огромный лист бумаги, похожий на сшитое из различных лоскутков одеяло. На карте было двадцать красок – в Юньнани живет двадцать национальных меньшинств. Это не считая целой сотни родственных племен. В бассейне почти любой речки, на вершине любой горы – особая народность, особое племя.

– Посмотрите на карту, – сказал Ван Ляньфан, – видите, как широко расселены по Юньнани малые народы? Они живут и во внутренних районах провинции – четыре миллиона человек, – и на пограничной линии – свыше двух миллионов. Во внутренних районах две трети расселены на равнинах и склонах гор. Их образ жизни близок к образу жизни китайского населения. Остальная треть обитает непосредственно в горах. Это очень отсталые люди. Даже и сейчас земледелие они ведут во многих случаях примитивно, в быту у них сохранились дикие обычаи и суеверия.

Особенно отсталые народы живут в пограничных горных районах. Почти все они вступили лишь в первичную стадию феодального развития. Некоторые же не дошли и до этого.

К 1949 году и какое-то время после революции у некоторых народностей сохранился первобытный строй. Дети не знали отца, знали только мать и братьев матери. Другие вели кочевой образ жизни, каждую весну переходили на новое место со своим несложным хозяйством (котелок и собака). У них не было даже одеял.

Те, кто занимался земледелием, выращивали злаки, бросая семена прямо на невспаханную землю. О существовании народности дулу до освобождения вообще не было известно. Когда бойцы Народно-освободительной армии пришли на реку Ниайка, они обнаружили там людей, живущих на деревьях. Одеждой им служили шкуры зверей и древесные листья. Лица женщин были разукрашены татуировкой.

Широко были распространены самые различные виды жертвоприношений. Существовал, например, обычай приносить в жертву скот, если в семье кто-либо заболевал. В одной деревне, состоявшей из двадцати семи дворов, распространилась эпидемия. Люди принесли в жертву шестнадцать буйволов, сто свиней, тысячу кур. Деревня разорилась.

По обычаям другой народности, если больной произносил в бреду чье-нибудь имя, сородичи считали того человека виновником болезни. Его убивали всей деревней или сжигали на костре. Самое малое – изгоняли из деревни.

…Еще до беседы с товарищем Ваном я побывал в институте нацменьшинств и познакомился там со студентом Го Дачаном из народности кава, которая живет на горе того же названия. Юноша с очень смуглым, почти черным лицом был в национальной одежде – цветная жилетка поверх белой рубашки и высоченная чалма на голове. К жилетке у него была пристегнута авторучка (народности на юго-западе шьют одежду без карманов). Временами он брал ее и быстро делал какие-то записи в своем блокноте.

– Дикости среди моего народа, – сказал он, – еще очень много. Правда, на нашей горе теперь уже не приносят людей в жертву богам, а на соседнюю гору, что находится в трех днях пути от нас, где тоже живет народ кава, мы ходим с опаской.

– Этот народ, – пояснил преподаватель института, – самый отсталый. Но суеверий, конечно, много и среди других малых народов. Вот сейчас в общежитии лежит больной студент из народности ицзу. Знаете, что он мне вчера сказал? «Я, – говорит, – болею потому, что над моей головой, на втором этаже, живут девушки: женщина не может находиться выше мужчины, это приносит горе».

В Куньмияском музее мне показали письмо юноши к своей возлюбленной. Это послание изумительно по своей искренности и чистоте. Написано письмо и не иероглифами, и не буквами. Люди из племени, к которому принадлежит юноша, не имеют представления о грамоте. О своих чувствах и мыслях они сообщают друг другу листьями трав, корой деревьев, хлебными злаками.

Девушка взяла присланный юношей лист бамбука и прочитала: «Хочу, чтоб мы всегда были вместе». Она всмотрелась в какой-то знак на листочке, и перед ней возникла фраза: «Я искренне люблю тебя». Две спички, связанные вместе, сообщили ей: «Вечером приду к тебе с факелом», а два бобовых зернышка сказали: «Куда бы ты ни пошла, я найду тебя».

Студенты института нацменьшинств прочитали мне письмо юноши полностью и ответ на него девушки. Оба документа примечательны, и я приведу их дословно.

Письмо юноши:

«Посылаю тебе подарок. Где бы ты ни была, я найду тебя и поведу на игры. Не уходи далеко, я скучаю по тебе. Я повинен за все обиды, если они существуют. Хочу, чтобы мы всегда были вместе. Я искренне люблю тебя. Если ты заболеешь, я буду ухаживать за тобой. Я последую за тобой, куда ты пойдешь. Вечером приду к тебе, выходи на мой зов. Мои слова правдивы, прошу тебя – согласись. Я постараюсь сделать тебя нарядной. Не будем бояться, если родители станут угрожать. Я непременно приду за тобой. Где бы ты ни была, я найду тебя. Давай поклянемся: будем вместе вечно, не будем расставаться друг с другом. Около тебя нахожусь я, ты не бойся ничего. Будем вместе до самой смерти. Вечером приду к тебе с факелом, мне надо поговорить с тобой. Куда бы ты ни пошла, я найду тебя. Твои вещи я понесу».

И вот что ответила девушка:

«Родители увидят, – наверно, рассердятся. Мои родители будут ругать меня. Ты не приходи, родители будут ругать меня. Люди будут смеяться надо мной, будут говорить обидные слова. Не думай обо мне. Я буду несчастлива, если послушаюсь тебя. Они будут угрожать мне, я боюсь. Не приходи, не уговаривай. Мне не нужен твой подарок, возвращаю его. Я не могу слушать тебя. Родители меня зарежут».

Я держал в руках эти «письма» – несколько десятков листков, кореньев, зерен, – и они жгли мне ладони…

ЧАЙНЫЕ КУСТЫ ЗАЦВЕЛИ

Нам не довелось побывать на Ляньшани. Было слишком мало времени, и манила другая гора, которая находилась в противоположном конце Юньнани. Про нее я узнал еще в Пекине из иллюстрированного журнала. На цветной фотографии гора выглядела малиновой. У подножия извивалась прозрачная зеленоватая речка. В долине и на косогорах зрели бананы, кокосовые орехи. На зеленом лугу девушки собирали ананасы. Чуть в стороне гнулись на ветру заросли сахарного тростника.

Журнал сообщал: «В этом живописном, вечнозеленом уголке находится Сашуанбаньнанский автономный район народности тай, созданный в январе 1953 года. Район занимает около двадцати пяти тысяч квадратных километров, и каждый из этих километров необычен. В горах, среди девственных лесов, встречаются ценные породы деревьев – сандаловые, мягкие, камфарные. В лесах много диких зверей и животных – попадаются носороги, гималайские медведи, слоны. На равнине повсюду можно увидеть фруктовые деревья. Здесь же растет всемирно известный чай «пуэр».

Очень захотелось мне побывать у тайцев, побродить по их долинам, взобраться на их горы.

В провинции Юньнань имеется только одна железная дорога, и та узкоколейная. Шоссейные же дороги проходят через высокие горы, глубокие ущелья и беспощадно размываются летними тропическими ливнями. Но в дни нашей поездки дорога была в исправности и путешествие завершилось благополучно. На третьи сутки мы очутились на обширной черноземной равнине, окруженной цепью невысоких гор. Машина остановилась у переправы, вблизи семейки пальм. Огромные их перистые листья тихо шелестели, как бы приветствуя редких в этих местах гостей. Воздух был напоен ароматом желтых роз и тубероз. Журчала прозрачная речка Ланьцанцзян. На обоих ее берегах с шумом бултыхались в воде ребятишки, коричневые, как кофейные зерна.

Картину дополняла длинная и узкая долбленая лодка, похожая на челнок, брошенный на воду. В лодке сидели один за другим человек пятнадцать тайцев, одетых в разноцветные яркие платья. Люди отражались в светлой, спокойной воде. Человек на корме упирался в дно длинным шестом, выводя суденышко на средину реки.

Лодка вскоре вернулась, мы сели в нее так же, как тайцы, в затылок друг другу, стараясь не шевелиться. Пересекли реку – и вот мы уже на горе. На той самой горе Наньбо, цветную фотографию которой я видел в иллюстрированном журнале. Она сплошь покрыта бамбуковыми зарослями, настолько густыми, что сквозь них невозможно просунуть руку. Повсюду было много неизвестных мне деревьев и кустов. Куда ни взглянешь – пышная зелень. Весело порхали бабочки, жужжали шмели над цветами. Временами прилетали из-за реки могучие орлы и высоко в небе парили над вершиной горы.

На горе мы встретили множество людей. Из бамбуковой хижины, покрытой банановыми листьями, навстречу к нам вышел низенький мужчина, повязанный розовым шелковым платком. У него был плоский нос, маленькие, очень смуглые руки.

Человек приветливо поздоровался и, узнав о цели нашего приезда, пригласил пойти с ним дальше по косогору. Мы обогнули встретившиеся на нашем пути заросли сахарного тростника, миновали семейку широколистных платанов, и все вдруг остановились перед совершенно новой картиной. Перед нами встало множество кустов, низких и раскидистых, словно штамбы в парках. На каждом из них цвели белые бутоны.

– Чайная плантация, – сказал человек в розовом платке и, мягко улыбнувшись, сделал рукой широкий полукруг.

Чай – древнейшая культура Китая. Он разводится здесь уже свыше двух тысяч лет. За это время чаеводы вывели сотни сортов, которые знают и любят во многих странах мира. Мы попали на плантацию одного из этих сортов, который называется «пуэр». Я сорвал сочный маленький листок и растер его на ладони – повеяло тонким, приятным ароматом.

– Эта плантация, – сказал наш спутник, показывая на ровные, прямые ряды кустов, – принадлежит опытной станции. Вы, конечно, слышали, что на наших горах много лет не цвели чайные кусты. Было время, когда годовой сбор чайного листа доходил до тридцати двух тысяч пикулей, а в тысяча девятьсот сорок девятом году, перед освобождением, он упал до трех тысяч. Гоминдановские правители и спекулянты отбили у народа всякую охоту заниматься чаеводством. Представляете, за десять вьюков[32] чая давали один вьюк соли, одна войлочная шляпа менялась на полтора вьюка чая. Многие крестьяне вырубили чайные кусты на топливо или на подстилку скоту, чтобы не платить высокие налоги. Те же кусты, которые сохранились, пришли в запустение.

Наш спутник оказался директором опытной станции, которая помогает тайцам восстанавливать чайные плантации и вести их по научным правилам агротехники.

– В прошлом году, – сказал директор, – в нашем районе было собрано чая уже шестнадцать тысяч пикулей. Из трехсот тридцати четырех семейств, живущих на горе Наньбо, двести двадцать произвели посадку новых плантаций. И вот видите, у нас снова зацвели чайные кусты.

На горе Наньбо десять поселков. Мы задержались в одном, который назывался раньше «черным», потому что люди, жившие в нем, не имели даже примитивных хижин. Настоящее название поселка Шуйхэсай. Все четырнадцать его семейств имеют сейчас фанзы, сооруженные из бамбука, двенадцать семейств уже возродили чайные плантации.

Несколько часов мы провели в семье Сань Бянь. Мы сидели на глиняном полу, вокруг небольшого костерка, и слушали рассказ вдовы о невзгодах, которые постигли ее семью. До освобождения пять ее братьев и сестер от нужды были проданы в чужие семьи. Чтобы прокормить старых и малых, муж ушел куда-то на поиски работы и умер от болезни вдали от дома.

– После освобождения, – сказала вдова, – все мои братья и сестры собрались вместе. В прошлом году мы посеяли тридцать цзиней семян чая. Если из каждого цзиня вырастет сто пятьдесят кустов, то через три года наша плантация увеличится на четыре с половиной тысячи.

Около костра сидела мать вдовы, старая семидесятилетняя женщина. От огня она так раскраснелась, что разгладились морщины. Прислушиваясь к разговору, старуха что-то шептала про себя, а когда дочь умолкла, сказала нам:

– У нас есть сейчас восемь свиней, полсотни кур, еще купили домашний инвентарь. В прошлом году собрали восемьдесят вьюков риса, два с половиной вьюка соевых бобов, двадцать ценней хлопка. За весенний чай купили чумизы, да еще дома лежат летние и осенние чайные листья. Вот как хорошо пошла жизнь! В прежние годы мы плакали по три раза в день, а в нынешней жизни смеемся по три раза в день.

Поселок Шуйхэсай выглядит еще скромно. Тринадцать сдвинутых вплотную друг к другу бамбуковых фанз. Плоские крыши их образуют как бы одну сплошную площадку, на которой играют дети, бегают щенки. Летом на этих крышах по ночам спит весь поселок: там и прохладнее и можно не бояться зверей.

В поселке нет еще ни скотных дворов, ни клуба, ни бань. Однако появилась уже одна новинка – школа. Ее соорудили тайцы в прошлом году общими силами всех десяти поселков. К школе даже провели водопровод из бамбуковых труб.

– Мы находимся в самом начале пути, – сказал нам председатель районного народного комитета, – но мы идем на гору. И когда там будем – перед нами раскроется еще более прекрасный мир. Мы обязательно будем на вершине, потому что знаем: не взобравшись на гору, нельзя увидеть долины.

В. Овечкин

Валентин Владимирович Овечкин (1904–1968), прозаик, драматург, журналист, чье творчество сыграло большую роль в развитии русской прозы 50—60-х гг., прежде всего документального очерка, посвященного проблемам и бедам современного, в советские времена колхозного, села. В 1958–1968 гг. Овечкин был членом редколлегии журнала «Новый мир». В Китайской Народной Республике писатель побывал в октябре – ноябре 1954 г. в составе делегации советских журналистов, которая совершила большую поездку по стране. Овечкина, естественно, прежде всего интересовали проблемы развития и перестройки китайской деревни, которая в тот период переживала процесс ускоренного кооперирования, раздела и передела земли. Этим темам, как и методам партийного руководства, по преимуществу была посвящена большая статья-очерк Овечкина «В далеком и по-родному близком Китае», опубликованная в московском журнале «Огонек» (1955, № 14 и 15, 3 и 10 апреля), которая ниже печатается с сокращениями. Увиденное произвело сильное впечатление на писателя, и он часто возвращался к воспоминаниям о Китае. В 1957 г. Овечкин написал небольшое предисловие к рассказу китайского писателя Лю Биньяна, намеченного к публикации журналом «Москва». О событиях «культурной революции» и о судьбе писателей, в частности Лю Биньяна, Овечкин с горечью писал в письмах к Л.П. Делюсину, А.Т. Твардовскому, к сыну (см.: В.В. Овечкин. Собр. соч. Т. 3. М., 1990).

В далеком и по-родному близком Китае

Название этих очерков, пожалуй, не совсем точное на чей-нибудь придирчивый взгляд. И географически Китай ведь близок к нам, граничит с Дальним Востоком и среднеазиатскими республиками Советского Союза на протяжении тысяч километров. Но все же от центра России до Пекина очень далеко. Три дня летели мы из Москвы в Пекин самолетом, девять суток ехали обратно курьерским поездом.

Трудно начинать писать о Китае. За короткий срок мы, делегация советских журналистов, увидели там очень много, Пекин, Тяньцзинь, Нанкин, Шанхай, Чунцин, Чэнду, снова Пекин, Шэнян (Мукден), Фушунь, Аньшань, Дальний, Порт-Артур, возвращение в Пекин и с исходной точки обратно в Советский Союз железной дорогой – таков маршрут части делегации, отделившейся в Шанхае от другой группы, которая полетела на Кантон. Трудно писать потому, что понять Китай, его обычаи, культуру, изучить жизнь народа за такой малый срок (мы были в Китае месяц с небольшим) нельзя. Понять и изучить невозможно. Да и не вместить глубокого, всестороннего исследования о Китае в краткий журнальный очерк.

Хочется начать с итоговых впечатлений, с какими чувствами мы покидали Китай, что унесли в душе из этой братской страны. <…>

Все, кому мне приходилось рассказывать о Китае, спрашивали:

– Ну, как там жизнь, похожа на нашу? Много общего с нашим?

Да, очень много общего. При всей несхожести обычаев, языка, культуры, архитектуры городов, внешнего облика деревень, сельского пейзажа, приемов земледелия очень много у нас общего. Пожилому человеку из Советского Союза в Китае на каждом шагу то одно, то другое напоминает наши первые стройки.

Нам пришлось в Китае встречаться и беседовать со многими государственными деятелями, партийными работниками, писателями, журналистами, студентами, рабочими, членами сельскохозяйственных кооперативов, артистами, инженерами, учителями. <…>

Что в Китае похоже на наше, а что не похоже?..

На юго-западе Китая, вокруг Чэнду, столицы провинции Сычуань, равнина. Но какая равнина? Смотришь с самолета: где же поля, а где усадьбы, где границы деревень, сел? Таких сел, какие мы привыкли видеть у себя: больших скоплений домов с улицами и переулками между ними, – здесь нет. Несколько фанз или даже одна фанза с пристройками, огороженные глинобитной стеной, небольшие поля, напоминающие скорее усадебные участки, дальше еще фанза, еще поле, еще фанза – и так на протяжении сотен километров. Земли здесь мало. Но поля очень плодородные. И климат, мягкий, теплый, позволяет снимать два и даже три урожая в год.

Вокруг Чунцина, другого крупного города этой же провинции, древние невысокие, размытые горные хребты, террасные поля. До сих пор многие из нас знали только по учебникам географии, что такое террасные поля. Это небольшие площадки ровной земли, отвоеванные у каменистых хребтов, вьющиеся фигурными ленточками, уступами одна над другой от подножия до середины, а то и до вершины хребтов. Площадки эти выровнены в идеальную плоскость руками человека. Даже сам плодородный слой почвы создан человеком: ведь все это было когда-то сплошным камнем. И из камней, убранных с площадок, сделана ограда по краям каждого поля, чтобы ливнями, бурями не размыло, не разрушило ни вершка земли. Поля, засеянные рисом, заливаются водой, стекающей из водохранилищ, тоже в большинстве искусственно созданных. Какая здесь сложнейшая, взаимосвязанная система орошения! Чуть нарушить ее где-нибудь в верхних уступах или даже на середине террасы, и все ниже расположенные поля останутся без воды.

Смотришь на эти поля-озерца, зеркальными ленточками вьющиеся по склонам горных хребтов, и думаешь: нелегко достается китайскому крестьянину хлеб. Сколько труда вложено в эту землю, сколько пота пролито на ней!

И понимаешь мудрость компартии и народного правительства Китая, проводивших аграрные преобразования своеобразно, с учетом особой приверженности китайского крестьянина к своей родовой земле, которую еще деды и прадеды его, может быть, начинали отвоевывать у этих диких горных хребтов. Земля в Китае не национализирована. Земли отобраны у помещиков, которые раньше, например, в Центрально-Южном Китае, составляя 8 процентов населения, владели 50–60 процентами всей земли. Помещики как класс ликвидированы. Имения у них отобраны. Земельные участки отведены им в размере общих наделов. <…>

Всего в результате революционной аграрной реформы безземельные и малоземельные крестьяне в Китае получили 47 миллионов гектаров земли.

Очень не похоже здешнее земледелие на наше. Сроки сева, уборки – все необычно. Сеют озимую пшеницу в ноябре, в декабре сеют масличные культуры. Убирают то и другое в апреле. Здесь очень рано начинается весна – субтропики ведь, основная часть провинции Сычуань расположена на широте Каира и южнее, – и в апреле первый урожай уже готов. Сразу же после уборки на тех же участках пашут и сеют рис. Между уборкой риса в сентябре и новым посевом пшеницы в ноябре кооператив успевает еще выращивать на отдельных участках овощи, картофель. Пусть картофель не полностью созревает, клубни не достигают нормальной величины, но все же это уже третий урожай.

Некоторые иностранные наблюдатели «приходят в ужас» от «жестокости» китайских крестьян, издевающихся якобы над своими поверженными ниц классовыми врагами. По нашему же мнению, невозможно придумать более гуманного способа превращения бывших помещиков в безвредных и даже, может быть, небесполезных членов общества, как, сочетая убеждение с принуждением, привить им вкус к трудовой жизни, научить их работать.

Иностранная буржуазная печать вопила о «самосудах» над помещиками в Китае. Нет, то были не самосуды. Органы народной власти, взяв это дело в свои руки, направляя в организованное русло веками накопившийся гнев крестьян против безжалостных кровососов, ненасытных эксплуататоров, тем самым спасли помещиков от жестоких самосудов. Присутствие на обвинительных митингах представителей партийных комитетов, местных органов власти, вооруженной охраны сдерживало ярость крестьян. Иначе многие помещики лишились бы предоставленной им сейчас возможности перевоспитаться и жить собственным трудом, как все люди.

Органы народной власти в демократическом Китае относятся к бывшим помещикам куда мягче, чем сами помещики относились к приходу этой власти. За время с 1950 года по июнь 1952 года в провинциях одного лишь Центрально-Южного Китая органами общественной безопасности и отрядами крестьянской самообороны было захвачено и отобрано у бандитов, в большинстве помещиков и их наймитов, 71 727 винтовок и пистолетов, 6205 автоматов, 361 пулемет и 1 миллион 800 тысяч патронов. <…>

Перенесемся на северо-восток Китая. Перенесемся в буквальном смысле. Самолет так быстро перебрасывал нас из одной провинции в другую, что мы, вчера еще изнывавшие от тропической жары где-нибудь в Чунцине или под Шанхаем, сразу попадали в морозы Дунбэя или пронизывающие до костей ветры Желтого моря.

Провинция Ляонин – одна из провинций Дунбэя, занимающего большую часть территории прежней Маньчжурии. Центр ее – Шэнян (Мукден). Здесь уже сельский пейзаж несколько напоминает Россию: поля просторнее, деревни компактные, все чаще встречаются на полях тракторы. В этой провинции организация групп трудовой взаимопомощи началась еще до образования Китайской Народной Республики – провинция была освобождена раньше. Здесь к осени прошлого года насчитывалось уже 16 810 производственных кооперативов (без групп трудовой взаимопомощи), в которых состояло 416 тысяч крестьянских дворов – свыше 18 процентов всего деревенского населения.

Мы побывали в деревне Гаокань, где из 160 дворов 116 состоят в кооперативе. Поразительны перемены в жизни крестьян, вступивших в этот кооператив. Доходы от высоких урожаев кукурузы, гаоляна, риса и подсобных отраслей позволили кооперативу совершенно преобразить деревню. Шестьдесят пять новых кирпичных, под черепицей жилых домов украшают деревню, много возведено помещений для общественного животноводства, построена школа. Раньше в среднюю школу ходило из деревни только 2 ученика, дети помещиков. Сейчас в ней 28 учеников. Дети бедняков и батраков с 7–8 лет уже работали у помещиков и не учились, конечно. Теперь все малыши поступают в начальную школу. И взрослых крестьян много учится на разных курсах. <…>

В 1952 году Центральный Комитет КПК и Народное правительство Китая объявили борьбу против «пяти зол». Это было массовое движение, направленное против капиталистов – преступников, вредителей. Первое зло – подкуп государственных работников, дача взяток. Второе зло – недобросовестность в выполнении государственных заказов. Третье зло – укрытие от правительственных органов объектов обложения налогами. Четвертое зло – выкрадывание экономической информации и использование ее в антигосударственных целях. Пятое зло – расхищение государственного сырья и материалов, полученных в переработку.

Всюду на заводах и фабриках проходили собрания рабочих и служащих.

Борьба против «пяти зол» сделала большое дело в подъеме общественно-политической жизни страны. Рабочим и трудовой интеллигенции был дан предметный урок бдительности. В этой борьбе вырос многочисленный актив. В одном лишь Шанхае в общественных бригадах содействия борьбе против «пяти зол» принимало участие 80 тысяч рабочих. Были выявлены огромные дополнительные источники государственных доходов.

B очень сложных и трудных условиях работает городская партийная организация Шанхая. В недавнем прошлом Шанхай был земным раем для всяческих авантюристов, международным перекрестком для встреч и сделок крупнейших гангстеров, «джентльменов удачи», морских и сухопутных. Наследие капитализма здесь особенно чувствительно и в экономике и в идеологии. Сектор частного капитала в промышленности и торговле здесь больше, чем в других городах. Но и в Шанхае, как и всюду в Китае, идет неуклонный рост государственного, кооперативного и госкапиталистического секторов.

В Шанхае – могучий рабочий класс, миллион тридцать шесть тысяч производственных рабочих. В городской партийной организации десятки тысяч коммунистов. Эта сила обеспечит осуществление пятилетнего плана в городе и по росту экономики, и по социальным сдвигам.

После опубликования генеральной линии Коммунистической партии Китая в переходный период рассеялись надежды некоторой части капиталистов насчет того, что Китай, возможно, уклонится с пути социализма и диктатуры народа, руководимого рабочим классом, на проторенную многими другими странами дорожку обыкновенного буржуазного парламентаризма.

Капиталисты из неглупых, не потерявших способности трезво оценивать обстановку, обращаясь в правительство с просьбой сделать их предприятия смешанными по управлению, госкапиталистическими, действуют по мудрым правилам: лучше успеть попасть на корабль, чем опоздать к его отплытию; лучше сесть в поезд заранее, чем цепляться на ходу, рискуя попасть под колеса.

Но все же классовая борьба в стране за последнее время обострилась. Реакционеры из числа капиталистов и бывших помещиков применяют различные формы классовой борьбы, пытаясь оказать сопротивление социалистическим преобразованиям.

Борьба есть, борьба обостряется, и в этой борьбе, безусловно, победит генеральная линия компартии Китая, горячо одобряемая и поддерживаемая всем китайским народом.

* * *

В Китае идет огромное строительство новых заводов, железных и шоссейных дорог, вузов, дворцов культуры, но все же избыток рабочей силы пока есть.

В Пекине много рикш. Они на велосипедах. К обыкновенному велосипеду приделана легкая коляска, на эту коляску кладут груз, а порою в ней видишь и пассажира. На улицах множество таких велорикш, или иначе – педикэбов.

Дальше на юг, на юго-запад, в глубинных городах Китая педикэбов встречается меньше. Простые тележки, и рикши везут их без всяких механических приспособлений, на себе, взявшись руками за оглобли. Въезжая в город Чэнду с аэродрома, мы видели целые, если можно так сказать, колонны рикш, подвозивших на новостройки на ручных тележках кирпич, цемент, песок.

В Чунцинском речном порту, у слияния двух бурных горных рек, Янцзыцзян и Цзялинцзян, где мы любовались чудесным пейзажем, напоминавшим нам Кавказ, и огромным красавцем-теплоходом «Миньчжун» («Народ»), недавно построенным на шанхайских судоверфях, первенцем китайской отечественной промышленности в этом классе, мы видели и такую картину: артель грузчиков, подбадривая себя хриплыми гортанными возгласами, переносила на длинных бамбуковых шестах многотонные тяжести – ящики со станками и заводским оборудованием, прибывшим из-за границы. Может быть, это было оборудование для какого-то завода высочайшей автоматики, где труд рабочего будет сведен к пультам управления, но выносили пока китайцы эти громадные ящики с чугуном и сталью с пристани в крутую гору на руках.

На стройке многоэтажных корпусов новых институтов в районе вузов Пекина, на жилищном строительстве в разных городах пока немного подъемных кранов и прочих машин. Очень быстро строят китайцы, баснословно быстро, но пока больше вручную. Недостаток механизмов покрывается избытком рабочей силы. На ирригационных сооружениях в таких местах, где и ручную тележку не провезешь, мы видели, как массы людей переносят в корзинах, подвешенных к бамбуковым коромыслам, землю, камни, песок.

Что же это, хорошо или плохо, что в Китае еще много рикш и тысячи рабочих на стройках носят грузы на плечах?..

Китайский народ сознает, понимает, что сегодня тяжелым трудом, с большим напряжением сил он строит то, что в будущем даст ему и облегчение труда, и высокую механизацию производства на фабриках и заводах, и обильные урожаи, и благоустроенные жилища – безбедную, культурную, счастливую жизнь.

Хорошо, очень хорошо, что в Китае много строек и миллионы людей получают на них работу. В этом главное. Ведь Народному правительству досталась в наследие от старого Китая нелегкая задача – ликвидировать безработицу. За годы после освобождения безработица сильно сократилась, но все же проблема трудоустройства населения еще не снята. А повсеместная механизация, поднятие производительности и облегчение труда человеческого машинами – эти задачи, само собою, будут решаться и решаются.

Специфические китайские трудности и особенности строительства не могли заслонить перед нами масштабов и значения уже сделанного. В Чунцине мы осматривали крупную электростанцию – последнее слово техники по автоматизации управления, – построенную с помощью советских специалистов, оборудованную советскими машинами. Молодые китайские рабочие (средний возраст рабочих на электростанции – 22–23 года) и такая же молодежь – инженеры – уже полностью освоили новейшую технику и успешно справляются с эксплуатацией станции. Созданная в Чунцине мощная электроэнергетическая база вызывает сейчас к жизни строительство здесь целого промышленного района.

Мы, естественно, не могли побывать на всех промышленных стройках Китая: слишком много их, на это не хватило бы и двухгодичной командировки. За первую пятилетку, к осуществлению которой китайский народ приступил в 1953 году, в стране будет построено и реконструировано 600 крупных промышленных предприятий, среди них 156 предприятий, строящихся с помощью Советского Союза. Это металлургические комбинаты, оборудованные, конечно, по самым новейшим образцам, предприятия цветной металлургии, угольной и нефтяной промышленности, заводы тяжелого машиностроения, автомобильные, тракторные и авиационные заводы, химические заводы, электростанции и другие предприятия. Строительство большинства этих объектов будет закончено в 1958 году. Из 156 объектов, строящихся с помощью Советского Союза, 17 уже вступили в число действующих предприятий.

Мы были в самом сердце тяжелой индустрии Китая, на северо-востоке, в Аньшане, Шэняне (Мукдене), Фушуне. Именно здесь решался успех блестящей победы рабочего класса Китая: увеличение производства чугуна и стали в прошлом 1954 году почти в тринадцать раз против 1949 года.

Аньшаньский металлургический комбинат – огромнейшее предприятие, включающее в себя свыше 50 заводов и рудников, на которых работают десятки тысяч производственных и строительных рабочих. Японцы и гоминдановцы почти полностью разорили Аньшань, и сейчас все, что видишь на его заводах, – все это построено и строится заново с помощью Советского Союза. Заводы именно не восстановлены, а заново построены, реконструированы, расширены, старое японское оборудование заменено новейшим. Станки и машины, что видели мы на действующих заводах, – с марками наших гигантов тяжелого машиностроения. Уже сейчас производительность Аньшаньского комбината превысила лучшие показатели так называемого лжеманьчжурского периода, хотя японцы, удирая из Дунбэя, оглядываясь на дымящиеся за их спинами руины, пророчили, что теперь китайцам потребуется полстолетия для восстановления комбината.

Гости, приезжающие в Китай из других стран Азии, очень интересуются, на каких условиях Советский Союз помогает Китайской Народной Республике создавать и осваивать собственную металлургическую, машиностроительную и прочую промышленность. Задача наших специалистов, работающих сейчас в Китае, не только помогать проектировать, строить, реконструировать промышленные предприятия, но также – и это, пожалуй, даже главная их задача – помогать молодой Китайской Народной Республике создавать, выращивать свои собственные инженерно-технические кадры.

На гостей, приезжавших в Китай в дни пятилетия народной республики, сильное впечатление производила выставка достижений экономического и культурного строительства Советского Союза, открытая в Пекине. Но еще более, нежели сама выставка и представленная на ней наша современная советская техника, поражало их то, что всеми новейшими, сложнейшими машинами управляют китайцы, обученные этому советскими специалистами.

Что ж, их удивление и недоверие оправдываются тем, что во всей человеческой истории не было пока подобных примеров. Действительно, не было ведь нигде случаев, чтобы одно государство, имеющее мощную промышленность, помогало другому безбоязненно, бесхитростно, с открытой душой и так же полностью открытой технико-экономической информацией создавать свою промышленность, не опасаясь, что это лишит кого-то монополий, сузит рынки сбыта и т. п.

* * *

Я был в Китае впервые, не знаю старого Китая, и мне не с чем сравнить то, что я видел там, в городах и селах, в смысле благоустройства, культуры. Но кто был там раньше, лет хотя бы пять назад, поражается удивительным переменам.

За малый срок, конечно, не реконструируешь в должной мере очень перенаселенные, скученные города Китая. Но при всех трудностях наведения чистоты в тесных кварталах, узеньких уличках китайцы с этой задачей справились.

Когда рассказываешь о Китае, приходится некоторым слушателям несколько раз повторить одно и то же, пока наконец они вдумаются в услышанное и начинают тебе верить. Да, в Пекине, Шанхае, Нанкине и других городах мы не видели мух, хотя были там в теплое еще время года: октябрь по этим местам – конец лета, самое «мушиное» время. Не знаю, как в городах на крайнем юге, там я не был, но здесь убедился лично, что мухи истреблены, и, можно сказать, даже не «в основном», а поголовно. Уж где бы им водиться, как не на рынках, где торгуют сырым мясом, рыбой, всякими фруктами и сластями, – и там их нет. И истреблены они не бог весть какой химией – обыкновенными хлопушками – эластичная металлическая сеточка в виде лопатки на деревянной ручке. Заодно с мухами истреблены крысы, тараканы, комары в окрестных водоемах и прочая нечисть.

Мы осматривали в Пекине многие достопримечательные места. Были в прекраснейшем парке Ихэюань на северо-западе от Пекина.

Осматривали бывший «запретный город», императорский дворец, резиденцию богдыханов Минской и Цинской династий, со всеми его великолепными строениями, внутренними двориками, переходными лабиринтами, садами и прудами в центре Пекина. Были в Храме неба, построенном тоже столетия тому назад, в 1420 году, при династии Мин, осматривали его окрестности, катались на лодках по Северному Морю – громадному озеру, у берегов заросшему лотосами. Были в императорском парке, раньше называвшемся Центральным, а сейчас имени Сунь Ятсена. Были и в других городах, в зимних и летних резиденциях императоров, в прошлом, конечно, закрытых для народа.

Экзотический пейзаж, грандиозность строений, красота и неповторимое своеобразие архитектуры, сокровища древней скульптуры и живописи – все это поражает, очаровывает, ласкает глаз и душу. Но восторгались мы этим великолепием не только с эстетической стороны. Ведь отныне все эти художественные и культурные ценности принадлежат народу.

И в этих районах большого скопления народа не увидишь нигде ни окурка, ни обгорелой спички, ни клочка бумажки, не говоря уже о консервных банках и пустых бутылках. Если продолжить еще рассказ о том, чего мы не видели в Китае за полтора месяца, – не видели на улицах и в общественных местах ни одного пьяного.

Говорят, совсем недавно еще зрители приходили в китайские театры и кинотеатры с едой, узелками орехов, пили, ели, курили, разговаривали, уходили и приходили во время представления. Сейчас от этих обычаев не осталось и следа – тишина и порядок на всех спектаклях идеальные, а про чистоту в общественных местах уже было сказано. Борьба за чистоту стала в Китае делом всенародным, делом чести каждого трудящегося.

Рост культуры в Китайской Народной Республике за последние годы изумляет не меньше, чем темп хозяйственного строительства. Когда узнаешь, во сколько раз увеличилось против гоминдановских времен количество начальных и средних школ в стране, сколько открыто новых вузов, сколько взрослого населения, рабочих, служащих, крестьян охвачено вечерними школами и разными курсами, создается впечатление, что весь Китай учится, кроме, может быть, дряхлых стариков. В школах ликбеза бывшие неграмотные, конечно, не получают большого образования, но все же выходят оттуда со знанием элементарного набора иероглифов для чтения популярной литературы. Окончившим начальные школы открыт путь в школы взрослых повышенного типа.

Мы были в китайских университетах и институтах, были в районе вузов Пекина – так скромно называют китайские товарищи этот пригород столицы. На самом деле это не район, а целый город вузов, уже действующих и строящихся. Похоже, будто строится огромный промышленный комбинат: такую территорию он захватывает и такими темпами ведется строительство.

* * *

Все наши друзья и знакомые расспрашивали нас, когда мы вернулись в Советский Союз, как нас принимали китайские товарищи. Об этом труднее всего рассказывать, не подберешь слов. Об этом стихами надо писать, кто умеет.

Нам довелось встретить и провести тридцать седьмую годовщину Великой Октябрьской революции в глубинном китайском городе Чэнду. Шестого ноября нас, всю делегацию, пригласили на торжественное заседание, организованное Обществом китайско-советской дружбы. А вечером седьмого ноября в Чэнду, как и во многих других городах Китая, было организовано народное гулянье в честь тридцать седьмой годовщины Октября. Китайский народ радовался нашему великому празднику, как своему собственному. Нам, семерым советским людям, о приезде которых население города знало уже из местных газет, трудно было пробираться по улицам, забитым гуляющими.

Всюду в ярко освещенных скверах и парках из репродукторов лились советские песни на русском и китайском языках. В парках для гуляющих – всевозможные развлечения и зрелища. Там выступают акробаты, там – борцы, там – фокусники, жонглеры, там поет хор, там читают с эстрады юмористические рассказы. Вот на большую танцевальную площадку, зеркально поблескивающую под лучами «юпитеров», выбегают из гримировального павильона китайские парни и девушки в нарядных украинских костюмах и лихо пляшут под духовой оркестр «гопака».

– Кум, – спрашиваю я редактора «Радянськой Украины» Прикордонного, достающего опять из кармана носовой платок, – ты, кажется, плачешь?

– Та вже тричi ревiв…

* * *

И вот последний этап наших поездок и полетов по Китаю – Дальний, Порт-Артур. Китайские товарищи, понимая нашу русскую душу, предложили нам в конце маршрута посетить места, где каждая сопка от подножия до вершины залита кровью русских солдат и каждый камень говорит об их мужестве.

В Порт-Артуре мы повидались с нашими офицерами и солдатами, которые скоро совсем покинут эти края, передав все сооружения военно-морской базы Народно-освободительной армии и флоту Китая. Поднимались на гору Перепелиную, откуда вся панорама героической обороны Порт-Артура видна, как на карте. Были на Электрическом утесе, ездили к форту № 2, где погиб душа порт-артурской обороны генерал Кондратенко. Все сохранилось там, как и было, когда в блиндаж угодил японский снаряд крупного калибра. У развороченных взрывом тяжелых плит бетона до сих пор находят ржавые осколки снарядов. Были на военном кладбище, где вдруг такой Россией повеяло на нас. Русские имена на памятниках с незабываемой датой «1904 год», невысокие корявые акации, уже потерявшие листья, какая-то наша очень знакомая деревенская трава на дорожках между могилами, свист осеннего холодного ветра в голых ветках деревьев.

…Снова Пекин. День дорожных сборов. Прощание с друзьями, которых нажил в Китае и с которыми трудно теперь расставаться. Вот такие они и есть, дальние путешествия. Много удовольствий, много видишь нового, интересного, незаметно пролетают дни, и вдруг под конец чувствуешь, что тебе немножко грустно, и домой уже пора, и уезжать как-то не хочется, и жалко с кем-то расставаться, и не знаешь, доведется ли тебе еще когда-нибудь встретиться с ним. При первой же высадке из самолета в Пекине я встретился с Лю Биньянем, пекинским журналистом, коммунистом, и как сели мы с ним на аэродроме в одну машину, так и не расставались почти все время. Сказать, что он был моим постоянным переводчиком во всех городах, на всех литературных беседах с китайскими журналистами и писателями, – этого мало. Ведь когда приходилось делиться с китайскими товарищами своими мыслями о книгах, об их роли и месте в нашей жизни, мечтами о подлинно великой литературе, не отстающей от великих дел народа, литературе – разведчице самых глубинных жизненных процессов, боевой помощнице партии в трудной работе по воспитанию коммунистического человека, о такой литературе, чтоб сбылось наконец страстное желание Маяковского: «Я хочу, чтоб к штыку приравняли перо», – чувствовалось, что это и его, Лю Биньяня, мысли, мечты. Он не просто переводил чужие слова, он говорил их от себя, от своего сердца, от своих убеждений. Он знает советскую литературу не меньше, чем свою родную, китайскую, и любит ее, и желает ей могучего расцвета. И как трогательно заботился он о нас всюду в пути и на месте прибытия, как старался показать нам все, что только можно успеть осмотреть за малый срок в огромном Китае, чтобы ни один час нашего пребывания в его родной стране не был потерян нами без пользы для будущих наших рассказов и очерков о ней. Спасибо, дорогой друг Лю Биньянь, за все!

1954, октябрь – ноябрь

Б. Галин

Известный в свое время журналист, военный корреспондент и очеркист, в 1957–1966 гг. член редколлегии «Литературной газеты», Борис Абрамович Галин (Рогалин, 1904–1983) был в Китае осенью 1956 г. в делегации вместе с Б.Н. Полевым и С.П. Залыгиным. В результате их полуторамесячной поездки по стране Галин написал книгу «Крепкая завязь. Китайские очерки» (М., 1959, позже не переиздавалась), из которой ниже печатаются отдельные главы.

Из книги очерков «Крепкая завязь»

ЕСТЬ В ПЕКИНЕ СТЕНА

Стена эта особенная – она опоясывает прекрасный памятник китайского зодчества – Храм неба.

Однажды я поехал с молодым моим другом Хуаном в старый пекинский парк, в глубине которого расположен Храм неба. Мы не торопясь шагали среди величавых вековых кедров и сосен, окруженных, в свою очередь, молодой зеленой порослью.

В путеводителе есть такие строки: «Пройдя ворота второй стены и углубляясь в гущу деревьев, вы сразу почувствуете тишину и ощутите даже некоторую торжественность при подходе к самому храму».

В южной части парка возвышается над землею громадный мраморный алтарь. Он открыт со всех сторон и называется «Круглый холм».

Старые книги повествуют, что будто только здесь, на высоком, искусно сделанном мраморном холме император мог встречаться со своим отцом – Небом и воздать хвалу своей матери – Земле.

В путеводителе говорится:

«Поднявшись на верхнюю круглую площадку, посетитель оказывается один на один с небом».

В тихий предзакатный час, когда мы с Хуаном забрались на «Круглый холм», здесь гремел горн, и дружина пионеров, стоя под высоким пекинским небом, в быстром темпе пела боевые китайские песни.

Потом, спустившись с холма, мы прямой дорогой направились в Храм неба. Старые львы, вырубленные из белоснежного камня, охраняют вход в храм. Мы стали подниматься по широким ступеням; ажурные двери были широко раскрыты, и мы ступили в храм.

Купол храма поддерживается высокими деревянными колоннами, которые, в свою очередь, опираются на белокаменные плиты. Сам купол сооружен из деревянных брусьев, расположенных ступенями, постепенно суживающимися кверху.

Но самое поразительное – это, конечно, стена – «говорящая стена». Так ее называют, эту наружную стену, которая охватывает Храм неба. Она сложена из хорошо обожженного кирпича и покрыта глазированной черепицей. Кирпичи с величайшей точностью пригнаны друг к другу.

И вот что удивительно: стоит приблизиться к стене и, почти не напрягая голоса, заговорить, как в то же мгновение за десятки шагов отсюда, напротив, у другой «точки» стены, чуть приникнув к камню, твой собеседник отчетливо услышит тебя. Впечатление такое, будто по телефону говоришь.

Мы с Хуаном заняли разные «точки» вдоль круглой стены – я оказался на западе, а Хуан – на востоке. Несколько раз повторялось это чудо: то я спрашивал о чем-нибудь Хуана, а затем, прильнув к стене, слушал его ответ, то он, мягко произнося русские слова, обращался ко мне, и я с веселым изумлением слушал его молодой, звонкий голос.

Право же, казалось детски-сказочным, что, несмотря на такое большое расстояние, отделяющее меня от Хуана, голоса наши, «ударяясь» в древнюю стену, стремительно летят друг другу навстречу.

Я так увлекся разговором с Хуаном, что не сразу заметил двух молодых китайцев – девушку и юношу, которые остановились недалеко от меня. У юноши было смуглое, с широкими скулами лицо, а выражение глаз, особенно в те мгновения, когда он улыбался, такое развеселое и счастливое, что просто зависть брала…

Девушка легонько толкнула его в спину, и юноша быстро пошел, почти побежал, вдоль стены.

Девушка проводила его глазами, потом, приложив палец к губам, прижалась щекой к стене.

У меня было такое впечатление, что она не видит меня – никого на свете она сейчас не видит! Ее волосы, черные с синеватым отливом, были стянуты в узел, маленький синеватый цветок прилепился сбоку. Приблизив губы к самой стене, она что-то быстро произнесла, а затем, улыбаясь, выслушала ответ юноши. Она оглянулась по сторонам и, увидев меня, смутилась, потом, бесстрашно тряхнув головой, что-то коротко и быстро сказала. И тут же, не теряя ни секунды, припала щекою к древней стене и, притихнув, слушала, что говорил ей тот самый юноша, который находился сейчас за десятки метров от нее…

Я не знаю, что ей сказала стена, но, по-видимому, что-то очень хорошее, потому что девушка стала похлопывать ладонями по каменной стене и смеялась весело, от всей души. Я видел только ее сияющий взгляд – она устремила глаза к небу, потом снова, сложив маленькие ладони рупором, быстро, не то вопрошая, не то отвечая, что-то сказала своему дружку, который ждал ее слов у противоположной «точки» стены. Сказала она опять что-то очень короткое и, как мне показалось, очень важное.

Я загляделся на юную, чуть косящую черным огненным глазом девушку, и радость ее невольно передалась мне. Но тут вдруг я услышал голос своего друга Хуана.

Он сердито опрашивал:

– Почему вы молчите?

Я что-то быстро ответил ему, мы еще немного поговорили, а затем сошлись у ступенек храма. Через несколько минут к этому же месту подошли девушка и юноша.

Еще одно маленькое «чудо» ожидало нас здесь. Став на первой каменной плите и хлопнув в ладоши, мы услышали ответное эхо. Шагнув на другую плиту и снова хлопнув в ладоши, мы услышали уже двукратное эхо, а на третьей плите к нам ответно донеслось троекратное эхо.

В центр круга ступили девушка и парень. Оба юные, черноглазые, они долго, с упоением хлопали в ладоши и внимательно слушали эхо.

Я не удержался и спросил Хуана, не знает ли он, о чем говорил этот юноша со своей милой подружкой.

Хуан залился смехом.

– Такой настойчивый парень, – добродушно сказал Хуан, – заладил одно: «Уо аи ни!» – Я тебя люблю! И все спрашивает и спрашивает: «А ты?»

– А что она отвечала?

Хуан покачал головою.

– Ответа я не знаю, но по глазам парня видно было, что слова были хорошие. Тоже, наверное, любит… Смешной парень, – с оттенком снисходительности сказал мой молодой спутник. – «Люблю, люблю…» Распелся!

Когда мы покидали Храм неба и стали подходить к аллее кедров и сосен, я невольно на миг обернулся, взглянул издали на говорящую стену и с благодарностью подумал: прощай, старая, добрая, чудесная стена!

Б. Полевой

Борис Николаевич Полевой (Кампов, 1908–1981), прозаик, журналист, общественный деятель, в 1962–1981 гг. был главным редактором журнала «Юность». Вместе с Б.А. Галиным и С.П. Залыгиным в октябре – ноябре 1956 г. совершил большую поездку по Китаю, печатая затем свои путевые очерки во многих советских периодических изданиях. Отдельно они вышли в книге «30 000 ли по Китаю» (М.,1959; позже не переиздавалась).

Из книги «30 000 ли по Китаю»

22 октября

В отличие от вчерашнего, весь сегодняшний день посвящен Китаю древнему.

Еще вчера двое наших новых знакомых, переводчики Сюй Лэйжань и Е Шуйфу, милая супружеская пара, благословившая не один десяток советских книг в путь по Китаю, обещала нам показать Великую китайскую стену.

Выехали пораньше. Супруги так здорово говорят по-русски, что всю дорогу мы всласть болтали, и, если бы кто-нибудь слушал нас, ему могло бы показаться, что по китайским дорогам несется машина, битком набитая москвичами.

Великая китайская стена! Ну кто же из нас о ней не слыхал!

У нас был повод блеснуть эрудицией, и мы наперебой рассказывали снисходительно улыбавшимся супругам, что стена эта была воздвигнута, вернее, начата постройкой, еще императором Цинь Ши-хуанди, за двести двадцать один год до нашей эры, что строило ее много поколений, что для того, чтобы прикрыть свою страну от нападения кочевых народов, воздвигли махину длиной около четырех тысяч километров. Для того чтобы окончательно убедить наших спутников в том, что они имеют дело с людьми необыкновенно образованными, к этим сведениям, выуженным в свое время из энциклопедии, мы прибавили еще то, что с воздуха стена эта имеет весьма импозантный вид, и, обобщив, заявили, что нас ожидает одно из самых грандиозных сооружений, когда-либо возводившихся человеком.

Супруги, убедившись в чрезвычайной нашей осведомленности, во всем согласились с нами. Но, когда мы, совершив довольно большую автомобильную поездку, увидели вдали само это величественное сооружение, апломб наш сразу испарился, мы полезли за карандашами и записными книжками и отныне уже только слушали. Древняя эта стена при ближайшем рассмотрении поражала не только грандиозностью своих масштабов, но и удивительно зрелым инженерным планом, архитектурным мастерством, замечательной продуманностью расположения, говорившими о стратегическом мышлении древних китайских полководцев, определявших путь этой стены через горы и долы.

У меня еще свежи в памяти так поражающие нас стены древнего Рима, старинные эллинские форты, хмурая мощь седого Тауэра в Лондоне. Там, в Европе, все это необыкновенно впечатляет. Но как это в общем-то незначительно выглядит по сравнению вот с этой десятиметровой громадиной, которой две тысячи двести лет назад китайцы опоясали свою страну от побережья Ляодунского залива почти до города Цзяйгуаня, в провинции Ганьсу! Каменный пояс этот тянется, как бы шагая с вершины на вершину. Через каждые сто метров стену венчают четырехугольные башни с гребешками бойниц. А у главных горных проходов, в угрожаемых местах, как, например, в долине, куда мы приехали, располагаются целые, даже в современном понятии не маленькие крепости. Два десятка веков пролетели над этой стеной, а она все стоит по-прежнему.

Молчаливые, пораженные искусством и гигантским трудом древних строителей, поднимаемся по ступенькам вверх.

Нет, черт возьми, как же тут все ловко расположено: и башни, и бойницы, и водостоки, сделанные так, чтобы осенне-весенние дожди не размывали камень, не подтачивали цемент, система лестниц, по которым обороняющиеся совершенно незаметно для врага могли перегруппироваться, в одну минуту сбежать со стены или вбежать на стену! Все сложено из огромных кирпичей. Да каких! А цемент, рецептура которого неведома современности, совершенно окаменел.

Смотря вниз с десятиметровой высоты, усиленной с внешней стороны естественным скатом, невольно думаешь о том, как велик, сплочен и огромен народ, который нашел в себе достаточно сил в те древние дни воздвигнуть это сооружение.

Одолев несколько крутых подъемов, мы садимся прямо на камень. Стена видна отсюда особенно хорошо. Где-то вдали точные, геометрические изломы ее как бы проваливаются. Тут, в одном-единственном месте обозримого пространства, стена обрушилась. Почему?

Супруги переглядываются. Наша спутница начинает рассказывать легенду о женщине Мын Цзяннюй, одну из красивейших легенд этой страны.

– «Люди тысячами сгонялись со всех концов страны на постройку этой стены. Они работали от зари до зари, их плохо кормили, и нередко человек падал под тяжестью камня или срывался с лесов и погибал. Среди других был пригнан сюда молодой крестьянин из далекой провинции.

Жена долго ждала его, а потом соскучилась и отправилась в путь, чтобы с ним повидаться. Она стала разыскивать мужа, но среди тысяч строителей его нигде не было. Так шла она от места, где начиналась стена, вдоль стройки, от группы к группе, шла и спрашивала всех: «Где же мой муж?» И ей отвечали «Его среди нас нет, иди дальше». И она опять шла…»

Удивительный это народ – китайцы. Все, чем они гордятся, даже самое реальное, самое конкретное, все даже при жизни действующих лиц быстро окутывается поэтической дымкой легенды. Вчера мы слышали на базаре, как шошуди рассказывали полулегендарные истории о Великом походе китайской Красной армии, о подвигах героев народно-освободительной войны, выраставших в их передаче в фигуры почти богатырские. А сейчас вот тут, на древней стене, интеллигентная женщина с некоторой, правда, усмешкой рассказывает двухтысячелетнюю легенду, связанную с постройкой этого удивительного сооружения.

– «Женщина все шла и шла и все спрашивала, и ей отвечали: «Нет, мы не видели твоего мужа, ступай дальше, он, наверное, там». Прошло много времени, а стройке все не было конца. Любовь вела женщину. Но вот однажды, именно здесь один из строительных начальников, которого бы сейчас назвали архитектором или производителем работ, пожалел женщину и сказал ей: «Муж твой давно умер, прекрати свои скитания, возвращайся домой». Он хотел ей доброго и не знал, что правда бывает страшнее лжи. «Где же его могила?» – спросила Мын Цзяннюй. «Здесь умирает столько людей, кто же знает, где чья могила?» – ответили ей. Женщина села на вершине стены и заплакала». И легенда говорит о том, что это вдовьи слезы размыли и разрушили Великую стену в том месте, на которое вы только что показывали…

Мы сидим, очарованные этой легендой, прекрасной легендой о силе любви и горя, разрушивших эту воистину великую стену.

– Ну, насчет места происшествия вы можете не записывать, – говорит наш спутник. – В любом месте, где стена обвалилась, вам скажут, что это произошло именно тут. Это очень распространенная легенда. Есть много песен о Мын Цзяннюй, есть опера о Мын Цзяннюй, о ней говорят шошуди на базарах, и бабушки рассказывают о ней детям, устроившись на теплом кане в холодные зимние вечера.

Давно уже остались позади массивные ворота с древними барельефами на козырьках. Не видно уже и самой стены. Машина катит по асфальтированной дороге меж позолоченных осенью лесов и перелесков, мимо убранных полей, а мысли все еще там, на этом древнем сооружении, и, что греха таить, они возвращаются не к могучим бастионам, гордо простоявшим два тысячелетия и вошедшим в наш век атомной и реактивной техники такими же несокрушимыми, какими они были в годы стрел, копий и кривых сабель, а к тому осыпавшемуся участку, который народная молва связала с этой легендой о женской любви.

С этими мыслями мы и въезжаем в район расположения так называемых минских могил, то есть усыпальниц императоров династии Мин, разбросанных на большом пространстве по красивым лесистым холмам, недалеко от Пекина. Спутники наши не только знатоки, но и любители старины. Чтобы дать нам возможность полностью насладиться созерцанием всех этих древних сооружений, они высаживают нас на старой дороге за несколько километров до древней могилы основателя династии. Как некие паломники, бодро шагаем по дороге, вдыхая осенний воздух, настоянный бражным ароматом лиственной прели, хорошо унавоженной земли, сытным запахом собранных хлебов, которым так и шибает от копен золотой соломы.

Уже на полпути начинают попадаться огромные, из белого камня высеченные скульптуры, стоящие друг против друга и в целом как бы образующие аллею. Скульптуры самых фантастических очертаний: слоны, верблюды, львы с человеческими чертами, собаки и какие-то мифические животные, название которых нужно искать уже в старых сказках. За ними, уже ближе к воротам гробницы, в том же порядке стоят каменные воины, полководцы и, наконец, чиновники – сподвижники покойного императора.

Древние статуи – призрак давно прошедших времен. Но, как и везде в республике, и здесь старина соседствует с новью. К ногам минского воина приставлены старенькие ржавые велосипеды. Это правление сельскохозяйственного кооператива прислало сюда, как сказали бы у нас, «инспекторов по качеству»– посмотреть, как убраны поля. И вот теперь комиссия эта – долговязый пожилой крестьянин в соломенной шляпе и двое молодых, парень и девушка, – шагает по полю. У пожилого в руке несколько рисовых стеблей. Он подобрал их на жнивье, может быть, по врожденной крестьянской рачительности, а может быть, как доказательство огрехов работы. Если верно второе, то он, по-видимому, слишком уж строгий, придирчивый человек, этот пожилой китаец. Поле убрано на редкость чисто. Велосипеды, прислоненные к древнейшей скульптуре, инспектора по качеству на общественном, широком, без меж, поле – разве это не буйный расцвет нового на этой древней земле?

Ну а дальше это новое накатывает на нас такими волнами, что огромные пагоды и храмы основателя Минской династии, расположенные на погребальном холме величиною в добрую сопку, сооружения редкой красоты, сверкающие немеркнущими красками, поражающие причудливостью архитектурных линий, свежестью фресок, своеобразием барельефов, мельчают от обилия экскурсантов, заполняющих дворы и парки. Можно сказать, не боясь впасть в преувеличение, что даже в дни, когда была свежа память о том, кто здесь погребен, место это не посещалось так, как теперь, после освобождения. Несколько любителей старины, три – четыре иностранных туриста с «кодаками» на ремешках – вот и все, кого могилы эти, по словам экскурсовода, видели в гоминдановские времена. Рабочим и крестьянам, конечно, и в голову не приходило, что такое великолепие существует на белом свете.

А теперь вот, несмотря на то что приехали мы поздно, почти к закрытию музея, толпы ходят во дворах и серьезно, как нечто для жизни важное, выслушивают объяснения экскурсоводов, медленно разбирают иероглифы Длинного мавзолея, венчающего холм. Несколько пионерских экскурсий приехало откуда-то на автобусах. Ребята сошли с машин, чинные и сосредоточенные, с барабанами, с вымпелами на бамбуковых древках, но быстро освоились среди этих пестрых громад, и вот теперь их смех, топот молодых ног, крики, обрывки песен вспугивают древнюю тишину, разносятся под многовековыми сводами усыпальниц.

Как и у нас, в Советском Союзе, тут, в народном Китае, в музеях и памятных заповедниках можно любоваться не только экспонатами и уникальными сооружениями, но и вот этой жадной до знаний публикой, разношерстной, разнообразной, часто разноязыкой публикой, жадно, как губка, впитывающей знания.

Эти люди, не всегда все понимающие, но жаждущие понять, усвоить, эти простые, открытые для знаний души, – насколько они интереснее кадровых посетителей западных музеев, этих буржуазных туристов, с равнодушным видом, торопливо и деловито шагающих мимо мировых шедевров с единственной целью, чтобы потом поставить галочку в программе своего тура против звучных наименований – Парфенон, Лувр, Ватиканская галерея, Метрополитен-музей, или бродящих из зала в зал с видом сомнамбул с единственной целью убить время, которое некуда девать!

Тут, во дворе, удается осуществить несколько рискованную затею. С первого дня в Китае мне хочется попробовать испытать труд рикши. Они так неутомимо, с таким независимым видом крутят педали своих велосипедов, что со стороны это может показаться не очень трудным делом. Но в Пекине слишком людно. Европеец-рикша – это уже попахивает сенсацией. А здесь, на тихой стоянке, где никого нет, кроме самих рикш, присевших возле своих фаэтончиков и режущихся в кости прямо на земле, можно, пожалуй, попробовать. Наши спутники долго убеждают рикш уступить ненадолго колясочку, может быть, даже свидетельствуя при этом, что сулянин находится в здравом уме и твердой памяти. Рикши посмеиваются, качают головами, но наконец все-таки соглашаются и выбирают самую лучшую коляску. Сесть в нее они отказываются наотрез, и это приходится делать одному из спутников. Как и всегда, когда берешься за незнакомое дело, противно волнуешься, боясь осрамиться. Так и оказывается. Коляска никак не хочет сдвинуться с места. Сдвинувшись же, она катится, как бы даже подталкиваемая сзади, но при этом все время норовит забрать в сторону, вывернуться, что ей, в конце концов, и удается, а седок едва не оказывается на земле.

Убедившись, что мы не шутим, рикши приходят в страшный ажиотаж, засыпают советами: не поворачивайте резко руль, не тормозите педалями, не старайтесь сразу разогнаться, не прибегайте без крайней надобности к ручному тормозу. Второй заезд оказывается более квалифицированным. Сколько уже раз в нашей гостинице «Синьчао», которая, как легендарная вавилонская башня, полна людьми двунадесяти языков, нам доводилось слышать от европейцев всяческие сожаления по поводу того, что еще не ликвидирован труд рикш:

– Ах, я видеть не могу: человек везет человека!

А ведь чем, в сущности, эта профессия хуже, скажем, профессии извозчика или таксиста? Тем, что рикша сам крутит педали своей колясочки? Но разве это унижение? Вот когда в коляске изможденного рикши восседал надменный империалист или его раскормленная на чужих хлебах жена, когда колонизатор, полагая, что человек, крутящий передачу велосипеда или впрягшийся в оглобельки коляски, становится животным, его можно пнуть ногой, подбодрить стеком, тогда другое дело. А когда труженик везет другого труженика, спешащего по своим делам, или женщину с ребенком, или старого человека, которому трудно ходить, когда возница и пассажир уважительно относятся друг к другу, когда, как теперь в Китае, никто не смеет безнаказанно оскорбить рикшу и он гражданин, как и все, с такими же правами, не так уж важно, механической или мускульной силой приводится в движение его повозка.

В Китае все больше и больше пассажирских и грузовых машин. Но рикши еще, наверное, долго будут существовать, и в этом, как мне кажется, нет беды. У них теперь свой союз, защищающий их права, свои страховые кассы, среди них ведется культурная работа.

Но вот из меня рикша все-таки не получится. В этой профессии я проявил редкую бездарность, ибо все-таки ухитрился вывернуть пассажира из коляски и возвратил ее владельцу, будучи весь в поту.

– Этому надо учиться в молодые годы, – сказал мне в утешение ее владелец.

28 октября

Предводитель нашего собирающегося в путь каравана Чжан Мэнхуэй окончательно утряс маршрут путешествия. Мы накинулись на всякие проспекты, справочники и до истощения выспрашивали у наших китайских друзей все, что им известно о городах и краях, которые нам предстоит посетить. Маршрут головокружительный. Составлен он с расчетом, чтобы показать нам жизнь нового Китая в самых разнообразных ее проявлениях. Но даже наш проницательный караванщик был не в силах все предугадать, и вместо города Чэнду, который, как нам уже точно теперь известно, является городом древнейшей ирригации, наводнений и поэтов, где мы сегодня должны были приземлиться, эти записи делаются в гостинице огромного города Сиань, центра провинции Шэньси, известного не менее интересными, но совершенно иными достопримечательностями. Сюда мы попали благодаря…

Нет, уж если рассказывать, так рассказывать по порядку. Вылетели мы из Пекина в погожее, светлое утро и пошли на юг под бирюзовым, словно только что выстиранным и отглаженным небом. Примерно в одиннадцать прошли в виду большого, привольно рассыпанного по рыжей лессовой равнине города Тайюань провинции Шэньси. На горизонте в серенькой дымке все время маячили какие-то обтекаемых форм холмы, а под нами лежала равнина, обработанная все с той же тщательностью.

Шэньси! Как хорошо известно нам наименование этой провинции, одной из старейших баз знаменитой Восьмой армии! Никогда ее не видев, мы знали о ней, и теперь вот смотрели на эту землю, на эти холмы на горизонте, испытывая то же волнение, какое овладевает тобой, когда летишь над степями Сталинграда, над жирными черноземами корсунь-шевченковских полей, над хмурыми брянскими лесами или иными местами славных былых сражений.

– Хуанхэ, – негромко произносит Гао Ман, взявший на себя роль штурмана нашей экспедиции.

Так вот она, китайская Волга, колыбель здешней культуры и государственности! Огромная, могучая даже здесь, в своем среднем течении, она извивается по равнине тугими, прихотливыми петлями. Сверху отлично видны и заброшенные ею старицы, и пересыхающие летом параллельные русла. Крутые, обсосанные водой берега стоят сейчас от нее далеко, отделенные бесконечными пространствами пустых песчаных пляжей. Но она, эта река, не унимается. Сверху видно, как в месяцы паводков обгладывает она крутые, обрывистые берега, подступая к самым стенам какого-то города, отгородившегося от нее широкой дамбой.

Неожиданно садимся в Сиане. Ярко светит солнце. Тепло. Воздух влажный. Розы пестрят на клумбах. Весна, да и только. И все-таки какой-то циклон или антициклон, притаившись в горах, преграждает нам путь: придется сутки провести здесь. Во всех других случаях этакая задержка в пути – вещь пренеприятная, а мы даже рады: увидим еще один город, познакомимся с новыми китайскими товарищами.

Скоро за нами на машинах, раздобытых в горкоме партии, прикатили известный китайский прозаик, знаток деревни Ли Губай и поэт, автор одной из новых популярных опер, Ван Шенур.

Они отвезли нас в город, разместили в большой гостинице, совсем недавно воздвигнутой на северной окраине, а потом повезли показывать достопримечательности Сианя. Здесь, в центре большой провинции, раньше главным образом сельскохозяйственной, а теперь быстро обзаводящейся текстильной, горнорудной, угольной промышленностью, как и в Пекине, в глаза так и просятся контрасты старого, даже древнего, и нового, самого новейшего.

Это очень большой город. Но больше чем миллионное население его жило в маленьких фанзочках, лепящихся друг к другу на манер ласточкиных гнезд. Лишь на центральных улицах стояли трехэтажные дома. Но и тут все менялось. Мы ехали уже по широким асфальтированным проспектам, заботливо обсаженным молодыми, еще не очень разросшимися деревцами, и отовсюду здесь и там видели поднимающиеся над городом стройки. Велорикши выглядели здесь даже древнее, чем в столице. К их велосипедам были приспособлены тележки с поднимающимся верхом, что делало их очень похожими на пролетки русских дореволюционных извозчиков. На самих рикшах, да и на многих жителях красовались здоровенные соломенные шляпы, защищающие не от холода, не от солнца, а от дождя, который уже начинал накрапывать. Некоторые к тому же набросили на себя этакие соломенные накидки и стали от этого похожими на подвижные украинские хатки.

Грузы здесь перевозили уже преимущественно ручной тягой, причем тележки нагружались так, что самого рикши из-за поклажи не видно. Движение большое. Везли главным образом стройматериалы, везли по стольку, что и поверить было трудно, что человек может все это толкать. <…>

Посреди этого серого города с серыми домиками и серыми черепичными крышами, как бы находящими одна на другую и похожими, вероятно, на чешую дракона, то там, то здесь возвышались многоэтажные, совсем молоденькие дома. На окраинах они вкрапливались уже гнездами, целыми ансамблями, вытягиваясь в длинные улицы. Это была существенная поправка, которую внесли в архитектуру семь лет освобождения. Но так же как и эти совсем молодые дома, высоко поднимались над плоским одноэтажным городом древние башни с многоярусными черепичными крышами, и среди них самые старые – башня Большого барабана и башня Звонкого колокола. С них много столетий подряд в положенное время огромный барабан отмечал наступление утра, а колокол в случае тревоги взывал к гражданам, сигнализируя об опасности.

Входим в башню Большого барабана. Это сооружение, совершенно обветшавшее при гоминдановцах, державших в нем солдат, сейчас восстановлено, отмыто, отчищено и вновь сияет гаммой немеркнущих красок. Теперь здесь нечто вроде музея. И, пока мы лазаем по этажам этой башни, в нее втягивается шумная пионерская экскурсия. Пустые залы сразу оживают, наполняются гомоном. Помолодевшая, только что отремонтированная башня начинает как бы улыбаться, и вдруг басовито, раскатисто рокочет разбуженный от векового сна громадный барабан, по которому, должно быть, ударил кулачок пробегающего шалуна.

Интересное зрелище, а точнее – интересное явление открывается перед нами. Главный зал башни, который вместил бы без труда с тысячу человек, сейчас полон уникальных экспонатов, великолепных бронзовых и фаянсовых сосудов, скульптур, древнейших орудий труда и быта, черепиц, огромных фасонных кирпичей и керамических водопроводных труб с различными, но очень остроумными системами стыков. Надписи говорят: три тысячи, две тысячи, полторы тысячи лет. А мастерство такое, что и при современной технике все это не легко было бы изготовить. Наш гидротехник Сергей Залыгин погружается в состояние священного транса. Влюбленными глазами смотрит он на эти массивные водопроводные трубы, искусно изготовленные на заре современной цивилизации, благоговейно, с тем отсутствующим видом, с каким меломаны слушают старую музыку, осматривает фасонные стыки, оглаживает рукой глазурованные поверхности, срисовывает в книжку схемы древних ирригационных сооружений. С превеликим трудом отрываем мы его от этих роскошных труб. Нам предстоит засветло осмотреть еще два интересных объекта.

Теперь, когда машина вновь мчит нас, на этот раз уже на окраину города, сианьские коллеги рассказывают, откуда все эти действительно уникальные богатства попали сюда, в этот провинциальный музей, наскоро расположенный в башне Большого барабана. Не было археологических экспедиций, и не организовывалось раскопок. Просто повсюду идет большая стройка. Строят заводы, жилые дома, гостиницы, учебные заведения, прокладывают дороги. И так как современный город, несмотря на свои весьма солидные размеры, занимает всего одну шестую часть древнего Сианя, где, согласно летописям, жило когда-то три миллиона человек, строители всюду наталкиваются на памятки старины. Они бережно извлекают их из земли и несут сюда. Это они наполнили самодеятельный музей уникальными экспонатами. <…>

Так древняя старина вновь на наших глазах столкнулась здесь с самым новым. Любой крестьянин, долбящий землю тяжелой мотыгой, любой землекоп, поднимающий ее лопатой, чувствует себя теперь хозяином не только своей фанзы или угла, где он живет, но и всей земли. И, работая, он заботится теперь не только о том, чтобы семья его была сыта и одета, но и о том, чтобы были сбережены для народа, для потомков предметы старины, сокровища народа, ревниво скрытые песком от глаз человеческих.

Мы едем смотреть пагоду Большого лебедя, знаменитое сооружение, где великий китайский путешественник и ученый Сюань Цзан вместе со своими учениками работал над переводом буддийских книг, привезенных им из Индии. Знаменитая эта башня, увековеченная бесчисленное количество раз в различных произведениях древнего и нового искусства, когда-то стояла в самом городе, среди парка, вокруг которого кипела жизнь. <…>

Пыхтя и сопя, с трудом преодолеваем мы двести сорок восемь ступенек, ведущих на вершину знаменитой пагоды. Осматриваем комнаты, где раньше буддийские монахи хранили рукописные каноны и где теперь устроен музей, посвященный подвигу Сюань Цзана. Вот и он сам, могучий пожилой человек с крестьянской хитринкой в глазах и умнейшим лбом; он высечен на черном камне одним из его учеников. Он широко шагает, подобрав одежды. На спине – стопка книг, поднимающаяся над его головой. Над книгами прикреплен светильник, по поводу которого существует два толкования: романтическое и прозаическое. Романтическое говорит, что лампада эта символизирует свет знаний, которые зажег этот человек в сердцах современников. Прозаическое мне больше нравится. Оно говорит, что неутомимый путешественник этот совершал частенько и ночные переходы. И, изобразив его с горящей лампадой, ученик, может быть, хотел просто подчеркнуть неутомимость этого великого землепроходца. <…>

Уже вечерело, когда мы, окинув в последний раз многоярусный шатер пагоды Большого лебедя, где на углах крыш ветер раскачивал бронзовые колокольцы, это чудесное сооружение, будто в сказке вырисовывавшееся на фоне заката, двинулись дальше. Целый день мы мотались по городу, и, уловив, по-видимому, в наших запыленных лицах признак усталости, товарищ Ли заботливо спросил:

– Может быть, не надо музея? Может быть, вам лучше отдохнуть?

Мы так дружно ответили «нет», что коллега понял без перевода и улыбнулся.

Музей – молодое, своеобразное учреждение, созданное после освобождения. Размещается оно в здании бывшего конфуцианского монастыря, архитектура которого сама по себе может служить предметом обозрения. Но было темно, и мы увидели лишь контуры зданий, проступавшие причудливо и таинственно. Музей был закрыт, но директор поджидал нас в воротах. Он извинился, что встречает нас один, и пояснил, что все остальные сотрудники занимаются сейчас в кружке русского языка. Он сам повел нас осматривать экспонаты. Я не стану описывать эту экскурсию, ибо осмотрели мы все очень бегло. Но о двух достопримечательностях просто нельзя не написать. Это прежде всего так называемый «Лес памятников» – действительно лес, и очень густой, состоящий… из каменных плит, на которых в разные века, в разные династии люди высекали жизнеописания великих современников, суть философских учений, афоризмы мыслителей, а то и хронику выдающихся событий. Все эти плиты были найдены в разное время, в разных местах, собраны, привезены сюда, классифицированы по периодам и расставлены под огромными шатровыми крышами. Теперь ученые, интересующиеся историей и знающие древние письмена, бродя по этому «лесу», могут обозреть историю, запечатленную современниками на этих плитах. Видел я музеи Афин, Рима, Каира, видел Лондонский музей, Лувр, знаю наши богатейшие хранилища. Но ничего подобного «Лесу памятников» видеть еще не приходилось. Директор музея засветил электрические лампочки, и вся эта огромная каменная библиотека стала похожей на сборище причудливых духов, восставших из земли для того, чтобы рассказать современникам повести и трагедии минувших веков.

Не меньшее впечатление оставили мраморные барельефы знаменитых лошадей, высеченные на стене гробницы первого императора династии Тан. В истории древнего искусства они так и зовутся: «Шесть прекрасных коней». По преданию, это любимые лошади императора, на которых он отправлялся в походы. Древний скульптор сумел передать не только породу, экстерьер, но и, так сказать, нрав каждого животного. Кони эти совсем не похожи друг на друга. И какая это великолепная, тонкая и вдохновенная работа!

– Шесть прекрасных коней… Но мы видим только четыре, где же остальные?

Директор музея хмурится. Да, их было шесть, но в тридцатых годах ловкий американский делец, подкупив очередного безграмотного милитариста, властвовавшего в провинции, убедил его закрыть глаза на то, что этот памятник будет разломан и вывезен из Китая. Памятник был разбит на куски. Двух коней удалось увезти. Когда же ящики с остатками других четырех были погружены в вагоны, рабочие-железнодорожники, узнав об этом, ударили в набат, собрали народ. Толпа отцепила вагон, руками увела его на запасный путь. Куски бесценных барельефов были вынуты, увезены и до поры до времени зарыты в земле. Их откопали только после освобождения. И вот теперь эти кони, тщательно восстановленные, – перед нами. Но тут всего четыре… <…>

Но день наш в Сиане еще не кончился, нет, он подарил еще одно интересное впечатление. Нам рассказали, что здесь имеется свой, шэньсийский традиционный музыкальный театр, отличный от пекинского. Мы уже столько хлопот доставили новым друзьям, свалившись им буквально как снег на голову, что неловко обременять их еще одной просьбой. Стыдливо опустив глаза, все-таки спрашиваем, нельзя ли нам туда попасть.

– Трудно… Билеты обычно раскупаются заранее, – задумчиво говорит товарищ Ли. – Но попробуем. Может быть, дирекция что-нибудь придумает для суляньжэнь.

И действительно, через полчаса приносят пачечку билетов. Дирекция поступила просто: взяла да и приставила еще один ряд.

По дороге Ли рассказывает нам древнюю легенду, тысячелетиями передающуюся из уст в уста в соседней провинции Сычуань. Эту легенду талантливый драматург Ли Хуафэй уже после освобождения положил в основу оперного либретто. <…>

Театр, куда мы пришли, выглядел необычайно. Его продолговатый, сложенный из бамбуковых жердей скелет обтянут циновками и завершается соломенной крышей. Это здание с большим основанием можно было бы назвать павильоном. Но при всем том оно вмещает около тысячи зрителей. Традиционный музыкальный театр Китая очень разнообразен. Напишу о нем поподробнее в конце путешествия, когда мы посмотрим его в разных провинциях. Но сейчас, пока спектакль жив еще в памяти, хочется рассказать о зрителях, о труппе.

Она еще очень молода, эта труппа, ставящая музыкальные пьесы тысячелетней давности, молода и очень дружна. Мы, сидя сбоку, все время видели, как во время действия актеры, в том числе и те, кто играл первые роли, бесшумно, ловко, быстро помогали двум рабочим менять декорации. Так спектакль и шел без единого перерыва, без единой заминки. Игра то переносилась на авансцену и шла на фоне занавеса, то снова возвращалась на сцену, и действие продолжалось в совершенно реалистических декорациях.

Зал был битком набит. «Оперной» публики, такой, как ее представляют европейцы, вовсе не было. В рядах, от первого до последнего, сидели простые люди. Иные были с детьми на коленях. На спинках стульев, сзади, были прикреплены особые полочки. Сюда для желающих ставили маленькие чайнички с заваркой чая. Старик с большим чайником, у которого был длинный, как у лейки, носик, ходил по проходу взад и вперед и по мере опустошения чайничков доливал заварку кипятком. Странно все это выглядело. Но какая это была горячая, благодарная аудитория! С открытым сердцем воспринимала она все, что происходило на сцене.

Действие шло под стрекотание каких-то звучных дощечек, под визг гонга или тоненькое пение скрипочек и бамбуковых жалеечек. Играли актеры превосходно. <…>

Несмотря на традиционность костюмов, грима, это уже было иное, я бы сказал, более современное искусство, чем то, что мы видели в пекинском театре. Там сценический рисунок словно вышивался тончайшим шелком. Здесь он более походил на гравюру, но зато был проникнут сегодняшними заботами и страстями. В финале я смотрел на зрителей. Какой-то сидевший рядом морщинистый старичок, может быть рикша или коробейник, как поднес к губам носик своего чайничка, так и застыл с ним в неудобной позе, околдованный тем, что происходило на сцене. Женщина, сидевшая наискосок, прижимала к себе ребенка, как будто случай сделал ее свидетельницей реальной драмы. Глаза у многих были мокры.

Мы уже садились в машины, когда нас догнал запыхавшийся человек со следами грима, еще не стертого с лица. Он сказал, что актеры, узнав, что на спектакле были советские литераторы, просят нас обязательно зайти к ним. Мы повернули назад и были встречены такими же дружными аплодисментами, какие только что отзвучали в театре. Вся труппа – и маленькая актриса, задорно, темпераментно игравшая роль сына, и злой помещик, и несчастная мать, и величественный дракон – стояла на сцене. У некоторых грим был уже смыт, и мы увидели, что люди, так мастерски игравшие в этом традиционном, строго классическом стиле, удивительно молоды. Самому старшему из них – дракону – было лет двадцать пять. У дракона была круглая, веселая мальчишеская физиономия, на которой совсем некстати еще виднелись мазки золотого и серебряного грима.

– Мы очень счастливы, что советские товарищи смотрели нашу работу, – заявил вежливый дракон. – Для нас большой подарок, когда к нам приходят советские люди, у которых дома такие замечательные театры.

И тут от этого дракона мы услышали ту же самую, обращенную к нам уже как к зрителям, то есть потребителям театральной продукции, фразу, так часто звучащую в новом Китае, который строит и учится, строя:

– Просим вас сообщить нам свои ценные замечания. Мы с благодарностью выслушаем вашу критику.

Мы совершенно искренне сказали этому милому, жаждущему критики дракону и его симпатичным коллегам, что работа их нам понравилась целиком, без изъятия, что мы так взволновались, что незаметно для себя опустошили по нескольку чайничков и что мы желаем молодому коллективу с таким же успехом играть и дальше свои многовековые, седые постановки, вливая в них новое содержание, новые живые страсти.

С. Залыгин

Прозаик и публицист Сергей Павлович Залыгин (1913–2000), по образованию и профессии инженер-мелиоратор, а затем профессиональный писатель, в 1986–2000 г. главный редактор московского журнала «Новый мир», был в Китае осенью 1956 г., когда общественностью страны широко отмечалось 75-летие и 20летие со дня смерти Лу Синя (1881–1936). Советскую литературу вместе с Залыгиным представляли также Б.А. Галин и Б.Н. Полевой. За полтора месяца своего пребывания делегация совершила большую поездку по стране, и каждый из ее членов об этом своем путешествии впоследствии написал по книге. Залыгин о своих впечатлениях и встречах рассказал в книгах очерков и рассказов «В стране друзей» (М., 1958); «Пробуждение великана» (Новосибирск, 1959); «Простые люди» (Тюмень, 1960), а также в журнальных статьях («Урал», «Сибирские огни» и др.).

Из очерков и рассказов

В СУЧЖОУ

Поезд Шанхай – Нанкин останавливается на небольшом, но благоустроенном, с подземными тоннелями, вокзале Сучжоу – в городке, известном своими парками и ремеслами.

Сразу же за вокзалом мы пересекаем не очень большой канал, верно, метров так двадцати – двадцати пяти шириной. В Китае часто встречаются каналы и пошире, но именно этот канал – Великий… Он соединяет Шанхай с Пекином, протянувшись по равнине на тысячу двести километров.

В настоящее время канал используется только для грузовых перевозок на небольшие расстояния, и плавают по нему, главным образом, джонки.

Однако меня знакомили с проектами, по которым уже в скором времени Великий китайский канал вновь будет широко использоваться и для транспорта, и для орошения.

Сучжоу – город с населением около 600 тысяч человек – лежит вблизи от известного своей красотой синего-синего озера Тайху и неподалеку от моря. Воздух здесь влажный, влияние засух не очень велико, почвы плодородны, и это район высокоразвитого, продуктивного земледелия, который из года в год получает высокие урожаи.

Поэтому в прошлом Сучжоу был резиденцией многих помещиков и отставных чиновников. Здесь же строила дачи и дворцы знать Шанхая и Нанкина. Издавна Сучжоу славится своими кустарными промыслами. В прошлом сюда съезжались художники со всей страны. Нам рассказывали, что во времена династии Мин их собиралось здесь до тысячи человек.

Но все-таки самое главное, в чем заключается известность этого города, – известность вполне заслуженная и, пожалуй, даже в значительной степени еще преуменьшенная, – это парки и выставки кустарных изделий. Говорят, что с вышивальщицами Сучжоу могут соперничать разве только мастерицы Ханчжоу.

Начнем с парков.

Они – совсем не то, что возникает в нашем представлении при слове «парк». Нет в них длинных, уходящих вдаль и тенистых аллей, нет даже больших деревьев, либо их очень мало, нет фонтанов и скульптур…

Парки Сучжоу – это прежде всего сочетание воды и естественного камня, камня без шлифовки и отделки. Площадь самого большого из них – всего два гектара, но, чтобы обойти эти два гектара, посмотреть все, что на них расположено, – нужно, вероятно, целый день, быть может, и больше.

Камни привезены сюда с озера Тайху. Тысячелетиями вода обрабатывала эти глыбы, и даже с самолета, когда вы пролетаете над озером, вас поражает необыкновенная изрезанность его берегов и разнообразие самых причудливых форм и очертаний каменных глыб, поднимающихся из аквамариново-синей воды.

Среди этих глыб, принявших очертания причудливых птиц, зверей, растений, кораллов и каких-то сказочных орнаментов, человек выбирает самые удивительные, самые необыкновенные и ставит их в парке.

В самых больших и знаменитых парках – в Пекине, в Ухани, в Чэнду – во всех городах Китая вы, рядом с грандиозными пагодами и башнями, увидите и эти камни, это творчество самой природы. И, право жe, вы не знаете, чему удивляться больше – искусству ли строителя восьмиугольной семиэтажной пагоды в Летнем дворце Пекина или человеку с тем острым, совершенным зрением, которое среди миллионов камней позволило ему разглядеть такой вот причудливый камень, найти для этого камня самую подходящую точку в огромном парке и поставить этот камень в этой точке в таком положении, в котором он более всего красив, оригинален, неповторим…

Когда эти камни в парках Сучжоу собраны тысячами, они создают местами сказочный лабиринт, – то перед вами возникает огромное скопление фигур, очень напоминающих львов, так что весь парк носит название «Парка каменных львов»; либо они настолько похожи на деревья, что вы не раз и не два, а может быть, десять раз подойдете и постучите по такому камню пальцем, поцарапаете, оглядите его со всех сторон, а сделав два шага в сторону, снова возвращаетесь и все-таки уходите с каким-то недоумением и растерянностью, так и не поверив до конца, что это – камень, а не ствол дерева.

Вода…

Вода среди этих камней заключена в крохотные озерца, диаметром метров в десять, иногда меньше, но как здесь выполнена каждая мелочь, как красиво и естественно выглядит каждый маломальский выступ берега! Учтено все: освещение такого озера солнечными лучами при восходе, днем и при закате, лунное освещение ночью; тени деревьев, беседок и камней, которые отражаются в воде, тоже как бы вписаны в замысел людей, создавших парк; очертания камней, которые лежат на дне, и тех, которые чуть-чуть возвышаются над поверхностью ее, тоже включены в общий рисунок…

Вот в озере омут – глубокий, зияющий чернотой омут, там, где на самом деле глубина едва ли достигает одного метра… Вот совсем неожиданно вы вдруг замечаете свое собственное отражение в воде, когда стоите на ступенях высокой беседки, вот вы удивляетесь тому, что солнечная дорожка на поверхности воды, сияя, вкатывается в дверцы другой беседки, расположенной у самого берега, а тень небрежно брошенного на берегу камня отражается в воде силуэтом черного лебедя… Все, что вы видите, вы видите так, будто бы это возникло случайно, само по себе, будто за всем этим нет человеческого труда, нет видимого искусства – и в этом-то и состоит неповторимое искусство созидателей таких парков…

Таков парк «Каменных львов», таков и «Парк глупого политикана», по преданию, созданный неким государственным деятелем, который, будучи не согласен с политикой правителей, объявил себя глупым, тупым человеком и, поселившись в Сучжоу, создал здесь парк.

Но в них, в этих «натуральных» парках, есть еще парки-миниатюры, которые умещаются иногда на площади обычного стола, иногда же они по размерам своим не превышают размеров книги обыкновенного формата.

Это так называемые настольные, или миниатюрные, пейзажи… Из обломков диких камней, из мха, из засушенных растений и ветвей создан этот миниатюрный пейзаж с тропинками и беседками, со скалами и каменными львами, с озерами и даже с отражениями теней в этих озерах…

Вы можете взглянуть и на миниатюрный лес…

Маленькое развесистое дерево, очень маленькое – всего с полметра высотой, но кора и трещины на стволе и обрубленные ветви – точь-в-точь, как на древнем, отживающем свой век дереве… Вам объясняют, что мастера своего дела, люди, специальность которых – поиски таких вот деревьев, поднимаются высоко в горы, туда, где начинаются вечные снега. Там, на границе снегов, они отыскивают вот эти деревца, угнетенные морозом и ветрами, но все-таки борющиеся за свое существование в течение веков… Им – этим деревьям – и в самом деле много лет: двести, триста, четыреста, даже – пятьсот, они пересажены и растут теперь в глиняных и каменных вазах, и знатоки своего дела из поколения в поколение передают искусство ухода за ними и придают им еще более причудливые и в то же время такие естественные формы, что и здесь вы совсем не замечаете усилий человека…

Парки, настольные пейзажи и крохотные столетние деревца – все, вместе взятое, – это искусство обнаруживать в природе нечто сказочное, подлинно поэтическое, обнаруживать и умело прикасаться ко всему этому очень нежно, очень терпеливо и очень осмысленно, как бы проникая в само существо природы и даже в какой-то мере подчиняясь тем медленным вековым процессам, в результате которых возникают на озере Тайху «живые» камни, а где-нибудь на снежных вершинах Тибета или Юньнани вырастают почти мертвые деревца.

Познакомившись с этими чудесными парками, мы идем на фабрику, которую можно назвать фабрикой вышивания…

Мы идем через многочисленные дворики бывшей обширной помещичьей усадьбы и поднимаемся на второй этаж довольно ветхого, но светлого и просторного помещения с некоторым – не боюсь этого сказать – благоговением: мы уже повидали множество великолепных, прямо-таки сказочных вышивок, но вот нам говорят, что нигде во всем Китае нет столь искусных мастериц и мастеров этого ремесла, чем здесь, в Сучжоу.

Очень просты эти женщины, которые создают волшебные вышивки, они совсем-совсем обычны. Вот только их работа – это действительно волшебство. У китайцев, даже занятых тяжелым физическим трудом, – почти всегда очень топкие, часто – изящные, а иногда – просто музыкальные руки. У вышивальщиц их руки – это тончайший, чуткий, в высшей степени совершенный инструмент. Часто-часто шелк прокалывает снизу топкое, едва заметное жало иголки… Покажется и тут же скроется, снова покажется, и так до тех пор, пока иголка не угадает именно в ту точку, из которой должен возникнуть очередной стежок – ни на одну десятую миллиметра ни правее, ни левее – только в этой точке. Игла блеснет в воздухе, увлекая за собой вверх шелковую паутинку, когда же эта паутинка натянется, так же стремительно и легко игла поворачивается жалом вниз, моментально пронизывает шелк и скрывается под ним, а на шелку-основе появляется еще один, один из многих миллионов, штрих-стежок…

Но искусство, легкость, прямо-таки волшебство движений вышивальщиц – это лишь только половина умения, четверть его… Глаза! Какие точные, действительно художнические глаза должен иметь человек, каким изумительным чувством красок и тончайших оттенков он должен обладать, чтобы вот так, по десятым долям миллиметра, тончайшими стежками, недоступными для самой тонкой кисти, для самого тонкого чертежного пера, штрих за штрихом создавать свою картину?!

Вышивается цветок.

Краешки его больших лепестков лишь чуть голубоваты, прозрачны, прозрачнее, чем лепестки нежного, только что распустившегося поутру цветка, у самого же стебля те же лепестки совсем темные, синева в них сверкает, но сверкает уже чем-то тяжелым, мраморным. А когда едва голубоватые прозрачные оттенки сменились этим мраморным тяжелым блеском – вы не заметили, и нужно очень тщательно, деловито и скрупулезно рассматривать вышивку, чтобы различить в пределах лепестка смену одного цвета, одного оттенка другим цветом и другим оттенком, нужно быть очень холодным и рассудительным зрителем, чтобы заметить, что в природе не бывает таких нежно-прозрачных и таких непроницаемо-синих, с каменным блеском лепестков… Да, этого не бывает в природе, и, вероятно, если бы края лепестков были еще хоть немного прозрачнее и воздушнее, а чашечка этого изумительного венчика была бы еще только немногим синее – вы почувствовали бы в рисунке выдумку мастерицы, вы бросили бы ей упрек в том, что этого не бывает, что это «слишком». Но так, как это сделано сейчас – это не вызывает у вас никаких недоумений, никаких чувств, кроме восхищения…

В соседней комнате, где ткутся на ручных станках знаменитые сучжоуские гобелены, я долго стою рядом с пожилой женщиной и слежу, как неутомимо бегают челноки на ее станке. Женщина, чуть-чуть улыбаясь краешками губ, ни на секунду не отрываясь от работы, тоже следит за тем, как я слежу за ней, за ее руками и движениями, за челноками.

Осторожно я взял в руки один из свободных челноков, а она, не поднимая глаз, протянула мне другой и сказала что-то.

Переводчик пояснил:

– Она говорит, чтобы вы подержали не тот, а вот этот, другой челнок!

– Почему?

– Потому что этим, другим, она работает уже тридцать лет… Она говорит: «Посмотрите, как челнок отполирован руками и шелком… Как он блестит на солнце!.. Ни одна краска, ни один лак не способны придать дереву такого блеска и такой красоты. Это могут сделать только тридцать лет повседневной работы…»

Старик с опущенными вниз длинными усами рассказал нам, что сорок лет тому назад он вышивал халат китайской императрице… «Она была тогда еще совсем маленькая, – сказал он, – я хорошо помню – три чи[33] и четыре цуня[34] был тот халат в длину, и я вышил на нем три солнца – одно спереди и два сзади… Хао! Я помню все это… Сейчас мне говорят, что я могу уже и не работать больше, но пока глаза мои видят – еще посижу за станком… Прихожу на фабрику иногда на четыре, иногда только на три часа, но совсем без работы, совсем без станка – не могу… Говорят, халат маленькой императрицы моей работы выставлен где-то в музее, не то в Париже, не то еще где-то… Но я-то хорошо знаю, что это была вовсе не лучшая моя работа, и очень жаль, что глаза мои ослабели, а то я соткал бы, пожалуй, такой гобелен, которому позавидовали бы все живые и мертвые императоры… Я соткал бы его для всех – пусть все, кто хочет, любовались бы им…»

Один из наших переводчиков занимает позицию, с которой можно снять старика – как он, усатый, полысевший, в простеньких очках, древний, но не дряхлый, – склонился к станку и следит, следит за бегом челноков… На морщинистом лице – выражение мудрости… Это особенная мудрость, пришедшая к человеку не из книг, не из библий, а от самой жизни, через всю его жизнь и через его неповторимое искусство…

Почему-то, когда я смотрел на этого старика, мне вдруг вспомнился портрет Горького…

Есть такой портрет: Горький за письменным столом, углубился в работу, думает, и усы у него опущены вниз…

Я долго смотрел на лица пожилых мужчин и женщин, склонившихся над станками, и мне невольно показалось, что я действительно вижу перед собой мудрецов. Мудрецов от искусства.

Мы вышли из мастерской, и вскоре нас окружила толпа мальчишек. Улочки в Сучжоу неширокие, и наша шумная ватага останавливала на своем пути всякое движение… Пешеходы жались к стенам домов, рикши сворачивали в боковые проулки, и даже большая пассажирская машина, которая чудом протискивалась между плотными рядами домов, должна была остановиться и переждать, пока вся наша компания «обтекала» ее с обеих сторон.

Никто не упрекал нас в нарушении правил уличного движения, наоборот, продавцы многочисленных пестрых лавчонок приветливо махали нам.

Мы ввалились в помещение универмага, сразу закупорив все входы и выходы; на какое-то время продавцы, не сразу поняв, в чем дело, пришли в замешательство, торговля прекратилась, но ненадолго: на втором этаже универмага помещалась выставка художников провинции, и мы быстро поднялись туда по скрипучим ступеням деревянной лестницы.

Разумеется, ребятишки тоже последовали за нами, для них в Китае нет «запретных зон». Маленькая девочка, лет, видно, шести, которая шла за нами несколько кварталов и тащила подвязанного к спине братишку, около лестницы остановилась, ловко сняла со спины малыша, поставила его на все четыре, слегка шлепнула, и он тоже бодро пополз вверх по ступеням. Наверху она снова посадила его к себе на спину и отправилась обозревать художественную выставку.

На выставке этой было картин, верно, двести пятьдесят или триста.

Снова цветы и снова тончайшее, доступное, должно быть, только китайскому глазу видение нежных акварельных красок, снова сказочные пейзажи: горы, деревья, гладь озер и отражения гор в этих озерах, снова птицы, у которых либо до мельчайших подробностей, как под микроскопом, изображено каждое перышко, либо, наоборот, вся эта птичка – зимородок или ласточка – дана двумя-тремя уверенными и точными мазками кисти…

Что здесь более удивительно: или филигранная работа, или эти уверенные, нарочито небрежные и в то же время абсолютно точные мазки – сказать трудно.

Сначала эти пейзажи кажутся вам странными, чужеродными, их слишком много повсюду – в каждом доме, в каждом магазине – и все они как бы за пределами того, что вы сами находите в природе. Должно быть, по слабости своей человек именно поэтому и относится к ним поначалу очень недоверчиво. Но вот вас пленяет какая-то одна деталь, один тон, только одна картина. А когда вы полюбили всю эту манеру письма, все это видение художника, многих, бесчисленных художников – вы и не заметили. Да и не все ли равно – когда? Важно другое. Важно, что отныне ваш мир, тот мир, который человек способен вобрать в себя из окружающей его действительности, – вдруг стал шире, богаче, какая-то новая точка зрения, новое освещение позволяет вам улавливать, замечать и запоминать то, мимо чего вы проходили до сих пор равнодушно.

Итак – двести пятьдесят или триста картин местных художников, и все та же, уже знакомая вам, прелесть красок и оттенков, очертаний, силуэтов. И вдруг…

Не помню художника, скажу прямо – творение его вполне ординарное, и это даже не картина, а эскиз: в рамке размером примерно 70 × 35 стоит девушка… Обыкновенная китайская девушка, в серых брюках, в кофточке, которая выпущена поверх брюк и обтягивает ее талию. Кофточка застегнута на все пуговицы и с высоким воротничком… На голове ни шляпы, ни банта… Лицо едва только проработанное, но все-таки вы улавливаете выражение спокойной радости, должно быть, в улыбке ярких губ…

Художник и не стремился дать выражение лица, он дал только фигуру – легкую и строгую, на наш, европейский взгляд – недостаточно развитую девичью фигуру, но, как всегда, – очень точную и, должно быть, за счет этой точности – изящную…

Девушка опирается спиной на перила, которые даны двумя условными, прерывистыми линиями… Девушка только прикасается к этим перилам-линиям, только чувствует их, и это чувствование опоры за спиной передано в почти незаметном повороте плеч.

Еще раз повторяю: ничего особенного, неплохая, но и не выдающаяся картина, и все-таки она производит впечатление какой-то находки. Почему?

Я долго смотрю на картину и никак не могу найти ответа на свой собственный вопрос.

Между тем выставка пустеет, в помещении становится тихо. Борис Полевой, с которым мы вместе знакомимся с городом Сучжоу и его достопримечательностями, уже спустился вниз, на первый этаж, и ребятишки тоже скатились за ним по лестнице.

Я подхожу к окну (а окна здесь почти сплошной полосой вдоль всех четырех стен), я смотрю вниз: любопытно ведь увидеть своего товарища сверху, когда он двигается в сопровождении такого многочисленного и почетного эскорта!

…Вот вырывается из дверей магазина лопоухий и вихрастый мальчишка – он возглавляет всю эту шумную процессию. Вслед за ним – еще несколько мальцов, потом – девчушка с маленьким братишкой за плечами, и, наконец, сам Полевой в своем лихом берете, который, однако, никак не придает ему заграничного вида. Он идет в обнимку с двумя парнишками, и еще двое торжественно держатся за рукава его плаща.

Толпа заполняет узкий проулочек между магазином и каким-то заборчиком, теснит прохожих, будит рикш, которые дремлют в своих колясках в ожидании пассажиров. Мне все это очень хорошо видно сверху.

И вдруг я замечаю, что против окна стоит девушка – ее тоже оттеснили с узенькой полоски тротуара, и она пережидает, когда же схлынет эта шумная ватага. Ей тоже любопытно, а, между тем, ее оттесняют все дальше и дальше и, наконец, прижимают к заборчику… Она чувствует за спиной что-то твердое, но не оглядывается назад, а продолжает с улыбкой глядеть на «сулянина»[35], окруженного шумной толпой мальчишек.

Поразительно сходна была поза этой девушки с тем, что я только что видел на картине. Настолько велико оказалось сходство, что в какой-то момент трудно было сообразить – что картина, а что – живая фигура.

Радость, которую мы испытываем при взгляде на произведения искусства, такое сложное чувство, что его трудно, просто невозможно обозначить каким-то одним словом. В этой радости – очень много оттенков, и один из них – это узнавание в изображении самой действительности, действительности в таких ее красках, очертаниях и деталях, которых до сих пор без помощи художника вы не замечали.

Эта мысль появилась, но только на одно мгновение, и сейчас же исчезла, а вместо нее появилась другая – стало понятным, почему простенькая картина с девушкой производит такое впечатление: потому что эта картина была одной. Одна-единственная была на выставке картина, которая изображала человека, причем человека сегодняшнего, такого, которого можно видеть вот сейчас, сию же минуту на любой улице города.

На выставках и в Сучжоу, и во многих других городах мы видели тысячи горных пейзажей, множество цветов и гораздо реже – людей. Но если они и появлялись на картинах, так в большинстве случаев это были полулюди-полуфеи в китайском обличье или же стилизованные люди, обязательно с красивыми лицами…

Я соглашался с художниками и даже был благодарен им за то, что они расширили мое понимание красоты человеческого лица, но при этом меня ни на секунду не покидало вполне рассудочное ощущение того, что я вижу картину. Картину, а не жизнь.

Теперь, на выставке в Сучжоу, я вспомнил несколько портретов, виденных мною раньше, и, прежде всего, два портрета в Шаосине, в доме-музее Лу Синя: портреты деда и бабушки великого писателя.

Эти портреты, выполненные скупыми, однообразными акварельными красками, были очень убедительны и, вероятно, как раз своей скупостью заставляли верить, что люди были именно такими, какими мы видим их сейчас, заставляли запомнить облики двух пожилых людей, запомнить, должно быть, навсегда.

А между тем все-таки и это были не столько портреты людей, сколько их лики в одном-единственном выражении. Я видел строгость этих лиц, а если их ум – так опять-таки строгий, видел их житейскую мудрость и даже доброту, но снова – строгую. Если и были в этих лицах какие-то другие выражения, кроме строгости, так они улавливались только через строгость, все было раз и навсегда подчинено только ей, и если как-то проявлялось, так не в борьбе одного с другим, не в соединении, не в противоречии, а лишь в подчинении этому главному выражению.

Хотя бы эти портреты были в разных местах, так нет – они висели рядом и тем больше напоминали лики.

Позже, на выставке в Чунцине, в которой принимало участие несколько сот художников Сычуани и Юньнани, я отметил, что примерно десятеро из этих художников ставят в центре своего творчества современного человека. Это – художник Ли Вэньсинь с его портретом старухи, Лю Хун, изобразивший старика за плетением корзины, Ян Фан – с портретом девушки. Это – прекрасные вещи, и вообще ко мне пришло убеждение, что китайские художники – прекрасные портретисты, хотя они еще очень мало дают портретов.

Еще меньше жанровых современных картин. Все на той же выставке в Чунцине одна картина под названием «Вечером у речки» запомнилась особенно ярко. Сценка простая – к реке подошел парень умыться, должно быть, это тракторист после работы, а у реки – две девушки. Одна из них застенчиво отворачивается в сторону, и потому, что она не смотрит на парня, видно, как он не безразличен для нее.

В гравюрах людей гораздо больше, но редко они занимают в них главное место. Чаще всего это изображения строящихся плотин, домен, заводов, а так как стройка не может быть безлюдной – возникает человеческий фон.

Одним словом, я хочу сейчас сказать, что меня поразила картина с изображением девушки, прислонившейся к забору, именно потому, что таких картин я видел очень, очень мало…

Я еще вернусь к этой выставке, а сейчас несколько слов о том впечатлении, которое произвел на меня другой вид искусства.

БЕЗ ЯЗЫКА

Переводчик сегодня отсутствует с полудня, и я остался «без языка». Сижу на краешке кана и записываю все, что вижу вокруг себя в доме старого Лэя. На память. Завтра я уезжаю из деревни.

В жилище китайского крестьянина вещей мало. То, что мы называем мебелью или обстановкой, по сути дела, отсутствует совсем.

Лэй – человек зажиточный, это видно хотя бы по тому, что сразу против входных дверей в фанзе стоит шкаф – не очень большой, старый, деревянный, быть может, когда-то красный, а теперь темного цвета, без рисунков, с очень простенькой резьбой наверху. Я бывал во многих китайских фанзах, но шкаф вижу в первый раз и хочу запомнить, какой он, этот шкаф. Но в нем нет ничего примечательного, нет даже ничего китайского, точно такой же можно увидеть в доме колхозника среднего достатка где-нибудь под Тарой или под Куйбышевом.

Я перевожу взгляд на кухонную утварь. Несколько деревянных и глиняных плошек довольно большого размера, несколько чашек – пиал, железный чайник с длинным носиком…

Нет, уж если в фанзе есть что-то чисто китайское, так это она сама и ее кан, на котором я сижу.

Фанза довольно высокая, метра четыре, потолка у нее нет, а есть только камышовая кровля на обрешетке из поперечных и продольных брусьев. Дверь одна, деревянная, двухстворчатая, и хотя на улице ниже нуля, декабрь, она распахнута настежь и только занавешена синим матерчатым пологом.

Окна большие – по одному справа и слева от дверей, с замысловатыми деревянными решетками, которые заклеены промасленной бумагой.

Сколько я ни заходил в фанзы, везде замечал в такой бумаге два-три отверстия вверху, под карнизом – они сделаны, должно быть, для вентиляции, вместо форточек.

Свет сквозь такие окна падает тусклый, глиняные стены фанзы темные, кирпичный пол еще темнее, и в общем сумрачно, но писать можно.

Рядом с входом, налево – приземистая печь, площадью поменьше квадратного метра, в нее вделан железный котел, и дымоход ведет под кан для обогрева.

Здесь, на кане, который занимает по меньшей мере треть всей фанзы, в зимнее время и сосредоточена вся жизнь семьи. На кане спят, сюда ставят во время обеда столик и едят за ним; здесь, подогнув под себя ноги, дети делают школьные уроки, женщины пьют чай. В уголке, около стены, на кане стоит один-единственный в доме сундук; над каном, на полке, подвешенной к стене, лежат кое-какие принадлежности домашнего обихода и тетради детей, а рядом с полкой семейные фотографии. В другом углу сложены одеяла. По одеялам можно безошибочно судить о достатке семьи. Недавно я читал где-то, что молодая девушка-крестьянка, в прошлом очень бедная, работая в кооперативе, собственным трудом накопила себе такое приданое, которого раньше не имели и богатые невесты. В доказательство этого говорилось, что одеяло у нее было весом в десять цзиней.

Одеяла в фанзе старого Лэя весят если не десять, так уж по шесть-семь цзиней обязательно. Подушки же в фанзе самые обычные, продолговатые, четырехугольные, туго набитые мякиной и обшитые темно-красным ситцем.

Кан покрыт циновкой, на циновке – тонкий тюфячок.

Теперь немного об украшениях.

Лубки с сюжетами из древних поэтов и легенд или современные плакаты, пропагандирующие, например, строительство оросительных каналов или борьбу с вредителями, встретишь почти во всех фанзах. Хозяин особенно доволен, если на стене его фанзы висит плакат с изображением советских людей: советского врача, который проводит осмотр круглолицых детишек грудного возраста, колхозника или рабочего.

Еще на дверях фанзы и на ее стенах вы нередко увидите красные полоски тонкой бумаги со столбиками иероглифов, нарисованных тушью. Обычно эти надписи призывают к ликвидации неграмотности или говорят о том, что хозяин фанзы уже изучил более тысячи иероглифов, либо они высказывают пожелания счастья: многолетия и многодетности.

В фанзе старика Лэя есть плакаты, есть лубки, есть очень хорошая картина с изображением ястреба, о которой я уже говорил, но изречений в его фанзе почему-то нет.

Вот, кажется, и все мои наблюдения. Я откладываю в сторону записную книжку и вздыхаю. В фанзе я не один, но перекинуться словом, спросить о том, что осталось для меня непонятным, не могу: Хуана все еще нет.

Ладно, посмотрим тогда на моих гостеприимных хозяев.

Дома сейчас двое: старуха – мать семейства, Лунь Э, и ее дочь, Сян Мэй. Шестнадцатилетняя Сян Мэй шьет младшему брату матерчатые туфли и делает это так умело, что ее работа ничуть не отличается от профессиональной: точно такие же туфли я видел и в витринах магазинов.

Если искать в этой девушке что-то красивое, пожалуй, не найдешь: лицо широкое, плоское, крупный рот.

Но если просто поглядеть на эту непринужденно сидящую на кане фигурку – одна нога подогнута, другая вытянута в сторону, вся эта простая девушка предстанет перед вами в какой-то юной непосредственности, свежести и светлости. Хотя ватная куртка и такие же брюки делают ее полнее, она все-таки кажется очень легкой.

Девушка спокойна. Она будто прислушивается, как приходит к ней женственность, чувствует это всем своим существом и ничуть не удивляется, принимает этот приход как должное.

Старуха, Лунь Э, седая, сморщенная, тоже шьет, сидя на том же кане. Она разложила выкройку женской телогрейки – четыре замысловатых лепестка, вырезанных из сплошного куска материи, а посредине – отверстие для головы – и ровным-ровным слоем раскладывает по этим большим лепесткам белоснежную вату. Движения ее очень быстры и точны. Должно быть, она шьет эту курточку для своей новой невестки. Ведь через десять дней женится ее третий сын – Цзао Инь.

Старуха чему-то все время улыбается.

Мы поглядываем друг на друга давно, должно быть, Лунь Э о чем-то хочет меня спросить, поговорить, но о чем поговорить, если я знаю несколько десятков случайных слов по-китайски, а она – ни одного по-русски? Вот мы и молчим.

Наконец Лунь Э не выдерживает, тычет сухим пальцем в плечо своей дочери и смотрит на меня. Нет, я не понимаю, что ей нужно, и тоже вопросительно поглядываю на нее. Может быть, она хочет сказать: «Вот какая у меня большая дочь, какая работница! Какая помощница!»

Я киваю, говорю: «Хао-хао!» («Хорошо, хорошо!»), старуха смеется. Сян Мэй поднимает на меня спокойно улыбающиеся глаза, они у нее очень большие. Нет, я не понял, что старуха хочет от меня.

Лунь Э вздыхает, снова быстрыми, точными движениями раскладывает вату по выкройке, но я вижу, что она вовсе не отступилась от мысли поговорить со мной. И верно. Спустя еще минуту она показывает на себя, потом на Сян Мэй, потом на меня, и все ее сморщенное лицо выражает вопрос.

Очень просто. Она спрашивает: есть ли и у меня дочь? Вот у нее есть, а у меня?

Я снова киваю головой: есть! Есть и у меня дочь! Все трое мы смеемся.

Лунь Э, воодушевленная первым успехом, изображает рукой лестницу: повыше, потом опускает ладонь ниже, потом еще ниже.

Опять понятно: она спрашивает, какого роста у меня дочери, сколько их?

Я показываю один палец и говорю: «Игэ!» – одна.

Лунь Э с укором качает головой. «Мало, – как бы говорит она, – это очень мало, это не годится!» Ну что же, ей нельзя не верить, она старая и знает, что хорошо, что плохо.

Дальше беседа идет о наших семьях, почти так, как если бы мы разговаривали друг с другом совершенно свободно.

Когда приезжаешь в свою, русскую деревню, о чем будет спрашивать вас хозяйка дома? Она спросит: сколько у вас детей, как они учатся, какое у них здоровье. Все ваши ответы хозяйка примет близко к сердцу, потом вздохнет и скажет: «Вот и у нас…» – и поведает всю свою семейную жизнь. Может быть, вам никогда больше и не случится бывать в этой деревне, в этом доме, но вы знаете, что где-то у вас есть знакомые, и не просто случайные знакомые, а такие, о которых вы знаете совсем не мало, и они о вас – тоже.

Вот и здесь, в фанзе китайского крестьянина, разговор идет хоть и без слов, но совершенно так же.

Я уже много раз удивлялся сходству китайцев и русских. Старый китайский сельский учитель, даже если вы увидите его в халате и в черной шапочке, очень похож на нашего деревенского учителя, не внешне, а по каким-то неуловимым чертам облика в целом – по улыбке, по глазам, по спокойной манере разговаривать. Бригадира в китайском кооперативе различить ничего не стоит среди массы людей, так же как и нашего колхозного бригадира.

Особенное сходство – между женщинами, не молодыми, а пожилыми, попросту старухами. Не знаю, в чем тут дело, но только мне кажется, что материнство создает что-то общее между всеми женщинами мира и особенно между женщинами-труженицами. У них и жесты одинаковы.

В горной Юньнани одна, казалось бы, очень далекая для русского человека женщина, когда я вошел в фанзу, вдруг смахнула передником пыль со скамейки и предложила сесть. Я протянул ей руку, а она сначала вытерла свою тем же передником. И эти жесты вдруг заставили меня почувствовать себя на родине. И полутьма фанзы, и очаг, который дымно горел в углу, и закопченный Будда с паутиной в бороде – все это не то, чтобы стало незаметным, но не бросалось больше в глаза, отодвинулось куда-то на второй план.

И вот здесь старуха Лунь Э с помощью жестов и семейных фотографий тоже рассказывает мне, что у нее четыре сына, две дочери и двое внучат, что все здоровы, трое учатся и учатся хорошо, что ее муж – Лэй Логань любит картины, у него болит спина, он строгий муж, но так и должно быть; в общем он хороший человек, а ее, старуху Лунь Э, выдали за Лэя замуж давно-давно, когда она была вот такой же девочкой, как сейчас Сян Мэй. Конечно, мне легко все это понять, потому что почти все я уже знаю, но разве о семейных делах можно разговаривать только один раз, не повторяясь?

Старуха откладывает шитье, идет к колодцу за водой, давая мне понять, что ей очень интересно и еще поговорить, но ведь дело-то не ждет.

Я тоже выхожу из фанзы. Первый день декабря, небо хмурится вот уже с неделю, и глиняные стены дворика как будто постарели еще больше.

Во дворе с самого утра ходит по кругу мул с завязанными глазами и вращает жернов, а на жернове старший сын старухи Лунь Э, скуластый, с черной редкой бородкой, Цзао Чжун, мелет желтые зерна кукурузы.

Мы здороваемся с Цзао Чжуном за сегодняшний день уже пятый или шестой раз, и я выхожу на улицу. Там вижу писателя Син Е, с которым мы вместе приехали из Пекина в деревню, только он живет в другой фанзе. Ходит он всегда в зеленой солдатской гимнастерке, в синей кепке и в черных рабочих брюках. Человек это крупный, с полным лицом, на которое приятно смотреть в профиль: когда глядишь на него так, какие-то новые выражения улавливаешь в этом лице. Товарищ Син Е всегда тороплив и сосредоточен, и хотя мы встречались с ним много раз и вместе совершаем поездку, нам все не удается поговорить: то ему некогда, то мне.

Теперь мы идем по улице рядом, время у нас есть, а вот слов – нет. Син Е не знает по-русски, и мы только посматриваем друг на друга и улыбаемся.

Из отрывочных разговоров, которые мы раньше вели с ним, когда у нас был переводчик, я вспоминаю несколько его фраз.

Однажды мы говорили о какой-то книге, сейчас уж не помню, о какой именно, и я сказал, что в ней точно и правильно описана жизнь. Син Е согласно кивнул, потом спросил: «А может эта книга повлиять на людей?»

Я сказал, что иногда опасаюсь, как бы в деревне не попасть в неловкое положение перед людьми: ведь я не знаю языка, не знаю обычаев. Син Е ответил мне: «Не надо об этом и думать. Если люди поймут цель, ради которой вы к ним приехали, все остальное приложится само собой».

Вот и все, что приходит мне сейчас на память из наших разговоров, когда с нами был переводчик.

Мы идем, молчим, я думаю выйти к невысокому бугру за деревней, на который мы поднимались вчера. Бугор этот всего метрах в двухстах от глинобитной деревенской стены. Он рассечен дорогой на две части и покрыт редкими деревьями. У подножья холма несколько могил, один высокий, похожий на часовню, надгробный памятник и поросшие травой окопы. Окопы уже обвалились, но еще можно различить и ходы сообщения, и пулеметные гнезда.

Однако память обманывает меня, и лабиринтом узких деревенских улочек, на которые выходят одни только глиняные стены, я попадаю в поле, но – увы! – бугра нигде не вижу.

Я поглядываю по сторонам, но не показываю Син Е виду, что ошибся, пришел не туда, куда хотел прийти, и спокойно шагаю по первой попавшейся узкой тропинке, а Син Е идет позади, идет неторопливым, тяжелым шагом, как будто делает работу. Потом он останавливает меня за рукав, кивает и снова поворачивает к деревне. Теперь я смотрю в его крупную спину, ни о чем не думаю и только вдыхаю горьковатый воздух – от деревни тянет в нашу сторону дымком.

Мы снова углубляемся в деревенскую улочку, сворачиваем раз, другой, снова выходим в поле, и совсем близко от нас бугор.

Мой спутник оглядывается на меня, жестом приглашает идти вперед.

Я вспоминаю, что Син Е воевал в провинции Хэбэй, может быть, вот в этих самых поросших травой окопах у подножья бугра, но спросить его об этом я не могу и думаю, что это тоже хорошо – идти вот так, молча.

Еще через несколько минут на перекрестке тропинок нам встречается молодой крестьянин, почти юноша. Голова его повязана полотенцем, он что-то несет на плече, что-то тяжелое и железное, наполовину обмотанное тряпицей, чтобы не резало плечи.

Я хочу рассмотреть, что же такое несет этот человек, но он бросает свою ношу на землю, быстро подходит ко мне, трясет мою руку и говорит:

– Суляньжэнь! Суляньжэнь!

– Тунчжи![36] Тунчжи! – вот и все, что я могу ответить молодому крестьянину, и мы стоим молча все трое.

Лицо у крестьянина возбужденное, он кивает головой, улыбается, жмет руку.

Потом мы расходимся, машем друг другу, крестьянин поднимает свою ношу с земли, кивает еще и еще раз.

Бугор невысок, но он один на совершенно плоской желтой равнине, и, когда мы поднимаемся на него, перед нами возникает далекий-далекий вид. Только насыпь дороги заслоняет горизонт с одной стороны – с запада.

Еще местами на небосклоне видны деревья, кажется, будто там, вдали, густой и даже сумрачный лес, а на самом деле – это редкие деревья и мелкие рощицы, разбросанные там и сям по равнине, сливаются в одно целое.

По насыпи дороги двигаются темные, будто игрушечные фигурки людей и тележки. Иногда вдруг замечаешь, как две фигурки торопливо приближаются друг к другу: это встречные велосипедисты, но велосипедов не видно, а темные маленькие силуэтики как будто сами по себе обгоняют повозки и бегут в разные стороны.

Виднеются деревни с серыми кирпичными домиками и с желтыми глиняными стенами. Над деревнями колеблются синие дымки. Кое-где возвышаются темные, как будто вырезанные из картона, туи и еще какие-то, похожие на осины деревья с засохшей желтовато-зеленой листвой на самых вершинах и с голыми нижними ветвями, а совсем близко – коричневый квадрат хлопчатника с белыми каплями раскрывшихся коробочек. В хлопчатнике перекликаются женщины. Возгласы короткие, отрывистые, но они почти непрерывно следуют один за другим, и создается почти песня из самых разных голосов, и, когда вдруг песня эта почему-то замолкает на минуту, ждешь ее продолжения, а потом снова слушаешь бесконечный мотив.

Время от времени раздается смех: возникнет, протянет сильную звучную ноту, и в тот самый момент, когда ждешь, что смех рассыплется, как говорят у нас в России, «зальется», в тот самый миг он вдруг обрывается.

Должно быть, это все время одна и та же хохотушка так смеется.

Мой спутник, прикрыв глаза, тоже слушает. Я киваю ему и делаю глубокий вздох. Хочу сказать: «Свежий воздух».

Он гладит ладонью кору дерева, к которому прислонился плечом, улыбается, потом показывает в ту сторону, где белеет огромный сугроб собранного хлопка… Повозки, по три мула в каждой – два впереди и один сзади, тоже нагружены хлопком и со скрипом двигаются к деревне. Мне кажется почему-то, что мой спутник хочет сказать не о хлопке, а о том, что скоро будет снег, и тогда вся равнина станет белой, как этот хлопковый сугроб.

Да, снег выпадет вот-вот, и если присмотреться и прислушаться к настроению окружающей нас природы, то во всем легко уловить ожидание зимы. Что-то грустное в этом ожидании, что-то уставшее и в то же время по-человечески теплое. Это как размышления, как чувства человека, которому уже шестьдесят и который один на один с самим собой встречает день своего рождения.

Мне начинает казаться, что и смех женщины в хлопчатниковом поле обрывается так неожиданно потому, что лишь только она засмеется, сразу же чувствует это безмолвное ожидание зимы – и умолкает.

Мы долго стоим на бугре, а потом, не сговариваясь, сходим вниз, и Син Е легко, по-солдатски, перепрыгивает через старый окоп.

Земля прибрана человеком к зиме, выскоблена граблями – повсюду тонкие царапинки от этих граблей, подобравших все до одного сухие листья и умершую траву.

Я прикасаюсь к этой земле рукой, беру землю в горсть. Мне хочется показать, что я прощаюсь с ней. Завтра мы уезжаем из деревни в Пекин.

Мой товарищ, может быть, еще не раз поднимется на этот бугор, а я вряд ли. И поэтому хочется поблагодарить эту землю за все, что я увидел на ней.

Мне кажется, Син Е понимает меня.

Октябрь – ноябрь 1956

Б. Вахтин

Борис Борисович Вахтин (1930–1981), поэт, прозаик, переводчик, научный сотрудник ленинградского Института востоковедения АН СССР, ученый-китаист; автор многих работ о классической китайской поэзии, о китайских ксилографах, а также повестей и рассказов о советской современности 50—70-х гг. (книга «Так сложилась жизнь моя». Л., 1990). Публикуемые статьи – очерки о китайской культуре из коллективного сборника ленинградских специалистов «Страна Хань» (Л., 1959).

Из очерков в сборнике «Страна Хань»

СОКРОВИЩА УСТНОГО СЛОВА

Писатель дописывает сочинение, кладет кисть, перо или авторучку. Его труд закончен. Его труд публикуют. Каждое слово остается жить навсегда.

Но есть иные произведения. Они существуют устно. Слова, интонации прозвучали – и их нет. Только в памяти людей остается услышанное.

Устное произведение никогда не повторяется – ведь исполняют его разные люди, в разное время, в разном настроении и в различной обстановке. Как нет двух одинаковых листьев на дереве, так нет двух одинаковых устных произведений.

«Народные песни – что порыв ветра. Только что был – и вот нет его. Мы должны создать общество по ловле ветра», – сказал президент Китайской академии наук Го Можо. И такое общество существует в Китае – оно собирает и изучает устнопоэтические произведения, бытующие в народе, то есть фольклор.

В самые далекие времена народ уже создавал подлинные сокровища слова: мифы, сказания. Миф отвечал древнему человеку – как произошла земля; откуда появились люди; как научились они говорить и петь, сеять и жать, добывать огонь и строить жилище.

В незапамятные времена был хаос – отвечает китайский миф о начале жизни. В хаосе самозародился великан Пань Гу. Он вышел из яйцеобразного хаоса, и все, что было в хаосе легким, устремилось вверх, а все тяжелое опустилось вниз. Легкое стало небом, тяжелое – землей. Между небом и землей поднялся великан Пань Гу, держа небо на голове. Но все смертно – умер и Пань Гу. Голова его превратилась в горы, правый глаз – в солнце, левый – в луну. Волосы стали травой, кровь – водой, кости – металлами, горными породами, камнями, дыхание – ветром. Что такое звезды? Это борода Пань Гу, разметавшаяся по небу. Откуда взялись люди? Их создали бог света и бог мрака из тех остатков хаоса, что не пошли на сотворение земли и неба. И небо, и земля, и люди, согласно этому мифу, едины по своему происхождению и общей судьбе.

Есть и другой ответ на вопрос, откуда появились люди.

Богиня Нюй-ва проходила однажды над миром. Она смотрела на горы, реки, леса, что лежали под ней, и чувствовала себя одинокой: в мире не было живых существ. Нюй-ва опустилась на землю, подумала, затем взяла с земли комок желтой глины, размочила его и слепила куколку. Куколка ожила, закричала и запрыгала от радости. Это был человек. Человеку было чему радоваться – хотя он был маловат, но зато во многом походил на богов и отличался от тварей.

Нюй-ва понравилось ее создание, и она налепила еще множество человечков, которые разбрелись по земле. Нюйва больше не скучала, не томилась и не чувствовала себя одинокой.

Оставалось сделать немногое – научить людей жить семьями. И это сделала Нюй-ва, после чего много лет отдыхала.

На помощь людям пришел Фу Си, ее брат. Он научил их варить пищу, строить дома, вязать рыболовные сети. Люди стали жить лучше и достойнее.

Но однажды великая опасность нависла над землей. На небе начали войну бог воды Гун Гун и бог огня Чжун Юн. Злой Гун Гун был побежден. От стыда он решил покончить с собой и ударился головой о гору Бучжоушань. От удара суша перекосилась, столб, поддерживавший небо, сломался, в небе образовался провал. В горных лесах вспыхнули пожары, на поверхность хлынули подземные воды, волны их доходили до самого неба. Людей пожирали спустившиеся с гор чудовища. Нюй-ва устремилась на помощь людям. Она взяла разноцветные камни, переплавила их и заделала пробоину в небе. Чтобы укрепить небо, богиня поставила его на четыре столба – столбами послужили ей ноги огромной черепахи. Нюй-ва прогнала диких зверей и хищных птиц, убила черного дракона, свирепствовавшего на равнине.

Но мир, как искусно ни чинила его Нюй-ва, прежнего вида себе не вернул: на западе, где была гора Бучжоушань, опустилась земля. Вы спросите, почему реки Китая текут на восток? Древнему китайцу это было совершенно ясно: потому что из-за Гун Гуна на востоке опустилась земля. Почему светила движутся на запад? Потому что из-за Гун Гуна на западе опустилось небо.

После всего того, что сделала Нюй-ва, на земле началась радостная жизнь. Весна, лето, осень и зима чередовались в установленном порядке, и когда должна была быть жара, то была жара, а когда должен был быть холод, то холод и был. Все хищные звери погибли, а оставшиеся в живых подобрели и подружились с людьми. Боги и люди жили совместно. Природа обильно снабжала людей своими дарами, и не было нужды и забот. Детей клали в птичьи гнезда – и ветер баюкал их. Когда же дети подрастали, то их развлекали тигры и барсы, ядовитые змеи и хищные птицы. И люди не знали страха и жили в совершенном счастье. Это был «золотой век».

Чтобы жизнь людей стала еще прекраснее, Нюй-ва подарила своим детям необыкновенную мелодичную свирель и научила их музыке – самому чудесному, самому необходимому из того, что питает духовную жизнь людей.

После своих трудов она погрузилась в вечный отдых, который люди называют смертью. Но это не была смерть – Нюй-ва превратилась в десять бессмертных существ.

Как же кончился «золотой век»?

И на это по-своему отвечает миф.

Людей становилось все больше и больше; им уже недоставало даров природы. Они стали сеять, работая сообща. Все было бы хорошо, но боги, занятые своими распрями, перестали заботиться о людях.

Нашлись злые люди в легендарном народе мяо, которых бог Чи Ю подбил подняться против неба. Предводительствуемые Чи Ю, люди народа мяо выступили против верховного владыки Шан-ди, стремясь захватить его престол.

Небесное войско покарало злых мяо. Чи Ю был казнен.

Шан-ди решил, что от совместной жизни людей и богов пользы мало, а вреда много; он боялся, что в будущем неизбежно придет новый завистник и злодей, который посягнет на престол верховного владыки и поднимет бунт среди людей.

И Шан-ди приказал богам разрушить дороги между небом и землей, установил различия между богами. Между людьми также возникли различия.

Все больше на земле появлялось хищных животных и злых духов.

Появился предвестник засух – шестиногая и четырехкрылая змея; появилось чудовище – предвестник наводнения – Линлин, похожее на буйвола и полосатое, как тигр. Кончился «золотой век»…

МИФЫ О ГЕРОЯХ

Многие мифы повествовали о героях. В ту пору, когда первые люди на земле вели тяжелую борьбу с природой, возникали в народном воображении образы могучих людей, обладавших необыкновенной силой и необыкновенным искусством во всем, что они делали.

Один из самых известных китайских мифов сложен о стрелке по имени И.

Некогда, говорится в мифе, в небе одновременно появилось десять солнц. Началась засуха. На земле все сохло и выгорало. Медь, песок и камни плавились от жары. Людьми тогда правил вождь Яо. Он жил в травяной хижине, питался самой простой пищей и управлял мудро и гуманно. Но он ничего не мог поделать с десятью солнцами и страдал не столько от лишений, сколько от сознания своего бессилия.

От засухи загорались леса, закипали водоемы. Из джунглей, морей и пустынь вышли чудовища, пожиравшие людей.

И тогда на помощь людям пришел замечательный стрелок И. Глядя на страдания людей, на бесчисленные жертвы, И забыл просьбу владыки востока Ди Цзюня, отца десяти солнц, не убивать его детей, а лишь напугать их и заставить выходить на небо поочередно.

Герой стрелял без промаха – и один за другим лопались огненные шары. Он убил бы все десять солнц, но мудрый Яо знал, что от солнца – вся жизнь на земле, и приказал потихоньку вытащить из колчана И одну из стрел.

Герою не хватило стрелы, и вот почему на небосклоне сохранилось одно солнце.

Потом И вступил в борьбу с чудовищами. Самым свирепым из них был Циюй – страшилище с головой буйвола, лицом человека, красным туловищем и ногами коня. Самое же страшное в Циюйе был его голос, подобный плачу ребенка.

Герой победил и убил это чудовище.

Равно одолел он страшного Сверлозуба, огнедышащее и водомечущее чудовище Цзюина, хищную птицу Дафын, гигантского змея и дикого кабана, обитавшего в тутовых лесах.

Китайским Гераклом можно назвать И.

О дальнейшей судьбе его мы узнаем из мифа о смерти И.

Владыка востока Ди Цзюнь не мог простить ему гибели девяти своих детей и лишил героя бессмертия.

Жена И, Чан Э, отличалась сквернейшим характером, и герою часто хотелось отвлечься от тяготившей его семейной жизни. Он устраивал состязания колесниц, уходил надолго в лес охотиться, много бродил и скитался.

В скитаниях он и решил, что нужно вернуть себе бессмертие.

По мнению древних китайцев, долголетие и тем более бессмертие – самое драгоценное из всего, что существует на свете.

Было известно, что бессмертия можно достичь, если проглотить эликсир, которым владела Сиванму – богиня, обитавшая, согласно мифу, далеко на Западе, в пещере на горе Куньлунь.

Вокруг горы Куньлунь текли воды необыкновенной реки: столь странными были ее воды, что в них тонули не только люди, не только лодки, но даже перышки гусей. За рекой кольцом окружало гору неугасимое пламя жестокого огня, в котором мгновенно сгорало все, что в него попадало.

Герой И преодолел все препятствия и добрался до Сиванму. Она отдала ему эликсир бессмертия.

Герой вернулся домой.

Дома его поджидала жена.

Она похитила у мужа эликсир и проглотила его сама. Чан Э убежала от гнева мужа и скрылась на луне. Ни среди людей, ни среди богов ей места не было, потому что она совершила мерзкий поступок.

Она была наказана одинокой жизнью на луне – ведь, кроме нее, на луне живут лишь белый заяц, жаба и некий У Ган – китайский Сизиф, – обреченный вечно рубить на луне коричное дерево.

Народная фантазия наказала Чан Э – бессмертие обернулось для нее вечной скукой.

Чан Э жалеет, что украла эликсир, —

Скучает вечно в бирюзовом небе, —

писал поэт Тао Юаньмин.

Доверчивый И был потрясен ее обманом. Ему не захотелось жить; он стал ждать смерти как избавления, проводя дни в охоте и скитаниях, и погиб в лесу загадочным образом, то ли от руки своего завистливого ученика, то ли в ловушке для зверей.

И был любимым героем простых людей. Легенда сделала его предводителем всех духов, защищающих и оберегающих человека от зла.

Вслед за засухой, вызванной десятью солнцами, на людей обрушилось новое несчастье – начался великий потоп. Воды подступили к солнцу. Это бедствие ниспослало верховное божество Шан-ди, разгневавшееся на людей.

На помощь пришел человеколюбивый бог Гунь, выступивший тем самым против воли Шан-ди.

Девять лет работал Гунь: строил запруды, насыпи и плотины, пользуясь «живой землей», которая сама росла, оттесняя воды.

Разгневанный Шан-ди отобрал у Гуня «живую землю» и убил героя.

Потоп вновь усилился.

Но у Гуня был сын по имени Юй.

Юй воспринял у отца и силу и уменье. Как и отец, он клал в самые глубокие места «живую землю». Но он не стал строить запруд и плотин; он пошел по более верному пути. Юй расчищал и углублял русла рек, и вода сама собой стекала в океан.

Во время работы он обошел многие страны – от пустыни севера до Аннама, от восхода солнца до Сычуани. Везде он встречал диковинные существа – крылатых людей, голый народ, племя трехликих. Всего обошел он сорок три страны и все время трудился не покладая рук.

Наводнение было побеждено. С гор и высоких деревьев спустились люди, уцелевшие от потопа. Юй стал их вождем и сделал немало полезного для них.

Китайские мифы об И и о Юе – это мифы о великих защитниках человечества. Таким защитником был и Хуанди, отстоявший мирную жизнь людей от посягательств злых мятежников, и Ди Цзюнь, который передал людям различные знания, орудия и инструменты, и Шэнь Нун с сыновьями, научивший людей обрабатывать землю плугом.

Многих мифических героев народ впоследствии считал реальными историческими лицами.

В мифах Китая встречаются образы, полные, символичности и поэзии. Вот рассказ о великане Куа-фу.

Великан Куа-фу не знал, насколько он силен, и решил помериться силами с солнцем. Он побежал с солнцем наперегонки. Долго бежал Куа-фу не уставая и уже почти догнал солнце, когда оно стало клониться к закату, но от бега и близости солнца великана одолела жажда. Он припал к Хуанхэ; залпом выпил эту реку с ее притоком Вэйхэ, но не напился. Тогда он побежал к Великим озерам севера. Но силы изменили ему, и по дороге он умер от истощения.

Поэзией овеян миф о птичке Цзинвэй. Дочь бога Солнца утонула в море; душа ее превратилась в птичку Цзинвэй; ее голос всегда словно жалуется на что-то. Эта маленькая птичка сердита на море – она носит веточки и камушки и бросает их в море, чтобы засыпать его.

Тао Юаньмин, тронутый величием этой неравной борьбы, написал печальные строки:

Птичка Цзинвэй носит мелкие ветви, Надеясь засыпать бескрайнее море.

Время шло и шло.

Отпадала надобность в мифических объяснениях явлений природы – они заменялись научными.

Борьба человека с природой все более заслонялась борьбой между людьми, борьбой классов.

СКАЗКИ, ПЕСНИ, ЗАГАДКИ И ПОСЛОВИЦЫ

На смену мифу шли легенды и рассказы, повествующие о взаимоотношениях людей: богатых и бедных, властителей и подданных, родных и друзей. В этих легендах и рассказах люди невольно выражали свои надежды, упования, мечты о счастье.

В каждой китайской деревне находились люди, любившие рассказывать всевозможные истории и сказки. Присядут ли крестьяне у деревенского храма в праздничный день, остановятся ли на отдых носильщики, несущие на коромыслах тяжелый груз – ведь не было ни хороших дорог, ни хорошего транспорта, – или соберутся жители деревни у старосты и решают деревенские дела (как помочь уплатить налог какому-нибудь бедняку, как помирить соседей, поссорившихся из-за межи) – частенько находился рассказчик, готовый занять окружающих незамысловатой сказкой.

Вот одна из таких сказок – «Омут девяти драконов».

У одного человека по имени Сяо (китайская сказка почти всегда очень точно сообщает имена героев и место, где происходило действие – тем точнее, чем невероятнее история) родился сын, все тело которого покрывала чешуя. Родители испугались, решив, что это оборотень, и уже думали отказаться от новорожденного. Но бродячий монах, проходивший мимо, сказал: «Мальчика ждут в будущем подвиги, заботьтесь о нем и растите его». Родители послушались монаха.

Мальчик вырос, и способности его оказались воистину необыкновенными.

Он сплел из травы дракона, да такого, который оживал по ночам. И тогда мальчик садился на него верхом и летал в знаменитые города и самые красивые места страны.

К этому времени он осиротел и жил у своего дяди.

Дядя заметил его частые отлучки и однажды спросил мальчика, где тот пропадал ночью.

– Я любовался тем, как над озером Сиху горят красивые цветные фонарики.

Дядя не поверил – ведь Сиху так далеко!

Мальчик предложил ему отправиться вместе.

И вот они побывали на этом прекраснейшем из озер мира, а под утро пустились в обратный путь. Но когда дом был еще далеко, дядя упал с дракона и с большим трудом добрался до родных мест.

Затаив гнев на племянника, он вспомнил, что бродячий монах не велел делать четырех вещей: рубить бамбук, растущий в саду за домом, убивать черную собаку, резать уток, плававших в искусственном пруду перед домом, и открывать центральные ворота двора. В противном случае мальчику грозило несчастье.

Рассерженный дядя нарушил все запреты. Когда он срубил бамбук – погибли вооруженные всадники, скрывавшиеся в нем; когда убил черную собаку – ушли черные тучи, окутывавшие дом; когда зарезал уток, то смолкло их кряканье и тишина воцарилась вокруг дома; когда же открыл центральные ворота, то из них вылетела белая стрела и понеслась к столице.

Дело было в том, что мальчику – а к этому времени он превратился в юношу – было суждено стать справедливым и мудрым императором, заменив ныне царствующего.

Царствующий император давно знал, что его может свергнуть человек по фамилии Сяо. Поэтому он внимательно вглядывался в волшебное всевидящее зеркало, проверяя все уголки своего государства, но ничего опасного не видел, ибо черные тучи скрывали от его ока дом, где рос юноша.

И вдруг прилетела стрела и едва не убила императора. Он бросился к зеркалу и увидел – ведь тучи больше не прикрывали дом, – откуда послали стрелу. Туда и направил император свои войска.

Юноша стал биться с войсками императора. Но всадники, которые скрывались в бамбуке, были перебиты и не могли прийти ему на помощь. Он мог бы спастись бегством, но смолк гомон уток, воцарилась тишина, враги услышали шум его шагов и погнались за ним.

Юноша превратился в дракона. Дракон взмахнул хвостом – образовался омут, в него укрылся дракон. Девять раз осушали люди омут; девять раз юноша превращался в дракона и скрывался в омуте, который каждый раз возникал под ударами драконова хвоста.

Люди выбились из сил и не знали, что им делать. Но пришел на помощь людям злой старик. Он посоветовал вбивать в омут столбы – ведь драконы, как и змеи, любят обвиваться вокруг столбов.

Слуги императора сделали так, как советовал старик. Дракон обвился вокруг столбов, запутался, и его поймали. Так и не воцарился в Китае достойный император…

В других сказках рассказывается о животных. В этих сказках тоже был заключен глубокий смысл.

Однажды святой отшельник решил сделать зверей более красивыми. Позвал он их к себе. Пришли к нему обезьяна, медведь, слон, конь, вол и мышь.

– Не улучшить ли тебя, обезьяна? – спросил мудрый отшельник.

– Меня улучшать не надо, – заявила уверенно обезьяна. – Я и так вполне хороша. Вот медведя надо улучшить, а то на него смотреть тошно.

– Зачем же меня улучшать? – обиделся медведь. – Улучшить нужно слона – у него нос ни на что не похож.

– Нос у меня отличный! – возразил слон. – Переделать нужно коня – морда у него длинновата.

– Морда у меня как раз такая, как надо! – ответил конь. – Уж если кого и улучшать, так это быка, – у него, подумать только, из головы торчат две кости!

– Это не кости, а рога, – промычал бык. – Я не нуждаюсь в улучшении. Улучшить нужно мышь – она уродлива до невозможности.

– Не хочу! – сказала мышь. – Нужно переделать обезьяну.

И все началось сначала.

Тогда мудрец отказался от всяких попыток изменить что-либо в облике зверей, поняв, что каждый воображает себя совершенным.

Тяжелым был труд крестьянина в старой китайской деревне. На крошечном поле он трудился от зари до зари, бережно сажал рассаду риса, заботливо оберегал посевы проса и гаоляна, бобов и пшеницы, терпеливо ждал плодов от своего труда. А вот некоему человеку из местности Сун, посадившему в землю зерно, показалось, что росток поднимается слишком медленно, незаметно для глаза. И, чтобы помочь ростку, человек стал тащить его вверх. И выдернул он еще слабое растение вместе с корнем, и оно погибло…

Только терпеливый труд дает результаты.

Понятно, как ненавидел трудолюбивый крестьянин тех, кто в страдную пору появлялся в поле не иначе, как под широким зонтом, на носилках, которые тащили дюжие слуги. Во всех сказках помещик изображен жадным, злым и глупым.

Один помещик торопил своих батраков с уборкой урожая. Люди выбивались из сил, а помещик, привязав к дереву своего мула, сидел в тени и только покрикивал.

Батраки придумали, как его провести; они сказали помещику, что на дальнем конце поля заяц ест побеги. Помещик велел им бежать скорее и прогнать зайца. Батраки убежали, улеглись в тени и хорошо отдохнули. На следующий день, когда помещик опять сидел под зонтиком, один из батраков, трудившихся в поле, закричал:

– Смотрите, на вашего мула напал волк!

Помещик решил, что его опять дурачат, и запретил батракам уходить с поля.

А волк действительно напал на мула.

Мул погиб, а помещик вторично был наказан.

Таких историй китайская деревня создала очень много. На них были похожи и сказки о корыстолюбивых и несправедливых чиновниках.

…Крестьянин выкопал на своем поле большой глиняный кувшин. Кувшин оказался волшебным – что ни положи в него, все начинает умножаться в числе до бесконечности. Сосед крестьянина потребовал себе долю. Поспорили соседи и пошли к судье.

Жадный судья так ловко рассудил спорящих, что кувшин достался ему. За это он был жестоко наказан.

Его старый отец заглянул в кувшин, не удержался и упал в него. И из кувшина стали доставать одного за другим стариков – все это были отцы нехорошего судьи.

Судья разорился, кормя множество стариков.

Так в сказке крестьяне сделали то, что нельзя было сделать в жизни: отомстили дурному судье.

Народная фантазия делала бедняка богатым, а слабого – сильным.

В сказке «Золотой жеребенок» пастушок ничего не имел. Но он хорошо играл на свирели. Его игра пленила золотого жеребенка. Жеребенок указал пастуху волшебную тыкву; если хорошо ухаживать за ней, то можно разбогатеть.

Пастушонок тщательно выхаживал тыкву.

Но о ней узнал хозяин пастуха. Жадный, он нашел тыкву, но, торопясь, сделал все не так, как надо. Разверзлась гора, скрывавшая сокровища, но, когда хозяин прикоснулся к ним, гора сомкнулась и он погиб.

Сокровища достались пастуху, единственному, кто был того достоин.

Очень много создал Китай сказок о всевозможных оборотнях.

Лиса и барс, волк и змея, улитка и стоножка легко превращались в людей.

Где-нибудь, в пустынном месте молодой человек встречает красавицу. Он влюбляется в нее, она становится его женой.

Однажды он замечает за своей женой что-то неладное. Начинает следить за ней – она оказывается лисой! Это испытание для любящего.

Если он любит жену и верит ей, несмотря на то, что она – оборотень, они доживут свой век в мире и согласии.

Но если герой пугается, проникается недоверием к жене-лисице или даже хочет избавиться от нее – горе ему! Неведомый мир ополчается против него, оборотни морочат его, дурачат, заманивают в ловушку и губят.

Собственно, губит себя он сам – своей враждебностью к своеобразному миру оборотней.

Много таких сказок обработал знаменитый китайский писатель XVII–XVIII веков Пу Сунлин; они известны под названием «Странные истории Ляо Чжая» (Ляо Чжай – псевдоним Пу Сунлина). Значительная часть их переведена на русский язык академиком-китаеведом В. М. Алексеевым.

К сказкам близко примыкали и легенды, рассказывавшие о событиях, якобы имевших место. Особенной любовью народа пользовались легенды о верности друг другу двух любящих сердец.

Типична в этом отношении легенда о юноше Лян Шаньбо и девушке Чжу Интай.

Интай захотела учиться. Переодетая в мужское платье, она занималась у одного учителя.

Вместе с ней учился благородный юноша Шаньбо. Никто, в том числе и Шаньбо, не догадывался о том, что их товарищ – девушка.

Но догадалась жена старого учителя. Интай пришлось отправиться домой. Она уговорила Шаньбо, с которым очень подружилась, после учения приехать к ним и посвататься за дочь ее отца.

Так и сделал Шаньбо. И когда к нему вышла девушка, то он увидел, что это – его друг Интай.

Но поздно приехал Шаньбо. Родители уже просватали Интай за злого помещика, по фамилии Ма. Шаньбо заболел от любви и умер. Перед смертью он попросил похоронить его у дороги, что вела от дома Чжу Интай к дому Ма.

Когда к этому месту приблизился паланкин с невестой, Интай выскочила из него и подбежала к могиле Шаньбо. Могила разверзлась, Интай бросилась в нее, и земля сомкнулась над ней.

Любящие соединились навеки.

А над их могилой летают до сих пор две яркие бабочки, неразлучные друг с другом…

Много сказок и легенд сложил китайский народ, но еще больше сложил песен.

Китайскую песню создавали лодочники на реках Хуанхэ, Хуайхэ, Янцзыцзян, крестьяне – в полях, носильщики – на горных тропах, женщины – за вышиванием, за ткацким станком, за домашней работой.

Наиболее древние песни – трудовые песни. Они сопровождали труд сеятелей риса, усилия рыбаков, вытаскивавших сети, размеренную ходьбу носильщиков. В этих песнях не так уж важны были слова, главное в них – ритм и неприхотливая, простая мелодия.

Кроме песен, облегчавших работу, китайцы складывали песни о труде.

В старом Китае основной темой таких песен была тяжесть подневольного труда.

Шаньсийские батраки пели:

Батракам тяжело,

Ай-е, батракам тяжело, —

В январе начинают работать,

В октябре получают расчет.

Словно лошади, трудятся много,

А едят они то же, что скот.

Пекинские рикши пели:

Рикша плачет, рикша плачет —

Отощал – худой, как палка.

Бегать должен до заката —

Никому его не жалко.

В некоторых песнях старого Китая пелось и о радостях дружного, успешного труда, но таких песен было очень мало. Ведь люди редко пользовались плодами своего труда:

Хижина кровельщика крыта травой,

У ткачихи – одежды нет.

Торговка солью ест пресный суп,

Сеятель риса ест отруби.

Ест мукомол ботву от тыкв,

У продавца сладостей – горькая жизнь.

Поджаривающий овощи лишь нюхает их запах.

На голом кане спит тот, кто плетет циновки,

И у обочины дороги умирает тот, кто хоронит других.

Народная песня отражала жизнь простого человека со всеми ее горестями, радостями, заботами. Она звучала жалобой молодой женщины на притеснения злой свекрови, прощанием с родной деревней юноши, уходящего в солдаты, веселой небывальщиной.

Давно не пели небывальщины,

Запели завтра эту песенку:

Ишак прошел зараз три тысячи ли,

Буйвол перелетел через реку,

На горе против нашего дома трава поедает баранов.

Дома невестка бьет свекровь,

В полночь вор искусал собаку,

А петух украл и унес лису.

В таких песнях раскрепощенное воображение увлекало певцов и слушателей своей свободой.

Это была игра со словом – захватывающая и вольнолюбивая.

Детские песенки звучали просто и трогательно:

Иволга запела так красиво!

Отец станет богатым,

У мамы родится сын,

Брат женится на своей любимой,

И тогда купят мне ваньку-встаньку.

В Северном Китае зародились, а потом быстро распространились по всей стране стихи, которые читались под ритмичный стук кастаньет. Их так и называли: «Куайбань» – «Кастаньеты».

Иногда куайбань рассказывали о небольшом событии, а иногда излагали подробно и обстоятельно содержание какого-нибудь средневекового романа.

Возник в Древнем Китае и такой вид народной устной литературы, в которой пение чередовалось с рассказом. Эти произведения исполняли сказители.

Чаще всего сказители выступали в одиночку, реже – вдвоем. Пели они и сказывали под аккомпанемент простых струнных инструментов, барабана, металлических тарелок или деревянных дощечек.

Песенно-повествовательные произведения очень разнообразны. О чем только в них не пелось! И о том, как строили Великую стену, как хитроумный полководец Чжугэ Лян разгромил войска царства Вэй, как рыли при императоре Янди Великий канал, как герой Юэ Фэй боролся против вторгшихся в Китай захватчиков; и о том, какие есть лекарства, птицы и цветы; и о том, какие трудные дела решали мудрые судьи, и о многом другом.

Сказитель стремился произвести как можно более сильное впечатление на слушателей, которые тесной толпой окружали его, где бы он ни появлялся: на базарной ли площади, у деревенской околицы или на постоялом дворе у большого тракта.

И сказитель прибегал к самым разным приемам, которые носили название «рука» (искусство жеста), «рот» (искусство декламации и пения), «шаг» (выразительная походка) и «дух» (искусство передать слушателям настроение и чувства).

Сказитель передавал речь, характерную для каждого героя, особенности местных говоров, подражал пению петуха на рассвете, лаю собак, ударам ночной стражи в барабан или гонг, бряцанию оружия, плачу ребенка, вою ветра.

Опытный сказитель владел всеми этими приемами, а опытный слушатель знал эти приемы и прекрасно понимал, что скрывалось за многочисленными условностями исполнения.

Высокой культуре исполнения соответствовала высокая культура слушания.

«Я хочу, чтобы меня поняли, – вы должны хотеть понять меня», – говорил знаменитый сказитель XVII века Лю Цзиньтин, которого китайские сказители считают родоначальником своего искусства.

Научной загадкой представляется судьба героического эпоса – он почти бесследно исчез. Следы его обнаруживаются в романах, пьесах, песенно-повествовательных произведениях. Но это всего лишь следы.

Несколько героических песен сохранилось, и самая известная среди них – это «Стихи о My Лань», о китайской Жанне д’Арк. Возможно, что это осколок большого эпоса.

…В одной семье жила девушка, которая отличалась прилежанием и скромностью. Когда началась война с северными кочевниками, семья девушки должна была выставить воина для китайской армии. Но отец My Лань был слишком стар, а взрослых братьев у нее не было. И My Лань, переодевшись мужчиной, отправилась на войну.

В боях с иноземцами она выказала большое мужество и незаурядные военные способности. Она стала полководцем и добивалась одной победы за другой.

Враг был изгнан из Китая.

Благодарный император призвал к себе героя, хотел наградить его и возвысить. Но My Лань отказалась от всех почестей и вернулась на родину, к родителям.

Устное творчество китайского народа богато и ладно сложенными, рифмованными пословицами, отражавшими жизненный опыт народа, его быт и труд.

В пословицах, как известно, накапливается главным образом опыт людей: испытав что-либо неоднократно, люди предостерегают друг друга на будущее пословицей:

«Поздно рыть колодец, когда захотелось пить».

«Если тратить, не пополняя, то даже море исчерпается». «Не спрашивай у гостя, зарезать ли для него курицу».

«Когда человек трудолюбив, и поле его не ленится».

«Не проникнув в логово тигра, не сможешь поймать тигренка».

Загадки строились на неожиданности сравнений и сопоставлений.

Например, «Голова есть, а шеи нет, все тело в льдинках, есть крылья, а не летает; нет ног, а все же передвигается» (рыба).

«Красный кувшин с зеленым дном, в середине – горсть пшена» (перец).

«Когда стоит – ростом поменьше, когда сидит – ростом побольше» (собака).

«Днем они бегают, бегают,

Днем они заняты очень.

Рядами травинок, рядами тростинок

Они закрываются ночью»[37] (глаза).

Устное поэтическое творчество с древних времен было тесно связано в Китае с другими видами художественной деятельности народа: с вырезками из бумаги, с игрушками из глины и теста, с вышивкой по шелку и ситцу, с резными изделиями из кости и камня.

Существует много рассказов о том, что ожила картина, замечательно вышитая на шелке; что птица, сделанная знаменитым резчиком по дереву Лу Банем, замахала крыльями и унесла его на небо в бессмертие; что под прекрасную музыку флейтиста заплясал лес.

Так в прекрасном устном творчестве отразился духовный мир народа, его труд, заветные мечты, богатое художественное воображение, взгляды на жизнь и на труд, на смерть и на любовь, оптимизм, коренящийся в деятельном существовании трудового народа.

И. Смирнов

Илья Сергеевич Смирнов (1948), ученый-филолог, поэт, переводчик, педагог, директор Института восточных культур и античности РГУ, инициатор и участник изданий переводов классической китайской поэзии VIII–XVII ʙʙ. Автор работ о проблемах традиционной китайской культуры, об изучении и переводе классики. Публикуемая статья из журнала «Отечественные записки» (М., 2005, № 3).

О «китайских церемониях», культе предков и старости в Китае

Уже первые европейцы, с ХIII века проникавшие в Китай, обратили внимание на необыкновенную церемонность тамошних жителей. Бесчисленные поклоны и взаимные комплименты сопровождали даже случайную уличную встречу. Особо изощренный церемониал подобало исполнять в отношении людей почтенных – годами или положением. Миновали столетия, прежде чем самые проницательные и заинтересованные европейцы – путешественники, торговцы, миссионеры, движимые любопытством или долгом слуг господних, а потом и ученые-китаеведы – начали постигать глубинные основы чужой культуры, важным элементом которой оказались знаменитые «китайские церемонии». Пришло понимание и удивительного даже для традиционного общества почитания старости. Впрочем, и потом знание и понимание не избавили их обладателей от искреннего удивления перед повседневным, вошедшим в плоть и кровь культуры, уважительным отношением к старикам, к долголетию.

Так, в 1906 году В. М. Алексеев, будущий великий знаток Китая, академик, а тогда начинающий ученый, несколькими годами ранее окончивший Петербургский университет, приехал в эту страну для подготовки магистерской диссертации. Он знал язык, четыре года учился понимать китайскую культуру у лучших русских синологов, потом стажировался в Европе. Он не был неофитом, но живой Китай увидел впервые. В дневнике тщательно фиксировалось все то, что поражало его в китайской повседневности. Вот характерное замечание, подающее проблему в самом что ни на есть бытовом ракурсе: «Утром приходит поболтать какая-то старуха. Лодочник галантно осведомляется, сколько ей лет: «Небось, уже восемьдесят скоро!» Старуха, весьма польщенная, скромно заявляет, что ей всего только пятьдесят шесть. «Ну и счастье тебе, старуха! Выглядишь, ей-ей, на все восемьдесят!..» Дело ясно. В патриархальном Китае возраст всегда заслуживает уважения! Поэтому понятия старый и уважаемый выражаются у китайцев одним словом лао[38]. Я могу только бесконечно обрадовать человека, дав ему (хотя бы и неискренне) больше лет, чем следует. Я как бы хочу этим преувеличением сказать ему: «Я должен вас уважать как старшего»[39].

На многих страницах алексеевского дневника встречаются описания странных на сторонний взгляд форм, которые принимает это уважение. Вот на вершине одной из священных гор Китая, Тайшань, среди многочисленных храмов путешественник видит новехонькую стену, загораживающую подход к обрыву. На стене надпись: «Запрещается кончать с собой». Рядом – указ губернатора о воспрещении самоубийств. «Эти меры, – пишет Алексеев, – вызваны существующим поверьем, согласно которому, бросившись в бездну с вершины, можно тем самым избавить своих родителей от болезни и смерти. Приняв во внимание, что безграничное почитание старших составляет основу всей китайской морали, можно себе представить, во что обходится Китаю эта дикость суеверия!»[40]

Казалось бы, от вежливого преувеличения возраста собеседника до самоубийства огромная дистанция. А исток и того, и другого обычая общий – почитаемая в китайском обществе одной из четырех главных добродетелей благочестивая почтительность младшего к старшему. Неслучайно все китайское искусство – и высокая словесность, и фольклор, и особенно лубочные картинки – наполнено примерами высоконравственного поведения, в первую очередь, конечно, детей по отношению к родителям; в семье почитание старших блюлось с особой строгостью.

Необыкновенной популярностью пользовался сборник XIII века, именовавшийся «Двадцать четыре рассказа о сыновней почтительности», охватывавший историю от баснословной древности до тогдашней современности. Среди его героев – бедняки и вельможи, государи и ученые сановники. Легендарный император Шунь, по преданию, сам пахавший землю, так чтил родителей, что Небо в награду послало ему слона, чтобы пахал, и птиц, чтобы склевывали сорняки. А некий Чжун Юн батрачил далеко от дома, но ежедневно носил еду родителям. Другой государь, Вэнь-ди, живший уже в исторически достоверную эпоху, во II веке до н. э., собственноручно подносил матери лекарства, непременно предварительно пробуя их. Примерно в то же время опутанному долгами Дун Юну не на что было похоронить умершего отца; он продал самого себя, но Небо не допустило такой жертвы: к нему спустилась небесная дева, они вместе наткали шелку, выплатили долги и подобающим образом совершили погребальную церемонию. А при династии Тан (VI–X века) некая Цзянь Ши-ши показала пример почтительности к свекрови: когда старуха не могла есть, она кормила ее грудью.

Может показаться, что приведенные случаи (исключая разве что историю со свекровью) по духу вполне укладываются в христианскую заповедь «почитай отца и мать своих», да и у других, нехристианских, народов уважение к родителям входит в число главнейших требований морали. Миссионеры-иезуиты довольно рано почувствовали внешнюю близость (глубинное различие они осознавали безошибочно; об этих различиях еще придется говорить) китайской нравственной проповеди и попытались ее использовать для более успешного обращения язычников, но и они отступали в недоумении перед другими, но тоже вполне каноническими для китайцев примерами сыновней любви.

В глубокой древности некто Лао Лайцзы дожил до шестидесяти лет, его родители к тому времени были уже очень старыми. Чтобы его возраст не напоминал родителям об их старости, он, несмотря на седину, одевался в детские платьица, играл и танцевал, веселя стариков. Как-то он нес воду, оскользнулся, упал и больно ушибся, но и тут принялся принимать смешные позы, дабы позабавить родителей. А вот восьмилетний У Мэн летними ночами раздевался донага, чтобы его, а не родителей кусали комары[41]. Увековечен в китайской памяти Вань Бо-у, который, заслышав гром, бежал на могилу матери, при жизни ужасно боявшейся грома, и с криком: «Я здесь, матушка, не бойтесь!» – укрывал могилу собственным телом. Умножать примеры можно до бесконечности. Приведу последний, на европейский взгляд кажущийся почти пародией на библейский сюжет. Го Цзюй был настолько беден, что не мог прокормить и свою мать, и сына. Он решил пожертвовать ребенком, принялся копать землю для могилы и наткнулся на клад. Так Небо вознаградило его за сыновнюю преданность.

Далее на интуитивном уровне ощущается фундаментальность принципов, породивших подобные стереотипы социального поведения и культурные универсалии. Чтобы выяснить их истоки, придется обратиться к древности, когда формировались важнейшие этико-религиозные представления китайцев.

Великий мудрец Конфуций (Кун-Фу цзы, VI–V века до н. э.) принял за образец идеальной жизни баснословную древность, правда которой давно утеряна в мире, но сохранилась в старинных книгах. Значит, чтобы исправить кошмар современности, нужно постичь древнюю культуру, явленную в слове. Этому и должен посвятить себя благородный человек, притязающий на управление другими людьми. Намереваясь устроить современное ему общество по идеальному образцу, Конфуций во множестве заимствовал архаические обычаи и представления, часто толкуя их по-своему, наделяя их иным содержанием.

Так случилось и с культом предков. Своим мертвым прародителям поклонялись многие народы, но в архаическом китайском обществе ритуал почитания умерших родичей получил весьма широкое распространение и со временем начал обставляться пышным церемониалом. Особенно торжественным был обряд поклонения предкам главы клана, в котором участвовали его ближайшие родственники, родовая знать. Они в свою очередь, пусть и менее пышно, поклонялись собственным предкам. Ритуал сопровождался жертвоприношениями, песнями, танцами, обильными возлияниями. Вот как в древней «Книге песен» (Шицзин, XIVI века до н. э.) описана величественная церемония:

Вот подходят – плавно,

Приблизились вот чинно-чинно…

Помогают – да – владыки и правители…

Сын Неба величественно-великолепен.

Вот подношу в жертву большого быка…

Помогают мне расположить…

О ты, Августейший Родоначальник,

Дай мир благочестивому сыну!

Всесторонний, мудрый – да – ты человек,

Просвещенный, воинственный – да – ты государь!

Покой твой до самого Августейшего Неба!

Ты мог дать счастье своему потомку!

Ты закрепил за мной длиннобровое долголетие,

Ты умиротворил меня обильною благостыней!

И когда я чту Великолепного Предка,

То чту и Просвещенную Мать!

Более или менее очевидно, что в этом весьма архаическом песнопении описан обряд принесения жертвы предку, согласно комментаторской традиции – первым государем династии Чжоу, У-ваном, своему отцу, Вэнь-вану (Просвещенному). В церемонии участвуют вассальные правители. «…Сын Неба возносит молитву к духу покойного родителя, прося его принять от него жертву, насладиться ею и дать этим покой сердцу сына. Затем он поет гимн доблестной личности отца, создавшей на земле мир и на небе тихую радость, а в потомстве – полное преуспеяние в основном доме. Наконец, засвидетельствовав благостыню, которою пользуется приносящий жертву сын, он чтит при этом и свою мать, достойную супругу достойного князя»[42].

Заметим, что в случаях, когда обряд отправлял не государь, как описано выше, в непосредственный контакт с предками рода мог вступать только старейшина – старший по возрасту член клана. Иными словами, уже в глубокой древности общественным уважением пользовались не только умершие, но и старшие из живых. Да и умершие, строго говоря, считались не вполне мертвыми, поскольку оказывали едва ли не решающее влияние на жизнь потомков. Конфуцию, который вообще не любил ничего придумывать наново, осталось только актуализировать это влияние, сделать его частью общего культа древности, когда жили мудрые правители и их добродетельные подданные, ставшие предками нынешних правителей и подданных соответственно. Он вывел почитание предков за пределы сравнительно узкого круга знатных семейств, из локального родоплеменного обихода и сделал его общественно значимым ритуалом, обязательным для всего населения страны.

Хотя Конфуций строил свое учение в основном на базе древних обрядов, ритуалов, культа и этики, связанных прежде всего с верхним пластом религиозных верований, он и его последователи сделали все возможное, чтобы распространить свои принципы на возможно более широкие массы народа. До той поры распространенный в основном среди знати культ предков сделался основой религиозно-этических норм низших слоев, оттеснив на второй план привычные суеверия, магические практики и пр.

Кроме того, он дополнил обновленный культ предков учением о сыновней почтительности (кит. сяо), чем фактически лишил почитание умерших родичей мистического статуса, приравняв этих последних просто к уважаемым членам общества. Зато принцип сяо был им поставлен, пожалуй, выше прочих моральных принципов его учения и уж, во всяком случае, следование ему считалось безусловным нравственным императивом. Впрочем, о содержательной стороне понятия сяо Конфуций говорил довольно расплывчато, не старался дать ему точное определение. Скорее ему хотелось очертить круг возможных представлений о сяо – истинных и ложных. Как-то он сказал: «Ныне сыновней почтительностью именуют способность прокормить. Но ведь кормят и лошадей с собаками. Коли нет благоговения, то в чем же разница?» Знаменитый истолкователь Конфуциева наследия Чжу Си (XII век) так объясняет сказанное Учителем: «Смысл тот, что, содержа скотину, человек тоже имеет основание ее кормить, и значит, если он способен кормить своих родителей, не проявляя к ним особого чувства благоговения, то в чем будет отличие содержания родителей от содержания скотов?»[43] Иными словами, Конфуций резко осудил бездумную, лишенную ритуальной значительности и душевного трепета заботу о родителях, каковой, видимо, грешили и знать, и простонародье. В другой раз мудрец так ответил на вопрос о сути сыновней почтительности: «При жизни служи родителям по ритуалу, умрут – похорони по ритуалу и принеси им жертвы по ритуалу». Ритуал здесь – это ли, знаменитые «китайские церемонии», на самом деле – правила чинного достойного поведения, регламентирующие буквально каждый шаг человека внутри социума. В данном случае речь идет о полном и беспрекословном послушании, облеченном в соответствующие внешние формы. Именно правила ли обязывали уважать родителей, заботиться о них при жизни, угождать, исполнять любой каприз без малейшего колебания или осуждения. Образцовый сын зимой согревал родительскую постель, даже будучи взрослым, спрашивал их согласия на любой сколько-нибудь значимый поступок, т. е. буквально растворялся в них, навсегда оставаясь в положении ребенка. Фактически вплоть до смерти отца великовозрастный сын был социально и юридически неполноправным. Далее занимая высокий пост, он по смерти кого-то из родителей должен был выйти в отставку и три года соблюдать траур. И власть обязана была содействовать (и охотно содействовала!) ему в этом.

Принцип сяо был настолько всемогущ в системе социальных отношений, что оправдывал любые проступки, включая преступление. Полновластно хозяйничая в семье, отец имел право распоряжаться всем имуществом и даже жизнями домочадцев. В голодные годы нередко продавали детей, чтобы родителям хватило еды – это считалось вполне естественным. Право отца и матери на жизнь детей никто не подвергал сомнению. Равно как и сын во имя родителей мог совершить тяжелейший проступок. Известен случай, когда вопреки строжайшему запрету на пользование императорской колесницей (ослушнику отрубали обе ноги!) один из приближенных государя, узнав о болезни матери, без колебания нарушил запрет и избежал наказания. Одна из самых поразительных сентенций Конфуция гласит, что сын обязан покрывать отца, совершившего кражу, и официальное законодательство вослед Учителю отказывалось признавать в суде свидетельства детей против родителей. Сын не имел права ни в чем перечить отцу, даже отцу-злодею. Самое большее, он мог мягко увещевать родителя, униженно просить вести себя, как подобает, а при неудаче – молча скорбеть.

Почему же исполнение сугубо, казалось бы, семейной заповеди о сыновней почтительности сделалось государственным делом? На то имеются, по крайней мере, две причины. Во-первых, Конфуций видел в семье универсальный прообраз общественного и даже государственного устройства. Традиционный образ китайского общества – это «гора песка», где каждая песчинка соответствует отдельной семье. Император в буквальном смысле слова почитался отцом своего народа, а подданные его детьми. Подобным образом была устроена и вся пирамида общественных отношений, так что принцип сяо обеспечивал не только прочность отдельной семьи, но и служил надежнейшей скрепой для всего социума. Во-вторых, впитавшие в кровь и плоть идею почитания старших и высших никогда, как полагал Конфуций, не станут бунтовщиками. Для смутного времени, в которое жил мудрец, подобное смирение дорогого стоило. Смирение следовало воспитывать в семье: «Молодые люди дома должны проявлять почтительность к родителям, выйдя за ворота – уважать старших», поскольку «…очень мало людей, которые, обладая сыновней почтительностью и любовью к старшим братьям, склонны выступать против высших. И вовсе не бывает людей, которые не любили бы выступать против высших, но любили бы затевать смуту». «Смысл ясен, – комментирует уже упоминавшийся Чжу Си, – хороший сын и брат имеет мягкую, податливую душу. Редко кого из таких людей влечет к мятежам, и, уж конечно, никого к сеянию смуты»[44]. Понятно, в каких подданных нуждалось государство и каких граждан благодаря принципу сыновней почтительности воспитывала семья. Понятна и решительность, с которой Конфуций утверждал: «Почтительность сына и младшего брата – это корень любви к людям», т. е. основа всех социальных отношений.

Со времени превращения норм конфуцианской этики в нравственный императив и в систему общественных обязательств все воспитание и обучение детей основывалось на тщательном изучении сложнейших правил и церемоний, обязательных для всякого члена общества и почти без скидок на возраст. С трех лет ребенок по нескольку часов проводил с учителем, заучивая наизусть сложнейшие тексты. Его очень рано переставали воспринимать как ребенка (традиционным подарком, который ученик преподносил учителю, впервые явившись на занятия, была палка). Детские шалости, разумеется, допускались, старшие даже смотрели на них снисходительно, но они считались явным отклонением от чинного поведения, которое требовало во всем подражать старшим – в привычках, в манерах, во внешнем облике. Дети стремились как можно скорее вырасти, повзрослеть. Это обычное детское стремление приобрело в Китае почти маниакальный характер – слишком бесправны были младшие и необычайно высоко почитаемы старшие во всех сферах жизни. Младших буквально опутывала сеть строжайших обязательств и почтительных церемоний, далеко превосходящих любой мыслимый этикет в общении со старшими. Помимо понятных обязанностей уступить место или дорогу старику, сойти с колесницы при встрече со старшим по чину и т. п., на любой вопрос старшего полагалось отвечать, не только униженно кланяясь, но и постоянно упоминая о своем незнании, неумении – ничтожности, в конце концов. Строгие церемониальные установления запрещали младшему проявлять любые эмоции, кричать, смеяться, даже смотреть в глаза старшему. По малейшему зову кого-то из старших полагалось не просто откликнуться, но встать и почтительно приблизиться, опустив очи долу.

Заметим, кстати, что из «пяти отношений», которыми с точки зрения китайской морали исчерпывается диапазон социальных ролей (отношение сына к отцу, подданного к государю, жены к мужу, младшего к старшему и друга к другу), единственным типом связи между людьми, выходящим за пределы семейно-клановой или официальной иерархии, была дружба. Тем не менее, даже отношения дружбы в Китае не предполагали равенства сторон. По крайней мере, из двух друзей один должен быть старшим, и это давало ему повод покровительствовать младшему товарищу и давать ему советы вплоть до выбора невесты. Непочтительный отказ следовать рекомендациям старшего друга грозил разрывом отношений. Отношения младший – старший делали общение друзей до предела формализованными и создавали благоприятную почву для демонстрации всего церемониального набора поклонов, расшаркиваний, комплиментов и пр. И, тем не менее, дружба чрезвычайно высоко ценилась в традиционном китайском обществе, мало какая другая тема столь часто облекалась в строки лирических стихотворений, воплощалась на живописных свитках и т. п. Ценность, кроме всего прочего, заключалась и в том благородном усилии духа, естественном, как дыхание, но все же усилии, необходимом для общения со старшим вне семейного круга.

* * *

За страстным стремлением молодого человека самому стать взрослым и старшим скрывалась не только извечная тяга к самостоятельному жизненному поприщу, но и желание поскорее получить заслуженную возрастом долю почета и уважения, самому стать объектом подлинного «культа старости», не имевшего, пожалуй, равных в истории других цивилизованных народов. У любого народа старость и мудрость – синонимы, но высочайший авторитет древних мудрых правителей вместе с культом предков и проповеданным Конфуцием почтением к родителям соединили в Китае ум с возрастом прочнее, чем где бы то ни было. Люди, дожившие до почтенного возраста, пользовались всеобщим уважением, граничившим с поклонением. При всей строгости поведенческих норм старые люди освобождались от обязательного выполнения церемониала. Или, скажем, никому не пришло бы в голову посмеяться над почтенным старцем, продолжавшим учиться и далее пытавшимся сдать государственные экзамены на высокий чин. Более того, особо успешных старцев поощряли, даруя им императорские милости[45].

Пафос раннего старения, пусть и символического, буквально растворен в китайской культуре – от бытового поведения до высокой словесности. Редкий поэт уже в молодые годы не написал о первой седине на висках (хотя, заметим, в массе своей китайцы седеют сравнительно поздно). Дело в том, что средневековый китайский стихотворец почти никогда не говорил о себе впрямую, он облекал свои чувства и мысли в некую типовую форму, сложившуюся в поэзии его предшественников, а искренность пряталась где-то глубоко за словами. Поэтому если в стихотворении реализовывался мотив печали, то одной из типовых форм служили сетования на раннюю седину, на дряхлость, на скорый закат жизни[46]:

Ясное зеркало

с ясной луною схоже.

Вот и навечно

оно уложено в ящик.

Так ли уж нужно,

чтоб в нем виски отражались,

если покрыты

они осенней травою.

(Юй Синь, VI век)

Осенняя трава, иней – устойчивые эпитеты для седины, а зеркало – не просто предмет обихода, это традиционное для китайской культуры средство опознания подлинного облика вещей и людей, причем не столько внешнего, сколько внутреннего, скрытого. В этом смысле весьма показательно нижеследующее стихотворение Бо Цзю-и (VIIIIX века, пер. Л. Эйдлина):

Чист и блестящ

круг бронзовый, зеркальный.

Рябят-пестрят

виски от белых нитей.

Да можно ли упрятать глубже годы?

Моим летам

ты, зеркало, не веришь! —

облик поэта вовсе не свидетельствует о почтенном возрасте, можно обмануть себя, но зеркало не обманешь.

Как бы то ни было, но сам факт поэтической символизации старения, старости свидетельствует о высочайшем статусе категории возраста в культуре Китая.

В китайском поэтическом универсуме есть еще один мотив, тесно переплетающийся с темой старости, – это природный цикл, смена времен года. Крестьянская в своих основах китайская цивилизация с древности прививала людям пристальный взгляд на природу, на самомалейшие изменения ее состояний. Человек равноправен в троице вместе с небом и землей, а потому он – органичная часть вечного круговорота природы. Бурное половодье и краткое цветение сливы, в одну ночь прерываемое жестоким ветром, – приметы радостной, но и печальной в своей мимолетности весны. Вот строки Ван Вэя, поэта VIII века, в переложении Арк. Штейнберга:

Мы дряхлей что ни день,

Седина все ярче видна.

Возвращается вновь

С каждым новым годом весна.

Наша радость теперь:

В дружеских чашах – вино.

Так не будем грустить,

Что цветам облететь суждено.

Последние цветы, голос сверчка, караваны диких гусей – привычные приметы тоскливой осени. Однако же осенние думы – это очень часто и горькие раздумья человека в конце жизненного пути, когда многочисленные знаки «заката года» словно бы подводят итог. И тогда старое сохлое дерево с поникшими ветвями, горбатый мост и заходящее солнце, усталые конь и путник создают настроение неизбывной печали.

Смена времен года не только в природе, она – в самом человеке, который весь во власти времени. Это естественно, и китаец относился к этому философски, ибо так устроен мир. Горечь увядания, как и собственная старость, рождала печаль, но никогда – трагедию. Печалью отмечены многие поэтические строки, ибо срок жизни человеку отпущен небольшой (в одном старинном стихотворении говорится: «Человеческий век, в нем нет и сотни годов»), а природа постоянно напоминает ему об этом. Жизнь человеческая непрочна – она «не из металла и камня», она мимолетна, словно блеск молнии. В частности, отсюда постоянные в поэзии образы путника, странника. И когда поэт пишет о белых росах, которые станут инеем к утру, – это тоже о быстротечности жизни: с глубокой древности роса символизировала быстротечность жизни. В народной песне говорится:

Как быстро исчезла роса

Со стрелок дикого лука!

Исчезла, но поутру ляжет опять.

А человек, в могилу сойдя, разве вернется?

Для китайского поэта собственное старение – только знак быстротекущего времени, как уносящиеся воды потока, уплывающие облака, осыпающаяся листва. Он не говорит о себе – он говорит о мире, в котором жизнь, старость, смерть пребывают от века. Еще Конфуций заметил: «Умершее станет прахом, прах уйдет в землю».

* * *

Не последнюю роль в формировании того поклонения, которым окружались в традиционном китайском обществе старость и старики, сыграло с древности бытовавшее уважение к личности учителя. Среди прочих обязанностей человека Конфуций на одно из первых мест ставил учение. Собственно, книга его бесед с учениками, Луньюй, открывается известной сентенцией: «Учиться и притом все время в усвоенном упражняться – это ли не радость!» Самого Конфуция почтительно именовали и до сих пор именуют Учителем. Поскольку он отдавал предпочтение внутренней, семейной социальности, по образцу семьи должна была строиться и школа, которую прямо именовали «семьей», а отношения учителя и ученика уподоблялись отношениям отца с сыном. Именно школа в древнем и средневековом Китае являлась местом передачи традиции во всей ее полноте «от сердца к сердцу» и вне объективного, общепонятного знания, а ученик там не столько учился, сколько воссоздавал в себе личность учителя. Таким образом, в паре учитель – ученик не только иерархически воспроизводились принятые в семье отношения родителя с ребенком; воспроизводится воспитательная модель подражания старшим в семье, тем более что престиж учителя стоял на огромной высоте; в процессе обучения возникало буквально «духовное сыновство».

Кроме того, учитель наследовал почтение, которым окружены были древние мудрецы, и в определенном смысле поклонение ему становилось частью культа предков – недаром слово «учитель» буквально значит по-китайски «преждерожденный».

Так что заданный в семье стереотип безмерного уважения к старшим получал логическое продолжение в «школьной семье», а объектом почитания оказывался «учитель-отец»[47]. Если учесть, что даже формальное обучение из-за неимоверных трудностей усвоения иероглифической письменности, литературного языка и древних канонических текстов длилось добрую треть жизни, а учение «в духе» – до самой смерти, то ребенок, начавший учиться в три года, даже сделавшись главой семьи и перейдя в разряд «старших», в глазах учителя и в своих собственных все равно оставался младшим со всеми вытекающими из этого положения обязательствами почитать старшего.

Все, сказанное пока о старости, исходило из одного истока китайской мудрости, получившего по имени своего основателя название «конфуцианство», впрочем, только в Европе, в Китае его именуют просто «школа (или семья) ученых». Это бесспорно наиболее авторитетное течение китайской мысли, под влиянием которого сложились главные этические идеологемы всей дальневосточной культуры.

Но было и другое, тоже весьма влиятельное вероучение, у истоков которого стоял мудрец Лао Цзы, или Лао Дань, возможно, старший современник Конфуция. Традиция приписывает ему знаменитый Дао дэ цзин – «Книгу о Пути и Благодати». Даосизм, учение о Дао – Пути, наравне с конфуцианством апеллировал к глубокой древности как идеальному веку человечества. Но если последователи Конфуция, сознавая несовершенство, грубость и пошлость мира, стремились все-таки в меру сил восстановить утраченный старинный идеал, обращались за великой правдой к древним текстам, устанавливали моральные нормы и правила образцового поведения, действовали, одним словом, то даосы, отчаявшись исправить людей, обратились на самих себя, стремясь уйти прочь от всего, что дурно влияет на человеческую природу, – от мирской суеты с ее страстями и желаниями. Они культивировали природную простоту и естественность, придерживались принципа «недеяния», полагая, что любое вмешательство в естественный ход вещей пагубно сказывается на органической целостности мироздания и в конечном счете на присутствии в нем Дао, Всеобщего Закона Природы, Правила. Впрочем, любое называние Дао бессмысленно, ибо Дао – это все и ничто. Дао дэ цзин начинается знаменательным утверждением: «Дао, могущее быть определенным, не есть истинное Дао».

Даосизм исходно впитал в себя те элементы китайской культуры, которые были высокомерно отвергнуты конфуцианством, – древние верования, практики шаманизма, гадания и врачевания. Так, от древнего шаманизма он унаследовал представление о наличии у человека животной души (по) и мыслящей души (хунъ). Только тело соединяло их вместе, и его смерть влекла за собой их гибель. Поэтому уже в глубокой древности огромное значение придавалось средствам продления физической жизни, а долголетие сделалось одной из главных ценностей китайской культуры в ее даосском изводе. Постепенно возникла вера в возможность обретения бессмертия через употребление особых снадобий растительного или минерального происхождения.

Однако даосизм не удовлетворился идеалом простого физического продления жизни. Истинный даосский «бессмертный» на пути к бессмертию радикально трансформировал, преображал свое тело, которое приобретало сверхъестественные силы и способности: умение летать по воздуху, становиться невидимым, одновременно находиться в разных местах и даже сжимать время. Но главной целью была трансформация сознания, в результате которой даосский «бессмертный» воплощал идеал единства со всем сущим и с Дао как таинственной первоосновой мира.

Даосы полагали дух более ценной субстанцией, чем тело, ибо жизненная сила зависит от духа. Тело для даосов выступает условием функционирования духа, «колесницей духа». Как написано в старинной классической книге по китайской медицине, «если тело повреждено, дух его покидает; если дух его покидает, наступает смерть»[48].

Таким образом, с совершенно иных исходных посылок, чем конфуцианство, даосизм пришел к той же фундаментальной для китайской картины мира идее о высочайшей ценности жизни и долголетии как ее наиболее полном земном воплощении. Даосских старцев – и тех, что уходили в отшельнические скиты, и тех, что жили среди людей, – почитали не только за знания алхимических премудростей, но и за почтенный возраст.

Следует сказать, что даосизм оказал огромное влияние на художественную традицию в Китае. Яркая образность, метафизические порывы, тяга к чудесному – все это уравновешивало рациональную сухость конфуцианства. Начиная с великой книги «Чжуан-цзы», собрания остроумных парадоксальных притч и сентенций, даосские идеи мощно воздействовали и на изящную словесность, и на живопись, и на фольклор. Поэтому даосский идеал долголетия легко и естественно соседствовал с «общекитайским» культом старости, сообщая ему благодаря постоянным порывам в бессмертие некоторую мистическую перспективу.

Осталось сказать несколько слов о буддизме. Эта религия пришла в Китай, когда два главных местных вероучения уже имели сложившийся канон идей, с которыми догматы буддизма входили в резкое противоречие. Буддисты видели в жизни только страдание, зло, а для китайцев, будь то конфуцианцы или даосы, жизнь составляла главную ценность. Китайцам претил откровенный эгоизм буддистов, которых заботило только собственное спасение, – как мы помним, высочайший статус семьи, культ предков в Китае отодвигал личность на второй план. Дикими казались еще и такие буддийские «мелочи», как требования целомудрия, безбрачия, как монашеская община, совершенно неприемлемая для китайцев своей откровенной асоциальностью, и т. п. Однако буддизм сравнительно быстро приспособился, ухитрившись ввести традиционные ценности китайцев, умело затушевав их подлинное содержание, в круг своих вероучительных идеологем. Именно так обошелся простонародный буддизм с ключевым элементом китайской культуры – культом предков, от которого осталось одно название. В буддийской трактовке посмертную участь усопшего определял закон воздаяния, учитывающий соотношение добрых и дурных деяний при жизни[49].

Примерно таким же образом адаптировал буддизм и принцип сыновней почтительности. Во всяком случае, в сборниках буддийских легенд немало историй о добродетельных детях, вот только сюжеты этих рассказов возникли явно под влиянием учения Будды, который иногда и сам выступает в непривычной для себя роли почтительного сына.

Так, одна из легенд гласит, что мать Будды была очень злая и прожорливая, поедала людей. В числе жертв оказался и ее сын Будда. Попав в материнский желудок, он как почтительный сын не захотел вспороть ей живот, чтобы выйти из него, а предпочел испортить спину. Затем на волшебной горе он построил храм своей покойной матушке и дал ей имя бодисатвы «Кунцяо даминван Пуса». Кун-цяо – значит «павлин». Поэтому в кумирне висит надпись: «Причинить вред павлину – все равно что ранить мою мать».

Или вот еще буддийская история вполне в духе традиционных притч о почтительных сыновьях. Добродетельный Мулянь, который творил добро, ел простую пищу и поклонялся Будде, очень переживал за свою мать, которая, напротив, ела мясо, поносила монахов, не верила в Будду, за что и попала в ад. Сын, движимый сыновней почтительностью и преданностью, освободил ее, пройдя все адские инстанции и избежав козней дьявола. В конце концов, он разнес весь ад и выпустил оттуда мучившиеся души.

Но вот согласиться с уважением к старости буддисты никак не могли, они считали ее одним из четырех страданий, выпадающих на долю человека: рождение; старость, болезнь, смерть. Поэтому в поэзии, на которую буддизм (в версии «чань») оказал сильное влияние, появились трагические мотивы в описании старости, дотоле не свойственные китайским стихотворцам. Великий Ван Вэй, верующий буддист, писал:

Увял, обескровлен

Твой давний лик молодой.

Редеют седины,

Вот-вот их лишишься ты.

Изранено сердце

Мирской, жестокой тщетой.

И есть ли спасенье

Помимо Врат Пустоты?[50]

(Пер. Арк. Штейнберга)

Этими прекрасными строками можно было бы и закончить. Но следует сказать хотя бы несколько слов об отношении к старости в современном Китае. Опросы общественного мнения показывают, что молодые люди в большинстве не возражают против сохранения (скорее – возрождения) в обществе традиционных ценностей – сыновней почтительности, уважения к старшим. Вот только есть ли для этого соответствующие условия? Суровые меры по ограничению рождаемости привели к тому, что в городских семьях редко бывает больше одного Ребенка. Тут уже не до строгостей традиционного воспитания. Недаром этих единственных деток называют императорами – ведь это они повелевают в семье, а бабушки-дедушки да и родители пылинки с них сдувают.

Мне самому доводилось видеть в набитом пекинском автобусе поразительную сцену: на освободившееся место старуха-мать заботливо усадила сына, молоденького солдатика в форме, с румянцем во всю щеку, а сама осталась стоять, с умилением поглядывая на своего дитятю…

Другое дело, что реальная жизнь всегда далека от идеала – и в традиционном Китае умирали нищие, всеми покинутые старики, и далеко не все сыновья являли собой пример образцовой почтительности, и в патриархальной семье не всегда царил лад. Так что многое из описанного в этом очерке – скорее норма культуры, чем ее повседневность. Об этом стоит помнить.

2005

Примечания

1

См.: Н.Ф. Демидова, В.С. Мясников. Первые русские дипломаты в Китае. М., 1966; Ф.И. Покровский. Путешествие в Монголию и Китай сибирского казака Ивана Петлина в 1618 году. СПб., 1914.

2

См.: «Сборник географических, топографических и статистических материалов по Азии». СПб., 1883, вып. 1.

3

См.: Д.И. Воскресенский. Переводы и исследования китайской литературы в Советском Союзе // Проблемы Дальнего Востока. М., 1981, № 4.

4

Полуостров. – Прим. ред.

5

Азиатском.

6

Это очень нередко доводится мне слышать от ученых людей.

7

В Европе несправедливо называют Четырехкнижие философией мудреца Кхун Цзы.

8

Принадлежат к роду холотуриев – морских кубышек.

9

Китайские перьмени (пельмени. – А. Р.) делаются трех видов: круглые хунь-тхунь, маленькие плоские бянь-ши, большие ухообразные чжоу-бо-бо. Первые варятся в воде, а подаются на стол в крепком бульоне; последние оба варятся в воде, по сцежению которой подаются на стол горячие и употребляются с уксусом или соею и толченым чесноком; начинка во всех перьменях из свинины. В Пекине в Новый год каждого гостя потчуют перьменями чжоу-бо-бо.

10

«Юаньши, или История дома Чингисханидов в Китае». – Примеч. авт.

11

«Спартанец» (англ.).

12

Коммерческая (англ.).

13

Чай или кофе (англ.).

14

В сыром виде (фр.).

15

Названия сортов этого камня на французском и немецком языках.

16

Одна Кульджа (страна) имела до двух миллионов жителей; город Урумчи – более миллиона.

17

Поселок на восточном берегу Западного Корейского залива к северо-востоку от Даляня и Люншуня (Порт-Артура). – А. Р.

18

Свет с востока (лат.).

19

В 65 г. н. э. один из императоров династии Хань написал в указе несколько слов индийского происхождения: будда, монах, отшельник. Этот факт рассматривается как самое раннее свидетельство проникновения буддизма в Китай – Прим. ред.

20

Последнее название любопытно тем, что является как бы звукоподражанием: считают, что один из них пугает, с силой выдыхая воздух через нос, отчего получается звук хэн, а другой – через рот, что производит звук ха. – Примеч. ред.

21

Китайский храм обыкновенного типа – это большая фанза, у которой переплет стены изукрашен орнаментом, несколько более затейливым, чем у других фанз. В таком переплете образуются окошечки, которые изнутри заклеиваются бумагой. Стекло употребляется лишь в городских новых постройках. Это еще нововведение.

22

В Китае запрещается называть умерших или царствующих государей по имени. Вместо имени употребляется благовещий псевдоним, иначе говоря, лаконическая фраза из двух слов, высокопарное пожелание блага для самого государя или страны. Этот обычай ведет начало с 121 г. до н. э.

23

Есть еще братия странствующая. Это обыкновенно полунищие мояахи, путешествующие из одного монастыря в другой. Они снабжаются при посвящении в монахи (бритье головы) особым свидетельством, в котором прописано их духовное имя, даваемое обыкновенно на буддийские темы, и аттестатом о надежном поведении. Предъявляя этот документ, монахи получают в монастыре пищу. Они имеют в руках заступ, которым вырывают могилу для валяющихся на дороге трупов людей и животных.

24

Что лучше золота? Нефрит. Что лучше нефрита? Чувство. Что лучше чувства? Разум. Что лучше разума? Бог (лат.).

25

По-видимому, богатейшие месторождения Бирмы открыты сравнительно недавно; первые указания на них – около 1600 г.

26

Фэн Юйсян (1882–1948) – маршал, главком Народной армии с 1924 г.

27

Сунь Цинмин.

28

Шмидт Исаак Павлович – начальник перелета.

29

Псевдоним – А. Ивин. См. выше.

30

Канн Ювэй (1858–1927) – ученый, политический деятель, идеолог реформ конца XIX в.

31

Эпоха Чжаньго (Борющихся государств) охватывает V–III вв. до н. э.

32

Один вьюк – около тридцати килограммов.

33

Чи —32 сантиметра.

34

Цунь – 0,1 чи.

35

Сулянин – «советский», советский человек.

36

Товарищ!

37

Перевод Л. Черкасского.

38

Слово лао записывается одним знаком-иероглифом, который восходит к архаическому рисунку, изображавшему согбенного человека с длинными всклокоченными волосами (возможно, символ мудрости), который опирается на палку. Современное слово охватывает широкий круг значений от основных: «старый, пожилой, дряхлый, почтенный, уважаемый, изношенный, ветхий» (то же в форме существительного и глагола) до периферийных, вроде «терять, умирать», а также образует множество сочетаний со значением старшинства и родства, например, лаоцзур – предок, лаоэр– второй брат и т. п.

39

Алексеев В. М. В старом Китае. Дневник путешествия 1907 года. М., 1958. С. 47–48.

40

Алексеев В. М. Указ. соч. С. 114.

41

Показательно, что, когда в конце XIX века в Японии началась переоценка традиционных ценностей, во многом общих с Китаем, некий радикальный реформатор, имея в виду эту притчу, с насмешкой заметил, что мальчику следовало бы не героизм проявлять, а заработать на сетку от комаров. Даже «прогрессивная общественность» расценила это замечание как неуместный цинизм.

42

Алексеев В. М. Китайская литература. М., 1978. С. 467–468.

43

Комментарий Чжу Си дан в переводе В. М. Алексеева. См.: Алексеев В. М. Китайская литература. С. 452.

44

Алексеев В. М. Китайская литература. С. 431.

45

Вот один из многочисленных примеров. Известный ученый Шэнь Дэцянь (1673–1769) только с семнадцатой (!) попытки в возрасте 66 лет сдал экзамен и получил должность. За это был поощрен императором Цянь Луном, который дважды удостоил его высочайшей чести, написав предисловия к двум трудам Шэня.

46

Если не оговорено иное, стихи даны в переводе автора статьи.

47

Напрашивающиеся здесь, как и раньше при обсуждении почитания родителей, параллели с христианством подробно рассмотрены и убедительно опровергнуты С. С. Аверинцевым, к статье которого я и отсылаю читателя. См.: Аверинцев С. С. Западно-восточные размышления, или О несходстве сходного // Восток-Запад. Исследования. Переводы. Публикации. М., 1988. С. 37–39.

48

Здесь и выше при изложении идеологии даосизма использована книга Е. А. Торчинова «Даосские практики» (СПб., 2001).

49

Ермаков М. Е. Мир китайского буддизма. СПб., 1994. С. 155.

50

Врата Пустоты – буддийское учение.

Content

Александр Данилович Романенко
Китай у русских писателей

Близкий и далекий мир

Н. Спафарий

Из «Путешествия в Китай»

Петр Чаадаев

Из 6-го «Философического письма»

О. Иакинф (Н. Бичурин)

Из книги «Китай, его жители, нравы, обычаи, просвещение»

О. Сенковский

Из статьи «Китай и китайцы»

О. Палладий (П. Кафаров)

Русское поселение в Китае в первой половине XIV века

И. Гончаров

Из книги путешествий «Фрегат “Паллада”»

В. Васильев

Воспоминания о Пекине

Д. Завалишин

Отношения Китая к России

А. Потанина

Тысяча сто верст в носилках

В. Дедлов

Из книги «Панорама Сибири»

Н. Гарин-Михайловский

Из книги «По Корее, Маньчжурии и Ляодунскому полуострову»

В. Немирович-Данченко

Из книги «В Маньчжурии»

Л. Толстой

Послание участников всемирного братства китайскому народу

В. Алексеев

Из книги «В старом Китае»

А. Ферсман

Нефрит, священный камень Ию

Ю. Галич

Из книги «Золотые корабли. Скитания»

А. Ивин

Из книги «письма из Китая»

М. Андреев

В Пекине

З. Рихтер

Из книги «7000 километров по воздуху»

Г. Серебрякова

Из книги «Зарисовки Китая»

Р. Кармен

Из книги «Год в Китае»

К. Симонов

Из книги «Сражающийся Китай»

И. Эренбург

Из книги «Люди, годы, жизнь»

В. Кожевников

Из очерков и рассказов

С. Кожевников

Там, где всегда весна

В. Овечкин

В далеком и по-родному близком Китае

Б. Галин

Из книги очерков «Крепкая завязь»

Б. Полевой

Из книги «30 000 ли по Китаю»

С. Залыгин

Из очерков и рассказов

Б. Вахтин

Из очерков в сборнике «Страна Хань»

И. Смирнов

О «китайских церемониях», культе предков и старости в Китае

Примечания